Убийства на Никольской улице

Белая лилия на грязном снегу

Низкий, промозглый туман, пахнущий угольной гарью и стылой речной водой, лениво сползал с Воробьевых гор, цепляясь за купола бесчисленных церквей, и к предутреннему часу поглощал Москву целиком. Он превращал знакомые улицы в призрачные коридоры, где каждый звук тонул в серой вате, а свет газовых фонарей казался не маяком, а обманчивым блуждающим огоньком над топью. Город еще спал беспокойным, некрепким сном, вздрагивая от редкого цокота копыт запоздалого извозчика или далекого, хриплого лая.

Для дворника Ферапонта, отставного унтер-офицера с седыми бакенбардами и спиной, прямой, как ружейный шомпол, этот туман был лишь очередной досадой, делавшей брусчатку скользкой и холодной. Он вышел во двор задолго до первого колокольного звона, как делал это последние двадцать лет, с тех самых пор, как променял лязг сабель на скрежет лопаты. Его мир был прост и упорядочен: расчистить снег у ворот, посыпать песком лед, убедиться, что околоточный не дремлет на своем посту. Но сегодня привычный ритуал был нарушен.

В самой глубине подворотни, там, где тени были гуще всего и всегда пахло мочой и кислым пивом из соседнего трактира, Ферапонт заметил темный узел, присыпанный свежим, но уже грязным снежком. Сперва он принял его за брошенный кем-то тюк с тряпьем. Пьяные мастеровые или нищие с Хитровки нередко искали здесь ночлег, оставляя после себя всякий хлам. Старик раздраженно крякнул и ткнул в узел черенком лопаты. Тюк не пошевелился, лишь с него соскользнула шапка снега, обнажив бледное пятно, оказавшееся человеческой щекой.

Ферапонт замер, лопата выпала из ослабевших рук и глухо стукнулась о мерзлую землю. Он видел смерть много раз – на полях сражений, в госпиталях, на улицах холерного города. Но к ней невозможно было привыкнуть. Особенно к такой – тихой, будничной, сиротливой. Он подошел ближе, перекрестился широким, привычным жестом. Молодая женщина, почти девушка, лежала на боку, поджав колени, словно ей было очень холодно. Ее дешевое ситцевое платье, сбившись, открывало худые лодыжки в стоптанных, прохудившихся ботинках. Лицо, обращенное к нему, было спокойным, почти безмятежным, с тонкой корочкой инея на ресницах.

Через четверть часа, когда туман начал редеть, уступая место мутному, неохотному рассвету, в подворотне стало людно. Околоточный надзиратель Сидоров, грузный мужчина с багровым от мороза и многолетних возлияний лицом, лениво оттеснял зевак и что-то записывал в свою засаленную книжицу. Рядом с ним топтался городовой, поглядывая по сторонам с видом человека, которому вся эта суета глубоко безразлична.

– Ну что тут, Митрич? – спросил Сидоров у Ферапонта, выдыхая облако пара с запахом перегара. – Ты ее знаешь?

– Как не знать, ваше благородие, – вздохнул дворник. – Катенька. Смирнова, кажись. Снимала угол у Марьи в ночлежке. Гулящая.

– Гулящая, – удовлетворенно повторил околоточный, словно это слово объясняло всё. – Ясно. Перебрала вчерась в трактире, да и прилегла отдохнуть. А мороз свое дело знает. Околела, бедолага. Пиши, Ефим, – бросил он городовому, – тело женского пола, без видимых признаков насильственной смерти. Причина – переохлаждение.

Сидоров уже готов был закрыть книжку и отправиться в участок греться чаем, когда со стороны улицы послышался скрип полозьев и требовательный окрик извозчика. К подворотне подкатила пролетка, из которой вышел высокий, худощавый господин в добротном суконном пальто и бобровой шапке. Его движения были точны и лишены суеты, а серые, очень внимательные глаза под густыми бровями, казалось, фиксировали каждую деталь еще до того, как он ступил на грязный снег двора.

– Судебный следователь Вольский, – представился он, предъявляя Сидорову удостоверение. Голос его был ровным и холодным, как февральский воздух. – Меня известили о происшествии. Что у вас здесь?

Сидоров смерил его недовольным взглядом. Эти новые, ученые следователи из Судебных установлений были для него костью в горле. Они совали нос в простые и понятные дела, требовали каких-то протоколов, улик, путали всю отчетность и мешали спокойно работать.

– Да ничего особенного, ваше благородие, – пробурчал он. – Девка гулящая замерзла. Дело житейское. Мы уж тут почти закончили. Сейчас в анатомический покой ее, и все дела.

– Вы так уверены? – бровь Вольского едва заметно изогнулась. – Врачебное освидетельствование уже было проведено?

Околоточный смешался.

– Какое тут освидетельствование… И так все ясно.

– Мне – неясно, – отрезал Аркадий Петрович. Он не стал больше тратить время на пререкания. Обойдя Сидорова, он подошел к телу. В отличие от полицейского, он не выказывал ни брезгливости, ни торопливости. Он опустился на одно колено, не обращая внимания на грязь, и его взгляд начал свою методичную, въедливую работу.

Сначала – общее впечатление. Поза. Девушка лежала неестественно аккуратно, словно ее не бросили, а уложили. Одежда была хоть и бедной, но чистой, не порванной, без следов борьбы. Вольский осторожно, кончиками пальцев в перчатке, приподнял голову покойной. Тонкая, бледная шея… Он наклонился ниже, почти касаясь щекой холодного лица. И увидел то, что пропустил или не захотел увидеть околоточный. На коже, чуть ниже линии подбородка, проступала тонкая, едва заметная бороздка, темная полоса, опоясывающая шею. Не синяки от грубых пальцев, а ровный, четкий след, оставленный, скорее всего, шнуром или тонкой веревкой.

– Она не замерзла, – произнес он тихо, но так, что его слова прозвучали в утренней тишине оглушительно. – Ее задушили.

Сидоров засопел, его лицо приобрело цвет перезрелой свеклы. Городовой испуганно переступил с ноги на ногу.

– Да помилуйте, ваше благородие… Откуда ж тут…

– А вы осмотрите следы, – Вольский указал на снег вокруг тела. – Вот ваши, вот дворника, вот любопытных. А вот, – он ткнул тростью в цепочку отпечатков, ведущих из подворотни на улицу, – эти следы глубже остальных. Человек шел один, но нес на себе тяжесть. Он принес ее сюда уже мертвой. Или почти мертвой.

Аркадий Петрович выпрямился, отряхивая с колена налипший снег. Его ум, привыкший к стройной логике законов и параграфов, уже начал выстраивать первую, самую простую версию. Убийство на почве ревности. Или ограбление, хотя брать у несчастной было нечего. Но что-то в этой картине было неправильным, чужеродным. Что-то нарушало привычный порядок вещей для такого рода преступлений.

Он снова посмотрел на жертву. Ее лицо, подернутое синевой, сохранило что-то детское, обиженное. Он обратил внимание на руки. Левая была откинута в сторону, правая же… правая была странно сжата в кулак, прижата к груди, словно она пыталась удержать нечто драгоценное. Этот кулак был единственным напряженным элементом в расслабленном, покорном смерти теле.

Вольский вновь опустился на колени.

– Посветите, – попросил он городового.

Тот поспешно достал фонарь и направил дрожащий луч на руку девушки. Аркадий Петрович осторожно, с усилием, начал разгибать окоченевшие пальцы. Они поддавались медленно, неохотно, с тихим хрустом. Один, второй… И когда он наконец разжал ладонь, все, кто стоял рядом, невольно ахнули.

На грязной, замерзшей коже, в мертвой руке падшей женщины, лежал цветок. Это была белая лилия. Невероятно, невозможно белая, с крупными, упругими лепестками, на которых дрожали капельки росы, еще не успевшие превратиться в лед. Цветок был свежим, словно его только что срезали в оранжерее какого-нибудь великосветского особняка. Он не был помят, не был испачкан. Его нежный, тонкий аромат едва уловимо смешивался с запахами гниющего мусора и холода.

Вольский замер, глядя на это оксюморонное сочетание – на чистоту и смерть, на невинность символа и порок ремесла жертвы. Рациональный, упорядоченный мир в его голове накренился. Это было не просто убийство. Это было послание. Ритуал. Страшное, извращенное произведение искусства. Кто-то не просто лишил эту девушку жизни, он совершил обряд, оставив свою дьявольскую подпись, полную непонятного, пугающего смысла. Лилия на грязном снегу. Чистота, вложенная в руку порока.

Околоточный Сидоров молча перекрестился. Его лицо из багрового стало пепельно-серым. Вся его напускная уверенность испарилась, уступив место суеверному, первобытному страху. Он смотрел на цветок так, словно это была ядовитая змея.

– Что ж это… что ж это такое, господи… – прошептал он.

Аркадий Вольский не ответил. Он медленно поднялся. Холод пробирал до костей, но он его не чувствовал. Его разум лихорадочно работал, отбрасывая простые версии одну за другой. Это не ревность. Не ограбление. Это было нечто иное. Нечто темное, продуманное, иррациональное. Он смотрел на туман, который все еще нехотя клубился в дальнем конце улицы, скрывая за своей пеленой миллионы жизней, тайн и грехов. И он впервые за свою недолгую службу почувствовал, что ему предстоит спуститься в такую глубину московского ада, о существовании которой он, сын профессора права, воспитанный на идеалах просвещения и справедливости, даже не подозревал.

– Никому не трогать, – его голос вновь обрел твердость и металл. – Оцепить всю подворотню. Вызовите мне доктора Шмеллинга из Судебной палаты. И фотографа. Немедленно.

Он отвернулся от тела, но образ белой лилии в мертвой руке уже отпечатался в его памяти, словно дагерротип. Он понимал, что этот цветок, такой прекрасный и неуместный, станет ключом ко всему делу. Или же замком на двери, ведущей в полное безумие. И в этом сером, безразличном свете зарождающегося дня, неестественная белизна цветка казалась единственной несомненной и самой страшной правдой на всей Никольской улице.

Голоса Хитрова рынка

Извозчичья пролетка, нанятая у Сухаревой башни, с дребезгом и скрипом катилась вниз, к Трубной площади, и с каждым оборотом колес мир за ее окнами менялся. Улица, начинавшаяся у Мясницких ворот чинными купеческими особняками с вымытыми до блеска стеклами и начищенными медными ручками, постепенно ветшала, словно сбрасывая с себя слои приличий, как обносившуюся одежду. Фасады тускнели, лепнина осыпалась, обнажая красную кирпичную кладку, похожую на запекшуюся кровь. Воздух густел, наполняясь испарениями харчевен, едким дымом из сотен печных труб и тем неопределимым, кислым запахом бедности, который въедается в самые камни.

Аркадий Вольский сидел прямо, не прислоняясь к промерзшей коже сиденья, и смотрел на это превращение. Его пальцы в идеально сшитых перчатках были сжаты в кулаки, лежащие на коленях. Он чувствовал себя путешественником, пересекающим границу невидимого государства, со своими законами, языком и нравами. Государства, подданной которого была убитая Катерина Смирнова. Логика, на которую он привык опираться, как на незыблемый фундамент, подсказывала, что ответ на загадку ее смерти следует искать именно здесь, в той среде, что ее породила и поглотила. Но что-то внутри, некая интуитивная, почти суеверная часть его существа, которую он презирал и от которой всячески открещивался, шептала, что это не так. Белая лилия не могла родиться в этой грязи. Она была занесена сюда из иного мира, как экзотическая болезнь или божественное откровение.

– Дальше не поеду, ваше благородие, – прохрипел извозчик, натягивая вожжи. – Дальше Хитровской площади только на своих двоих. Лошадей жалко, да и себя тоже. Сдерут подковы вместе с копытами, не поморщатся.

Пролетка остановилась на углу, где смрадный переулок вливался в площадь, похожую на бурлящий котел. Вольский расплатился, накинув сверх условленного, и вышел.

Хитровка обрушилась на него разом, всеми своими звуками, запахами и видами. Это был не город, а гигантский, гноящийся организм. Воздух, густой, как студень, можно было резать ножом: в нем смешались вонь нечистот, текущих прямо по обледенелой брусчатке, сладковатый дух гниющей капусты, запах дешевой водки, пота сотен немытых тел и всепроникающая угольная гарь. Из распахнутых дверей трактиров и ночлежек валил пар, неслись обрывки пьяных песен, женский визг, площадная брань и глубокий, надсадный кашель – вечный аккомпанемент здешней жизни.

Люди, кишевшие на площади, казались не отдельными личностями, а единой серой, бесформенной массой. Оборванные, с опухшими, землистого цвета лицами и пустыми, выцветшими глазами, они текли мутным потоком, сталкиваясь, переругиваясь, что-то продавая и покупая. Дети с недетскими, серьезными лицами сновали под ногами, высматривая, что плохо лежит. Женщины, закутанные в рваные платки, предлагали себя прохожим глухими, безразличными голосами. В каждом темном углу, в каждой подворотне прятались тени, и из этих теней на Вольского смотрели десятки глаз – настороженных, оценивающих, враждебных.

Его фигура в дорогом пальто и бобровой шапке была здесь так же неуместна, как белая лилия в руке мертвой проститутки. Он чувствовал себя под микроскопом. Разговоры смолкали, когда он проходил мимо, взгляды провожали его, впиваясь в спину. Он был чужаком, представителем власти – силы, которую здесь ненавидели и боялись в равной мере. Он наткнулся не на стену молчания, а на нечто более плотное – на вязкую, топкую трясину страха и векового недоверия, которая поглощала любые вопросы и гасила всякое любопытство.

Первым делом он направился в ночлежку «Пересыльная», где, по сведениям околоточного, обитала Катенька. Это было длинное двухэтажное строение, вросшее в землю, с мутными, засиженными мухами окнами. Внутри царил полумрак и стоял такой тяжелый, спертый дух, что Вольскому на мгновение перехватило дыхание. Содержательница, дородная баба по имени Марья, с лицом, похожим на печеное яблоко, и маленькими, хитрыми глазками, встретила его без удивления, но с плохо скрываемой неприязнью.

– Следователь? – она вытерла руки о грязный передник. – Знамо дело. Как покойник, так сразу вы тут. А как живым помочь, так вас не дозовешься.

Она провела его в общую комнату, где на деревянных нарах, покрытых грязными тюфяками, сидели и лежали несколько женщин. При виде Вольского они замерли, потупив взоры, и комната погрузилась в звенящую тишину, нарушаемую лишь чьим-то свистящим дыханием.

– Катерину Смирнову знали? – начал Аркадий Петрович, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более нейтрально.

Марья пожала мясистыми плечами.

– А кто ж ее не знал. Тихая была. Смирная, как фамилия. Лишнего не болтала, в долг не брала. Аккуратная.

– Она с кем-нибудь дружила? Делилась чем-нибудь?

Вопрос повис в воздухе. Женщины на нарах словно окаменели. Марья поджала губы.

– Тут, ваше благородие, каждый сам за себя. Не до дружб. Выживаем.

– В последние дни, недели, она вела себя как-то необычно? Может, была чем-то взволнована? Или, наоборот, весела?

Марья на мгновение задумалась, ее маленькие глазки забегали. Вольский заметил эту мимолетную тень сомнения.

– Да как обычно, – буркнула она наконец. – Работала. Вечером уходила, утром приходила. Иногда не приходила. Дело такое.

– Куда она уходила работать? – надавил Вольский.

– А куда все. На улицу, – хозяйка обвела рукой комнату. – На Никольскую, на Тверскую. Где господа побогаче ходят.

Он попытался заговорить с другими обитательницами. Одна отвернулась к стене, накрывшись с головой рваным одеялом. Другая уставилась на него пустым, ничего не выражающим взглядом. Третья, совсем молоденькая девушка с огромными, испуганными глазами, лишь замотала головой и прошептала: «Ничего не знаю, барин, ничегошеньки не знаю».

Он ушел ни с чем. Он чувствовал себя так, словно пытался зачерпнуть воды решетом. Люди здесь не просто молчали – они активно, агрессивно не хотели ничего знать. Знание здесь было опасным грузом, который мог стоить жизни. Они боялись убийцу, кто бы он ни был. Но следователя они боялись ничуть не меньше.

Следующие несколько часов Вольский провел, погружаясь все глубже в это городское дно. Он заходил в трактиры, где пьяные в дым мастеровые и сомнительного вида личности играли в орлянку и пили мутную сивуху. Он опрашивал сутенеров, стоявших на углах, – наглых молодых людей с бегающими глазами и затаенной угрозой в каждом движении. Ответ был везде один и тот же: пожатие плечами, враждебный взгляд, бормотание себе под нос. Логика здесь не работала. Закон был чужим, непереводимым наречием. Власть его удостоверения испарялась в этих зловонных переулках, как капля воды на раскаленной плите.

Солнце, так и не сумев пробиться сквозь плотную пелену облаков, начало клониться к закату, окрашивая грязный снег в лиловые, болезненные тона. Холод усилился. Аркадий Петрович чувствовал, как усталость и безнадежность сковывают его тело. Он потер замерзшие руки, думая о том, что этот день был потрачен впустую. Нужно было менять тактику. Если закон и логика здесь бессильны, оставалось одно – деньги.

Он знал, что в этом мире есть люди, для которых информация – такой же товар, как краденая лошадь или бутылка водки. Филеры, доносчики, осведомители – они были связующим звеном между миром порядка и миром хаоса. У Вольского был на примете один такой человек, доставшийся ему «в наследство» от предыдущего следователя. Старый, опытный сыщик, уходя в отставку, дал Аркадию совет: «Будешь в полной… западне, ищи Филина в кабаке „Каторга“. Он гнида, но гнида зрячая. Только помни: он чует страх и слабость. И никогда не плати ему вперед».

Трактир «Каторга» оправдывал свое название. Он располагался в глубоком подвале, куда вела скользкая, щербатая лестница. Внутри было темно, дымно и шумно. С низкого, закопченного потолка свисали керосиновые лампы, отбрасывая на лица посетителей дрожащие, причудливые тени. Вольский прошел к дальнему углу, стараясь не встречаться взглядом с сидевшими за столами. Он сел за единственный свободный столик, липкий от пролитого пива, и заказал стакан чаю. Трактирщик, одноглазый гигант с перебитым носом, молча поставил перед ним мутный стакан и удалился.

Аркадий ждал. Он не оглядывался, не выказывал нетерпения. Он просто сидел, медленно потягивая обжигающую жидкость, и слушал гул голосов, сливавшийся в единый, неразборчивый рев. Он знал, что его уже заметили. Теперь оставалось только ждать, кто подойдет первым.

Прошло около получаса, прежде чем тень отделилась от стены у него за спиной.

– Погодка нынче, ваше благородие… собачья, – раздался над ухом тихий, сиплый голос.

Вольский не обернулся. Он поставил стакан.

– Теплее не станет.

– Это как поглядеть, – проскрипел голос. – Иной раз и от денежки бумажной в кармане потеплеть может.

Человек обошел стол и сел напротив. Это был Филин. Свое прозвище он получил, вероятно, за огромные, круглые, никогда не моргающие глаза на худом, похожем на птичью голову, лице. Он был щупл, одет в какое-то невообразимое тряпье, и от него исходил резкий запах махорки и немытого тела. Он сидел, втянув голову в плечи, и его пальцы с длинными, грязными ногтями нервно барабанили по столу.

– Что угодно господину следователю в наших палестинах? – спросил он, не сводя с Аркадия своих гипнотических глаз. – Не иначе, как душа человеческая пропала.

– Хуже, – ровно ответил Вольский. – Нашлась. На Никольской, сегодня утром. Девица Катерина Смирнова.

Филин прищурился. Его пальцы замерли.

– Слыхал. Говорят, диковинку при ней нашли. Цветочек. Не по сезону.

– Мне нужны не слухи, а факты, – Вольский положил на стол руку. – С кем она зналась в последнее время? Кто крутился возле нее? Были ли у нее враги? Или, наоборот, друзья?

Филин издал тихий, клекочущий смешок.

– Враги? Ваше благородие, тут у каждого второй – враг. А друзья… Друг тут один – рубль серебром. А у Катьки их не водилось.

– Но что-то же было, – Вольский смотрел прямо в немигающие глаза напротив. – Что-то изменилось. Ее убили не за медяк, который она заработала за ночь.

Филин молчал, облизывая пересохшие губы. Его взгляд скользнул к руке Вольского, затем снова на его лицо. Шла безмолвная торговля. Аркадий медленно, не отрывая взгляда, вынул из внутреннего кармана бумажник. Достал две кредитки по пять рублей – целое состояние для здешних мест – и положил на стол, прикрыв ладонью.

Глаза Филина жадно блеснули.

– Говорят, – начал он вкрадчивым шепотом, наклонившись через стол так, что Вольский почувствовал его гнилое дыхание, – говорят, девка в последнюю неделю сама не своя была. Раньше тихая, как мышь, а тут вдруг нос задрала. Девкам своим хвасталась.

– Чем хвасталась? – спросил Вольский, чувствуя, как внутри разгорается огонек интереса.

– А тем, что жизнь ее скоро переменится. Что бросит она это ремесло поганое. Что есть у нее теперь… покровитель.

Слово «покровитель» Филин произнес с особой, едкой интонацией.

– Что за покровитель? Имя? Приметы?

Филин покачал головой.

– Имени она не называла. Боялась, видать, сглазить. Только намекала. Говорила, не из наших он. Не купец, не мастеровой. Господин. Из благородных. Шибко важный и богатый. Подарки, говорила, дарит. И обещал скоро ее отсюда забрать. В люди вывести.

Вольский замер. Вот оно. Ниточка. Тонкая, почти невидимая, но ведущая наверх, из этой клоаки. Белая лилия. Покровитель из благородных. Части головоломки начинали складываться, образуя пока еще смутный, но уже пугающий узор.

– Кто еще это слышал? Кто может подтвердить?

– Никто, ваше благородие, – Филин криво усмехнулся. – Никто ничего не слышал и не видел. Языки у всех на замке. Покойница – она ведь уже не заплатит. А живые еще пожить хотят.

Он протянул свою когтистую лапу к деньгам. Вольский убрал руку.

– Это все?

– Все, что знаю. Чистая правда, – просипел Филин, не отрывая взгляда от кредиток. – А больше никто и не скажет. Боятся. Этот, кто Катьку убрал, он не простой душегуб. Он артист. А с такими лучше дела не иметь.

Вольский медленно подвинул деньги к нему. Филин сцапал их с молниеносной быстротой и спрятал в неведомых глубинах своего тряпья. Он поднялся, все так же не сводя с Аркадия своих совиных глаз.

– Берегите себя, ваше благородие, – прошептал он. – В нашем тумане не только кошельки пропадают.

И он растворился в полумраке трактира так же беззвучно, как и появился.

Аркадий Петрович еще несколько минут сидел неподвижно. В ушах звенело от шума, в горле першило от табачного дыма. Он получил то, за чем пришел. Зацепку. Она была эфемерной, как дым, основанной на хвастливых словах убитой девушки и проданной за десять рублей информацией от человека, которому нельзя было верить ни на грош. Но это было больше, чем ничего. Это был вектор, направление. Расследование уводило его с грязных улиц Хитровки в совершенно иной мир – в мир великосветских салонов, дорогих ресторанов и роскошных особняков. В мир, где грехи были те же, но облечены в шелк и бархат, а цена человеческой жизни была порой еще ниже, чем здесь.

Он поднялся и пошел к выходу. Никто не смотрел ему вслед. Он снова был лишь тенью, покинувшей их мир. Выбравшись из подвала на морозный воздух, он глубоко вздохнул, пытаясь очистить легкие от кабацкой вони. Небо над Москвой было низким, тяжелым, беззвездным. Туман снова сгущался, готовясь поглотить город. Вольский поежился, но не от холода. Он думал о неизвестном «благородном» покровителе, который дарил падшей женщине дорогие подарки и несбыточные надежды. И о том, каким же страшным оказался его последний дар – неестественно белая, нетронутая морозом лилия.

Шепот в редакции 'Московского листка'

Утро встретило Аркадия Вольского тяжелой, свинцовой головной болью, не имевшей ничего общего с вином или бессонницей. Это была усталость иного рода, въевшаяся в самые кости, – усталость от соприкосновения с изнанкой мира. Он сидел за своим казенным столом в Судебных установлениях, и ровные ряды томов Свода законов на полках казались ему насмешкой. В этих толстых книгах были расписаны все возможные преступления и наказания, каждая процедура была выверена до последней запятой, но ни в одном из параграфов не было сказано, что делать следователю, когда в его упорядоченную вселенную вторгается белая лилия.

Он пытался систематизировать то немногое, что имел: труп, удушение, цветок. И рассказ Филина о таинственном «благородном» покровителе. Ниточка была слишком тонкой, почти призрачной. Она вела из хитровской грязи наверх, в мир, который был для Вольского так же чужд и непонятен, как и трущобы, – мир великосветских гостиных и негласных привилегий. Он мог допросить сотню обитателей ночлежки, но как допросить «благородное общество»? Оно было защищено невидимой стеной этикета, связей и круговой поруки, пробить которую было сложнее, чем каменные стены Бутырской тюрьмы.

Дверь в кабинет скрипнула, и на пороге возник запыхавшийся письмоводитель, юноша с вечно испуганными глазами. Он положил на стол свежий, еще пахнущий типографской краской номер «Московского листка».

– Вот, Аркадий Петрович… Просили доставлять вам с самого утра, – пролепетал он и, не дожидаясь ответа, ретировался.

Вольский развернул газету. Его взгляд сразу выхватил небольшую заметку на третьей полосе, затиснутую между объявлением о гастролях итальянской оперной дивы и рекламой «целебного эликсира от всех недугов». Заголовок, набранный жирным, кричащим шрифтом, резанул по глазам: «ЦВЕТОЧНИК НА НИКОЛЬСКОЙ? ТАИНСТВЕННАЯ СМЕРТЬ В ПОДВОРОТНЕ».

Он пробежал глазами текст. Факты были изложены скупо, но сдобрены таким количеством ядовитых намеков и дешевой мелодрамы, что у Аркадия свело скулы. «Несчастная жертва порока», «зловещий почерк», «полиция в недоумении», «добропорядочные граждане в страхе». И самое главное, чего он так опасался, – упоминание о цветке. «…В руке покойной был зажат диковинный белый цветок, словно последнее подношение от неведомого демона или ангела-мстителя…» Завершалась заметка риторическим вопросом: «Как долго еще тень загадочного убийцы будет омрачать блеск нашей первопрестольной столицы?» Подпись стояла короткая, как выстрел: «С. Клюева».

Вольский скомкал газету. Ярость, холодная и острая, как стилет, пронзила его. Это было не просто нарушение тайны следствия. Это была диверсия. Теперь каждый второй в Москве будет знать ключевую деталь, уникальный почерк убийцы. Это могло спугнуть его, заставить залечь на дно или изменить тактику. Хуже того, это могло породить волну подражателей, безумцев, которые завалят полицию ложными следами. Он чувствовал себя так, словно искусный карточный шулер только что выдернул у него из-под носа главный козырь и показал его всем зевакам за столом.

Не говоря ни слова своему помощнику, он поднялся, взял с вешалки пальто и шляпу и вышел на улицу. Он знал, куда ему нужно идти. Редакция «Московского листка» располагалась здесь же, неподалеку, в одном из оживленных переулков, отходивших от Никольской. Это была территория врага, и он шел туда, чтобы объявить войну.

Редакция встретила его гулом, суетой и запахом хаоса. Воздух, плотный и кислый от свинцовой пыли, типографской краски и дешевого табака, вибрировал от низкого, утробного гула, доносившегося из подвалов, где работали печатные машины. В огромной, прокуренной комнате стояли в беспорядке столы, заваленные горами бумаги, гранками, листами с правками. По полу были разбросаны скомканные листы. Молодые люди в расстегнутых жилетах и с испачканными чернилами пальцами сновали из угла в угол, выкрикивая что-то друг другу. В углу непрерывно и нервно стучал телеграфный аппарат, выбивая на бумажной ленте новости со всего света. Все это напоминало Вольскому не присутственное место, а растревоженный муравейник, где каждый двигался по своей, лишь ему понятной траектории. Порядок, логика и тишина, царившие в его собственном мире, здесь были не просто нарушены – их не существовало в принципе.

– Мне нужна госпожа Клюева, – обратился он к первому попавшемуся сотруднику, вертевшему в руках длинный лист свежего оттиска.

Тот смерил Вольского оценивающим взглядом, задержавшись на добротном пальто и строгом выражении лица.

– Софья Андреевна? А вы, простите, по какому делу? От поклонников с букетами она просила отбиваться тростью, а от судебных приставов – прятать ее в шкафу.

– Я судебный следователь Вольский. По делу об убийстве на Никольской.

Усмешка сползла с лица газетчика. Он кивнул в дальний угол комнаты.

– Вон там, за бумажной горой. Если осмелитесь.

Аркадий двинулся в указанном направлении, лавируя между столами. За самой высокой баррикадой из книг, газетных подшивок и пустых чайных стаканов он увидел ее. Она сидела спиной к нему, склонившись над столом, и что-то быстро писала. На спинке ее стула висел строгий жакет, сама же она была в простой белой блузке с закатанными до локтей рукавами. Каштановые волосы, выбившись из сложной прически, падали на шею непослушными завитками. Она не обернулась на его шаги, словно все ее существо было поглощено работой.

– Софья Андреевна Клюева? – его голос прозвучал в этом шуме неожиданно громко и официально.

Она вздрогнула, резко обернулась, и он впервые увидел ее лицо. Оно не было красивым в классическом, салонном понимании этого слова. Но оно было живым, подвижным, умным. Большие карие глаза смотрели на него с любопытством и легкой насмешкой. На щеке – маленькое чернильное пятнышко. Она была моложе, чем он ожидал, лет двадцати четырех, не более.

– Она самая, – ответила она, и ее голос оказался под стать взгляду – ясным, с легкой ироничной хрипотцой. – А вы, должно быть, и есть тот самый следователь Вольский, который так любит осматривать покойниц на коленях. Мне вас описывали как человека… педантичного.

Вольский проигнорировал укол. Он положил на край ее стола скомканный номер «Листка».

– Это ваше? – спросил он, указывая на заметку.

– Мое, – она не выказала ни смущения, ни страха. – Каждое слово. Неужели нашли грамматическую ошибку? Я буду убита горем.

– Вы понимаете, что вы наделали? – Аркадий с трудом сдерживал гнев. – Вы опубликовали ключевую деталь, известную только следствию и убийце. Вы поставили под угрозу все расследование!

– Ах, вы о цветке? – она легкомысленно махнула рукой, и тонкое запястье мелькнуло из-под рукава блузки. – Помилуйте, господин следователь, какой же это секрет? Об этом шепчется вся Хитровка. Мой информатор сообщил мне об этом через час после того, как вы покинули место происшествия. Ваши полицейские чины болтливы, как сороки, особенно после второй стопки.

Она смотрела на него прямо, без тени подобострастия, и этот взгляд выводил Вольского из себя. Он привык, что с ним говорят либо со страхом, либо с уважением. Она же говорила с ним как с равным, если не свысока.

– Это не меняет сути дела, – отчеканил он. – Я требую, чтобы вы прекратили печатать любые спекуляции на эту тему. Тайна следствия охраняется законом. Я могу возбудить против вас и вашей газеты дело.

Софья Клюева рассмеялась. Смех у нее был негромкий, но искренний.

– Возбуждайте, – сказала она, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. – Пока вы будете составлять свои протоколы и перекладывать бумажки, мы напишем еще три статьи. О том, как доблестные правоохранители вместо поимки убийцы пытаются заткнуть рот прессе. Публике это понравится. Тираж вырастет. Закон – это прекрасный инструмент, господин следователь. Особенно когда он в руках тех, кто пишет заголовки.

Он смотрел на нее и впервые в жизни не знал, что сказать. Его логика, его аргументы, его угрозы – все разбивалось о ее веселый, несокрушимый цинизм. Она не играла по его правилам. У нее были свои.

– Вы не понимаете, – произнес он глуше, меняя тактику. – Речь идет о человеческих жизнях. Убийца на свободе. Он читает вашу газету. Он видит, что стал знаменит. Это может подтолкнуть его к новым преступлениям.

– Или это подтолкнет ваше начальство выделить вам больше людей и средств, чтобы вы его наконец поймали, – парировала она. – Не будьте наивны, господин Вольский. Вы думаете, я написала это ради забавы? Такие дела, как это, имеют свойство тихо умирать в архивах. Особенно когда жертва – «несчастная падшая женщина», на которую всем плевать. Ее спишут на пьяную драку, на несчастный случай, на что угодно, лишь бы не портить статистику. Моя заметка – это гарантия того, что дело не «замнут». Теперь оно на виду. Теперь вы обязаны найти убийцу. Так что, можно сказать, я сделала вашу работу. Можете не благодарить.

Она была невыносима. И она была права. Права в своем циничном понимании того, как работает система. Он почувствовал, как его собственная праведная ярость начинает давать трещину, уступая место горькому осознанию ее правоты.

– Что еще вам известно? – спросил он, понимая, что его визит из акта устрашения превращается в допрос, в котором он сам оказался в роли просителя.

– Больше, чем вам, – она усмехнулась, наслаждаясь своей маленькой победой. Она наклонилась вперед, ее взгляд стал серьезным. – Я ведь не просто так приехала в Москву из Петербурга. Я приехала по слухам.

– По каким слухам?

– А по таким, – она понизила голос, и в ее тоне больше не было иронии, только деловая сосредоточенность. – Что ваша Катенька с Никольской – не первая. И даже не вторая.

Вольский ощутил, как земля, такая твердая и надежная еще минуту назад, едва заметно качнулась у него под ногами. Гудение типографских машин в подвале вдруг показалось ему биением гигантского больного сердца.

– Что вы имеете в виду? – его голос сел.

– Я имею в виду, что за последний год в Москве и ее окрестностях было найдено еще как минимум два тела. Молодые женщины. Обе из «того самого» сословия. И обе… – она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, – с очень странными ботаническими деталями. В одном случае, говорят, это была ветка дикой розы. В другом – фиалки. Но почерк один. Тихая, безмолвная смерть. И этот странный, поэтический жест. Цветок.

– Почему об этом ничего не известно? – прошептал Вольский. – В полицейских сводках ничего подобного не проходило.

– А вот это, господин следователь, самый интересный вопрос, – Софья снова откинулась на спинку стула. – Потому что оба дела были закрыты с невероятной поспешностью. Одно списали на самоубийство от несчастной любви, другое – на тиф. Никаких газетных заметок, никакого шума. Все было сделано очень тихо и аккуратно. Слишком аккуратно. Будто кто-то очень влиятельный не хотел, чтобы эти истории получили огласку. Чтобы кто-то, вроде вас, не начал их складывать вместе и видеть в них систему.

Он молчал, пытаясь осознать услышанное. Если она говорила правду, то его дело обретало совершенно иное, чудовищное измерение. Он имел дело не просто с маньяком, начавшим свою кровавую жатву. Он столкнулся с серией убийств, которую кто-то могущественный и влиятельный старательно скрывал. Его конфликт с Сидоровым в подворотне, его желание списать все на несчастный случай – может, это было не просто ленью и некомпетентностью? Может, это была часть той же системы сокрытия?

– Откуда у вас эти сведения? – наконец спросил он.

– У хорошего журналиста, как и у хорошего следователя, должны быть свои источники, – она загадочно улыбнулась. – Скажем так, у меня есть друг в одном из полицейских архивов. Человек сентиментальный и очень любящий хороший коньяк. Он помнит эти дела. И ему они тоже показались очень странными.

– Имена. Даты. Места. Мне нужно все, что у вас есть.

– А что я получу взамен? – ее глаза снова лукаво блеснули.

– Правду, – просто ответил Вольский. – Вы получите правду, и сможете написать о ней. Когда придет время.

– «Когда придет время»… Звучит так же обнадеживающе, как «когда рак на горе свистнет», – она вздохнула. – Ладно. Я вижу, вы не так безнадежны, как большинство ваших коллег. Вы хотя бы умеете слушать.

Она выдвинула ящик стола, порылась в бумагах и извлекла оттуда небольшой, аккуратно исписанный листок.

– Здесь все, что мне удалось узнать. Имена жертв, примерные даты, места обнаружения. Сведения скудные, почти слухи. Но это начало. Отправная точка. Но учтите, господин Вольский, – она протянула ему листок, но не выпускала его из пальцев, – это улица с двусторонним движением. Я делюсь с вами. Вы делитесь со мной. Эксклюзивное право на публикацию всех подробностей, когда вы его поймаете. Идет?

Он на мгновение заколебался. Вступить в сговор с этой… газетчицей? Делиться с ней информацией, рискуя карьерой? Это противоречило всем его принципам, всему его служебному уставу. Но он посмотрел на листок в ее руке, на эти имена, которые могли стать ключом ко всему, и понял, что у него нет выбора. В этом мутном, лживом городе, где улики скрывают, а дела хоронят в архивах, эта циничная, дерзкая девица могла оказаться его единственным союзником.

– Идет, – сказал он и взял листок.

Ее пальцы на мгновение коснулись его руки. Они были теплыми и сухими.

– Вот и славно, – сказала она, и в ее голосе впервые прозвучали нотки удовлетворения, лишенного иронии. – А теперь, если вы не возражаете, мне нужно написать статью о пожаре на Рогожской заставе. Редактор ждет. Убийцы – это, конечно, интересно, но горящие склады приносят куда больше убытков добропорядочным купцам, а значит, и больше волнуют нашу публику.

Она отвернулась, снова склонившись над своим листом, давая понять, что аудиенция окончена. Вольский постоял еще мгновение, глядя на ее сосредоточенный профиль, на выбившийся локон, и, не прощаясь, повернулся и пошел к выходу.

Он шел сквозь редакционный шум, но больше его не слышал. В ушах у него звучали слова Софьи Клюевой. Он вышел на улицу, в холодный, серый день. В руке он сжимал бесценный листок бумаги. Он пришел сюда, чтобы остановить утечку информации, а уходил с новостью, которая превращала его расследование из загадки в заговор. И он думал о том, что в этом городе, окутанном туманом лжи и лицемерия, свет истины порой пробивается из самых неожиданных источников. Даже со страниц бульварной газеты, напечатанной на дешевой, серой бумаге.

Второе подношение

Дни, последовавшие за визитом в редакцию «Листка», походили на медленное погружение в холодную, мутную воду. Листок, исписанный убористым почерком Софьи Клюевой, лежал на столе Вольского под тяжелым бронзовым пресс-папье в виде двуглавого орла, и казался не уликой, а ядовитым семенем, из которого могли произрасти самые чудовищные догадки. Два имени, две даты, два места, разнесенные во времени и пространстве, – Анна Рябова, найденная прошлой весной в овраге у Рогожской заставы, и Марфа Игнатьева, выловленная из Яузы в конце лета. Официальные заключения – «самоубийство на почве меланхолии» и «скоропостижная смерть от лихорадки с последующим сокрытием тела». И в обоих случаях – тихий, подковерный шепот, дошедший до ушей газетчицы: цветы. Ветви цветущего шиповника. Пучок полевых фиалок.

Аркадий Петрович часами сидел над этими скудными строчками, пытаясь нащупать связь, выстроить логическую цепь. Он поднял из архива дела, насколько это было возможно. Бумаги были составлены с удручающей небрежностью. Осмотры мест происшествий были поверхностны, показания свидетелей – если они вообще были – путаны и противоречивы. Все кричало о желании как можно скорее закрыть, сдать в архив, забыть. И каждый раз, утыкаясь в эту стену казенного равнодушия, он мысленно возвращался к той неестественной, почти восковой белизне лилии на грязном снегу Никольской. То был не просто цветок. То была подпись художника, оставленная на полотне. Картины его были ужасны, но стиль – безупречен. И если Клюева была права, он писал их уже давно.

Мысль о том, что он идет по следам не случайного душегуба, а методичного, умного и, возможно, защищенного кем-то сверху чудовища, не приносила страха. Она рождала иное, более сложное чувство: смесь холодного азарта и тяжелого, гнетущего предчувствия. Он был не просто следователем, распутывающим одно преступление; он был археологом, раскапывающим погребенное зло, и каждый слой снятой земли мог обрушить на него своды всего склепа.

Эта лихорадочная, внутренняя работа была прервана самым грубым и неотвратимым образом. На третий день после обнаружения тела Катеньки Смирновой, когда серый, безликий рассвет едва начал отклеивать город от ночной тьмы, в дверь его кабинета постучали. Не робкий стук письмоводителя, а короткий, властный удар, не терпящий промедления. На пороге стоял городовой, заиндевевший, с красными от мороза щеками, и его взгляд был полон той особой смеси страха и возбуждения, которую Вольский уже научился узнавать безошибочно.

– Ваше благородие, Аркадий Петрович, – выдохнул он облако пара. – Полицмейстер велел вас срочно. На Никольскую. Опять…

Слово «опять» повисло в стылом воздухе кабинета, тяжелое, как могильная плита. Тепло, которое он с таким трудом сберегал в себе, разом иссякло, оставив лишь сухой, звенящий холод в жилах. Он не стал ничего спрашивать. Он молча поднялся, надел пальто, и его движения были выверенными и механическими, словно он был не человеком, а часовым механизмом, заведенным на исполнение страшного долга.

Пролетка неслась по еще пустынным улицам, и цокот копыт отдавался от стен домов гулким, тревожным эхом. Никольская уже не спала. Но ее пробуждение было не деловитым и будничным, как обычно, а лихорадочным, больным. На дальнем конце улицы, там, где она почти упиралась в Кремлевскую стену, у величественного здания Синодальной типографии, уже собралась толпа. Она не шумела, не напирала, как это бывает при пожаре или драке. Она стояла в каком-то оцепенении, образуя темное полукольцо, в центре которого, как на сцене, разворачивалась трагедия. Полицейские, выставив оцепление, с трудом сдерживали молчаливое давление любопытных.

Вольский вышел из пролетки и двинулся сквозь толпу. Люди расступались перед ним, и он слышал их шепот, испуганный и жадный: «Следователь… тот самый…», «Говорят, опять цветок…», «Дьявол в городе объявился, не иначе…». Заметка Клюевой сделала свое дело. Она не просто сообщила о преступлении – она создала миф, дала убийце имя, пусть и прозвище. Цветочник. И теперь этот миф жил своей жизнью, разрастаясь, обрастая слухами, проникая в умы москвичей быстрее любой чумы.

Место преступления на этот раз было выбрано с демонстративной, вызывающей наглостью. Не темная подворотня, не глухой двор. Тело лежало на широких гранитных ступенях, ведущих к главному входу в типографию, под строгим взглядом каменных львов, держащих в лапах щиты с вензелями. Место людное, освещенное, почти парадное. Убийца не прятался. Он выставил свою работу на всеобщее обозрение, словно бросая вызов всему городу, всей системе правосудия.

Жертва, еще одна молодая женщина в поношенной одежде, лежала на спине, раскинув руки, в позе, напоминавшей распятие. Голова ее была запрокинута, открывая тонкую шею со знакомой, едва заметной бороздой. Снег, тонким слоем припорошивший ступени за ночь, вокруг нее был нетронут. Ее принесли и положили сюда, как кладут на алтарь жертвенное животное. И в ее правой руке, сжатой так же крепко, как у Катеньки Смирновой, белел цветок.

Та же лилия. Идеальная, с упругими, влажными лепестками, она казалась живой и теплой на фоне мертвенно-синей кожи и холодного гранита. Ее чистота была оскорбительной. Ее красота – кощунственной. Вольский смотрел на нее, и в его душе поднималась волна темной, бессильной ярости. Это был не просто почерк. Это была насмешка. Знак превосходства. Убийца не просто лишал жизни, он играл, он наслаждался своей властью, своим извращенным чувством прекрасного. Он вел диалог, и этот цветок был его репликой, адресованной лично ему, Вольскому. «Ты знаешь, что это я. Ты знаешь, что я здесь. Попробуй, поймай меня».

– Кто нашел? – его голос прозвучал глухо и хрипло.

– Сторож из типографии, – ответил подошедший околоточный, тот самый Сидоров, но теперь в его голосе не было и тени прежней самоуверенной лени. Он был бледен, и его руки слегка подрагивали. – Обход делал перед заутреней. Чуть ума не лишился, бедолага.

– Личность установлена?

– Похоже, что да. Известная в околотке девица, Ольга «Рыжая». Промышляла тут же, у ресторации Тестова.

Вольский опустился на колено, игнорируя пронизывающий холод камня. Все повторялось с дьявольской точностью. Ни следов борьбы, ни признаков ограбления. Только тихая смерть от удушения и этот безмолвный, белый свидетель. Он осмотрел одежду, руки, лицо жертвы. Но искал он уже не улики. Он искал отклонение, ошибку, любую деталь, которая нарушила бы этот безупречный, чудовищный ритуал. Но ошибок не было. Убийца был педантичен, как аптекарь, и точен, как палач.

Поднявшись, он огляделся. Газовые фонари, еще не погашенные, бросали на площадь желтый, нездоровый свет, выхватывая из утреннего сумрака лица в толпе – бледные, искаженные страхом и любопытством. И в этот момент Аркадий Петрович осознал с абсолютной, леденящей ясностью: это война. Невидимая, безмолвная война, объявленная ему и всему его миру порядка одним безумцем. И эта ступенька с мертвым телом – поле боя. Он проиграл первое сражение.

Дорога в Судебные установления показалась ему путешествием в иной, довоенный мир. Здесь, в тишине гулких коридоров, пахнущих сургучом и архивной пылью, еще царили покой и порядок. Но Вольский знал, что это иллюзия. Весть о втором убийстве уже летела по телеграфным проводам, просачивалась сквозь толстые стены, и скоро этот покой будет взорван.

Его вызвали к начальнику немедленно. Статский советник Фёдор Иванович Лыков, непосредственный руководитель Вольского, был человеком, который, казалось, состоял из сплошных компромиссов. Полный, обрюзгший, с усталым, мудрым взглядом и мягкими, почти женственными руками, он прослужил в сыске тридцать лет и давно променял юношеский идеализм на тяжеловесный прагматизм. Его кабинет, обитый темным дубом, с массивным письменным столом и тяжелыми бархатными портьерами, был его крепостью, защищавшей от хаоса внешнего мира.

Лыков сидел в своем огромном кожаном кресле, и облако дорогого сигарного дыма окутывало его, словно туман. Он не предложил Вольскому сесть. Он молча смотрел на него несколько долгих мгновений, и в его взгляде не было ни гнева, ни сочувствия – лишь глубокая, вселенская усталость.

– Докладывайте, Аркадий Петрович, – произнес он наконец, и его голос был таким же мягким и тяжелым, как бархат на окнах.

Вольский доложил. Сухо, четко, по-военному, перечисляя факты, избегая эмоций и догадок. Он говорил о второй жертве, о месте обнаружения, о полном совпадении почерка преступления. Когда он закончил, в кабинете повисла тишина, плотная, почти осязаемая, и в ней отчетливо слышался скрип пера делопроизводителя в соседней комнате и далекий, приглушенный бой часов на Спасской башне.

– Итак, – Лыков стряхнул пепел в массивную малахитовую пепельницу. – Что мы имеем в сухом остатке? Две мертвые девки. Две одинаковые нелепости с цветами. И панику, которая к полудню охватит весь город. «Московский листок» уже, надо полагать, верстает экстренный выпуск с аршинным заголовком. Я прав?

– Так точно, Фёдор Иванович, – подтвердил Вольский.

– Прекрасно, – Лыков криво усмехнулся. – Просто прекрасно. Знаете, что мне сказал сегодня утром по телефону градоначальник, князь Долгоруков? Он не спрашивал о ходе расследования. Он не интересовался уликами. Он спросил меня, Аркадий Петрович, не собираемся ли мы допустить, чтобы в Москве завелся свой собственный Потрошитель, как в ихнем туманном Лондоне. Он употребил именно это слово – «Потрошитель». Он читает заграничные газеты, наш князь. Это дурно сказывается на его пищеварении и, как следствие, на моей карьере.

Он замолчал, выпустив еще одно кольцо дыма.

– Какие у вас версии, голубчик? Только, умоляю вас, без мистики. Я в том возрасте, когда в дьявола уже не веришь, а в глупость и жестокость человеческую – веришь с каждым днем все больше.

– Это не мистика, Фёдор Иванович. Это система, – сказал Вольский, чувствуя, как его собственный голос становится тверже. – Я полагаю, мы имеем дело с одним и тем же лицом. Убийца действует расчетливо, хладнокровно и, я бы сказал, артистично. Он не просто убивает, он оставляет послание. Это серийное преступление. И я боюсь, что Катерина Смирнова и эта, вторая… они не первые в этом списке.

Он решил рискнуть.

– По неофициальным каналам до меня дошли сведения о еще как минимум двух схожих случаях за последний год. Дела были закрыты по другим причинам, но почерк… эти странные, неуместные детали… он прослеживается.

Лыков медленно поднял на него свои тяжелые веки. Его взгляд, казавшийся сонным, вдруг стал острым и пронзительным, как буравчик.

– Неофициальные каналы? Это вы о газетчиках-щелкоперах? Аркадий Петрович, голубчик мой, я вас брал на службу за ваш острый ум и приверженность фактам, а не за веру в бабьи сплетни, напечатанные на оберточной бумаге. Оставьте конспирологию госпоже Клюевой, у нее это лучше получается. У нас есть два трупа. Нам нужен один арестованный. В кратчайшие сроки.

– Но если это серия… – начал было Вольский.

– Если! – Лыков ударил ладонью по столу, и малахитовая пепельница подпрыгнула. Сигара выпала из его пальцев. – Если у бабушки были бы усы, она была бы дедушкой! Вы следователь, а не романист! Ваша задача – найти связь между этими двумя девицами. Общий знакомый, сутенер, клиент. Причина должна быть простой и грязной, как и вся их жизнь. Ревность. Деньги. Долги. Копайте там! Найдите мне пьяного мастерового, которого отвергли обе. Найдите купчика-самодура, который у них бывал. Найдите кого угодно, чью вину можно будет доказать в суде! Мне нужен результат, Аркадий Петрович, а не теория о московском Люцифере с охапкой лилий!

Он тяжело дышал, его лицо побагровело. Впервые Вольский видел его таким – не усталым циником, а разгневанным, загнанным в угол чиновником. Он понимал, что на Лыкова давят сверху, и тот, в свою очередь, переносит это давление на него. Система работала как гидравлический пресс.

– Фёдор Иванович, но улики… – снова попытался он.

– Какие улики?! – взорвался Лыков. – Цветок – это улика? Это поэзия, черт бы ее побрал! Сумасшедший какой-то развлекается! Так найдите мне этого сумасшедшего! Я вам дам наводку. Полиция как раз прихватила вчера одного проповедника у Китай-города. Юродивый, кликушествует, кричит о Содоме и Гоморре, призывает очистить город огнем от блудниц. Вот вам и мотив, и безумие в одном флаконе. Займитесь им. Потрясите его как следует. Может, и расколется.

Вольский молчал. Он понимал, что спорить бесполезно. Лыков не хотел слышать правду. Он хотел получить решение. Простое, быстрое, удобное. Козла отпущения, которого можно будет бросить на растерзание прессе и начальству. Его отеческая ирония, с которой он всегда относился к Аркадию, испарилась, уступив место жесткому, неприкрытому приказу.

– Поймите меня правильно, Аркадий, – тон Лыкова снова стал мягче, усталее. Он подобрал сигару и долго пытался ее раскурить дрожащими руками. – Я в вас верю. У вас светлая голова. Но вы идеалист. Вы думаете, что закон – это скальпель. А это, голубчик, чаще всего топор. Им нужно рубить узлы, а не развязывать их. Нам не нужна сложная, многолетняя история о таинственном мстителе. Нам нужно закрытое дело. И спокойствие в городе. Его сиятельство князь Долгоруков очень ценит спокойствие.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.

– У вас неделя. Семь дней, Аркадий Петрович. Чтобы на моем столе лежал рапорт с фамилией обвиняемого. Иначе я буду вынужден передать дело в Охранное отделение. А уж как они работают, вы, я думаю, наслышаны. Там не допрашивают. Там выбивают. И им все равно, чьи кости ломать – виновного или первого попавшегося. Идите. И подумайте над моими словами.

Вольский вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь. В коридоре было тихо и пусто. Он чувствовал себя так, словно его ударили. Не физически, а как-то иначе, глубже. Его вера в систему, в незыблемость закона, в общую цель, которую они преследовали, – вся эта конструкция, такая стройная в его голове, дала первую, глубокую трещину. Он был один. Один против убийцы, который был умнее и изощреннее любого преступника, с которым он сталкивался. И один против системы, которая требовала от него не истины, а имитации.

Он вернулся в свой холодный, неуютный кабинет. Листок, оставленный Софьей Клюевой, все так же лежал на столе. Теперь он смотрел на него другими глазами. Это было не просто журналистское расследование. Это был единственный луч света в том тумане лжи, страха и компромиссов, который сгущался вокруг него. Он понял, что Лыков был прав в одном: ему придется рубить. Но не тот узел, на который ему указали. А совсем другой. Тот, что связывал эти разрозненные смерти в единый, чудовищный узор. И он знал, что топор для этой работы ему придется выковать самому.

Проповедник с Амвона

Приказ статского советника Лыкова лег на стол Вольского незримой, но удушающей тяжестью. Это был не совет, не рекомендация – это была петля, наброшенная на шею следствия, и Фёдор Иванович мягкой, отеческой рукой предлагал Аркадию самому затянуть узел. Подозреваемый был подан ему на блюде, как горячее к обеду: удобно, быстро и, что самое главное, удобоваримо для начальства. Отец Серафим.

Краткая справка, составленная небрежным почерком околоточного надзирателя, была столь же выразительна, сколь и бесполезна. «Серафим, прозванием Неведомый, происхождения мещанского, лет около пятидесяти. Родителей и постоянного места жительства не имеет. Кормится подаянием. Регулярно устраивает публичные проповеди у стен Китай-города, в коих изрекает хулу на власти и предрекает городу гибель огненную за грехи его. Неоднократно задерживался за нарушение общественного порядка, но по причине явного помешательства ума отпускался без последствий». В конце была приписка, сделанная другим, более аккуратным почерком, вероятно, помощника Лыкова: «Обратить особое внимание на риторику касательно „блудниц“ и „очищения“».

Вольский отодвинул листок. Он чувствовал себя аптекарем, которому велели приготовить лекарство от смертельной болезни, выдав вместо колб и реторт глиняный горшок и пучок подорожника. Все его существо, весь его аналитический, выверенный до мелочей склад ума восставал против этой версии. Убийца, оставлявший на месте преступления идеальные лилии, был художником зла, перфекционистом смерти. Его действия были выверены, точны, лишены суеты. Мог ли такой человек быть оборванным, безумным кликушей, кричащим на рыночной площади? Логика говорила – нет. Но приказ Лыкова требовал – да. И Аркадий Петрович, скрипнув зубами, подчинился. Не приказу – необходимости. Он должен был пройти по этому ложному следу до самого конца, чтобы с неопровержимой ясностью доказать его ложность.

Он нашел его там, где и было указано, – у Варварских ворот Китай-города. Зима превратила это место в подобие театральной декорации для какой-то мрачной мистерии. Древняя, потемневшая от веков кирпичная стена, покрытая пятнами лишайника и шапками грязного снега, служила задником. Сценой был небольшой пятачок утоптанной земли, с которого счистили снег. А зрительным залом – полукольцо людей, сбившихся в плотную, дышащую паром толпу. Это были не праздные зеваки. Вольский разглядел их лица: торговки с обветренными щеками, мастеровые с въевшейся в кожу сажей, нищие старухи в рванье, несколько потерянных, ищущих чуда мещанских жен. И над всеми ними, стоя на перевернутом деревянном ящике, словно на импровизированном амвоне, возвышался он.

Отец Серафим был страшен. Не уродством, а какой-то запредельной, нечеловеческой иссушенностью. Высокий, костлявый, он, казалось, состоял лишь из жил и пергаментной кожи, туго обтягивавшей острые углы костей. Длинные, спутанные седые волосы и такая же борода, похожая на клочья старой пакли, сливались с серым небом. Но все это – и рваная ряса, и босые, посиневшие от холода ноги на мерзлом ящике – меркло перед его глазами. Они горели. Не метафорически, а почти буквально. Глубоко посаженные, они светились из темных орбит лихорадочным, фанатичным огнем, который, казалось, пожирал изнутри его иссохшую плоть.

И он говорил. Его голос, поначалу тихий и скрипучий, как несмазанная телега, набирал силу, креп, наполнялся металлом и громом. Он не просто проповедовал – он творил заклинание, вплетая в него слушателей, город, самое небо.

– И я зрю! – гремел он, простирая в морозный воздух руку с длинными, похожими на птичьи когти пальцами. – Зрю, как ползет по тебе, Москва, змея аспидова! И имя ей – Порок! Она свила гнездо в палатах твоих золоченых, и шипит из подворотен твоих смердящих! Она обвила шеи мужей твоих честных, и жалит в сердца жен твоих верных! Но слаще всего ей – кровь нечистая! Кровь дщерей твоих заблудших, что торгуют телом своим на торжищах твоих, как скотом!

Толпа замерла, вслушиваясь. Дыхание сотен людей сливалось в единое облако пара, окутывавшее проповедника, словно фимиам.

– Вы глядите на них! Вы проходите мимо них, отводя глаза! Вы бросаете им медяк, покупая их грех и делая его своим! А Господь зрит! И гнев Его копится, как вода за плотиной! Ибо сказано: „Не оскверняй земли, на которой вы живете, ибо кровь оскверняет землю, и земля не иначе очищается от пролитой на ней крови, как кровию пролившего ее“!

Вольский почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имевший отношения к морозу. Слова, вырванные из ветхозаветного контекста, в устах этого безумца обретали новый, зловещий смысл. Очищение кровью. Это было не просто совпадение. Это была почти дословная формулировка той идеи, которую он сам, следователь Вольский, нащупывал в действиях убийцы. Он подошел ближе, встал за спинами каких-то баб в платках, стараясь не привлекать внимания, но его слух и зрение обострились до предела.

– Но где же палачи Господни? – продолжал вещать Серафим, и его голос дрогнул от исступления. – Где левиты с мечами наголо, что очистят стан от скверны? Судьи ваши слепы, стражники ваши продажны! Закон ваш – паутина, что ловит малую мошку, но пропускает большого шмеля! И тогда… – он понизил голос до страшного, интимного шепота, и толпа подалась вперед, чтобы не пропустить ни слова, – тогда Господь посылает ангела своего! Ангела с мечом огненным! Он приходит ночью, в тишине, когда город спит в своем блуде! Он не судит – он исполняет! Он не спрашивает – он карает! И каждому деянию своему он оставляет знак! Знак чистоты небесной посреди грязи земной! Как цветок лилии, что прорастает из болотной топи, незапятнанный, белый, как риза агнца!

Вольский замер. Он почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Этого не могло быть. Это было слишком точно. Слишком детально. Лилия. Он не мог узнать о ней из газеты Клюевой – второй жертвы еще не было, когда она писала свою заметку. А о втором убийстве в газетах еще не успели сообщить. Значит, он либо знал… либо… он и был тем самым «ангелом».

Он смотрел на проповедника и видел перед собой идеального подозреваемого. Мотив – религиозный фанатизм. Идеология – очищение города от порока. Знание деталей, недоступных никому, кроме следствия и убийцы. Все сходилось. Лыков был прав. Решение было простым, как удар топора. Слишком простым. И эта простота вызывала у Вольского почти физическое отторжение. Его разум, привыкший к сложным многоходовым построениям, отказывался принимать эту театральную, почти карикатурную разгадку.

Проповедь закончилась так же внезапно, как и началась. Серафим умолк, закатил глаза, и его тело обмякло. Он рухнул с ящика на утоптанную землю, как пустой мешок. Две старухи-прислужницы подхватили его под руки и поволокли в сторону ближайшей подворотни. Толпа, лишившись своего оракула, мгновение постояла в оцепенении, а затем начала медленно рассасываться, унося с собой тревожное эхо услышанных слов.

– Взять его, – негромко приказал Вольский двум городовым в штатском, которых он предусмотрительно привел с собой. – Тихо, без шума. Доставить в ближайшую управу. Я буду следом.

Интерьер допросной комнаты в Сретенской полицейской части был квинтэссенцией казенной безнадежности. Стены, выкрашенные много лет назад в тошнотворный желто-зеленый цвет, были испещрены царапинами и неразборчивыми надписями. Единственное, зарешеченное окно выходило на глухую стену соседнего дома. В воздухе стоял несмываемый запах карболки, дешевой махорки и человеческого страха. Посреди комнаты – грубо сколоченный стол и два стула. На одном, спиной к двери, сидел Серафим. На другом, напротив, расположился Вольский.

Проповедник изменился. Исступление покинуло его, оставив после себя лишь крайнюю, смертельную усталость. Он сидел ссутулившись, уронив худые руки на колени, и его горящие глаза теперь подернулись пепельной пленкой безразличия. Он казался не пророком, а сломленным, больным стариком.

Вольский начал допрос, как всегда, издалека. Имя, возраст, род занятий. Серафим отвечал односложно, глухим, бесцветным голосом. Да, помнит. Нет, не знает. Все в руках Божьих. Он не выказывал ни страха, ни возмущения. Лишь полное, всеобъемлющее равнодушие.

– Отец Серафим, – Вольский подался вперед, положив руки на стол. – Сегодня в своей проповеди вы упомянули цветок лилии. Откуда вам известно об этой детали?

Проповедник медленно поднял на него глаза. На мгновение в их глубине блеснул прежний огонь.

– Господь открывает своим избранным то, что сокрыто от глаз мирских. Я зрю не глазами, следователь, но духом.

– Оставим дух, – тон Вольского стал жестче. – Факт в том, что о лилии при второй жертве не знал никто, кроме убийцы и нескольких чинов полиции. Газеты еще не успели об этом написать. Как вы узнали? Вы были там?

Серафим молчал. Его губы шевелились, беззвучно повторяя слова молитвы.

– Где вы были прошлой ночью, отец Серафим? – продолжил Вольский, методично забивая гвозди своих вопросов. – И три ночи назад, когда была убита первая женщина, Катерина Смирнова?

– Я молился, – тихо ответил старик. – Я всегда молюсь. Ночь – время для молитвы, ибо днем мир слишком шумен, и глас Божий тонет в его суете.

– Где именно вы молились? Есть ли люди, которые могут это подтвердить?

– Моя паства. Они приходят и уходят. Кто-то остается на час, кто-то на всю ночь. Мы молимся вместе в заброшенном флигеле у Покровских ворот.

– Имена. Мне нужны имена тех, кто был с вами в эти две ночи.

– Я не знаю их мирских имен, – Серафим покачал головой. – Для меня они все – дети Божьи. Души, ищущие спасения.

Вольский вздохнул. Это было похоже на попытку удержать в руках дым. Каждое прямое обвинение тонуло в болоте религиозного мистицизма. Он решил зайти с другой стороны.

– Вы говорите об очищении города от блудниц. Вы считаете, что они заслуживают смерти?

– Всякий грешник заслуживает смерти, ибо плата за грех – смерть, – без всякого выражения ответил Серафим. – Но не мне судить. Я лишь глас вопиющего в пустыне. Я призываю к покаянию, а не к убийству. Кара – в руках Господа.

– А тот «ангел с мечом огненным», о котором вы вещали толпе? Это не орудие Господа?

На лице проповедника впервые отразилось нечто похожее на живую эмоцию. Удивление.

– Ангел? – он склонил голову набок, словно прислушиваясь к чему-то. – Я говорил об ангеле? Возможно. Слова приходят ко мне свыше. Я лишь проводник. Я не помню всего, что говорю, когда на меня сходит Дух.

Вольский смотрел на него, и ледяное здание его подозрений начало крошиться, осыпаться мелкими, неприятными осколками сомнений. Безумие этого человека было не показным. Оно было тотальным, всепоглощающим. Он жил в своем собственном мире, населенном ангелами, демонами и говорящим с ним Богом. Мог ли такой человек спланировать и осуществить два хладнокровных, безупречно исполненных убийства? Мог ли он ночами выслеживать жертв, душить их, а затем аккуратно вкладывать им в руки свежие, дорогие цветы, купленные, вероятно, в лучшей оранжерее Москвы? Это требовало не только фанатизма, но и трезвого расчета, хитрости, умения ориентироваться в реальном, а не в вымышленном мире.

– Вы ненавидите этих женщин? – спросил Вольский тихо, почти вкрадчиво.

Серафим посмотрел на него долгим, пронзительным взглядом. В его глазах не было ненависти. Была лишь бездонная, выгоревшая печаль.

– Я не ненавижу их, следователь. Я жалею их. Как жалею и вас. Вы все – слепые котята, барахтающиеся во тьме. Вы ищете убийцу тел. А нужно искать убийцу душ. Он повсюду. И имя ему – Легион.

Он отвернулся и снова уставился на грязную стену. Вольский понял, что допрос окончен. Он не добился ни признания, ни внятного алиби. Он получил лишь еще больше вопросов. Этот человек был либо невероятно хитрым актером, либо истинным безумцем, чьи пророчества странным, пугающим образом совпали с реальностью.

Аркадий Петрович поднялся и вышел из комнаты, оставив Серафима наедине с его Богом или его демонами. В коридоре его ждал один из городовых.

– Ну что, ваше благородие? Раскололся?

– Установите за ним наблюдение, – распорядился Вольский, не отвечая на вопрос. – Проверьте его «паству». Найдите этот флигель у Покровских ворот. Допросите всех, кто там бывает. Мне нужно знать, где он был в ночи убийств, поминутно. Но самого пока не отпускать.

Он покинул полицейскую управу и вышел на улицу. Уже смеркалось. Город зажигал первые газовые фонари, и их неверный, дрожащий свет выхватывал из сгущающегося тумана случайные лица прохожих, фасады домов, пролетающие пролетки. Город жил своей обычной, суетливой жизнью, не подозревая о драмах, что разыгрывались в его казенных стенах.

Вольский шел, не разбирая дороги, погруженный в свои мысли. Он выполнил приказ Лыкова. У него был главный подозреваемый. Человек, чьи речи были прямым призывом к насилию, чьи слова пугающе совпадали с почерком убийцы. Любой другой на его месте уже готовил бы обвинительное заключение. Но Аркадий чувствовал лишь горечь и неудовлетворенность. Это было не то. Ответ был слишком очевидным, слишком громким, слишком публичным. А настоящий убийца, он был уверен в этом, был тихим. Он действовал во мраке, а не на площади. Его безумие было иного рода – холодным, расчетливым, аристократичным.

Он остановился на углу и поднял воротник пальто. Туман, густой и влажный, окутывал его, проникал под одежду, холодил кожу. И в этом тумане ему вдруг ясно представилась альтернативная картина. Не безумный пророк, а кто-то совсем другой. Кто-то, кто слышал эти проповеди. Кто-то, кто мог взять на вооружение эту чудовищную идеологию «очищения», используя ее как ширму, как оправдание для своих собственных, куда более личных и темных мотивов. Что, если Серафим был не убийцей, а невольным вдохновителем? Что, если настоящий хищник просто позаимствовал у безумца его страшные слова, как вор заимствует чужую одежду, чтобы скрыть свое истинное лицо?

Эта мысль была неуютной, она уводила его от простого решения обратно, в лабиринт сложных догадок. Но она казалась ему единственно верной. Он не поймал зверя. Он наткнулся лишь на чучело, выставленное на всеобщее обозрение. А сам зверь, умный, терпеливый и безжалостный, все еще был там, в тумане, наблюдал, выжидал и, возможно, уже выбирал свой следующий цветок.

Танцы в особняке Орловских

Приглашение, отпечатанное на плотной, пахнущей вербеной бумаге, лежало в его руке чужеродным предметом, словно подброшенная улитка в часовом механизме. Оно было пропуском в мир, который Аркадий Вольский презирал с той отстраненной, теоретической брезгливостью, с какой врач-анатом презирает болезнь, изучая ее под микроскопом. Он застегнул последнюю пуговицу на строгом черном сюртуке, который казался ему до смешного неуместным, почти траурным нарядом для предстоящего праздника жизни, и поправил галстук, тугой и холодный, как петля висельника.

– Ну что, Аркадий Петрович, готовы к погружению? – голос Софьи Клюевой, звонкий и полный насмешки, ворвался в его сосредоточенное уныние.

Она стояла в дверях его съемной квартиры, и ее вид был столь же вызывающе неуместен в его аскетичной обстановке, как и ее присутствие. На ней было платье из темно-синего шелка, которое при свете керосиновой лампы казалось почти черным, но при каждом движении вспыхивало глубокими, таинственными искрами. Открытые плечи и шея, на которой тонкой нитью дрожал мелкий жемчуг, казались беззащитными и в то же время дерзкими. В ее облике не было ничего от той деловитой, вечно спешащей «газетчицы» в строгом жакете. Сегодня она играла другую роль.

– Это маскарад, Софья Андреевна, – глухо ответил он, беря с комода перчатки. – И я чувствую себя ряженым.

– Вся Москва – маскарад, – она легко пожала плечами. – Вы просто впервые идете на бал, где маски не снимают даже под утро. Моя роль – ваша дальняя кузина из провинции, очарованная столичным блеском. А ваша… ваша роль – быть молчаливым, угрюмым спутником, который тяготится обществом и мечтает вернуться к своим книгам. Играть почти не придется. Естественность – залог успеха.

Ее ирония не столько задевала, сколько трезвонила о неприятной правде. Он действительно был угрюм. Мысли о деле не отпускали его, они роились в голове, как потревоженные пчелы. Задержание отца Серафима не принесло облегчения, лишь усилило ощущение фальши. Он был уверен, что безумный проповедник – лишь громоотвод, призванный отвести удар от истинной грозовой тучи. А туча эта, судя по всему, собиралась над самыми блестящими крышами Москвы. Князь Петр Сергеевич Орловский. Имя, которое Филин не назвал, но которое всплыло само собой, когда Софья, используя свои тайные каналы, навела справки о последних «покровителях» Катерины Смирновой. Меценат, эстет, женолюбец, устроитель самых скандальных вечеров, человек, чье богатство было столь же велико, сколь и сомнительна его репутация. И, что самое важное, – завсегдатай Никольской, ее рестораций и гостиниц, известный своей страстью к «простонародной экзотике».

Пролетка, нанятая Софьей, была под стать ее платью – с бархатными сиденьями и рессорным ходом, почти не замечавшим выбоин на мерзлой мостовой. Они ехали молча. Город за окнами тонул в синих зимних сумерках. Газовые фонари уже зажглись, их свет вырывал из темноты фрагменты реальности: лицо прохожего, блеск витрины, пар из ноздрей лошади. Вольский смотрел на эти обрывочные картины и думал о том, что его расследование – такая же попытка сложить целое из разрозненных, случайно освещенных кусков мрака.

Особняк князя Орловского на Пречистенке был не просто домом – он был вызовом. Он сиял. Десятки окон на двух этажах горели теплым, золотым светом, который заливал улицу, превращая грязный снег в парчу, а голые ветви деревьев – в причудливую вязь черного кружева. У подъезда стояла вереница карет и пролеток. Из них выпархивали дамы, шурша шелками и сверкая драгоценностями, и выходили господа во фраках, окутанные облаками морозного пара и дорогих сигар. Из-за тяжелой дубовой двери доносились приглушенные звуки музыки и многоголосый гул, похожий на жужжание гигантского, раззолоченного улья.

Аркадий чувствовал, как его внутренняя собранность, его привычка к порядку и тишине, начинает крошиться под этим напором света и звука. Он был солдатом, привыкшим к окопной грязи, которого вдруг вытолкнули на паркет бального зала.

– Не робейте, кузен, – шепнула Софья, беря его под руку. Ее ладонь в тонкой перчатке была легкой, но настойчивой. – Главное – держитесь так, словно вам все это смертельно надоело. Высокомерие – лучшая маскировка для страха.

Они вошли. И мир снаружи перестал существовать. Тепло было почти физически ощутимым, густым, пропитанным ароматами воска, хвои от гигантской ели в углу, сотен духов и едва уловимым, будоражащим запахом шампанского. Мраморная лестница, устланная красным ковром, уводила наверх, в залу, откуда лились звуки вальса. Сотни свечей в хрустальных люстрах дрожали, множились, отражались в зеркалах, в стеклах бокалов, в блестящих глазах гостей, создавая ощущение ирреального, вибрирующего пространства.

Вольский стоял на верхней ступеньке лестницы, и его аналитический ум лихорадочно, почти панически пытался разложить эту картину на составляющие. Шелк, бархат, бриллианты, жемчуг. Белые мундиры кавалергардов, черные фраки статских советников. Пудра на лицах дам, скрывающая морщины, помада, скрывающая усталость, веера, скрывающие усмешки. Это был не сбор людей, а выставка масок. И каждая маска была произведением искусства, за которым скрывалась либо пустота, либо нечто, что не принято было показывать при свечах. Он искал в этих холеных, смеющихся лицах тень того безумия, что оставляло на снегу мертвых девушек с цветами в руках, и не находил. Зло здесь, если оно и было, носило фрак и пахло французским парфюмом.

– Вон он, наш голубчик, – прошептала Софья, едва заметно кивнув в сторону камина, у которого образовался небольшой кружок. – В центре. Как паук в центре паутины.

Князь Петр Сергеевич Орловский не был красив. В его лице не было ни одной правильной черты. Но оно приковывало взгляд. Холеное, с высоким лбом, обрамленным тронутыми ранней сединой волосами, и тяжелыми, чуть припухшими веками, из-под которых смотрели удивительно светлые, почти прозрачные глаза. Взгляд этих глаз был утомленным, пресыщенным, и в то же время в его глубине таилось нечто хищное, наблюдающее. Он держал в тонких, аристократических пальцах бокал с вином, но не пил, а лишь покачивал его, следя за игрой света в рубиновой жидкости. Он слушал говорившего с ним пожилого генерала, но Вольский был уверен – князь видит и слышит все, что происходит в зале. Он был не просто хозяином этого дома. Он был режиссером этого спектакля.

– Пойдемте, представлю вас, – Софья потянула Аркадия за рукав.

– Как? – удивился он. – Вы с ним знакомы?

– Я брала у него интервью для столичной газеты о его коллекции фламандской живописи. Он был очарователен, много цитировал Бодлера и пытался поцеловать мне руку чуть выше запястья. Он падок на все новое и блестящее. Новая журналистка, новая картина, новая… – она осеклась. – Пойдемте.

Она провела его сквозь толпу с той уверенной грацией, которая была ему совершенно не свойственна. Она кивала знакомым, улыбалась, бросала на ходу какие-то светские любезности, и все это было так естественно, что Аркадий почувствовал себя грубым, неотесанным придатком к ее блеску.

Когда они подошли, князь как раз закончил разговор с генералом и обернулся. Его светлые глаза на мгновение задержались на Софье, и в них промелькнуло узнавание и ленивый интерес.

– Мадемуазель Клюева, – его голос был низким, с легкой хрипотцой, бархатным, но с вплетенной в него стальной нитью. – Какое приятное нашествие. Я полагал, вы презираете подобные сборища праздных душ. Вы же, если мне не изменяет память, ищете правду, а она редко бывает гостьей на балах.

– Иногда она прячется в самых неожиданных местах, князь, – парировала Софья, не опуская глаз. – Позвольте представить вам моего кузена, Аркадия Петровича Вольского. Он недавно в Москве, приехал из глуши по делам наследства.

Орловский перевел свой пронзительный взгляд на Вольского. Это было похоже на то, как энтомолог рассматривает новый, неизвестный ему экземпляр жука. Он скользнул взглядом по его строгому сюртуку, по лишенному светской любезности лицу, по плотно сжатым губам.

– Вольский, – он чуть склонил голову набок. – Что-то знакомое. Вы не родственник профессора права из университета? Петра Ильича?

– Мой отец, – коротко ответил Аркадий. Он почувствовал себя раздетым под этим взглядом.

– Ах, вот как, – в глазах князя мелькнул огонек. Усмешка тронула уголки его губ. – Достойный муж. Читал его труд о презумпции невиновности. Весьма… идеалистично. Вы, надо полагать, пошли по его стопам? Тоже служите Фемиде?

– Я служу закону, князь, – ответил Вольский, чувствуя, как напряжение нарастает. Это был уже не светский разговор, а допрос, в котором роли переменились.

– Закон, закон… – Орловский задумчиво покачал бокал. – Занятная вещь. Попытка натянуть на хаос жизни смирительную рубашку параграфов. Но жизнь, господин Вольский, имеет обыкновение рвать любые рубашки. Особенно здесь, в Москве. Она дикая, страстная, кровавая. Она не подчиняется логике. Она подчиняется лишь инстинктам. Не находите?

Он говорил это, глядя прямо в глаза Аркадию, и в его словах был явный, неприкрытый вызов. Он играл. Он знал или догадывался, кто перед ним, и наслаждался этой опасной, двусмысленной беседой.

– Инстинкты приводят к преступлениям. А преступления – в ведение закона, – чеканил Вольский, чувствуя себя неуклюжим борцом, который пытается нанести удар легкому, ускользающему фехтовальщику.

– Верно, – князь улыбнулся, обнажая ряд ровных, белых зубов. – Круг замыкается. И в центре этого круга всегда стоит красота. Красота греха, красота наказания. Все великое – и любовь, и смерть – иррационально. Не так ли, мадемуазель Клюева? Вы, как человек искусства, должны меня понять.

– Я всего лишь репортер, князь, – вмешалась Софья, чувствуя, что атмосфера накаляется. – Мы ищем не красоту, а факты.

– Факты – это кости, скелет правды, – Орловский сделал наконец маленький глоток вина. – А красота – это ее плоть и кровь. Без нее правда мертва и никому не интересна. Прошу простить, друзья зовут. Не скучайте в моем скромном доме. Шампанское сегодня превосходное.

Он кивнул им с той же ленивой, аристократической грацией и отошел, оставив Вольского с ощущением полного поражения. Он не узнал ничего. Хуже – он сам выдал себя, позволив втянуть себя в эту словесную дуэль и проиграв ее.

– Не корите себя, – тихо сказала Софья. – Вы играли на его поле и по его правилам. Он мастер таких игр. Он вас «прощупал». Теперь нужно сменить тактику. Разойдемся. Я поговорю с некоторыми дамами, соберу сплетни. А вы… осмотритесь. Иногда стены говорят больше, чем люди.

Она растворилась в толпе, а Аркадий остался один посреди этого бурлящего, сверкающего моря. Он чувствовал себя пустым и злым. Орловский был именно таким, каким он его себе представлял: циничным, умным, развращенным и непроницаемым. Он был похож на идеально отполированную поверхность черного мрамора – на ней не остается ни следов, ни отпечатков.

Он взял с подноса, проносимого лакеем, бокал шампанского, хотя не пил его, и медленно пошел вдоль стен, изображая скучающего гостя. Он проходил мимо групп, где велись оживленные беседы, и улавливал обрывки фраз: «…акции падают, это катастрофа…», «…в Париже сейчас носят только лиловый…», «…говорят, его жена сбежала с корнетом…». Обычная светская мишура. Ничего, что могло бы его заинтересовать.

Его взгляд скользил по стенам, увешанным картинами. Как и говорила Софья, князь был тонким ценителем. Здесь были и голландские натюрморты, где на темном фоне сияли лимоны и серебряные кубки, и итальянские мадонны с печальными, неземными глазами. Но чем дальше он уходил от главной залы, в более тихие, уединенные гостиные, тем более странным и тревожным становилось искусство. Мифологические сюжеты, полные жестокости и страсти. Леда, обнимающая лебедя, в глазах которого было нечто божественное и одновременно дьявольское. Саломея, с торжеством и отвращением глядящая на отрубленную голову Иоанна. Красота здесь была неотделима от насилия.

Он забрел в коридор, который вел, по-видимому, в личные покои князя. Музыка и голоса стали глуше. Здесь было тише, прохладнее. Одна из дверей была приоткрыта, из нее лился мягкий свет лампы под зеленым абажуром. Любопытство, чисто профессиональное, пересилило приличия. Он заглянул внутрь.

Это был кабинет или библиотека. Стены от пола до потолка были заняты книжными шкафами из темного резного дуба. В центре стоял массивный письменный стол, на котором царил идеальный порядок. Ни одной лишней бумаги. Лишь бронзовая чернильница, пресс-папье из яшмы и раскрытая книга.

Вольский шагнул внутрь. Воздух здесь был другим – пахло старой кожей, книжной пылью и тем же дорогим табаком, что и от сигары Лыкова. Он почувствовал себя здесь увереннее, чем в бальной зале. Это была территория разума, порядка, знания. Он подошел к столу. Книга была на французском – томик стихов Бодлера. Он прочел несколько строк наугад: «О, грязь и величие! О, чудовищная дихотомия…».

Его взгляд скользнул по полкам. Здесь было все: философия, история, поэзия. И вдруг он замер. На отдельной, нижней полке, куда не сразу падал взгляд, стояли несколько массивных фолиантов, отличавшихся от остальных. Он присел на корточки. Корешки были из тисненой кожи с золотыми буквами. Он прочел название на одном из них: «Flora Moscoviensis. Herbarum et Icones». Флора Московской губернии. Ботанический атлас. Он осторожно вытянул тяжелый том. Он был не новым, но в прекрасном состоянии. С благоговением, как будто держал в руках улику, он открыл его.

Страницы были из плотной, чуть пожелтевшей бумаги. На каждой – великолепная, раскрашенная от руки гравюра, изображающая растение, и под ней – подробное описание на латыни. Он начал листать, и его сердце стучало глухо и тяжело. Ромашки, васильки, колокольчики… Он листал все быстрее, и его пальцы похолодели. И вот. Страница, которую он искал. На ней, во всей своей холодной, аристократической красоте, была изображена она. Lilium candidum. Лилия белая. Рисунок был выполнен с невероятным мастерством. Каждый изгиб лепестка, каждая тычинка, каждая капля росы на зеленом листе казались живыми.

Он смотрел на эту страницу, и у него перехватило дыхание. Это было слишком точное попадание. Слишком явное. Это не могло быть простым совпадением. Человек, одержимый эстетикой, коллекционер прекрасного и страшного, и в его библиотеке – идеальное изображение того самого цветка, который стал символом самых уродливых преступлений в городе. Он осторожно провел пальцем по странице. Она была чуть затерта, немного темнее остальных, словно ее открывали чаще других.

– Нашли что-то интересное, господин Вольский?

Голос раздался прямо у него за спиной, тихий, почти беззвучный, и от неожиданности Аркадий вздрогнул и резко выпрямился, едва не выронив тяжелый том. Орловский стоял в дверях, прислонившись к косяку. Он был один. Бокала в его руке уже не было. Улыбки на лице – тоже. Его светлые, прозрачные глаза смотрели на Вольского без тени веселья, холодно и внимательно.

– Я… я заблудился, – пробормотал Аркадий, чувствуя, как краска заливает его щеки. Он был пойман, как мальчишка, забравшийся в чужой сад.

– Неужели? – князь медленно вошел в кабинет и прикрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине оглушительно. – Мне казалось, вы, наоборот, нашли именно то, что искали. Вы ведь не за поэзией сюда пришли, не так ли?

Он подошел к столу, взял из хрустальной вазы длинную, тонкую папиросу, закурил от лампы.

– Прекрасный экземпляр, не правда ли? – он кивнул на книгу в руках Вольского. – Редкость. Издание восемнадцатого века. Я выменял его у одного разорившегося помещика на пару орловских рысаков. Он плакал, отдавая. Книги иногда бывают дороже лошадей. И даже дороже людей.

– Вас интересует ботаника, князь? – спросил Вольский, стараясь, чтобы его голос звучал ровно.

– Меня интересует красота, – ответил Орловский, выпуская кольцо голубоватого дыма. – Во всех ее проявлениях. В цветке, в стихе, в женщине… даже в смерти. Особенно, когда смерть становится произведением искусства.

Он подошел вплотную, взял у Вольского из рук фолиант и положил его на стол, открыв на той самой странице с лилией.

– Lilium candidum, – он провел пальцем по рисунку, и его жест был интимным, почти ласкающим. – Лилия Мадонны. Символ чистоты, невинности. Забавно, как самые чистые символы притягивают самую густую грязь. Чем белее полотно, тем живописнее на нем смотрится пятно крови. Не находите?

– Я нахожу, что вы говорите странные вещи, князь, – сказал Вольский, чувствуя, как по его спине струится холодный пот. Маска была сброшена. Игра окончилась.

– А я нахожу, что вы пришли в мой дом под чужим именем, с фальшивой легендой, и роетесь в моих книгах, – Орловский усмехнулся, но его глаза оставались холодными. – Так кто из нас более странный? Вы ищете монстра. И вы решили, что он должен выглядеть именно так: богатый, пресыщенный аристократ, играющий с человеческими жизнями от скуки. Это так… банально, господин следователь. Так предсказуемо. Вы читаете слишком много дешевых романов.

Он обошел стол и сел в свое массивное кресло. Теперь он был хозяином положения, а Вольский стоял перед ним, как обвиняемый.

– Да, я знал эту девицу, Катерину, – сказал он будничным тоном, словно речь шла о погоде. – Симпатичное было создание. Свежее. Неиспорченное. Я иногда нахожу прелесть в таких… полевых цветах. Я дарил ей какие-то безделушки, давал немного денег. Я покупал иллюзию простоты. Иллюзию чистоты. Это мой грех, если хотите. Эстетический. Но я не убивал ее. Это было бы… некрасиво. Грязно. Липко. Убийство – это удел людей страстных, неуравновешенных. Фанатиков. А я, увы, всего лишь холодный наблюдатель.

Он затянулся папиросой, и ее огонек осветил его лицо снизу, придавая ему демоническое выражение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.