# Площадь атаки

Кори Доктороу

Ты помогаешь системе. Ты борешься с системой. Вопрос в том, кто первым нажмет DELETE.

Маша Максимоу всегда знала, что делает. Она работала на элитную киберразведку в Ираке, Мексике, Словстакии – среди политических интриг и теневых операций. Создавала алгоритмы тотального контроля, делая систему всевидящей. Она верила, что сможет играть по своим правилам и оставаться на шаг впереди, но ошибалась. Все меняется: под прицелом оказываются те, кто ей дорог. Свободы больше нет: каждый звонок, сообщение, движение уже записаны. Сопротивление – это прямая дорога в тюрьму. Маша возвращается в Сан-Франциско, чтобы помочь друзьям. Перед ней выбор: снова служить системе – только так можно спасти тех, кого она любит, – или рискнуть всем, не предав себя… Если когда-то ты продал свою душу, можно ли ее выкупить обратно?

Тебя читают. Тебя вычисляют. Ты уже в их базе.

> Вам, разоблачители, тем, кто прислушивается к голосу совести и говорит правду. Дэниел Элсберг, Томас Дрейк, Челси Мэннинг, Билл Бинни, Эдвард Сноуден, Александр Никитин, аноним из «Панамского архива», многие другие – общество в неоплатном долгу перед вами. Вы рисковали свободой, судьбой, даже самой жизнью, чтобы донести до нас истину.

> А также репортерам, которые помогали им раскрыть правду, особенно Дафне Каруане Галиции, убитой за то, что она выполняла свою работу. Светлая память.

> Может быть, ваш пример вдохновит нас, и мы наберемся смелости разоблачать коррупцию везде, где увидим ее.

> Моя единственная цель – рассказать людям о том, что делается от их имени, и о том, что делается против них.

> Эдвард Сноуден

Text copyright © Cory Doctorow, 2020

Cover design copyright © Richard Wilkinson, 2025

© Елена Токарева, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025. Popcorn Books®

## Глава 1

Вот за что я люблю технологии – если использовать их правильно, они дают вам силу и преподносят как на ладони все чужие тайны. Я уже шестнадцатый час подряд сидела в телекоммуникационном дата-центре в Блтце, столице Словстакии. Разумеется, оба названия вымышлены. В отличие от многих моих знакомых, я умею хранить тайны.

Шестнадцать часов, затраченных на работу, которую, по заверениям моей начальницы нашему клиенту – словстакийскому министерству внутренних дел, – можно проделать часа за три. Она прекрасно умеет вести себя как сволочь там, где этого требует ситуация, иначе не поднялась бы на такую высоту в системе штази.

Однако было бы неплохо, если бы перед отправкой на задание она дала бы мне провести разведку в дата-центре. Беда в том, что вся телекоммуникационная инфраструк- тура Словстакии была выстроена задолго до падения Берлинской стены и состояла в основном из медных проводов, обернутых в газету и обмакнутых в гуттаперчу. После падения стены все системы связи были переданы в любящие руки Антона Ткачи, который когда-то возглавлял контрразведку Советской Словстакии. На протяжении многих десятилетий все понимали, что нельзя отдавать телекоммуникации во власть некомпетентного, жадного клептократа, но 1990-е годы были не самым подходящим временем для проведения нормальной модернизации систем связи. Потому что интернет. [1][2]

После устранения Ткачи – в 2005 году он был брошен за решетку, в 2006-м госпитализирован с «душевным расстройством», а в 2007-м погиб – словстакийское министерство связи сменило одного за другим сразу нескольких мобильных операторов: «Свисском», «Т-Моб», «Водафон», «Оранж» (помоги бог им всем), каждый из которых за немаленькие деньги поставил в страну свое самое раздолбанное оборудование, что-то вроде трижды заваренных чайных пакетиков, железки, побывавшие даже в зоне военных действий, и оставил свои системы плохо налаженными, слабо защищенными и почти не документированными.

Интернет в Словстакии работал через пень-колоду.

Короче говоря, моя начальница Ильза, Волчица СС, пообещала министру внутренних дел, что я управлюсь с работой за три часа, и министр внутренних дел позвонил министру связи и отдал приказ быть любезными с «американской леди», которая придет к ним с совершенно секретным заданием, и предоставить ей все необходимое. Могу сказать, что они восприняли поручение серьезнейшим образом: когда я пришла в главный дата-центр этой страны – огромное сооружение в бруталистском стиле, которое я не смогла не сфотографировать для своей коллекции «советских бруталистских зданий, за фотосъемку вас могут пристрелить» (хештег специально для лузеров, они добровольно подписываются на длиннющие заголовки), – охранник за стойкой сразу же направил меня к директору по защите систем связи.

Его звали Литвинчук, и нервы у него были натянуты до предела. Почему я так решила? Да потому что он окружил себя собственным отрядом телекоммуникационной полиции, одетой как робокопы. Они стояли на карауле возле его двери, держа наготове ружья аж длиннее ног, и невыносимо воняли чесночной колбасой и потом, скопившимся под тысячью слоев кевлара. Литвинчук радушно встретил меня, произнес длиннющую речугу о том, как он рад видеть (опять) в своем дата-центре новых заграничных консультантов, особенно из такой дорогущей компании, как «КЗОФ Интеллидженс».[3]

– Нет, слово неправильное, – произнес он с густым акцентом в стиле Якова Смирнова (вообще-то господин директор получил степень магистра в Лондонской школе экономики; однажды я видела его выступление на конференции TEDx – он говорил как диктор Всемирной службы Би-Би-Си). – Эксклюзивной? Прославленной? – Он не сводил глаз с меня, а в особенности с моей груди, куда обычно адресовали свои слова все встреченные мной чиновники Словстакии. Я не стала скрещивать руки на груди.

– Бесславной, – подсказала я.

Он ухмыльнулся.

– Не сомневаюсь. Мисс Максимовв, – он произнес окончание моей фамилии очень твердо, как делали все к востоку от Франции, – нам всем очень радостно видеть вас в наших пенатах. Однако, я уверен, вы понимаете, что мы должны тщательно регистрировать информацию о контрагентах, выполняющих работы на наших засекреченных системах. – Он придвинул ко мне бланк на нескольких страницах, соединенных скрепкой. Я досчитала до семи – это гораздо сподручнее, чем считать до десяти, и не менее эффективно – и взяла бумаги. Девять страниц, неаккуратно отксеренных, с вопросами типа «Список неправительственных и благотворительных организаций, куда вы делали взносы, прямо или косвенно».

– Нет, – ответила я.

Он продемонстрировал мне свою лучшую козью морду, которая наверняка сильно впечатляла крестьянских ребят, косплеящих судью Дредда в коридоре. Но я привыкла выдерживать взгляды Ильзы, Волчицы и т. д. и т. п., поэтому давно перестала реагировать на самые грозные движения глазных яблок.

– Вынужден настаивать, – сказал он.

– Я не заполняю анкеты такого рода, – заявила я. – Политика компании. «КЗОФ» получил от министерства внутренних дел всеобъемлющее разрешение на допуск в ваши служебные помещения для всех сотрудников. – Так оно и было. Я терпеть не могу всякие бумаги, а особенно вот такие – с вопросами, на которые ты не можешь полностью или честно ответить, так что если ты вдруг перейдешь дорогу кому не надо, то у них будет готовый повод обвинить тебя в должностном преступлении. К счастью для меня, политика «КЗОФ» безо всяких исключений запрещала техникам заполнять любые официальные документы, предложенные клиентами. Да, я буду делать заметки о своей собственной работе, но они попадут прямиком к моей начальнице – Ильзе, Волчице и т. д., – а та очистит их от всего лишнего и передаст обратно в министерство внутренних дел, опустив ключевые детали, так что в будущем мы спокойно сможем выставить им счет за дальнейшее техническое обслуживание.

Я напустила на себя самый скучающий вид – это было нетрудно, мне и так было скучно до головной боли – и уставилась на этого постсоветского телефонного комиссара.

– Я заполню анкету за вас, – сказал он.

Я пожала плечами.

Работал он быстро, ручка так и плясала по бумаге. Ему это явно было не впервой. Он передал мне анкету.

– Подпишите. – И улыбнулся. Совсем не по-доброму.

Я опустила глаза. Весь текст был на кириллице.

– Не буду, – ответила я.

Его улыбка погасла.

– Мадам. – Прозвучало это скорее как «дамочка». Мне стало ясно, что мы вряд ли поладим. – Вы не войдете в мой дата-центр, пока мы не получим основную информацию. Таков наш протокол.

Он глядел на меня, скорчив козью морду еще страшнее, и откровенно ждал, что я потеряю терпение. Но я научилась справляться с подобными ситуациями задолго до того, как Ильза начала усиленно тренировать мой стоицизм. Вы не сильно продвинетесь в ДВБ, если не знаете, как обращаться с бюрократами. Я подпустила в свой взгляд еще немного скуки. Постаралась создать впечатление, что у меня гораздо больше свободного времени, чем у него, и я охотно потрачу его впустую.

Он протянул руку. Я думала, она будет вульгарная, короткопалая, но у него оказались пальцы как у пианиста и элегантнейший маникюр, такой, что мне невольно стало стыдно за свою вопиющую неженственность.

– Ваше удостоверение.

Для походов на клиентские территории «КЗОФ» выдает нам навороченные карточки с радиометками, голограммами, сапфировым покрытием на смарт-чипах – яркие игрушки, чтобы поразить простолюдинов. Такую я могу сварганить за полдня. Я отстегнула свою от ремешка и протянула ему.

Ручка заплясала снова в самом низу бланка, и через минуту он повернул бумагу ко мне. На строчке для подписи он добавил: «Подписано от имени Маши Максимоу». Молодец, борис. Хорошая шутка. Ну и мерзавец.

– Мы закончили?

Он тщательно отксерил бланки на настольном принтере-сканере-копире – таком, к которому я знала пять разных эксплойтов и при желании могла бы через него завладеть всей их сетью, – и протянул мне:

– Для вашей отчетности.

Я свернула листки вчетверо и сунула в задний карман.

– Куда идти?

Он сказал что-то по-русски, и один из штурмовиков, изнемогавший под тяжестью доспехов, повел меня в дата-центр. Я окинула взглядом бесконечные стеллажи с оборудованием, застегнула флиску, поежившись под ледяным ветром из кондиционеров, и принялась за работу. Три часа обещали быть долгими.

* * *

Покончив наконец с работой, я продрогла до костей и ругалась на чем свет стоит. Моя худи совершенно не подходила для такого климата, и я подозревала, что мой хамоватый друг с длинными пальцами нарочно приказал одному из своих бронированных борисов выставить термостат на субарктический уровень.

Но дело было сделано, тестовые сценарии проведены, и я встала со складного кресла, которое неизменно таскала с собой по коридорам дата-центра, перемещаясь от стеллажа к стеллажу, отслеживая провода, распутывая клубки и косяки, оставшиеся после криворуких подрядчиков.

Окинув взглядом свою работу, я испытала глубокое чувство… Честно говоря, глубокое чувство бессмысленности. Я ковырялась шестнадцать часов – ну, пятнадцать, если вычесть перерывы на еду и туалет, – для установки секретной сетевой аппаратуры «КЗОФ», и единственным видимым результатом моих трудов была непримечательная черная серверная коробочка высотой в один блок, установленная на нижнюю полку самого дальнего стеллажа. Такова была политика «КЗОФ» – ставить наше оборудование в самых неприметных местах, на случай если орды варваров свергнут нашего клиента-диктатора и возьмут штурмом дворец, ища телегеничные доказательства сотрудничества с коварными агентами вражеской разведки (то есть со мной).

Но сейчас надо отпраздновать. Я бросила взгляд через плечо. Робокопы взяли манеру стоять у меня за спиной, любуясь на задницу, пока я таскалась с креслом туда-сюда. Убедившись, что никого нет, наклонилась к мыскам, подметая пол волосами и с наслаждением чувствуя, как разминаются затекшие связки, как оживают плечи и шея. Встала, хрустнула пальцами, присоединила ноутбук к телефону и отыскала в сети роутер, который оставила утром в номере отеля, предварительно зарядив и успешно подключившись к гостиничному вайфаю, который (смотри выше) никуда не годился. Запустила на ноутбуке виртуальную машину, выбрала полностью заштопанную версию последней бесплатной «винды» и из ее браузера вышла в фейсбук[4].

Словстакийские повстанцы еще не поняли одну простую вещь: во время революции единственная реальная польза от фейсбука – служить площадкой, на которой людям объясняют, как пользоваться другими ресурсами, более защищенными, чем фейсбук. Все их общение происходило в паре групп, куда они попадали через скрытый сервис фейсбука в Тор – старый добрый https://facebookcorewwwi.onion, что было сравнительно неплохой оперативной маскировкой (только, чур, я вам этого не говорила).

Но главная беда в том, что противник был намного, очень намного сильнее их. В данный момент ребятам приходилось бороться против лучших решений, какие мог предложить «КЗОФ» (по крайней мере, в ценовом сегменте немного выше среднего). И для отважных демонстрантов из Словстакии дела складывались хуже некуда.

Виртуальная «винда» на моей виртуальной машине вышла через гостиничную сеть в Тор – луковый роутер, систему, которая беспрерывно перескакивает с одного сетевого соединения на другое по всему миру, шифруя каждый прыжок отдельно, поэтому пакеты, передаваемые пользователями, очень трудно отследить, перехватить или изменить. Оттуда я перешла в скрытую службу фейсбука, даркнетовский сайт, базирующийся в хорошем – куда лучше этого – дата-центре, расположенном где-то в далеком уголке Орегона, где круглый год держится замечательно низкая температура (при проектировании здания, где будет работать множество перегретых компьютеров, естественное охлаждение помогает сэкономить немалые деньги).

Коснувшись альт-таба, я переключилась на свой монитор и через нетуннелированный интерфейс на телефоне, соединенном с местной сетью, вызвала ту самую непримечательную коробочку. Этот сервер мог одновременно обрабатывать десять миллионов соединений, прочесывая все их потоковые пакеты с помощью машинно-обучаемых моделей, первоначально разработанных для распознавания раковых клеток на микрофотографиях (забавный факт). Разумеется, блок зарегистрировал существование ноутбука на стоковой «винде», стоящего в «Софитель Блтц» и работающего через Тор. Он составил профиль машины по отпечаткам ее пакетов, провел быстрый поиск по клиентским базам программных интерфейсов «КЗОФ», нашел подходящий эксплойт для этой конфигурации и установил переадресацию на виртуальную машину моего ноута. Я закрепила окно монитора в верхней части десктопа и снова переключилась на виртуальную машину, глядя, как в поисковой строке браузера мигает безобидное на вид сообщение об ошибке. Перейдя в диагностический вид виртуальной машины, стала наблюдать, как внедренный пакет принимается за работу.

В нем использовалась уязвимость нулевого дня для Тор-браузера – всегда основанного на чуть-чуть устаревшей версии «Файерфокса» и потому беззащитного против вчерашних эксплойтов. Через эту прореху мой пакет вырвался из песочницы браузера на просторы операционной системы. Там он выпустил эксплойт более высокого уровня, тот атаковал «винду» и внедрил весьма устойчивый код, который мог обходить загрузочную проверку целостности, цепляясь к модулю, который загружается позже. Не прошло и пяти секунд, как дело было сделано: виртуальная машина полностью скомпрометирована и уже пытается вцепиться в мою веб-камеру и микрофон, прочесывает жесткий диск в поисках интересных файлов, выуживает из браузера сохраненные пароли и загружает свой клавиатурный перехватчик. Но поскольку это происходило на виртуальной машине – не на настоящем «железе», а всего лишь в программе, притворяющейся компьютером, – то, к счастью, всего этого на самом деле не случилось.

Теперь пришло время настоящей проверки. У секретного блока был режим, позволяющий просеивать весь исходящий и входящий сетевой трафик, выискивая заданные электронные адреса и имена пользователей, чтобы обнаружить требуемых людей. Я задала ему электронный адрес Литвинчука и стала ждать, пока его компьютер проявит себя. Это заняло меньше минуты – его комп обращался к министерскому почтовому серверу каждые шестьдесят секунд. Через две минуты я уже взяла под управление его компьютер, изучала его порнографические пристрастия и скачивала историю поиска. Для этого у меня был полезный скрипт – он обнаруживал в целевом компьютере все, что упоминало меня, потому что я любопытная стерва, а они пусть держат ушки на макушке.

Литвинчук, что предсказуемо, увлекался всякими гадостями – ну почему им всем нравится, когда на них писают? – и очень много гуглил про меня. А еще он подослал тайного агента обыскать мою комнату; а еще они пытались отслеживать местонахождение моего телефона, установив какую-то дурацкую сетевую приспособу, которую я уже обнаружила в ходе своей эпической отладочной сессии в дата-центре. Я могла бы скормить этой приспособе ложные данные, но предпочла просто выключить ее, ибо пошли они к черту. Скачала полгигабайта видео Литвинчука с ног до головы в плотном латексе, блестящем от мочи, потом встала, опять потянулась и захлопнула крышку.

* * *

Мои приключения начались накануне в четыре часа вечера. Сейчас было восемь утра, а значит, число демонстрантов на главной площади сократилось до минимума. Все самое интересное происходило по ночам, когда под покровом темноты строились баррикады и поднимало голову вселенское зло. В те же часы на улицах появлялись провокаторы и неофашисты – часто в одном лице, – и самым настойчивым манифестантам приходилось работать с удвоенной силой.

На обратном пути я позвонила в «Софитель» и заказала еду в номер. У них были только завтраки, а я хотела поужинать, поэтому заказала тройную порцию и долго объясняла, почему мне нужен только один комплект столовых приборов.

Я прибыла к дверям номера одновременно с растерянным посыльным. Помахала ему, отперла дверь карточкой, вошла вслед за ним и его тележкой. Он был типичным мальчиком на побегушках, каких полным-полно в любом отеле. Раньше, видимо, работал в грубой силе советских времен – тяжелой промышленности, но, когда все производства переехали в Китай, скатился до перевозчика тележек с едой. Такие типы обычно не говорят по-английски, в отличие от своих сыновей, прекрасно освоивших международный геймерский язык, язык летсплеев и имиджбордов.

– Добре, – сказала я. – Паджалста. – Взяла у него счет и добавила десять евро чаевых. В «Софителе» все цены были указаны в евро – с тех пор, как рухнула местная валюта. В этой командировке я даже не заморачивалась с обменом наличных, однако приобрела банкноту в 10 000 000 000 динаров у шустрого уличного торговца, специализировавшегося на туристах. Мне понравилась изображение оперного театра на обороте, однако на передней стороне красовался стереотипный борис со сросшимися бровями и толстыми пальцами. Все время забывала поискать его в интернете, однако не сомневалась, что его превозносят за какие-нибудь ужасные деяния, например истребление армян или сотрудничество со Сталиным.

Четыре часа спустя зазвонил будильник. Я отыскала купальник, водостойкий МР3-плеер и гостиничный халат, убедилась, что все мои гаджеты выключены и их USB‐разъемы закрыты заглушками, и направилась в бассейн.

Плавание, даже под громкую музыку, всегда взбаламучивает мне подсознание, и от скуки оно начинает заглядывать в давно заброшенные уголки. Так что примерно на пятидесятом круге (бассейн был маленький) я вспомнила о событии, которое должно было происходить как раз сегодня. Мысленно подсчитала разницу во времени и поняла, что еще успею что-нибудь предпринять. Черт бы их всех побрал. Я вылезла из воды и побрела к полотенцу.

Оставляя мокрые следы, я вернулась в номер, уселась за стол и включила телефон, чтобы взглянуть на фотографии шурупных головок ноута. Я покрыла все шурупы глиттерным лаком для ногтей и сфотографировала каждый крупным планом, снабдив небольшими ярлычками, так что теперь я могла легко проверить, не развинчивал ли кто-нибудь мой ноутбук, чтобы поставить внутрь что-нибудь ненужное, например клавиатурный перехватчик или кусок пластиковой взрывчатки с пакетиком гвоздей. Для верификации двух шурупов из семи я использовала общедоступную астрономическую программу, предназначенную для сравнения снимков с картой звездного неба. Глиттерные узоры уже давно накрепко врезались мне в память, потому что я проверяла их каждый раз, когда хоть ненадолго оставляла компьютер вне поля зрения.

Я включила комп, намотала полотенце на голову (чтобы обмануть скрытые камеры) и ввела пароль, негромко мыча про себя, чтобы никто не смог разгадать пароль по звуку пальцев на клавишах. Для самых чувствительных вещей в «КЗОФ» была специальная комната с воздушным зазором, экранированная решеткой Фарадея. Там стояли компьютеры, купленные законспирированными техниками компании по особой методике: они заходили в первый попавшийся магазин бытовой электроники, покупали компьютеры из наличного запаса и больше ни на миг не выпускали их из вида. Потом в «КЗОФ» машину прошивали собственной версией Tails на основе дистрибутива «параноид-линукс», клещами вырывали вайфай-карту и блютус-передатчик, затыкали USB‐порты отпечатанными на 3D‐принтере пломбами, которые невозможно вытащить, не сломав. Ты приносишь свои зашифрованные данные на флешке, арендуешь машину, взламываешь пломбу, вставляешь свою флешку и считываешь данные, потом передаешь машину техникам, они ее заново прошивают и запечатывают. По сравнению с этой процедурой я совсем даже не параноик.

Литвинчук времени даром не терял: мой компьютер загрузил и рассортировал его собственные перехваченные приказы, отданные, когда он решил обкатать новое оборудование. Я вчиталась в список – тьфу ты! Многие имена были мне знакомы. Это те самые люди, с кем мне предстоит встретиться через несколько часов. Я быстренько пробежалась по своим слайдам по криптографии.

Приближалось время то ли для позднего ланча, то ли для раннего обеда – не знаю, как лучше назвать перекус в три часа пополудни. Только собралась позвонить и заказать еду, как вдруг телефон зажужжал. Это случалось нечасто, потому что я отключила все уведомления.

Этот трезвон меня дико перепугал.

«Свадьба Маркуса Яллоу и Энджи Карвелли» – высветилось на экране. И короткий URL. Потому что потоковое вещание. Потому что Маркус. Потому что выпендрежник на грани эксгибиционизма. Потому что болван.

Черт, он меня с ума сводил. Я включила потоковое видео. Они велели всем своим близким прилететь на свадьбу в Бостон, потому что у девчонки в магистратуре строгое расписание, и наводнили свадебный зал роботами, позаимствованными в медиалаборатории Массачусетского технологического института. Невеста, разумеется, оделась не в белое. Ее платье было увито электролюминесцентной проволокой, которая мерцала в такт музыке. Костюм Маркуса, черный, как у битлов, с узким галстуком и брюками-дудочками, в которых его ноги казались еще худее, тоже был украшен ЭЛ‐проволокой, но она мерцала, только когда они соприкасались, разгоняя световые полосы от точки контакта по всей поверхности.

Да, это было круто.

Вместо священника их сочетала браком знаменитая кембриджская хакерша, одна из тех, кого они нашли во времена охоты на Челси Мэннинг. Тогда она была еще подростком, но сейчас стала выглядеть старше, ##### ####– ## ## #### # ####### ## ####### ## #####. Голову она увенчала дуршлагом, потому что относила себя к церкви летающего макаронного монстра, – на мой взгляд, это уж чересчур.

Маркус и его девчонка обменялись клятвами. Маркус пообещал варить ей кофе, массировать ноги (фи), проверять ее программы и всегда просить прощения только искренне. Она пообещала отступать, когда неправа, прощать, когда он извиняется, и любить его, «пока не слетит с катушек» (дважды фи). Они поцеловались и получили заслуженные аплодисменты. Я выждала три минуты, убедилась, что церемония окончательно завершилась и вот-вот начнется прием. Я же не зверь.

У Кембриджа есть своя фишка: там распространена доставка дронами. За дополнительную плату можно задать время доставки с точностью до минуты. Я сверилась с часами в уголке экрана. За спиной у регистраторши виднелось большое окно, из которого открывался вид на реку Чарльз и белый снег со следами студенческих ботинок. Я снова поглядела на часы.

Дрон подлетел прямо к окну и вежливо постучался. У него были четыре больших пропеллера и сенсорный блок, который передавал мне подробную телеметрию обо всех устройствах в зале, от логинов в блютусе до высвеченных лазерным локатором силуэтов каждого из присутствующих. Свадебное видео показывало стучащийся дрон с точки зрения жениха и невесты (в зале было установлено штук десять камер, и трансляция переключалась с одной на другую в зависимости от того, где было интереснее). Потоковое видео с дрона демонстрировало противоположную точку зрения: Маркус, его невеста и все их яйцеголовые друзья и родственники, разинув рты, дружно глазели в широкоугольный объектив.

Немую сцену прервал Маркус. Дрон изящно впорхнул в зал и опустил свою ношу в руки жениху. Тот вскрыл пластиковую упаковку и обнаружил шкатулку в подарочной бумаге. Невеста достала из конверта открытку и прочитала. Признаюсь, я вздрогнула, услышав свое имя из ее уст.

Когда Маркус тоже услышал, на его лице мелькнуло какое-то странное выражение. От этого я опять вздрогнула, но уже по другой причине. История наших отношений была непростой. Я потерла пальцы – те самые, которые он сломал, когда мне было всего шестнадцать. Он сделал это, чтобы выкрасть мой телефон, потому что в нем было видео, способное отвести от него обвинение в терроризме. Сложно все это. До сих пор, как подумаю о нем, пальцы болят.

Он поглядел на сенсорный экран дрона:

– Спасибо, Маша. Где бы ты ни была.

Обычное предназначение этого экрана – записывать видео, которое можно посмотреть позже, но если вы маньяк- преследователь (кх-гм), то можете видеть все в реальном времени. Я отправила дрону эмодзи, он вежливо поклонился и дал мне пять секунд на размышление: если я заплачу еще пятьдесят долларов, он задержится здесь еще на пять минут, а если нет – полетит дальше, у него еще много заказов на сегодня. Я отпустила дрон, и его трансляция оборвалась.

В потоковой трансляции я смотрела, как они распаковывают мой подарок. Я хотела было послать им мешок копи-лювака, сорта кофе, зерна которого сначала скармливают циветтам, потом извлекают из их помета и обжаривают, но вовремя прочитала статью зоозащитников о жестоком обращении с циветтами. Так что подарила им Raspi Altair 8080, «персональный компьютер» 1974 года, который управлялся тумблерами на передней панели и выдавал информацию миганием крохотных лампочек. Этот древний агрегат прошел кропотливую модернизацию: внутрь был установлен общедоступный процессор Raspberry Pi, увеличивший его вычислительную мощность примерно в восемь базиллионов раз. В результате внутри осталось много свободного места, и мастерица, продавшая мне этот аппарат, заполнила пространство резными деревянными рычагами и шестеренками, которые со скрипом крутились, когда компьютер действовал. Чтобы увидеть работу механизма, надо было заменить стандартный корпус на прилагаемый прозрачный.

Маркус прекрасно знал, что это за штука (я нашла ее описание в его твиттере) и сколько она стоит (он жаловался, что никогда, даже через миллион лет, не сможет ее себе позволить). Так что сейчас у него на лице было написано глубочайшее потрясение. Он стал рассказывать о ней своей девчонке, брызжа слюной в своей гиперактивной манере, в которую соскальзывал, когда был очень, очень взволнован. Еще больше меня порадовало выражение ее лица – ревность пополам с признательностью. Глядя на нее, я упивалась счастьем.

Я чувствовала себя злой и гадкой феей, которая наложила проклятие на Спящую красавицу за то, что ее не пригласили на крестины. Только это были не крестины, а свадьба. И конечно, меня пригласили.

Но у меня была срочная работа. И я послала им тщательно продуманный подарок, который затмил всю их дурацкую шикарную заумную церемонию. Если не хотите, чтобы вас затмевали, придумайте церемонию еще заумнее.

Съев всю принесенную еду, я так и не насытилась. Пришло время выходить на площадь. Кормежка в «Софителе» никуда не годится. Куплю себе донер-кебаб. Нет, куплю целую сумку кебабов и возьму с собой.

* * *

Веганское кафе, где собирались мои ручные революционеры, называлось «Дунайский бар-ресто», и накануне ночных событий их всегда можно было найти там, ибо кому она нужна, эта оперативная маскировка, почему бы не облегчить жизнь тайной полиции, пусть повяжут вас всех где-нибудь в укромном уголке. Ну что с ними делать?

Кристина была уже на месте, пережевывала какую-то еду, которая никогда не дышала, не жила, не бегала и не прыгала. Я приоткрыла верхний край пакета с кебабами и дала ей понюхать мясной аромат:

– Оставь немножко места.

Она рассмеялась, закашлявшись, и с набитым ртом показала мне большой палец. Я села рядом с ней. В маленькой ячейке Кристины было восемь человек – пара графических дизайнеров, два веб-разработчика, поэт (серьезно!), а остальные даже не пытались делать вид, будто у них есть работа. В Словстакии мало у кого моложе тридцати она была.

– Хочешь пить? – Оксана, как всегда, не жалела денег. Сначала я приняла ее за осведомительницу, но потом выяснилось, что просто она неплохо зарабатывает в юридической фирме, которая ведет дела с западными партнерами # ## ##### ###### ###### ######### в должности ассистентки. Убедившись, что она не упоминается ни в одном из списков агентуры Литвинчука, я стала относиться к ней гораздо лучше. Оксана напоминала мне женщин, с которыми я познакомилась на Ближнем Востоке, отважных амазонок с бесстрашным сердцем, бьющимся под хиджабом; они умудрялись выглядеть на миллион баксов, даже когда у них на глазах враг ровнял с землей их родные города, и блистать красотой сквозь грязь и кровь.

– Еще как. – Скорее всего это будет апельсиновый сок с мякотью манго, но туда наверняка подмешают ростки пшеницы, живых микробов и какие-нибудь прутики. Владелец этого заведения обожал поговорить о том, как хлорофилл «насыщает кислородом» вашу кровь, совершенно упуская из виду, что хлорофилл производит кислород только под действием солнечного света, а если вам в кишечник проникает солнышко, значит, ваши дела плохи. И если даже с помощью травы вам удастся наполнить прямую кишку кислородом, все равно ваш задний проход не сможет его абсорбировать. Лично я предпочитаю получать кислород старым добрым способом – дышать.

– Сегодня вечером… – начала Кристина.

– Батарейки или чехлы, – перебила я. Ребята смущенно переглянулись. Те, у кого в телефонах были съемные аккумуляторы, извлекли их. Остальные упаковали гаджеты в чехлы Фарадея, которые я раздала этим дилетантам сразу же, когда только начала встречаться с ними.

– Прежде чем обсуждать сегодняшний вечер, хочу познакомить вас с новыми методами предосторожности. – Они застонали. Ну и зануда же я. – Во-первых, пользоваться «параноид-андроидом» теперь опасно. Вы должны каждый вечер загружать новейшую сборку и проверять сигнатуры. Каждый раз! – Стоны стали громче. – Ребята, я серьезно. Министерство внутренних дел поставило сетевое устройство, которое трижды в сутки получает свежую порцию эксплойтов. Если не будете обновляться, вам крышка. Во-вторых, следите за актуальностью своих средств борьбы с IMSI‐перехватчиками. Наши противники только что приобрели пакет обновлений для своих ложных вышек сотовой связи и будут получать уникальные идентификаторы всех телефонов, которые откликнутся на их сигнал. Если приложение, которым вы отличаете ложные вышки от настоящих, стоит у вас больше недели, оно бесполезно. Обновляться и обновляться. И проверять сигнатуры. В‐третьих, следите за вашими умными датчиками. Убедитесь, что они не передают информацию о вас. После Минска министерство внутренних дел ищет удобного случая еще раз провернуть подобный трюк: в середине февраля выключить отопление у тех, кого подозревают в протестных действиях. И наконец, всем без исключения носить зеркальный грим.

Под новую порцию стонов я достала и раздала тюбики. Зеркальный грим обладал высокой отражающей способностью в обычном свете и инфракрасном излучении, и, если кто-то пытался сфотографировать человека в таком гриме, перегруженные сенсоры камер фиксировали только помехи и пятна. Этот грим был разработан для знаменитостей, чтобы спасти их от папарацци. Однако он обладал неприятным запахом и ощущался на коже как липкий слой жира, к тому же молва приписывала ему сильные канцерогенные свойства, поэтому он обрел популярность только среди подростков, норовивших испортить фотографию класса, да параноиков, помешанных на слежке.

Я взяла протянутый Оксаной стакан зеленого напитка, отхлебнула и с приятным удивлением ощутила явственный привкус текилы. Оксана подмигнула. Молодец, Оксана, ты настоящий друг.

– Действуйте, – сказала я. – Перед выходом обновитесь. Помните, оперативная маскировка – дело общее. Своей ошибкой вы подставите друзей.

Все взялись за дело. Мы с Кристиной и Оксаной проверили работу каждого, потом проверили друг друга. Друзья не допустят утечки данных у своих друзей. Мы вымазали друг друга зеркальным гримом, и они стали перешучиваться на борисовском насчет запаха. Я понимала почти все их слова, хотя говорила по-борисовски гораздо хуже, чем они по-английски.

– Сегодня выйдут нацисты, – сказала Кристина, заглянув в телефон. Она знала тех, кто знает нужных людей, потому что в маленькой Словстакии каждый друг другу родня. Едва какой-нибудь дурень-скинхед с приятелями, поднабравшись, начинал кидать зигу и экипироваться по полной, приобретя телескопическую стальную дубинку (наимоднейший в этом сезоне неонацистский аксессуар), об этом сразу узнавала половина страны. Неонацисты – это чьи-то полезные идиоты, они выходят на демонстрации, кричат о свержении правительства, приветствуют друг друга своими однорукими салютами и идут в атаку на полицейский строй.

И дело не в том, что они кривят душой, – они искренне ненавидят иммигрантов, особенно беженцев, особенно темнокожих, а также русских, евреев, мусульман, ####, веганов, Европарламент и лично всех до единого депутатов национального конгресса. Да, не исключаю, что они пришли к этим взглядам естественным путем, в силу собственной тупоголовой обиды на весь белый свет. Но у этих типов имелись деньги, было помещение для встреч, они откуда-то добывали эти свои телескопические дубинки, и ведь кто-то обучал их способам изготовления наиболее эффективных коктейлей Молотова – без таких уроков они бы давно уже самоустранились из генофонда.

Я торчала в сети у Литвинчука уже целый месяц, с тех пор как прибыла в страну. Меня направили помогать команде поставщиков, которая уже работала с ним. Я передавала им URL облачных хранилищ, куда хакеры складывали чувствительные данные, извлеченные из его дата-центров. Мы потихоньку сливали эти данные его политическим соперникам, благодаря чему он выглядел в их глазах все хуже и хуже, а долларовые суммы, передаваемые нам, росли все выше и выше.

Я знала его мнение о скинхедах: во всем виноват Кремль. Он обвинял Кремль вообще во всех смертных грехах. Стратегия была неплохая – Москва действительно любила вмешиваться в дела своих бывших союзников. Но я сумела вычислить личные аккаунты руководителей Литвинчука, покопалась там немного и пришла к выводу: возможно, скинхеды – это всего лишь ничего не подозревающие винтики в громадном механизме государственной империи, в строительстве которых давно поднаторели борисы. Это не означает, что Кремль тут вообще ни при чем; может быть, они поддерживают кого-нибудь из подчиненных Литвинчука в надежде раскачать обстановку и заменить осторожного противника на другого, поглупее и посговорчивее.

– Что нам теперь с этим делать?

Кристина и ее соратники переглянулись, потом приглушенно заговорили на борисовском – я ничего не понимала. Разговор перешел в спор, и по мере того как страсти накалялись, голоса звучали не громче, а, наоборот, тише, постепенно понизившись до шепота, который, однако, воспринимался гораздо внимательнее, чем любые попытки перекричать друг друга. К счастью для них, среди посетителей «Дунайского бара-ресто» не было шпионов (я в этом уверена).

– Павел говорит, при их появлении нам надо отступить. А Оксана считает, что мы должны перейти на другую сторону площади и двигаться, если они направятся к нам.

– А ты как считаешь?

Кристина нахмурилась:

– Я слышала, сегодня они намерены действовать жестко. Может быть, напролом. Это плохо. Если мы окажемся на заднем плане, когда они пойдут на баррикады…

Я кивнула:

– Не хватало только, чтобы вас мысленно связывали с бандитами, которые дерутся с полицией.

– Да, но при этом мы не хотим сидеть сложа руки и сдаваться на милость копов, доказывая, что мы не такие.

– Разумно.

Оксана покачала головой:

– Мы должны защищаться. Каски, маски.

– Масками пули не остановишь, – возразил Павел.

– Верно. Масками пули не остановишь. Если они начнут стрелять, прячьтесь или бегите. И никак иначе.

Он насупился.

Атмосфера сгустилась до осязаемости. На миловидном лице Кристины была написана печаль. Прежде чем стать «опасными радикалами», ее боевые товарищи были просто добрыми друзьями. Передо мной эта проблема не стояла, потому что у меня не было друзей.

– Да, верно, под пулями вам в живых не остаться, и да, верно, это дурачье постарается спровоцировать полицию на что-нибудь ужасное. Но также верно, что копы на той стороне трясутся от страха и целый месяц сидят без зарплаты. Некоторые факторы вам подвластны, а некоторые нет. И сколько бы вы ни мечтали о переменах, просто так ничего не изменится. Самым правильным было бы сейчас разойтись по домам и продолжить в другой раз. Может быть, копы и нацисты поубивают друг друга.

Все дружно покачали головами и начали говорить. Шум стоял такой, что на него обернулись даже окрестные веганы. Кристина покраснела и взмахнула руками, как дирижер, успокаивая друзей. Они притихли. Веганы сделали вид, будто перестали глазеть.

– Может быть, мы сумеем склонить их на нашу сторону, – тихо молвила Кристина. Все застонали. Это была навязчивая фантазия Кристины. В 1991 году, когда в Москву въехали танки, чтобы опрокинуть разношерстную команду радикалов Ельцина, никого из нас еще не было на свете, однако все мы слышали истории о том, как его молодые, идеалистически настроенные сторонники разговаривали с солдатами, убеждали их в правоте своего дела, и танкисты отказывались стрелять в революционеров. Потом были борщ и водка для всех борисов, и самый большой из них, Борис Ельцин, привел СССР к мирному переходу власти.

Напряжение рассеял Павел:

– Сначала попробуй сама.

Мы все рассмеялись.

Я знала, что сказать дальше:

– Считаю за честь работать с вами. Завтра выпьем вместе, здесь или в Валгалле. – Миф совершенно неверный, но не родился еще борис, который смог бы устоять перед добрым викинговским благословением.

Мы расплатились, я проглотила свою «Маргариту» с ростками пшеницы, Оксана взяла меня под руку, и мы вышли из «Бара-ресто». Кристина опытной рукой освободила меня от пакета кебабов и раздала друзьям. Мы стали жевать на ходу. На красном светофоре я достала телефон, наугад заглянула в ленту соцсетей и увидела Маркуса с его девчонкой. Лучезарно улыбаясь, они уселись на велосипед-тандем и покатили навстречу своему медовому месяцу, и вид у них был такой слащавый, что я чуть не отшвырнула кебаб.

Кристина прочитала что-то у меня на лице и осторожно прикоснулась к руке. Улыбнулась мне нежно, по-сестрински, и я ответила ей тем же. Когда-то у меня были подружки, они поддержали меня, когда один глупый парень сделал одну глупую вещь. И хотя все это осталось в прошлом, Кристина все-таки помогала мне создать иллюзию дружбы.

Приближаясь к главной площади, мы встречали группки, идущие в ту же сторону. Месяц назад ночные демонстрации были исключительной прерогативой закаленных уличных бойцов в балаклавах в стиле «черного блока» и Pussy Riot. Но после первых же ударов дубинками по головам, ненадолго попавших в поле зрения публики за пределами этого медвежьего угла, полиция дала задний ход, и в рядах манифестантов выросло число бабушек и семей с детьми. Проводились даже тематические ночи типа «ужин в складчину», когда каждый приносил какое-нибудь блюдо под крышкой и угощал других демонстрантов, а иногда даже полицейских и солдат.

Потом в полицейский строй вломились неонацисты, и копы перестали принимать дармовое угощение от таких, как мы. Теперь ночные выступления обычно заканчивались перестрелками, и семьи все чаще оставались дома. Но нынешняя ночь выдалась довольно теплой, такой, что можно было пройти без перчаток пару сотен метров, и детишек было больше, чем в другие дни на этой неделе. Те, что постарше, скакали вприпрыжку рядом с родителями, малыши сидели на руках, дремали или смотрели видео на телефонах. Разумеется, идентификационные номера этих телефонов были мгновенно считаны ложными сотовыми вышками, расставленными по периметру вокруг беззащитных устройств.

В воздухе над площадью звенела позитивная энергия. Бабушки с кастрюлями и деревянными ложками выстроились шеренгой и звонко стучали, распевая на борисовском какую-то песню, известную всем. Кристина попыталась переводить, но сюжет был завязан на древнем сказании про Бабу Ягу, которое каждый словстакийский ребенок впитывает с материнским рецептом борща.

Мы остановились у пылающей бочки и раздали последние кебабы. Из толпы вынырнула девчонка, которую я уже встречала. Она отвела Кристину в сторонку и вполголоса завела какой-то жаркий спор. Я уголком глаза следила за их жестами, пытаясь понять. Видимо, кто-то из друзей Кристины имел знакомых в неонацистском лагере, и, судя по ее реакции, новости были плохие.

– Что? – спросила я. – Что случилось?

– В десять вечера, – ответила она, – они пойдут в атаку. Вероятно, кто-то из копов переметнется на их сторону. Их подкупили.

Вот в чем беда: если держать полицию на половинном жаловании, найдется тот, кто заплатит им вторую половину. Прекрасно развитое чутье помогало словстакийским стражам порядка держаться на шаг впереди любых чисток и реорганизаций, а те, кто не развил такой навык, в итоге оказывались за решетками собственных тюрем, а то и погибали от рук своих же коллег.

– Сколько?

Все борисы, даже такие прелестные феи, как Кристина, виртуозно умеют пожимать плечами. С ними не сравнится никто на свете. Если в английском языке есть двести слов для понятия «пассивная агрессия», а в языке эскимосов – двести слов для описания снега, то борисы могут пожатием плеч передать двести разных оттенков эмоций. Ее жест я прочитала как «Немало, достаточно, слишком много – нам крышка».

– Кристина, не надо изображать мучеников. Если дело настолько плохо, вернемся в другой раз.

– Если дело настолько плохо, другого раза может и не быть.

Ох уж этот фатализм.

– Ладно, – сказала я. – Надо что-то делать.

– Например?

– Например, ты найдешь, где мне присесть, и попросишь всех остальных оставить меня в покое на часок.

Баррикады вокруг площади уже давно были накрыты брезентовыми навесами и превращены в убежища, где демонстранты могли при необходимости отвлечься и отдохнуть. Через несколько минут Кристина вернулась и отвела меня в свободный уголок одной из таких нор. Это место пахло немытым телом и полупереваренной капустой, зато было укрыто от ветра и посторонних глаз. Я подогнула для тепла полы длинного пальто, уселась, скрестив ноги, и раскрыла ноутбук. Через несколько минут у меня перед глазами развернулась вся электронная переписка Литвинчука. Я заранее установила на его компьютер удаленный рабочий стол и могла бы войти через его собственный веб-интерфейс, но для быстроты напрямую проникла в его почтовый сервер. К счастью, он, вступив в должность, первым же указом велел перевести всех сотрудников с гугл-почты Gmail, надежно защищенной могучими хакерами, которым я в подметки не гожусь, на местный почтовый сервер, расположенный в том самом дата-центре, где я провела шестнадцать часов. Его защита держалась на благих намерениях, жвачке и слюнях. Это означало, что если госдепартамент США захочет выяснить, чем занимается словстакийское правительство, то им не придется иметь дело с въедливыми юристами корпорации «Гугл», надо всего лишь взломать этот сервер.

Главный принцип борисовской политики гласит: не доверяй никому. А значит, им приходится все делать своими руками.

Все данные с развернутых Литвинчуком ложных сетевых узлов стекались в большую аналитическую систему, которая строила социальные графы и составляла досье. Он велел полицейскому и военному начальству собрать в единую базу идентификаторы всего персонала и внести их в белый список системы – ведь нельзя же ставить под подозрение каждого копа просто на том основании, что он присутствовал на беспорядках. Этот файл находился в его сохраненной почте.

Я переключилась на другой интерфейс, вошла в гаджет, оставленный «КЗОФом» на самой дальней полке. Он быстренько переварил файл и выдал все эсэмэски, переданные или полученные всеми без исключения копами с момента включения. Я подозвала Кристину. Она присела рядом со мной, сунула мне где-то раздобытый термос. Кофе был ужасный, и я невольно вспомнила Маркуса, ярого обожателя этого напитка. В настоящем радикальном восстании он бы не продержался и десяти часов, потому что в гуще схватки не сумел бы найти гурманскую кофейную жаровню.

– Кристина, помоги мне найти строчки о том, что нацистов приказано пропустить за линию оцепления.

Она поглядела на экран, где прокручивался длинный список сообщений с полицейских телефонов.

– Что это?

– Что видишь. Все сообщения, переданные или полученные полицейскими телефонами за последние десять часов. Я не могу их прочитать, поэтому нужна твоя помощь.

Она отпрянула. Торчащие скулы, раскосые глаза, чувственные губы. Потом схватила мышку и стала прокручивать ленту вверх и вниз, читая про себя.

– Черт возьми, – буркнула она по-словстакийски – это была одна из немногих фраз, которые я понимала. Потом, к ее чести, сумела справиться с удивлением и стала вникать в смысл сообщений. – Как вести поиск?

– Вот. – Я открыла диалоговое окно. – Скажи, если нужна будет помощь с подстановочными символами.

Кристина была далека от хакерства, но для прошлых проектов я немного научила ее обращаться с регулярными выражениями. Это один из видов секретного оружия хакеров – компактная цепочка символов, с помощью которой можно прочесывать огромные файлы и быстро находить соответствия. Если ничего не испортите – а это со многими случается.

Кристина осторожно попробовала вести поиск.

– Что мне искать? Имена? Пароли?

– То, чем можно напугать министерство внутренних дел. Мы перешлем им порцию этих сообщений.

Она замерла и уставилась на меня, хлопая ресницами:

– Шутишь, что ли?

– Они не догадаются, что это исходит от нас. Будет выглядеть так, будто источник находится внутри министерства.

Кристина не сдвинулась с места, в ее глазах бегали в своих колесах хомячки.

– Маша, как ты это делаешь?

– Помнишь, мы договорились. Я тебе помогаю, а ты не задаешь вопросов.

Мы с ней заключили этот договор после нашей первой ночи на баррикадах, когда я научила ее прошивать телефон с помощью «параноид-андроид», и мы шли по площади и любовались, как бессильно отскакивают от нас сигналы телефонных перехватчиков. Кристина «знала», что я занимаюсь какой-то работой для американского подрядчика в сфере безопасности, и, покопавшись в интернете, вычислила мою связь с M1k3y, которого она, разумеется, боготворила. Я читала ее сообщения в чате их революционной ячейки – она горой стояла за меня, доказывая, что я заслуживаю полного доверия, потому что работаю вместе с их «американским героем». Кое-кто из ее соратников вполне разумно (и почти угадав) допускал, что я при этом стучу в полицию. Похоже, Кристина была готова пожалеть, что не послушала их.

Я выжидала. Заговорить первой значило бы уступить инициативу и выглядеть слабой.

– Если тебе нельзя доверять, значит, нам крышка, – наконец заключила она.

– Верно. К счастью, мне можно доверять. Ищи.

Мы вместе обработали несколько запросов, и я показала ей, как пользоваться подстановочными символами, чтобы расширить зону поиска и при этом не перелопачивать весь массив сообщений. Дело пошло бы быстрее, если бы я понимала кириллицу, но в этом приходилось полагаться только на Кристину.

Набрав довольно репрезентативную подборку – штук сто запросов, достаточно, чтобы выглядеть убедительно, и не слишком много, чтобы Литвинчук сумел их переварить, – я составила для него письмо на английском. Замысел был не такой дурацкий, как может показаться, ведь он набирал ведущих сотрудников по всей Европе и даже пригласил пару человек из Южной Африки, и все они общались между собой на ломаном английском, то и дело вставляя большие куски из гугл-переводчика, потому что надо ведь соблюдать оперативную маскировку, верно?

Подделать ломаный английский гораздо проще, чем речь человека, для которого этот язык родной. Но даже при этом я не собиралась пускать дело на самотек. Отсеяла пару сотен писем одного из бюрократов среднего уровня, под которого намеревалась мимикрировать, и закинула их в облачную машину, где у меня лежала версия Anonymouth, детектора плагиата, который на основе стилометрии составлял профиль заданного текста по грамматике, синтаксису и словарю, а потом оценивал новые тексты и выдавал вердикт, принадлежат ли они одному и тому же автору. Я заложила в свой Anonymouth несколько тысяч индивидуальных профилей, от журналистов и блогеров до каждого своего босса, и это часто помогало понять, пишут ли они сами или поручили дело литературным рабам, а может, передоверили подчиненным. Но чаще всего я им пользовалась, чтобы выдавать себя за других.

Не сомневаюсь, мысль об использовании стилометрии для тонкой настройки перевоплощений приходила в голову многим, однако мне не удалось найти ни одного реального человека, который бы на деле пользовался этим. Мне не составило труда извлечь из Anonymouth лист предложений о том, как сделать мою фальшивку менее заметной для самого Anonymouth: укоротить вот эту фразу, подобрать синоним этому слову, добавить пару запятых. Через несколько раундов мои фальшивки стали способны надежно обманывать и людей, и роботов.

У меня был на примете кандидат на роль информатора – один из тех южноафриканцев, Николас Ван Дейк. Я видела этого парня в деле – он часто ругался со своими словстакийскими коллегами и поэтому вполне убедительно смотрелся бы в роли стукача. Я еще немного сгустила краски, вложив в уста Николаса легкое сожаление о том, сколько бабла загребают его враги за свое предательство, и намекая на небольшой процент за собственную неподкупность и добродетельность. Получилось весьма правдоподобно. Литвинчук, естественно, взбеленится, узнав, что среди его подчиненных полным-полно предателей, но даже он заподозрит неладное, если такой ушлепок, как Ван Дейк, вдруг решит сдать своих товарищей, не выторговав малую толику для себя.

Еще пара проходов через Anonymouth, и у меня появился вполне пригодный текст, а также URL облачного хранилища, куда я сложила все эсэмэски. В министерстве внутренних дел никто не шифровал письма по протоколу PGP, потому что зачем нормальным людям вся эта ерунда, поэтому было проще простого заложить в ящик к Литвинчуку письмо, неотличимое от настоящего. Я даже подделала шапку документа – по той же причине, по какой создатель кукольных домиков рисует крохотные названия на корешках книг в гостиной. Пускай этого никто не увидит, все равно профессиональная гордость требует соблюдать точность даже в мельчайших деталях.

К тому же у меня был скрипт, способный сделать это.

– Что дальше? – Кристина восхитила меня своим встревоженным видом. Словно боялась, что я вдруг выпущу клыки и разорву ей горло.

– Дальше мы дадим Литвинчуку пятнадцать минут на прочтение этого письма. Если он не заглянет в почту, напишем ему с телефона Ван Дейка. Кстати. – Альт-таб, альт-таб, вставить номер, три клика, и я отсоединила от сети настоящий телефон Ван Дейка, сделав его недоступным на случай, если Литвинчук вздумает позвонить ему.

Уже совсем стемнело, стало холодно, и без перчаток пальцы жгло как огнем. Закончив работать на клавиатуре, я натянула перчатки и включила встроенные обогреватели. Я заряжала их весь день, чтобы хватило на целую ночь на баррикадах. Перчатки Кристины пестрели прожженными дырками от сигареты, и ей, наверно, было в них холодно. Гадкая привычка. Так ей и надо.

Народу на площади прибавилось. Полыхали костры в бочках, в их мерцающем свете и в последних багровых отблесках заката я разглядела на многих демонстрантах хлипкие самодельные бронежилеты.

– Ребят, плохи ваши дела.

– Почему?

Я показала на парня, который раздавал малярные респираторы.

– Потому что эти маски бесполезны против слезоточивого газа или перечного спрея.

– Знаю. – Ее фатализм был непробиваем.

– И что?

Она пожала плечами в типичной борисовской манере:

– Зато они чувствуют, что делают нечто полезное.

– Чувствовать – это мало, – ответила я. – Может быть, когда-то, во времена Вацлава Гавела, в этом был какой-то смысл. У вас тогда правили бестолковые борисы, державшие тайную полицию на водке и чистках. Уверенные в собственном инженерном таланте, они сооружали огромные, величиной с холодильник, подслушивающие устройства, нуждавшиеся в ежечасном ремонте и смене масла. А сейчас контрразведчики вроде Литвинчука могут каждые пару лет летать в Вашингтон на специальную ярмарку, где богатейшие компании предлагают всем желающим свое великолепное шпионское оборудование. Естественно, за всеми этими компаниями стоят либо русские, либо китайцы, либо американцы, но все равно их техника в миллион раз лучше, чем все то, что сможет самостоятельно произвести Словстакия. И они снимут с вас шкуру, как с апельсина. И дело не только в слежке. Почитай брошюры о современном нелетальном оружии. Болевые лучи, от которых плавится лицо, аэростаты с перечным спреем и нервно-паралитическим газом, звуковые пушки, от которых ты наложишь в штаны…[5]

– Знаю, знаю. Ты об этом давно твердишь. И чего ты от меня хочешь? Я стараюсь быть умнее, учу своих друзей быть умнее, но что мне делать со всеми этими людьми…

Меня охватил жар.

– Если у тебя нет решения, это не значит, что его не надо искать. И не значит, что решение нельзя найти. Ты и твои семеро друзей ничего не измените, вам нужна помощь всех, кто сюда пришел. Вы знаете то, чего не знают они, и, пока они этого не узнают, их будут бить. – У меня дрожали руки. Я сунула их в карманы. Покачала головой, пытаясь отогнать звеневшие в ушах людские крики, крики, услышанные в другом месте и в другое время. – Вам нужно стать лучше, потому что дело очень серьезное и иначе вы погибнете. Можете бежать от этих клоунов, прятаться за «параноид-андроид» и чехлами Фарадея, но рано или поздно вы непременно допустите ошибку, и их компьютеры выловят эту ошибку, и тогда…

В этот миг донер-кебаб встал у меня поперек живота, и я больше не могла говорить – то ли рыгну, то ли разрыдаюсь, уж не знаю, что хуже. Я не идиотка – скорее, говорила это себе, чем Кристине. Если днем на работе ты помогаешь репрессивным режимам следить за своими диссидентами, а потом в качестве хобби помогаешь этим диссидентам уходить от слежки… Прямой путь к саморазрушению.

Я это понимаю.

Но попробуйте мне сказать, что сами вы никогда и ни в чем не противоречили себе. Скажите, что никогда не замечали в себе раздвоения, не совершали поступков, зная, что впоследствии пожалеете о них, зная, что это неправильно, и все равно совершали. Как будто смотрели на себя со стороны.

Просто у меня это происходит более драматично.

Кристина, должно быть, что-то прочитала на моем лице. Только этого не хватало. Не ее дело знать, что творится у меня в душе или в голове.

Но она крепко обняла меня – в этом борисы тоже большие мастера. Жест был добрым. Я втянула носом сопли, загнала обратно слезы и обняла ее в ответ. Под бесчисленными слоями одежды она была совсем крохотная.

– Ничего, – сказала она. – Мы понимаем, ты просто хочешь нас уберечь. Мы постараемся.

«Сколько ни старайтесь, этого будет недостаточно», – подумала я, но не сказала. И пожала ей руку.

– Пойдем.

Толпа демонстрантов разрослась, кое-где слышались народные песни – низкие голоса чередовались с высокими, нежными.

Кристина тоже запела вполголоса. Песня взлетела над площадью и задала ночи другой ритм – люди притопывали в такт, поднимали головы, глядя на полицейский строй. Кое-кто из полицейских кивал вместе с поющими. Мне стало интересно – может быть, это те же самые ребята, которые согласились пропустить неофашистов через свой строй и обрушить парламент.

– О чем эта песня?

Кристина обернулась ко мне, и ее глаза потеплели.

– В основном чушь всякая. «Словстакия, наша мать, мы вскормлены на твоей груди». Но есть и хорошие части: «Все вместе, хоть мы такие разные, будем всегда действовать вместе, наша сила в понимании, мы непобедимы, пока не забудем, кто мы, и не пойдет брат войной на брата…»

– Не может быть.

– Серьезно. Слова были написаны в семнадцатом веке после ужасной гражданской войны. В переводе я немного осовременила, но… – Она пожала плечами. – Эти внутренние распри – наша давняя беда. Всегда есть тот, кто хочет построить себе маленькую империю, заиметь десять машин и пять особняков, и все остальные, те, кто выходит на площадь бороться с этим. Льется кровь. Но, судя по тому, о чем ты рассказала, возможно, на этот раз мы проиграем, несмотря на всю пролитую кровь.

Я посмотрела на полицейский строй, на бурлящую толпу. Уже полностью стемнело, и над площадью клубились большие облака дыма из горящих бочек. Белесую мглу пронизывали лучи светодиодных прожекторов, установленных за спинами полицейских – так, чтобы их лица оставались в темноте, а демонстранты представали в полной фотографической видимости. На опорных мачтах прожекторов блестели немигающие глаза видеокамер. Полицейские фургоны, окружившие площадь, щетинились целым лесом причудливых антенн, перехватывая все сообщения, невидимо летающие над площадью, со скоростью мысли обшаривая телефоны в поисках виртуальных удостоверений личности.

– Ребят, вам крышка, – сказала я.

– Ты говоришь как настоящая словстакийка, – усмехнулась Кристина.

– Ха-ха. Но беда в том, что защищаться гораздо труднее, чем атаковать. Если сделаете хоть одну ошибку, Литвинчук и его подручные доберутся до вас. Вы должны действовать безупречно. Они поймают вас на малейшей оплошности.

– По твоим словам выходит, мы должны были атаковать.

Я остановилась будто споткнувшись. Да, конечно, именно этим нам и надо было заниматься. Не просто топтаться по краям, натравливая одного противника на другого с помощью фальшивых писем, а полноценно обрушить всю их сеть, заглушить их связь, когда они сильнее всего в ней нуждаются, заразить их телефоны и сервера, записывать все, что они сказали и сделали, сливать это на сайты утечек в даркнете, а потом, выбрав наихудший для них момент, обнародовать.

Я заглянула в телефон. Прошло почти пятнадцать минут.

– Наверное, да, – сказала я. – Но когда начнете атаку, игра пойдет совсем по-другому. Как только они узнают, что вы проникли в их сеть, у них останутся только два варианта действий: броситься наутек или раздавить вас, как букашек. И, думаю, они предпочтут второй вариант.

– Маша. – Мое имя в ее устах прозвучало странно и в то же время естественно. Имя было русское, и когда-то среди моих предков имелись борисы. Наш род уходил корнями в диаспору ашкенази, но в нем присутствовали не только евреи. На одной из старых фотографий моя бабушка походила на казака, нарядившегося в женское платье. Острые скулы, глаза вразлет, как у толкиновского эльфа. Я обернулась к Кристине. – Маша, мы не внутри их сети. А ты – внутри.

Ого.

– Ого. – Да, конечно, это было так. Я их немного обучила («дайте человеку удочку…»), но, если я, как положено по графику, через две недели соберу чемоданы и умотаю, они станут легкой добычей.

– Буду поддерживать вас удаленно, – предложила я. – Будем шифровать нашу переписку, я пришлю вам лучшие программы.

Она покачала головой:

– Маша, ты не можешь стать нашей спасительницей. Мы должны сами себя спасти. Посмотри на них, – указала она.

По улице шли граффитчики, «цветные революционеры», черпавшие вдохновение на примере тех балбесов из Македонии, которые обливали памятники и правительственные здания яркими красками. Краски эти продержались еще долго после того, как «революционеров» разогнали или пересажали. Они вселили надежду во множество сердец (и здорово обогатили китайских производителей моющих средств). По македонским законам вандализм считался правонарушением, и самое большее, что можно было за него получить, это штраф. Но словстакийский парламент без колебаний провозгласил вандализм тяжким преступлением. Депутаты не менее внимательно, чем граждане, следили за событиями в Македонии.

Словстакийские граффитчики довели цветную войну до совершенства. Они заряжали пращи дешевыми латексными шариками, наполненными очень стойкой краской, раскручивали над головами и отправляли в полет по широкой дуге к намеченной цели. Все равно что Джексон Поллок[6] против Голиафа.[7]

Подобно всем радикальным ячейкам, здешние колористы действовали самостоятельно и были никак не связаны с Кристиной и ее группой. Никто в точности не знал, где именно они появятся и что станут делать. У Литвинчука имелся длинный файл с именами известных и предполагаемых участников, и я, приехав в Словстакию, первое время размышляла, не присоединиться ли к ним, но потом решила, что для меня они слишком низкотехнологичны. Однако в эффективности им не откажешь: они методично двигались слева направо вдоль верхнего ряда окон, подначивая друг друга, демонстрировали потрясающую меткость, аккуратно укладывая снаряд за снарядом в самое яблочко. Выстроившиеся в шеренгу полицейские, укрытые за щитами и лицевыми забралами, испуганно зажмуривались всякий раз, когда над головами пролетал яркий шарик. Лучи прожекторов играли на разноцветных брызгах, разлетавшихся от лопнувших пузырей, и мне представилось, как мундиры полицейских окрашиваются радужными капельками оседающей краски и глиттера. Глиттер вообще стал у цветных революционеров чем-то вроде заразной болезни, неизбежно передаваясь при малейшем соприкосновении, и избавиться от него было невозможно.

Кстати. Полицейские. Я снова заглянула в телефон. С момента, когда я отправила письмо Литвинчуку, прошло уже шестнадцать минут, а вокруг не было никаких признаков ожидаемого хаоса. Плохо.

– Надо найти местечко, где можно сесть и снова подключить мой ноутбук. – Я кивком указала на полицейских.

– Черт.

– Ага.

Мы огляделись по сторонам. Куда бы присесть? Когда-то, две администрации назад, на площади стояли скамейки. Потом началась первая волна протестов, пока еще довольно мягких, она заключалась в том, что тысячи человек тихо-мирно сидели на площади, заняв все скамейки, и ели мороженое. Ведь никакие законы не запрещают есть мороженое, и ты не слоняешься по улицам, а просто сидишь в зоне, предназначенной для сидения. Последним указом тогдашнего премьер-министра, незадолго до того, как ему вынесли вотум недоверия и он улетел на президентском самолете, нагруженном тюками бумажных евро – говорят, те, кто решил оценить их сумму, сожгли шесть счетчиков банкнот, потом, плюнув, стали просто взвешивать в тоннах, – так вот, своим последним указом он велел убрать все скамейки и заменить их несуразными привалинками высотой до талии с углом наклона семьдесят градусов. Вот вам, злостные пожиратели мороженого!

Тем не менее присесть было некуда, и гнусный старый борис посмеялся-таки последним.

– Вот. – Кристина скинула пальто и осталась всего лишь в просторном свитере. В нем она казалась еще меньше, моложе, уязвимее. Свернула пальто и положила его на более-менее чистый клочок асфальта.

– Ну ты и мученица. – Я уселась на пальто и полезла в сумку за телефоном. – Спасибо. – Не успела я открыть крышку ноутбука, как в полицейских рядах началось шевеление. Из здания парламента вышел летучий отряд в защитных доспехах, как у Дарта Вейдера, с оружием наизготовку. Они выстроились за спинами у рядовых полицейских, хриплыми голосами отдавая приказы. – Черт бы их всех побрал. – Я отложила ноутбук, Кристина потянула меня за руку и подхватила с земли пальто. Вся толпа выставила телефоны и стала снимать происходящее. Самые предусмотрительные вооружились длинными раздвижными селфи-палками и подняли их над головами.

– Похоже, Литвинчук получил-таки письмо?

Вокруг нас людские потоки текли то туда, то сюда, толкая со всех сторон. Дула автоматов, направленные только что вышедшими спецназовцами в спины их коллегам, смотрели также в толпу. И каждая пуля, пролетевшая мимо копов (или пронзившая одного из них), полетит прямо в нас. Толпа вокруг полицейской шеренги распалась в виде гигантской буквы V, демонстранты теснились по бокам, беспрерывно щелкая телефонами и селфи-палками.

Нас тоже зажало в толпе, потому что Кристина чуть ли не силой подняла меня на ноги и утащила с предполагаемой линии огня.

Противостояние было напряженное. Копы орали на спецназовцев, те на копов, сверкали оружейные стволы. В пустоту посреди буквы V вышла одна из «цветных революционерок», девчонка ростом футов пяти, не больше, еще не растерявшая подростковой угловатости, и вставила в пращу шарик с краской. Подняла, стала раскручивать. Люди затаили дыхание, потом один из демонстрантов истерическим, срывающимся голосом крикнул ей что-то – наверно, вроде как «Прекрати, дуреха». Но праща вертелась над головой со свистом, перекрывавшим даже гомон толпы. Девчонка сосредоточенно прищурилась, оскалила зубы, ухнула, как толкательница ядра, и выпустила снаряд. Толпа развернулась, провожая глазами его полет. А шарик пролетел по широкой дуге сквозь холодный воздух, сквозь едкий свет прожекторов и плюхнулся точно в цель – прямо в зад одному из копов в защитных доспехах. Девчонка взметнула кулак и растворилась в толпе, а подстреленный коп вскрикнул, машинально потянулся к забрызганному заду, потом поднес руку к глазам и оторопело уставился на кевларовую перчатку, измазанную бананово-желтой блестящей краской. Спецназовцы за его спиной все как один прицелились в него, и, честное слово, я даже видела, как напряглись их пальцы на спусковых крючках, но, к счастью, никто из них не пальнул этому бестолковому борису в спину и не размазал его легкие по асфальту. А когда забрызганный коп потянулся к своему пистолету, у его товарища хватило соображения выбить оружие из его руки, и оно, медленно вертясь, заскользило по обледенелой площади по направлению к толпе.[8]

Наступило долгое растерянное молчание. Все – демонстранты, копы, элитный спецназ, не будем забывать и скинхедов-неонацистов – лихорадочно размышляли, что же делать дальше.

Первым очнулся командир отряда Литвинчука. Он выкрикнул какой-то приказ, и его солдаты снова направили дула на всю неровную шеренгу полицейских, а те торопливо перестроились лицом к ним. Командир спецназа стал называть имена – те самые, которые мы им послали, и его бойцы вытаскивали тех бедняг из строя одного за другим, заковывали в наручники и уводили.

Когда ушел первый, любопытство толпы, и без того зашкаливавшее, взлетело до небес. С каждой минутой шеренга копов редела все сильнее, и настойчивый гул голосов, пересказывавший все события на телефоны, достиг лихорадочного накала.

Когда действо закончилось, в строю осталось не больше половины полицейских. Несколько спецназовцев шагнули вперед и заполнили пустые промежутки, встав плечом к плечу с теми самими копами, в которых только что целились. Оставшиеся копы перетрусили куда сильнее, чем демонстранты. Я огляделась, ища глазами неонацистов. Они ребята приметные, ходят в скинхедовских униформах, всегда держатся вместе, всегда гневно сверкают глазами на каждого, кто рискнет взглянуть на них, всегда с банками пива в руках. Но их нигде не было видно. Ага, вот и они, кучкуются в задних рядах, о чем-то горячо переговариваются, машут руками, даже толкают друг друга. Злятся, должно быть: собирались прорываться сквозь строй, готовились к серьезным неуправляемым потасовкам, а теперь не знают, куда девать накопленную психическую энергию. Одни, похоже, разглядывали поредевшие ряды полицейских и размышляли, не прорваться ли прямо сейчас, даже без поддержки «оборотней в погонах»; другие, кажется, хорошо помнили о чудовищной репутации личных отрядов Литвинчука, прославившихся на всю страну пытками и исчезновениями политических противников. Это было единственное силовое ведомство, которому ни разу не задерживали и не сокращали плату.

Алкоголь – жуткая дрянь. Какой-то болван вырвался из рук приятелей и потащился через всю площадь. Он был так пьян, что еле держался на ногах, однако клаксон у него работал на полную мощность, и из бестолковой глотки рвались наружу громкие вопли, которые не могла удержать в себе его пьяная душа. К его воинственным крикам прислушивалась вся площадь, а впереди расстилалось такое просторное, такое манящее V‐образное пространство, и он ринулся напрямик, размахивая арматуриной, как крестьянин вилами, шел прямо на стволы, обрамлявшие площадь.

Командир спецназа что-то приказал ему, всего один раз, крикнув погромче, чтобы быть услышанным даже сквозь пьяный лепет. Потом указал пальцем на одного из своих людей, тот вскинул автомат, прицелился и снес нацисту голову, разметав по асфальту осколки костей и клочья мозга.

Телефонные камеры тысячами глаз запечатлели это со всех возможных ракурсов.

Первый крик – парень, где-то позади меня – был быстро подхвачен. Меня толкнули, потом еще, потом так сильно, что я упала на колено. Кристина крохотными крепкими руками подняла меня на ноги.

– Спасибо, – еле выдавила я, и нас снова захлестнул ураган бегущих тел, и нам тоже пришлось бежать и толкаться, чтобы нас не затоптали.

Потом крики стали не слышны – они утонули в реве звуковых пушек, включенных копами. Это акустическое оружие сочетает очень громкие звуки с чрезвычайно низкими частотами, от которых все внутри перекручивается. Слух отказывает, и вы чувствуете, что вот-вот обделаетесь. Толпа застыла на месте, люди корчились и затыкали уши. Наконец, вдоволь поиздевавшись, пушки выключились, оставив после себя жалобные всхлипы и предсмертные судороги волосков внутреннего уха.

И копов я уже не видела – они затерялись среди толпы, аккуратная V утонула в людском водовороте, многие плакали, держались за грудь или за голову. Прозвучало громкое объявление – искаженное, не разобрать.

– Что он сказал? – спросила я у Кристины, повернувшись так, чтобы она видела мое лицо, смогла прочитать по губам.

– Хочет, чтобы мы ушли. – Ее голос доносился словно из глубокого колодца.

– И я хочу уйти, – подтвердила я.

Кристина кивнула. Мы огляделись, высматривая остальных из нашей группы, но это было безнадежно. Люди бесцельно кружили, плакали, искали своих близких. Я достала телефон. Сигнала нет. В подобных ситуациях полицейские всегда стараются соблюсти тонкий баланс между наличием интернета (чтобы следить за всеми подряд) и его отключением (чтобы никто не смог координировать действия). Сейчас, видимо, они решили, что набрали уже достаточно сведений о демонстрантах, чтобы потом разыскать их, и пора всех разгонять. Но были такие, кто не мог уйти самостоятельно. Во время панического бегства многие получили травмы и остались лежать на холодной брусчатке, либо одни, либо, если повезет, у кого-то на руках. Мне вспомнились все увиденные здесь семьи, бесчисленная детвора.

Некоторые люди не могут справиться с подобными ситуациями, их накрывает. Я видела такое и прекрасно понимаю. Но я не из таких. Мы с моей лимбической системой, той самой, которая выдает реакцию «бей или беги», отлично подружились и пришли к соглашению: она не тревожит меня, а я не тревожу ее. Я видела необходимость как можно скорее уйти, но не ощущала страха. Я сочувствовала беднягам, лежащим на земле, но понимала, что от иностранки, не говорящей на их языке, толку очень мало. Гораздо полезнее будет человек, знающий, где находится больница, и способный поговорить с медиками, и я надеялась, что такой человек непременно появится.

Кристине, однако, было очень плохо. В лице ни кровинки, зубы выбивали дробь. Возможно, у нее небольшой шок, да к тому же температура на улице упала градусов на десять.

– Пойдем. – Я потянула ее к кольцевой дороге, опоясывавшей площадь, потом к улице, которая, насколько помню, вела к моему отелю. Там нам ничто не будет грозить.

Несколько минут Кристина покорно шла за мной. Сначала вокруг нас скопилась большая группа рыдающих и перепуганных демонстрантов (бывших), постепенно она начала редеть и вскоре рассеялась. Мы приближались к деловому кварталу, где и располагался «Софитель».

Знаете, я люблю раскладывать все по полочкам. Это моя сверхспособность. На одной полочке я только что видела, как убили парня, вроде как отчасти из-за меня, и побывала в гуще толпы, охваченной паническим бегством. На другой полочке я понимала, что этой ночью пошла на безумный риск, из-за которого могу лишиться работы, а то и хуже. На третьей полочке, однако, лежала мысль о том, что я несу ответственность за эту малявку, то ли подружку, то ли сестричку, общение с которой начиналось просто от скуки, но постепенно переросло в моральный долг, и сейчас она взвинчена не меньше меня. Телефоны у нас обеих не работали и, если Литвинчук будет строго соблюдать протокол, останутся немыми еще несколько часов, а это значит, что в обозримое время никто не сможет пробиться к нам, да и мы ни к кому. А значит, вытаскивать ее из этой переделки придется мне. У меня был отдельный номер в отеле, и при вечерней уборке горничная должна была принести шоколадки, которыми мы сможем восполнить уровень сахара в крови, как того и требует протокол первой медицинской помощи. То есть любой доктор посоветовал бы нам срочно вернуться в отель и больше не соваться в то пекло, куда она меня охотно затащила бы опять.

Мы свернули на улицу, ведущую к «Софителю». Я схватила Кристину за руку и почувствовала, как она дрожит. Понадеялась, что это от холода или от волнения, потому что с травмой я бы так легко не справилась. У подъезда дежурили два рослых бориса с полуавтоматами и в бронежилетах. Они устремили на нас свирепые взгляды. Я ответила тем же. Борисы не видят в суровых переглядках ничего личного, наоборот, улыбку они принимают за неискренность.

Я достала карту-ключ от своего номера. Один из них взял его, не сказав ни слова, и поднес к висящему на поясе NFC‐считывателю. Тот мигнул зеленым.

– Добро пожаловать, – кивнул борис.

Я повела Кристину в дверь, но на пути вырос борис номер два. Он положил руку ей на плечо и протянул руку – предположительно, за ключом, но, думаю, взятка сработала бы не хуже.

– Она со мной, – сказала я. Борис номер два сделал вид, будто не понял. Я взяла на себя смелость отстранить его руку – я, конечно, не черный пояс, но всегда считала, что джиу-джитсу расслабляет гораздо лучше йоги, – и потащила Кристину в отель. Мне было не до них. Охранник заорал на нас, вошел следом, размахивая пистолетом, и хотел схватить меня за руку. Но я же сказала, мне не до них. Через мгновение он растянулся на полу, и тут из-за стойки вышла секретарша. Мы с ней однажды уже поцапались, когда я заселялась; она не хотела выписывать счет за номер на адрес моей фирмы и требовала, чтобы я заплатила по кредитной карте. Я отказалась, поэтому просто откинула встроенное сиденье на своем чемодане, уселась, раскрыла ноутбук и стала просматривать электронную почту, старательно игнорируя эту даму, пока ее начальство говорило по телефону с моим начальством и улаживало конфликт. При виде меня, восседавшей на аккуратной чемоданной табуреточке вместо мягких диванов, все, кто входил в вестибюль, от удивления разевали рты. Именно такого эффекта я и добивалась, потому что он здорово ускорял процесс улаживания.

Вот и сейчас барышня сразу узнала меня и наверняка поняла, что у меня на пути лучше не вставать.

– Моя подруга пойдет со мной.

– Ее необходимо записать в журнал регистрации.

– Нет, – отрезала я и потащила Кристину к лифтам.

Секретарша ринулась за нами по пятам:

– Простите, мадам, но все гости должны быть записаны в журнал, таковы правила.

– Я запишу ее позже, когда буду выезжать.

Она скользнула за нами в лифт:

– Мадам…

– В ваших правилах указано, когда именно гостей следует записывать в журнал?

– Мадам, наша политика…

– О политике побеседуем утром. Спокойной ночи.

Я потащила Кристину к своему номеру, чувствуя, как взгляд секретарши по ту сторону закрывающихся дверей лифта прожигает мне спину. Она не посмеет вышвырнуть меня среди ночи, тем более что все полицейские заняты совсем в другом месте. Вот если бы я была парнем и поздней ночью завалилась в «Софитель» с парой малолетних шлюшек, никто бы и глазом не моргнул и не заикнулся о чрезвычайном положении. Но если женщина пытается проявить сестринское сочувствие, то это вдруг оборачивается нарушением всевозможных правил. Черт бы их всех побрал.

Кстати.

В номере, закрыв дверь, я скинула ботинки, запихнула в шкаф куртку, шапку и перчатки, стянула теплые леггинсы и осталась в обычных колготках. Кристина застыла у порога, прислонившись к двери. Глядела в пространство и дрожала. Состояние легкого шока. Я достала из мини-бара колу и вложила ей в руку.

– Выпей, потом сними теплые вещи. Ночь выдалась непростая. – Она сделала несколько больших глотков, я забрала у нее банку и помогла снять пальто. – Ботинки тоже, не заляпай мне ковер. – Она наклонилась, разулась, потому что мама воспитала ее правильно. Я усадила ее на край кровати и снова дала банку. – Давай-ка посмотрим, что там начудил Литвинчук.

Я достала ноутбук из сумки и села рядом с Кристиной, отвернувшись, пока набирала пароль. Литвинчук писал на английском пополам с борисовским, и я торопливо листала его письма, а Кристина читала их у меня через плечо. За решетку бросили сорок одного копа, после нашего ухода на площади арестовали больше пятидесяти демонстрантов. IMSI‐перехватчики сотового сигнала провели учет всех телефонов, находившихся той ночью в округе, и на стороне сервера начали формировать запросы в министерство связи, собирая всю информацию о вызовах, чтобы затем построить социальный граф и провести анализ информационного каскада. Эта хитрая методика на основе машинного обучения позволяет выявлять лидеров, формальных или нет, выискивая людей, чьи звонки вызывали «каскад» активности: Алиса позвонила Бобу, тот затем связался с Кэрол, Дэном, Иви и Фейтом, так что, получается, Алиса здесь главная, а Боб – ее лейтенант и покорный раб.

Главная польза от этих информационных каскадов в том, что они дают ценную оперативную информацию – арестуйте всех этих Алис, и вы серьезно подорвете возможности противника. Эта Алиса может даже не догадываться, что она здесь главная, она, возможно, просто вдохновляет сторонников своими речами, не имея формальной власти, поэтому никто не сможет сказать, что вы арестовали не того, кого надо. Отсюда следует, что в ваших руках оказался именно тот, кто надо, поэтому компании вроде «КЗОФ» всегда смогут продемонстрировать свою полезность для вашей авторитарной банановой республики.

Я поискала среди записей свой телефонный номер, потом Кристинин, потом номера всех ребят из ее радикальной ячейки. Наше защитное оборудование должно было обмануть IMSI‐перехватчики, подсунув им случайные номера, способные пройти проверку на правильность контрольной суммы, так что их программы не смогут с ходу определить, что номер поддельный. Похоже, сработало: программа назначала случайный IMSI‐номер любому устройству, которое покажется ей подозрительным, и при каждом взаимодействии генерировала новые случайные номера. Из десятков тысяч номеров, перехваченных копами за ночь, сотни будут фальшивыми.

Я быстро пролистала списки арестованных, позволив Кристине пробежать их глазами. Несколько раз она тихо вскрикивала, наткнувшись на знакомые имена; эти люди сейчас томятся в полицейских застенках, а может, их пытают электрошокерами – такова была излюбленная тактика Литвинчуковых специалистов по агентурной разведке. Здешний мир жесток, и чем скорее юная Кристина научится раскладывать все по полочкам, тем лучше.

Я решила немного потренировать ее.

Закрыла ноутбук, положила его на стол, повернулась к ней лицом:

– Кристина, сегодня ночью твои сторонники могли погибнуть. Ты это понимаешь?

Она отвела глаза.

– Погоди, детка, слушай меня. Могла произойти кровавая баня. Ты сама говорила – без меня ты не сможешь проникать в их сеть.

Она сверкнула глазами. Сердитый славянский эльф.

– Чего ты хочешь? Не могу же я за две недели стать суперхакером.

– Конечно, не можешь. Вот почему тебе и твоей компании надо прекратить работу.

– Что за чушь ты несешь? – Когда она злилась, ее акцент становился резче. «Чушь» прозвучала как «чушшж» с гортанным хрипом в конце.

– Взгляни правде в глаза. А правда – вот она: Литвинчук и его приятели опасно подошли к краю. С одной стороны, один хороший толчок может сбросить их в пропасть, как ты сегодня и видела. А с другой стороны, они понимают, что близки к падению, и не станут шутить. Для борьбы вы не нужны. Найдите укромное место, чтобы залечь на дно, уезжайте в другую страну – куда угодно. Выждите полгода-год, и правительство рухнет само по себе.

Она мгновенно перескочила из замешательства в ярость. Ее затрясло сильнее, чем там, на холоде.

– И кто его столкнет?

– Кто-нибудь еще.

– И что с ними станет?

Я пожала плечами, ощущая себя борисом.

– Если повезет, останутся живы.

– Почему они, а не я?

– Потому что ты умнее.

Она опять сверкнула глазами, медленно, демонстративно встала и начала одеваться, натягивая на себя слой за слоем.

– Ты куда?

– Там мои друзья. Им нужна помощь. Если кому-то нужна помощь, я иду туда. Не убегаю.

«Ну и катись», – подумала я. Уговаривать не стану. Не моя это забота. Я убрала Кристину на полочку.

Дверь за ней закрылась.

Задребезжал гостиничный телефон.

Я выдернула его из розетки. Наверняка звонит секретарша из вестибюля, все еще злится из-за Кристины. Пошла она к черту.

Тогда зазвонил мой мобильник.

Он был в режиме «не беспокоить», но некоторым, очень немногим абонентам разрешалось его преодолевать. Одним из них, к моему стыду, был Маркус Яллоу. Но это, конечно, звонит не он. Он и номера-то этого не знает (но на случай, если когда-нибудь узнает, я заранее приняла меры, чтобы он смог дозвониться. Вот такая я дуреха).

– Маша, нам надо поговорить. В вестибюле через пять минут. Машина подъезжает.

Ильза, Волчица СС. Мановением руки умеет превращать воду в лед.

Я сунула махровую салфетку под кран, по методу француженок мгновенно протерла свои самые загрязненные места, вытащила ящик с одеждой, опрокинула его на кровать, отыскала белье, чистую футболку с технической конференции в Катаре, джинсы. Термолегинсы потеряли приличный вид, и я не стала возиться с ними: вряд ли придется много времени болтаться на улице.

Хоть я и раскладываю все по полочкам, но не думайте, что я не понимала очевидную вещь: вот-вот произойдет нечто ужасное. По правде говоря, этого звонка я ожидала много месяцев, с того дня, когда впервые установила следящее оборудование, а потом сразу же подошла к первой попавшейся группе диссидентов и объяснила, как избавиться от слежки. При моем характере работы цитировать «1984» довольно нелепо, однако мне всегда западала в душу вот эта строчка Джорджа Оруэлла: «Уинстон, вы знаете, что делается в комнате сто один. Все знают, что делается в комнате сто один». Я с первого дня знала, что в конце пути встречусь с кем-нибудь вроде Ильзы, примерно при таких же обстоятельствах, как сейчас.[9]

Знаете, Оруэлл всегда называл вещи своими именами. Умирающий от туберкулеза, с горькой обидой на красных, предавших его товарищей в гражданской войне в Испании, раненный в горло, он влюбился в британскую шпионку намного моложе его и составил список людей, которые доверяют ему, но которым он не доверяет. Он от руки своим почерком написал его на листке бумаги и отдал своей возлюбленной. Насколько известно, она так и не дала хода этим сведениям.

По-моему, Оруэлл превосходно умел раскладывать все по полочкам.

* * *

В лифте я проверила телефон и ноутбук: оба гаджета выключены, зашифрованные диски отсоединены. Потом глянула в зеркало – видок такой, словно я напилась вдрызг, – и вспомнила, что не накрасила глаза. Ильза всегда выглядела словно только что из салона красоты и носила костюмы строжайшего покроя, будто сшитые в Восточной Германии и затем доработанные в Гонконге мастером-кутюрье. Мне нравилось быть ее полной противоположностью. Мои худи с логотипом сериала «Мистер Робот» и джинсы намекали: я вам не простая служащая, я талант, вам не удастся легко найти мне замену, поэтому имею право носить что хочу.

Ильза уже была в вестибюле, стояла у бара и смотрела в телефон. При виде меня убрала его в сумочку – чехол Фарадея, я пощупала, когда мы вместе проходили через рамки в аэропорту, – и застегнула на молнию.

– Мисс Максимоу.

– Мисс Нетцке. – Таково было ее настоящее (ну почти) имя – Герте Нетцке. По крайней мере, оно значилось у нее в удостоверении личности.

– Пойдемте.

Перед входом ждала машина. Без шофера. Она сама села за руль. Так безопаснее – никто не подслушает разговор.

– Мисс Максимоу.

– Да.

Она тронулась с места. Мы отъехали всего на пару кварталов. На улице стоял лютый холод, в темноте мерцали причудливые световые пятна – с соседних улиц просачивались сквозь туман огни полицейских машин на блокпостах.

Ильза обернулась ко мне. Она никогда не пользовалась ботоксом, это я вам точно говорю. Долгие годы в прокуренной атмосфере советской эпохи наградили ее сеткой морщин, вырастающих одна из другой, как фракталы, и венчала это великолепие серо-стальная короткая стрижка, как у Джуди Денч в роли морского офицера. Типичный германский нос походил на лыжный трамплин, большие карие глаза широко расставлены, брови широкие и выразительные. По-старушечьи отвисшие мочки были проколоты, но я ни разу не видела у нее в ушах сережек.

У нее был кошмарный талант пронзать вас своим внимательным, как у кобры, взглядом, пришпиливая к месту. Я ощущала этот взгляд даже при погашенном освещении в машине. Она ждала, что первой заговорю я. Но я не собиралась уступать. Игра в переглядки была несложной, я ее прекрасно освоила. Лучше, чем она.

– Ты поступила глупо.

В ее устах «глупо» было самым крепким выражением и приберегалось для монументальных провалов.

Я пожала плечами. Сердце бешено колотилось. Но на лице я постаралась ничего не отразить. Мне уже доводилось получать трепки и похуже этой, однако сейчас почему-то было гораздо страшнее. Может, потому что я знала, как много казней на ее счету, как много ночей она провела в бесчисленных тюремных камерах… Все негодяи, с которыми я раньше сталкивалась, были всего лишь мальчишками, изображавшими крутых коммандос, а она не изображала, она такой была. Насколько я могла сказать, в глубине души у Ильзы таилась всего лишь еще одна Ильза. Поразительно. Хотела бы я когда-нибудь стать такой же. По крайней мере, на одной из моих полочек. На другой я ненавидела и ее, и себя за это.

– Ты же понимаешь, что теперь доверие к тебе подорвано.

Я пожала плечами. «Подорвано» – всего на несколько букв отличается от «по полочкам».

– Вы преувеличиваете. Думаете, следующий автократ, которому захочется нанять «КЗОФ», обратится к Литвинчуку за рекомендациями?

– А почему бы и нет?

Об этом я, честно сказать, не задумывалась. Вряд ли существует социальная сеть, вроде LinkedIn для диктаторов, где они обмениваются впечатлениями о подрядчиках в кибервойне. Впрочем, кто их знает.

– Ну, во‐первых, есть немалая вероятность, что его мертвое тело валяется где-нибудь в канаве.

Она подумала над этим с истинно тевтонским хладнокровием.

– Все равно. Проболтаться могут его же собственные люди, его сотрудники. Есть риск, что какой-нибудь репортер опубликует…

– Никакого риска. – В Словстакии уже лет восемь нет мало-мальски работающей прессы. Есть только занятый на полставки стрингер из RT, передающий репортажи из соседней банановой республики, есть диссидент, анонимно публикующийся на Global Voices, и единственный в Словстакии государственный телеканал под названием «Выбор». Борисам не чуждо чувство юмора.

– Возможно. Но эта история касается не только нас. Если об этом кто-нибудь пронюхает, за такую новость ухватятся во многих странах. Везде, где работает «КЗОФ», и не только.

– Тогда постарайтесь, чтобы я ни о чем не рассказала.

Господи, ну и глупость я сморозила.

– Маша, ты уволена.

– Да ладно, я же просто…

– Сказанного не вернешь. На этой встрече я предполагала ограничиться дисциплинарным взысканием. Но теперь все кончено. Ты сама решила свою судьбу. – Оказывается, ей не чужда доброта.

– Простите. Мне жаль, что так получилось.

– Еще бы не жаль. Желаю тебе всего наилучшего в будущих начинаниях. Разумеется, никаких рекомендаций ты не получишь.

Мои дурацкие глаза наполнились дурацкими слезами. Я положила их на отдельную полочку, но они оттуда соскользнули.

– Герте…

В ее взгляде мелькнуло если не сочувствие, то по крайней мере очень хорошая имитация. Морщины помогали ей выразить любое чувство. Думаю, она часто практиковалась перед зеркалом.

– Маша, я хорошо знаю тебя. Когда-то я и сама была такой же. Своими поступками ты пытаешься уничтожить саму себя. Дело не в том, что ты поставила под угрозу «КЗОФ»; угрозы показывают, как далеко ты зашла. Если намереваешься и дальше крушить все на своем пути, моя задача – позаботиться, чтобы ты творила это подальше от «КЗОФ» и от всех нас.

– Герте, клянусь, я просто сдуру ляпнула дерзость. Плохо выспалась. Давайте я немного посплю, пожелаем друг другу доброй ночи, а потом начнем заново?

– Неверие, отрицание, торг. Потом придут чувство вины и гнев. Затем – депрессия и надежда. Удачи тебе, Маша. – Она щелкнула замком.

Ловко у нее получалось. Я уже собиралась выйти из машины, как вдруг догадалась спросить:

– А как же уведомление? Выходное пособие?

– Характер нашей работы не требует соблюдения строгих правил. Кроме того, ты уволена по собственной вине. Можешь оставить себе свое оборудование, и мы оплатим сегодняшние сутки в отеле. Обратный билет на самолет у тебя есть.

Верно, есть. Транспортный агент «КЗОФ» всегда бронировал билеты по полному или гибкому тарифу и имел с этого астрономическую выгоду – для подобных трюков надо как минимум быть членом IATA и знать обходной пароль от их системы. Черт, я, наверно, даже смогла бы загнать билет в аэропортовской кассе и получить наличные евро, доллары или швейцарские франки.

Машина Герте отъехала. Я осталась дрожать на улице.

Огляделась, пытаясь найти ориентиры, и глаз зацепился за знакомый церковный шпиль. Оттуда всего пара шагов до «Дунайского бара-ресто». Время близилось к половине третьего ночи, а значит, бар или только что закрылся, или вот-вот закроется.

Я поежилась, плотнее натянула капюшон. На лице еще оставался зеркальный грим, и от него кожа невыносимо чесалась, на губах ощущался его неприятный привкус. Я свернула за угол и замедлила шаг. В «Баре-ресто» еще горел свет, за толстыми стеклами бродили смутные силуэты. Хотела было рвануться туда, но что-то меня остановило, что – сама не знаю. Огляделась еще раз, осторожнее. Всю дорогу, пока шла сюда, на улицах витало ощущение угрозы, в тумане и на ночном небе мелькали отблески мигалок на полицейских машинах и дорожных блокпостах, тревожная светомузыка не прекращалась ни на миг.

А теперь наступила тьма. Ни единого лучика света, если не считать окон «Бара-ресто». Сумрак вперемежку с чернотой, лишь в припаркованных вдоль улицы машинах движутся еле различимые тени.

Я развернулась и бросилась бежать. За спиной хлопали двери машин, слышались крики, топот бегущих ног, потом взвыла сирена, ночную тьму разорвали огни, которых мне до этого так не хватало. Я петляла и петляла, сворачивая то за один угол, то за другой, ошалев от шума, ожидая, что вот-вот в спину ударит полицейская дубинка или даже пуля.

Нырнув в крошечный, чуть шире моих плеч, переулок старого города, я резко притормозила. Осторожно перевела дух, осмотрелась, убедившись, что переулок не заканчивается тупиком, потом достала телефон и, глядя в его блестящий черный экран, как в зеркальце, выглянула из-за угла. Ни единого проблеска. Глубоко вздохнула еще пару раз и неторопливо вышла из переулка, настороженно прислушиваясь.

Издалека, со стороны «Бара-ресто», доносились крики и сирены. Из ближних окрестностей – ничего. Я сформулировала гипотезу: те люди в машинах – тайная полиция и спецназовцы – следили вовсе не за мной, а за «Баром-ресто». Литвинчук или кто-то еще на ступеньку ниже его решил, что после такой ночи надо навести порядок. Я вывернула куртку на белую сторону, отстегнула капюшон и целеустремленно зашагала в сторону «Бара-ресто», старательно изображая случайную прохожую, которая идет куда-то по своим собственным делам.

Звуки становились все громче. Крики, звон разбитого стекла. Я остановилась на последнем углу, сунула телефон в нагрудный карман куртки, выставив камеру наружу, включила запись. Вышла на тротуар, обернулась, открывая хороший обзор камере и всматриваясь сама.

Хаос, люди барахтаются, отбиваются от полицейских, окна в «Баре-ресто» разбиты вдребезги и щетинятся осколками. Иду через дорогу к противоположному углу, стараясь двигаться ровным шагом, я случайная прохожая, просто человек, который идет по своим делам, спрятавшись за щитом невидимости и респектабельности. На таком расстоянии, при такой скорости, в таком освещении не могу никого узнать. Но статистически среди этих несчастных, которых волокут в зияющие пасти белых фургонов со стальными скамьями и наручниками, наверняка есть кто-то из моих знакомых.

Я уже почти добралась до другой стороны улицы, как вдруг прогремел взрыв. Не успев даже ничего сообразить, я рухнула наземь и закрыла голову руками, чувствуя сквозь джинсы и под щекой ледяной холод мостовой. Ночь окрасилась белым, потом оранжевым, потом я всем телом ощутила грохот – тяжелый, давящий, он никогда не смягчается, сколько раз его ни услышь. Он захлестнул меня, стиснул со всех сторон, будто могучий кулак, выдавил всю кровь из туловища в голову и ударил болью, как при самом тяжелом синусите. Кажется, я потеряла сознание, и, возможно, даже не один раз. Страшный миг длился гораздо дольше, чем ему полагалось.

Я приподнялась на колени, и меня вырвало. Хотелось как можно скорее извергнуть из себя весь этот ужас. Огляделась – не идет ли кто-нибудь за мной, не пора ли вскочить и бежать от нового взрыва. «Бар-ресто» вместе с квартирами на верхних этажах превратился в груду обломков, над которой высился, словно архитектурный чертеж в разрезе, узкий фрагмент в три с половиной этажа без передней стены: ванна, лестница, кухня. В темноте я не смогла разглядеть, был ли кто-нибудь там, наверху, или внизу, под грудами щебня.

Я встала. Голова шла кругом, меня опять вырвало. Я едва успела наклониться вперед и окатила лишь ботинки, а не всю себя сверху донизу. Сделала пару шагов к эпицентру взрыва, потом сквозь звон в ушах услышала сирены, поняла, что скачущие в тумане мигалки приближаются, и усилием воли заставила себя идти спокойно – иди, Маша, черт возьми, и не шатайся, как пьянчуга, двигай к отелю. Скорее всего, за мной лично пока что никто не гонится. Ильза не расскажет Литвинчуку, что меня уволили, так как пришлось бы объяснять причину. Все должно быть шито-крыто. Так всегда действует «КЗОФ». Осторожность превыше всего.

Странная штука – катастрофы. Стоило отойти от места взрыва на три квартала, и как будто ничего и не было. Во рту застрял железистый привкус, и я поняла, что из носа течет кровь. Вытерлась перчаткой. Шатаюсь? Да. Наверно, что-то с внутренним ухом. До свадьбы заживет.

Еще два квартала, и вдали показался «Софитель». У входа стояли охранники, и они меня не забыли.

– Мадам…

– Я здесь живу.

– Да, но…

– Я остановилась в этом отеле.

– Мадам.

– Отойдите с дороги.

Он упорно смотрел на меня.

– Пожалуйста. Мне плохо, я должна пойти в свой номер и привести себя в порядок.

Никто лучше борисов не умеет делать каменное лицо.

– Я выезжаю, – крикнула я погромче, стараясь привлечь внимание дежурной за стойкой. Она сразу же нахмурилась, минуя стадию каменного лица. Однако сказала что-то в микрофон на отвороте, охранник прислушался к наушнику и пропустил меня.

Не удостоив ее даже взглядом, я зашагала через вестибюль, однако всю дорогу чувствовала, как ее глаза сверлят мне спину.

Зеркало в лифте наверняка врет. Не может человек выглядеть так кошмарно. Я расстегнула вшитый в куртку чехол Фарадея, достала ключ от номера, прикоснулась к замку, снова застегнула чехол и открыла дверь.

В ванне я чуть не упала. Надо бы побрить ноги и подмышки, но лезвия не было. Ну и ладно. Живя в Центральной Америке и работая на «ЗИЗ», я привыкла принимать душ с невероятной быстротой, но тогда у меня волосы были покороче. Надо будет подстричься, когда найду где остановиться.

* * *

«Софитель» не единственный отель в Блтце, но по качеству один из лучших. Все остальные – это либо расхваленные молодежные хостелы, либо ветхие остатки советской роскоши, где на каждом этаже у лифта сидит сердитый борис и демонстративно записывает всех входящих и выходящих.

Я выбрала среди них наименее отвратительный, под названием «Харьков». Когда дежурная на входе потребовала мой паспорт, я вкрадчиво поманила ее и сунула стодолларовую купюру. Так быстрей, чем спорить. Она окинула меня долгим оценивающим взглядом, потом сняла с доски за спиной ключ и дала мне.

Восьмой этаж был совершенно заброшенным, двери почти всех номеров навечно закрыты фанерными листами. У лифта, разумеется, сидел «консьерж». Я прокатила мимо него чемодан на колесиках, помахала ключом, и он хищно ухмыльнулся. Номер 809 располагался между двумя заколоченными комнатами, и меня это вполне устраивало – чем меньше лишних ушей, тем лучше.

Войдя в номер, я выудила из чемодана шелковый спальный мешок, уселась за поцарапанный стол, распаковала ноутбук, телефоны и коллекцию сим-карт. Вставила предоплаченную симку от компании, продающей бизнес-путешественникам дешевый роуминг, проверила, подключается ли к ней ноутбук и можно ли запустить VPN.

Было уже семь часов утра. Я одновременно падала от усталости и металась, как в лихорадке, в голове проносились ночные события, и я не могла остановить этот поток, не могла притормозить крутящееся в мозгу беличье колесо, перескакивающее от моих сбережений (неимоверно больших) к шансам Кристины (прискорбно малым). Залезла в спальный мешок, прислушалась к шагам на верхнем этаже, к уличному шуму, проникавшему через щелястое окно и грязные шторы. Положила ноутбук и телефон в рюкзак, спустилась в гостиничный буфет, поела густой каши с маринованными овощами и соленым мясом, потом вернулась в номер и опять легла, прислушиваясь к урчанию в животе. Кристину и ее друзей я положила на отдельную, специально построенную полочку.

Наконец я все-таки задремала и проснулась уже после полудня, с тяжестью во вздутом животе, с глубокой печалью и острым предчувствием опасности. Подключилась к VPN и, осторожно проверив, убедилась, что «КЗОФ», разумеется, удалил мой официальный доступ и в том числе несколько лазеек, которые я оставляла для себя. За мной явно следил кто-то стоявший выше в цепочке. Непереваренный завтрак в животе шевельнулся еще раз.

С другой стороны, если я не могу проникнуть в словстакийскую сеть, значит, мне нечего предложить Кристине и ее друзьям. Я помогала им чем могла и когда могла, а когда поняла, что больше не смогу оказывать им поддержку в прежних объемах, предупредила, что пора соскочить. Совет был дельным, однако они взрослые люди и способны сами принимать решения. Тот факт, что они, как и всякие диссиденты, скорее всего, рано или поздно закончат свой путь в застенках у костоломов, был горькой правдой, с которой им давно бы пора уже примириться.

По мере нарастания протестов «Аэрофлот» постепенно сокращал полетную программу в Блтц, потому что все большее число бизнес-путешественников отказывалось от своих планов. Остался только ежедневный перелет в Москву и дважды в неделю – в Берлин. Я могла бы успеть на берлинский рейс послезавтра, посетить офис моего швейцарского банка на Кудамм, сесть на скоростной поезд и отправиться на какой-нибудь роскошный курорт, отдохнуть там недельку-другую вдали от конфликтов и обязательств. А через неделю такого отдыха я уже буду в состоянии подумать о том, что делать дальше. В этом преимущество моего образа жизни: я могу сражаться в чужих боях на чьей-либо стороне – за деньги или по собственным соображениям, – но не обязана этого делать.

* * *

Я попыталась прошвырнуться по магазинам, бродила из одного усиленно охраняемого торгового центра в другой, упрямо веря, что где-нибудь, в каком-нибудь закутке найдется наконец та единственная шмотка, которую я добровольно надела бы. Довольно приятный в своей бессмысленности способ убить несколько часов. Потом съела черствую пиццу в «Доминос» и поплелась обратно в отель. На площади намечалась еще одна демонстрация, и в нескольких местах полиция перекрыла улицы. Пришлось обходить. Меня это не пугало. Меньше всего хотелось опять ввязываться в какие-нибудь протесты. Через тридцать шесть часов я буду в Берлине. И пусть до тех пор ничего не случится.

В лифте вместе со мной на восьмой этаж поднимались проститутка и ее клиент, и все мы старательно отводили глаза друг от друга. Когда двери раскрылись, охранник за столом жестом велел нам выходить, потом потребовал мой ключ и записал номер. У меня сложилось впечатление, что в этой гостинице восьмой этаж предназначен для самых почетных гостей.

Я поставила сумку возле кровати, разделась, натянула теплые легинсы и джемпер – в номере стоял собачий холод, видимо, из расчета на то, что постояльцы а) задержатся ненадолго и б) будут заняты бурной физической деятельностью. Включила ноут заряжаться в настенную розетку, упаковала его в сумку, залезла в спальный мешок, закрыла глаза. И наконец-то мне удалось заснуть быстро.

* * *

Я проснулась. В номере темно, и кажется, меня разбудил какой-то громкий шум. Я подскочила, озираясь, схватилась за сумку, выбралась из спального мешка, на ходу вспоминая, где включается свет и где я оставила ботинки.

Потом с улицы донесся пронзительный крик, загудела машина, опять крики и ужасный, душераздирающий грохот. Я перестала шарить в поисках выключателя, подошла к окну, отодвинула край занавески и выглянула.

Страшная авария. «Файнкэб», малогабаритная машина городского автономного такси, врезалась в пустой уличный вазон, и я невольно хмыкнула: беспилотные машины были здесь странноватым поводом для национальной гордости, и если вы хоть что-то слышали о Словстакии, то наверняка скажете: «А, это та самая страна, у которой хватило глупости закупить автоматические такси первого поколения». Эти «файнкэбы» получили печальную известность за то, что постоянно попадали в мелкие ДТП, и стали символом того, с какой легкостью зарубежные компании продают правящим элитам технический мусор (см. также: «КЗОФ»).

Но эта катастрофа была не чета мелким комедийным авариям. Судя по крикам, доносившимся с дороги, кто-то сильно пострадал. Я заметила, как к машине поспешно направился какой-то человек в гостиничной ливрее, и решила, что меня это уже не касается. Сами разберутся. И легла спать.

Едва я сомкнула глаза, как где-то вдалеке снова послышался грохот, загудели сигналы, потом, практически сразу, громыхнуло опять, и крики не смолкали. Я выглянула и увидела, что в других окнах тоже появились люди, некоторые держали в руках телефоны, все орали друг на друга по-борисовски. Я вернулась к кровати, достала телефон, вышла в свободный мир и стала искать Словстакию в новостных лентах.

И хотя почти все было на кириллице, смысл ночных новостей был понятен по картинкам. Сначала массовые демонстрации на центральной площади, потом атака полицейских с дубинками, ответная атака, кровь и слезоточивый газ, густые клубы газа, перечный спрей, толпа распадается, люди спасаются бегством. Все это я уже видела. А вот то, что последовало дальше, выбило меня из колеи.

Поначалу попадались только фотографии разбитых машин, в основном «файнкэбов», и множества пострадавших – судя по одежде, все они были демонстрантами. Мне стало не по себе. Листаю дальше. Все больше аварий, все больше жертв. Потом нечеткое видео, кадры мелькают, как на сломанном одометре: автономное такси на полной скорости мчится к протестной толпе, стоящей на углу улицы. Демонстранты замечают машину, когда она уже совсем рядом, рассыпаются, бегут – и она бросается в погоню за одной из них. Это девушка в дутой куртке и зимних ботинках, она убегает, ее друзья вопят от ужаса. Девушка прячется за угол. Картинка начинает дергаться – тот, кто снимает, бежит вдогонку, тоже сворачивает за угол, а машина уезжает прочь. Несчастная остается недвижимо лежать на мостовой.

Вам наверняка попадалось это видео, если вы вообще пытались что-то смотреть на эту тему. Но для меня самым страшным стало не оно. Тот ролик еще цветочки по сравнению с тем, какие ужасы довелось запечатлеть пассажирам, ехавшим в тех такси. Люди колотили по кнопкам аварийной остановки, но машины не реагировали, с разгона тараня одного демонстранта за другим. А сидевшие внутри люди видели, как головы несчастных жертв разбиваются о лобовое стекло, оставляя на нем кровавые полосы и клочья волос. Это в тысячу раз страшнее.

Стало ясно, что мне уже не уснуть. Я зашла на сайт «Аэрофлота» и забронировала билет на ближайший утренний рейс до Москвы. Это, конечно, не Берлин, ну и ладно. До Берлина я сумею добраться и оттуда. И вообще смогу улететь куда угодно.

Куда же податься? Мне было одиноко и страшно – и стыдно за то, что меня уволили. К одиночеству я всегда относилась легко, а страх можно положить на предназначенную для него полочку.

Очевидно, я уже не та, какой была, работая на «КЗОФ». И не хотела больше такой становиться. Велика вероятность, что именно «КЗОФ» продала Литвинчуку и его команде эксплойты, позволившие захватить управление теми машинами. Мне, конечно, и раньше доводилось творить малоприглядные вещи, но что, если одна из этих малолитражек сшибла Кристину? Или размазала ее по стене? Или сбила с ног и переехала?

Я написала ей короткую шифровку, потом, готовясь к скорому отъезду, собрала вещи, перекачала секретные файлы в зашифрованное облачное хранилище и для верности удалила их со своего ноута. Теперь, если кто-нибудь прикажет включить компьютер и ввести пароль от жесткого диска, я смогу подчиниться, не раскрывая самых важных данных.

За всеми этими хлопотами я перестала вспоминать Кристину, зато задумалась о том, чем я займусь, когда через несколько часов мой самолет приземлится в Москве. Машинально посмотрела на календарь, хотя почти все мероприятия в нем относились к работе, с которой меня только что вышвырнули. Но при этом вспомнила о дне рождения Таниши, который уже наступил в Европе и скоро наступит в Сан-Франциско. Умная напоминалка открыла мою адресную книгу на ее странице, а та, тоже умная, переадресовала меня на ее последний пост в соцсетях – селфи, на котором она, потряхивая на ветру пышной афропрической, улыбалась на фоне огромной толпы демонстрантов. Почти как здесь, но где-то в другом месте. Наверняка в Окленде.

Ее улыбка на экране моего ноута подстегнула мое одиночество, оно стало физически болезненным, уселось на грудь, как тяжелый слон, и я долго хватала ртом воздух, силясь восстановить дыхание. Таниша была осколком моей прошлой жизни, у нее не было такого количества полочек и такой массы всяческих противоречий, которые надо по этим полочкам разложить. Наше постоянное общение прервалось несколько лет назад, но она до сих пор осталась одной из немногих, чей день рождения был указан в моем календаре, и я никогда не забывала поздравить ее.

> > С днем рождения, Ниш! Как раз о тебе думала.

Это было довольно близко к правде – ближе, чем я хотела показать.

> > надеюсь, день прошел на ура. Береги себя, сноси крышу, будь собой! Целую, Маша.

Вот и все. Сообщение, сам факт которого – думаю о тебе – нес гораздо больше смысла, чем все слова, из которого оно состоит. Я нажала «отправить» и снова стала просматривать стыковочные рейсы из Шереметьево.

И тут телефон зазвонил.

* * *

На экране высветилось ТАНИША и появилась довольно старая фотография, тех времен, когда мы виделись в прошлый раз, вместе ездили на фестиваль Burning Man. На ней был серебристый купальник, на голове бурно кучерявилось афро, она играла на контрабасе в джем-сейшне, на который мы случайно забрели.

Она звонила по моему старому номеру, который появился у меня лет в двенадцать. Оттуда ее переадресовали на облачный сервер, обвешанный тысячами правил, благодаря которым лишь очень немногим людям удавалось пробиться на тот телефон, который имелся у меня на данный момент. Я с религиозным усердием регулярно обновляла переадресацию, даже при том, что (или потому что) мама могла дозвониться до меня всегда, как только ей захочется, а это получалось чаще, чем мне хотелось говорить с ней, и реже, чем она могла бы, на мой взгляд, обо мне вспоминать.

– Йо.

– Маша?

– Привет, Ниш. Гм, с днем рождения.

– Он будет завтра.

– А здесь, у меня, уже сегодня.

– Ах да. Там, где ты есть, сейчас часа три утра?

– Два часа ночи. Не волнуйся, я не сплю.

– Маша, надеюсь, ты не на тусовке. Ты вроде уже не в том возрасте.

Я рассмеялась.

– Возраст самый подходящий, но да, я не на тусовке. – Я окинула взглядом кошмарный гостиничный номер советской эпохи. – Собираюсь улетать, складываю вещи. – И сразу пожалела о своих словах.

– Куда летишь?

Может быть, в глубине души мне хотелось обсудить с ней это. А иначе зачем я затеяла весь этот разговор?

– Еще не решила.

На другом конце линии наступило молчание.

– Гм, ладно. Ты, наверно, черт знает где, слышимость очень плохая.

– Да, я далековато, к тому же пропускаю вызов через шлюз. Чтобы труднее было отследить.

Она пропела несколько тактов из темы «Миссия невыполнима» – таким способом она обычно давала мне понять, что моя паранойя ее не впечатляет. Но быстро умолкла.

– Прости, я не в том положении, чтобы над тобой смеяться.

Ого. Я старалась не уделять слишком много внимания американской политике – ведь как-никак я своими руками помогла изобрести многое из того, что мне не нравилось в сегодняшней Америке. Но, надо думать, Таниша внезапно позвонила мне потому, что ей нужен мой профессиональный совет, а не просто посплетничать.

– Ну-ка, рассказывай.

Долгое молчание было красноречивее всяких слов. Наверно, у нее в голове прокручивалось: «Можно ли доверять этому телефонному соединению?»

– Ниш, если ты хочешь поговорить так, чтобы никто не подслушал, я могу тебе перезвонить. У тебя еще стоит то приложение? – Обычно, когда я была в других странах, мы созванивались через «Сигнал», и Таниша говорила, что порекомендует это приложение своим друзьям, но я хорошо знала, что без активных напоминаний от модели рисков люди обычно быстро успокаиваются и переходят на привычный способ общения.

– Угу, – отозвалась Таниша.

– Так я и думала. Переустанови его, и я перезвоню через пять минут.

– Меня слышно? – Звонки через «Сигнал» обычно проходят гораздо хуже, чем по обычной голосовой связи или даже «Скайпу», то и дело перебиваются помехами в инопланетянском стиле или гулким дребезжанием, но моя симка в роуминге работала неплохо, а Таниша нашла место с хорошим приемом, поэтому сейчас мы слышали друг друга почти как в нормальном телефонном разговоре.

– Слышу тебя. – Голос у нее был усталым, а ведь на Западном побережье еще даже не наступил вечер.

– Ниш, что случилось? – Мне подумалось – может быть, связь прервалась. – Ниш!

– Сейчас. Соберусь немного. Прости.

Непохоже на нее. Таниша была невероятно собранным человеком, прямо-таки железной леди.

– Короче, дело вот в чем. В Окленде проводились крупные собрания и митинги Альянса чернокожих и цветных, и я туда ходила. Мы принимали все меры предосторожности – блокировали телефоны, на месте переводили их в режим полета, отменяли разблокировку по отпечатку пальца, все карты держали в чехлах Фарадея. Разговаривали между собой только при выключенных телефонах, переписывались в зашифрованных чатах с исчезающими сообщениями. Но я всегда помнила твои слова…

– О том, что между массовой слежкой и целенаправленным наблюдением огромная разница.

– Да. Так что была особенно осторожна. Пользовалась одноразовыми предоплаченными телефонами, носила зеркальный грим, следила за котлами и как можно скорее выбиралась, если они начинали образовываться. Но…

– Выкладывай.

– Ты решишь, что у меня паранойя.

– Ниш, поверь, мне и в голову не придет, что у тебя паранойя.

Я услышала ее вздох и стала ждать. Ниш всегда вздыхала по два раза подряд, и мы иногда поддразнивали друг друга. Я много лет об этом не вспоминала, но в подсознании засело крепко. Ага, вот и второй вздох.

– Это ведь ты рассказала мне о бинарной прозрачности?

– Да.

Бинарная прозрачность – отличная штука, но настолько сложная, что мало кто толком понимает ее. В первую очередь надо уяснить, что такое функция хэширования. Это криптографический алгоритм, который берет длинный файл (например, компьютерную программу, или электронное письмо, или обновление приложения) и генерирует для него контрольную сумму, то есть число, которое человек может легко (до некоторой степени) прочитать вслух и сравнить с другими контрольными суммами. Если хэш-функция работает нормально, то намеренно создать два разных файла с одинаковыми контрольными суммами будет практически невозможно. Точно так же практически невозможно, глядя на контрольную сумму, догадаться, каким был исходный файл. (Для лучшего понимания, что такое «практически невозможно», представьте себе, что все атомы водорода во вселенной превратились в компьютеры и работают над разгадкой вплоть до тепловой смерти вселенной, и все равно им не хватает ни пространства, ни времени.)

Следующим этапом надо разобраться, что такое криптографические пары открытых и закрытых ключей. Краткое объяснение: файл, зашифрованный открытым ключом, можно расшифровать только с помощью закрытого ключа, и наоборот. Поэтому каждый человек старается как можно шире раздать свой открытый ключ и пуще глаза бережет закрытый.

• Если у вас появился файл, который вы смогли расшифровать моим открытым ключом, можете быть уверены, что я его зашифровала своим закрытым ключом (и ничем иным).

• Если вы зашифровали что-то моим открытым ключом, расшифровать это сможет только тот, у кого есть мой закрытый ключ.

• Если вы хотите послать мне файл, который сможем прочитать только вы и я, то зашифруйте его своим закрытым ключом и моим открытым ключом. Я расшифрую его своим закрытым ключом и вашим открытым. Я буду уверена, что прочитать это могут только те, у кого есть мой закрытый ключ, а послать – только те, у кого есть ваш закрытый ключ.

• Затем соедините хэширование с системой двойных ключей, и результат будет потрясающим. Сначала вы хэшируете файл, потом шифруете хэш своим закрытым ключом, и я с помощью этого хэша смогу проверить, вы ли послали этот файл и не изменялся ли он на пути от вас ко мне.

Поняли? Нет? Вы не одиноки. Этого, к большому сожалению, не понимает почти никто. К сожалению – потому что мы уже готовы перейти к бинарной прозрачности, а это очень крутая штука.

Следите за руками. С помощью хэширования вы создаете короткую контрольную сумму файла. Если у вас есть собственная копия файла, вы можете хэшировать его еще раз и убедиться, что контрольные суммы совпадают. Если они не совпали, значит, с момента последнего хэширования кто-то внес в файл изменения. А пары ключей позволяют вам зашифровать файл или контрольную сумму так, что у вас не останется сомнений, кто именно послал вам файл, не менялся ли он по дороге и не мог ли его прочитать кто-нибудь посторонний.

А теперь поговорим об обновлениях программ и о лазейках. Все программы, работающие на всех компьютерах, которые вы считаете вполне надежными, на самом деле, как бы это помягче выразиться, полная дрянь. Потому что люди несовершенны, им свойственно ошибаться, вот почему в каждой книге есть опечатки. Разница в том, что в случае с книгой вы даже с опечатками можете догадаться, о чем именно хотел рассказать писатель, тогда как мелкие ошибки в компьютерных программах ведут к сбоям, потере данных и, разумеется, к риску того, что другие программисты – назовем их хакерами – могут проникнуть в программу, захватить управление вашим компьютером и погубить вас.

Потому мы и говорим, что «безопасность – это не продукт, а процесс». Это значит, что мы всегда будем обнаруживать баги в ваших компьютерах, а обнаружив, постараемся их исправить. Вот почему каждый ваш компьютер постоянно требует установить обновления – именно таким способом его создатели ставят заплатки на проблемные места.

Но криптография – штука серьезная. Если программист хорошо знает свое дело и не насажал ошибок, сообщения, зашифрованные его программой, будут сопротивляться попыткам грубого взлома до самого конца пространства-времени (см. выше). И если правительство хочет добраться до чьих-либо секретов, ему приходится искать другие способы. Зачем растрачивать ресурсы и время, пытаясь пробиться в математически неуязвимую дверь? У правительства есть много других методов.

Например, они могут послать человека, который проникнет к вам в дом и установит крохотную, не больше булавочной головки, видеокамеру в таком месте, откуда хорошо виден ваш экран. Или дождутся, пока вы оставите свой ноутбук без присмотра в гостиничном номере, и пошлют другого человека, который вскроет никуда не годные (наверняка!) дверные замки и пролезет в ваш компьютер с помощью перепрошитых USB‐устройств, или установит клавиатурный перехватчик, или сделает еще что-нибудь. Но все эти механические методы отдают стариной, им не хватает истинной элегантности цифрового взлома.

И это возвращает нас к теме «безопасность – это процесс». Чтобы программа была защищенной, она должна регулярно получать обновления от своих создателей, потому что они постоянно находят какие-то ошибки и будут находить их всегда, поэтому безопасность – это процесс, а не продукт.

А если заставить компанию выпустить обновление, которое вместо исправления ошибок, наоборот, внедрит какой-нибудь баг? Компании не любят так поступать, но есть и другие способы – например, подкупить сотрудника низшего уровня. Или пусть главный прокурор надавит на главу компании, и тот под угрозой тюрьмы поручит своим шестеркам написать шпионскую программу и под видом обновления внедрить ее в компьютер к нужному человеку. Задача облегчается тем, что параноики, обеспокоенные слежкой со стороны правительства, обычно усерднее других устанавливают обновления безопасности.

Тут-то в дело и вступает бинарная прозрачность. Даже если компания хочет под видом обновлений безопасности пропихнуть шпионскую программу, она вряд ли станет рассылать ее всем своим пользователям, в первую очередь потому, что чем шире вещь распространяется, тем больше вероятность, что кто-то заметит подмену и забьет тревогу. Лучший способ поставить целенаправленную лазейку – отправить ее целенаправленно: конкретному пользователю, в конкретный город, в регион или даже в страну, но в идеале не всем ее жителям, а выборочно, потому что среди этих «всех» может найтись скучающий, упертый студент-выпускник, который в поисках темы для дипломной работы распотрошит любое попавшееся ему обновление от любой компании.

А это наводит нас на хороший способ обнаружения червоточин: надо сравнить полученное вами обновление безопасности с обновлениями, которые получили все остальные. Вот она, бинарная прозрачность: программы, снабженные соответствующими модулями, будут автоматически вычислять контрольную сумму каждого прилетевшего обновления и отсылать ее на проверочные сервера, желательно сопроводив контрольными суммами программы до и после установки обновления. Иногда программа имеет различные версии для разных языков, поэтому английская заплатка отличается от китайской – ведь сообщения об ошибках поступают на разных языках. Но если два китайских пользователя получают разные заплатки, это наводит на подозрения.

Бинарная прозрачность – инструмент эффективный и красивый. Она включается еще до того, как правительство вынудит компании шпионить за пользователями, а это значит, что, когда вам в дверь постучат агенты ФБР, инструмент уже работает. Если они заставят вас выпустить обновление со встроенными лазейками, бинарная прозрачность это обнаружит. Если вас заставят выпустить масштабное обновление, отключающее бинарную прозрачность, все это заметят и перестанут пользоваться вашей программой.

А это значит, что разумное правительственное агентство даже не станет заморачиваться с тайными лазейками, так как они все равно не сработают. Потому что бинарная прозрачность выложит на стол все ваши лазейки и даже разоблачит любые просьбы об их установке.

Это в теории. А на практике бинарная прозрачность выглядит далеко не так радужно. Во-первых, почти каждое предупреждение от бинарной прозрачности является ложной тревогой: может быть, компания рассылает разным клиентам разные обновления просто для того, чтобы протестировать экспериментальные функции. А может, в обновление или в его контрольную сумму внес мелкие изменения интернет-провайдер, затеявший глубокую проверку пакетов или еще какую-нибудь ерунду. Все эти вещи происходят не очень часто, однако все же гораздо чаще, чем вылавливается реальная лазейка (отчасти потому, что компании, пользующиеся бинарной прозрачностью, гораздо реже получают от шпионов просьбы об установке лазеек). Мало кто догадывается о существовании бинарной прозрачности, а те, кто что-то слышал о ней, уверены, что это такая штука, на которую вполне можно забить, потому что она только и делает, что подает ложные сигналы тревоги.

Дело было бы еще терпимо, будь правительственные агенты людьми разумными. Но шпионы по определению полные отморозки. Вспомните – в детстве среди ваших знакомых наверняка был мальчишка, мечтавший стать шпионом. Напыщенность и авторитарность пополам с паранойей. В 1960-х годах ЦРУ пыталось хирургически вживить кошкам подслушивающие устройства и обучить их шпионажу за врагами Америки. (Не шучу. Поищите в интернете проект «Акустическая киса».) Вдумайтесь: в ЦРУ не только наплевали на мнение ветеринаров, утверждавших, что кошкам нельзя имплантировать тяжелые записывающие устройства с питанием от батарей, они к тому же всерьез полагали, что кошек можно чему-то научить. Потому что, если взять напыщенного авторитарного параноика, дать ему неограниченный бюджет и оставить без присмотра, он испортит все что угодно.

Если вам кажется, что шпионы никогда не попробуют взломать бинарную прозрачность, потому что это пустая трата их и вашего времени, то вы сильно недооцениваете их готовность впустую тратить и свое время, и ваше.

А это значит, что некоторые предупреждения от системы бинарной прозрачности не являются ложной тревогой. Это шпионы пытаются силой проломить себе путь сквозь глупую неотзывчивую реальность.

Бинарная прозрачность еще в ходу, она упоминается в инструкциях для компаний о том, как избежать слежки, но на практике никто не обращает на нее внимания. Кроме Таниши.

– У меня «Хашаш» засбоил. Утром прилетело обновление, хотела уже запустить его и вдруг получила уведомление об ошибке бинарной прозрачности. Чуть было не нажала ОК, но потом вспомнила твои рассказы о том, что никто не обращает на это внимания и поэтому злоумышленники могут попытаться внедрить закладку в программу, где включена бинарная прозрачность. Но, сама понимаешь, у меня много дел, для которых не требуется больших технологических навыков, например бороться против превосходства белых, и…

– Ага. Вот и у всех так же происходит. Рентгенолог просвечивает твою опухоль, чтобы понять, нет ли у тебя рака, и если для этого требуется подключить сетевой кабель, который никто обычно не подключает, то рак побеждает на сто процентов.

– Да.

Где-то на моем этаже кто-то – возможно, комиссар возле лифта – громко, протяжно пукнул. Звук был слышен даже сквозь стену. Я фыркнула.

– Что это было?

– Ты слышала? – Очевидно, «Сигнал» значительно улучшил обработку звуков.

– Маша, ты чего, смеешься над собственным пуканьем?

– Нет, это кто-то здесь, в отеле.

– Здесь – это где?

– Блтц.

– А где это?

– В Словстакии.

– А где это?

– В бывшем СССР. Не советую приезжать сюда.

– Любишь ты шляться по модным курортам.

– Видела бы ты, в какой я тут помойке, перестала бы завидовать. Ну так расскажешь, что было дальше?

– Вот я и пытаюсь. Что, не терпится узнать? Ладно. В общем, это было неделю назад. Я стараюсь быть в курсе всего, что происходит в Альянсе чернокожих и цветных. В моей рабочей группе десять человек, все стояли у истоков организации. Мы нацелились против Оклендского информационного центра. Казалось бы, после той истории с утечками они станут легкой добычей, но не тут-то было. Они зубами и когтями борются за свою жизнь, потому что понимают – иначе им конец.

Я, конечно, слышала об Оклендском информационном центре. Пустая затея, возникшая на волне борьбы с терроризмом. Он поглощал тонны центрального финансирования и занимался тем, что помогал местным полицейским координировать все свои шпионские уловки с самыми разными федералами, от Управления по борьбе с наркотиками до Агентства национальной безопасности. Я смутно помнила, что у них был какой-то скандал, связанный с утечками, но не смогла восстановить в памяти, в чем конкретно было дело.

– Напомни, пожалуйста.

Таниша вздохнула. Этот вздох перенес меня на много лет назад, он предназначался специально для белых, которые на словах принимают сторону чернокожих, но уделяют ноль внимания событиям, чрезвычайно важным для любого из их цветных знакомых.

– Это было месяц назад. Не слышала, что ли?

– Ниш, я была на другом континенте. Не суди меня строго. Много ли ты знаешь о народных волнениях в Словстакии?

– Погоди, это та самая Словстакия? Черт, так значит, ты там? Видела этого застреленного парня-нациста? Видела стычку с военными?

– Мне стыдно. Ты знаешь в подробностях, где и кто во всем мире сражается за справедливость, а я не слыхала ни о чем, что не влияет лично на меня и на мой тесный привилегированный мирок. Ну так что, объяснишь? Или я пойду почитаю статью в Википедии и перезвоню минут через двадцать?

Таниша фыркнула:

– В Википедии? Там сплошное очковтирательство. Сторонники мужского превосходства и защитники полицейского произвола давно вычислили, что распространять свои идеи через Википедию гораздо выгоднее, чем через соцсети. Ведь именно там ленивые журналисты добывают справочную информацию. Короче говоря, кто-то взломал Информационный центр и слил материалы. Вину, конечно, возложили на пакистанцев, однако все говорят, что тут замешан кто-то внутри, потому что разоблачитель говорил: «Я пришел на эту работу, чтобы помогать людям, но обнаружил, что несу им только зло», в общем, бла-бла-бла, стандартная болтовня в стиле Сноудена. Короче говоря, утечка показала, что оклендская полиция погрязла по уши. Агенты из бюро по наркотикам занимались рэкетом и использовали данные Информационного центра для слежки за своими жертвами, а потом щедро делились друг с другом паролями и советами о том, как подчистить свои следы в журналах. Еще один тип, сержант, был сутенером, поставлял клиентам несовершеннолетних девочек и через Информационный центр вычислял конкурентов и проверял, не являются ли они тайными агентами. Чем дальше, тем хуже: копы заводили интрижки друг с другом, обсуждали, как избавиться от жен и мужей, и не просто шутили, а составляли подробные планы их устранения.

– Да, дело серьезное.

– Еще какое. Поначалу все спускалось на тормозах, типа «мальчишки в синем – такие мальчишки», и вообще это же Оклендская полиция, все знают, какие они мерзавцы. Но по мере изучения материалов ужас нарастал, и в конце концов на сцену вышли федералы и взялись за аресты. Сказали, что Информационный центр будет закрыт, и все стали праздновать победу, ура-ура, зло побеждено, но я-то понимала, что радоваться рано, назревает что-то страшное. С анонимных аккаунтов я подписана на «федбиз» и на Федеральный реестр, слежу за контрактами и поставками, и наткнулась на планы, из которых следовало, что Информационный центр будет расширен раз в десять. Через Альянс чернокожих и цветных я передала это в рабочую группу, занимающуюся свободой информации, и они подали множество запросов, которые были отклонены. Потом за дело взялось северно-калифорнийское отделение Союза борьбы за гражданские права. Затем произошла еще одна утечка, не такая большая, как первая, и в ней содержались тонны документов, которые они от нас скрывали, и тогда все увидели, что копы и подрядчики, строившие центр, считали его вопросом жизни и смерти, пан или пропал. Между собой они называли его Информационным суперцентром, и там целый отдел был посвящен взлому телефонов подозреваемых с целью добычи улик.

– Черт.

– Вот именно. – Наступило долгое молчание, какое бывает только в телефонных разговорах, когда цифровое сжатие отсекает тихие звуки вроде дыхания или легкого шевеления, оставляя только глухую непроницаемую тишину. – Маша, я никогда не расспрашивала тебя, чем ты занимаешься, ты ясно дала понять, что ответ мне не понравится, но в этих документах речь шла о том, что полиция может втайне включить камеры и микрофоны на всех телефонах в округе и слушать голос преступника или ловить ключевые слова.

– И что?

– Ну и мне казалось, что все это ерунда, научная фантастика, что какой-то поставщик дает заоблачные обещания, чтобы получить контракт. Но…

– Но, оказывается, это возможно, да?

– Да.

Я пожала плечами, хоть она и не могла меня видеть.

– Да, это возможно. Радиомодули, чипы, которые общаются с сотовыми вышками, это все чушь, тут нет никакой реальной безопасности, они могут перехватывать весь трафик, поступающий на телефон или идущий с него, и операционная система об этом даже не догадается. Если у тебя есть коллекция эксплойтов для Android или iOS, вполне возможно путем атак через радиомодуль подчинить себе все телефоны, соединенные с данной конкретной вышкой, однако такой эксплойт будет, вероятно, обнаружен очень скоро, и даже у федералов в конце концов иссякнут все уязвимости нулевого дня. Но если твоя задача – взломать бóльшую часть телефонов, те, на которых стоят устаревшие операционные системы, то да, это будет совсем несложно. Люди, правда, могут догадаться об этом, когда батареи начнут садиться на двадцать пять процентов быстрее, но, черт, батареи все равно никуда не годятся…

– Маша, притормози.

– Прости, прости. Да, это возможно.

– Ты так и сказала.

– Да, я говорю серьезно.

– Тебе видней.

– Я серьезно.

– В общем, после этого все встали на уши, потребовали от городского руководства взяться наконец за дело, привлекли прессу. Это ведь ужасный ужас – мысль о том, что твой телефон за тобой следит, и каждый мог легко представить себе, что копы, едва услышав о такой возможности, сразу скажут – да-да, мы с большим удовольствием превратим каждый телефон к востоку от Залива в подслушивающее устройство. Когда эта тема начала раскручиваться, мы смогли организовать масштабные протесты, и не как обычно, когда в первый день приходит тысяча человек, во второй пятьсот, в третий пятьдесят, а потом всего пять несчастных бедолаг с рукописными плакатами. Это было почти как в свое время «Оккупай», разрасталось все шире и шире, люди приходили даже с детьми. Короче, оклендская полиция оказалась между молотом и наковальней, и все их попытки остановить протесты лишь подтверждали нашу правоту, поэтому, казалось, мы вот-вот победим.[10]

Мне хотелось в туалет. Я отключила звук и села на унитаз. Легко догадаться, чем все это закончилось.

– Дальше все пошло вразлад. Электронная почта всегда была самым ненадежным каналом связи, но в те дни испортилась совсем. Казалось, письма, которые мы посылаем друг другу, исчезают гораздо чаще остальных. Многие, те, кто постарше, стали организовываться в фейсбуке, но потом фейсбук закрыл их группу за то, что они якобы нарушают «стандарты сообщества». Да, такое случалось и раньше, но больно уж странное совпадение по времени. Потом копы стали останавливать и проверять транспорт, у людей находили и изымали незначительные количества наркотиков, а уж если ты припозднился с оплатой парковки или вовремя не сдал библиотечную книгу, непременно жди визита полиции. Мы вычислили, что они, как в свое время Койнтелпро 3.0, обращают особое внимание на лидеров, на организаторов. Мы резко усилили меры оперативной безопасности а заодно удостоверились, что мы чисты как стеклышки, все счета и штрафы оплачены, никто не выходит из дома без удостоверения личности и не совершает ничего предосудительного. Один из товарищей поехал на вечеринку к друзьям, и через пятнадцать минут в дом ворвалась полиция, арестовали сто человек. С тех пор мы перестали ходить в гости.[11][12]

– И теперь ты получила сигнал тревоги от бинарной прозрачности. Какая программа его прислала?

– Openstreetmaps.

Я плюхнулась обратно на диван. Openstreetmaps – это хиппово-травоядная, честная, справедливая версия гугл-карт, но у нее есть преимущество – она включает в себя статические карты, имеющие зеркала по всей сети, а это значит, что вы можете загрузить карту региона и перемещаться по ней, и ни телефонная компания, ни правительство, ни «Гугл» об этом не догадаются. Заразить карту, которую вы рассылаете участникам протестов, не так уж интересно – вы все равно не сможете заманить их пешком в океан, нарисовав несуществующую дорогу. Но у каждого из демонстрантов непременно будут стоять скачанные Openstreetmaps, и, значит, заразив карту, вы сможете проникнуть в их телефоны.

– Только ты? И больше никто из вашей тесной компании?

– Из моей рабочей группы, – поправила она. – Нет, только я. И сообщила им, прежде чем позвонить тебе.

– Угу.

– Маша!

– В общем, худший из возможных сценариев выглядит так. Они смотрят на зашифрованные сообщения внутри вашей рабочей группы, – я постаралась не изображать голосом пальцевых кавычек, но, кажется, получилось не очень, ведь я терпеть не могу вычурный жаргон, – и, хотя им не видно содержание каждого вашего письма, зато заметно, что твои друзья, получив сообщение от тебя, начинают беседовать или действовать…

– Это и есть информационный каскад, да?

– Гм… да.

– Ты мне сама объясняла. Правда, была пьяна как сапожник. Без конца твердила, что ты в нашей группе что-то вроде командного узла. Было очень мило.

В последние пару раз я видела Танишу на вечеринках или на фестивале Burning Man, то есть на больших пространствах, в плотной толпе, где можно было натанцеваться всласть и не слишком распространяться о том, чем я занимаюсь и на кого работаю. И вот, оказывается, я напилась так, что стала обсуждать с ней профессиональные вопросы, а потом все забыла. От этой мысли стало не по себе. Я привыкла считать себя более осторожной. Или, по крайней мере, умеющей раскладывать все по полочкам.

– Ага, наверно. Да, это и есть информационный каскад, и для тебя это худший вариант, потому что если они вычислят, что ты лидер, то постараются тебя уничтожить.

– Этого я и боялась. А каков же лучший сценарий?

– Лучший? Программная ошибка. И никто никого не взламывал. Но если допустить, что тебя все-таки атаковали, то лучшим сценарием будет случайная, ни на кого не нацеленная атака: какие-нибудь хакеры взломали сервер Openstreetmaps и вставляют опасную закладку в каждую n-ую загрузку, просто чтобы посмотреть, что получилось. Иными словами, мелкое хулиганье, а не зловещие правительственные силы.

– Тогда давайте поаплодируем мелкому хулиганью.

– Ниш, не питай напрасных надежд. Считай это учениями с боевой стрельбой. Если окажется, что это сделало мелкое хулиганье, то тебе не придется стыдиться за то, что тебя взломали жалкие недоросли. А если окажется, что все-таки полиция, то не дай бог они тебя взломают, потому что через тебя они доберутся до всех, кто тебе близок и дорог.

– В том числе и до тебя, да? Ведь, может быть, я уже у них на крючке?

– Даже если и не на крючке, ты дозвонилась до меня по моему личному номеру, и не составит труда выяснить, кому он принадлежит. Но, с другой стороны, точно так же легко выяснить, что я твоя давняя подруга и мы с тобой перезваниваемся чуть ли не с пеленок, так что, может быть, машинно-обучаемая система, поглотившая все записи твоих разговоров, сбросит меня со счетов.

– Подумать страшно.

– Ты сама выбрала этот путь.

Напрасно я сказала это. Долгое молчание.

– Маша, не будь сволочью.

Я прекрасно понимала, о чем она говорит. Не она, а я выбрала такой путь, не она, а я пошла работать над строительством этих систем, не она, а я сделала эти системы смыслом своей жизни и посвящала им все свое время с утра до ночи. Выбрать путь активиста – не то же самое, что добровольно согласиться на слежку. Выбрать путь создания следящих систем – значит согласиться на слежку. Я прекрасно понимала, о чем она говорит, потому что мы уже не раз спорили об этом. Вот почему так приятно иметь дело со старыми друзьями – у нас общее прошлое, в базе данных хранится много давних бесед. Но в этом же кроется и беда – разговоры со старыми друзьями вытаскивают на свет множество деталей, которые были давным-давно разложены по полочкам, вдыхают в эти детали новую жизнь и без конца напоминают, что ты много раз огорчал сам себя и всех, чьим мнением ты дорожишь.

Кому-нибудь из нас пора было нарушить молчание. Таниша явно пыталась совладать с собой. А я собирала по щепкам свои разрушенные полочки.

– Маша, на самом деле я не считаю тебя сволочью. – Таниша у нас девушка сентиментальная. Хорошая подруга. Всегда готова пойти на уступки. Хотела бы я быть как она.

– И ты меня прости, Ниш. Давай перезагрузимся. В нынешней ситуации твое положение не такое уж плохое. Если они пытаются тебя взломать, значит, еще не взломали. Плюс к тому, нет стопроцентной уверенности, что тебя ломают именно копы. Может, действует кто-то из подрядчиков, мечтающих отхватить жирный куш.

– И чем же это лучше?

– Тем, что у них нет ордера, поэтому они вынуждены действовать осторожнее, чтобы не попасться, а значит, будут менее агрессивны. По-моему, тебе надо поднять как можно больше шума. Другие варианты действий – либо игнорировать их и усилить меры безопасности, либо попытаться их перехитрить: впустить в свой гаджет, потом скормить им ложную информацию. Но, я думаю, на это у тебя не хватит хитрости.

– Ага, спасибо.

– Это комплимент. Хитрость не то же самое, что ум. Чтобы поддерживать игру, ты должна не сделать ни единой ошибки, а их задача – поймать тебя хоть на одной ошибке. Но если ты выйдешь на публику и поднимешь шум, то люди, такие же, как ты, станут осторожнее в своих делах, и тебе это пойдет только на пользу. Потому что если они не смогут добраться до тебя, то следующим этапом начнут подкапываться к тем, с кем ты разговаривала, и перехватывать сообщения, которыми они обменивались с тобой.

– И что дальше?

– Что именно?

– Я подниму шум, и что случится потом?

– Потом, скорее всего, на тебя выйдут академические аналитики по информационной безопасности, и в этом нет ничего страшного. Если к тебе обратятся из Канадской исследовательской лаборатории, выложи им все, что знаешь, они там в Торонтском университете свое дело хорошо понимают. Тебя будут и дальше взламывать злоумышленники, от этого никуда не деться. Возможно, кто-то из взломщиков примет твои разоблачения на свой личный счет, но тебя это не должно волновать – какое тебе дело до душевных обид военных преступников? – Мне вспомнились некоторые из моих бывших коллег и все те пакости, на которые они были готовы пойти, если считали себя оскорбленными. – Ну ладно, личные обиды могут немного усложнить ситуацию, но, Ниш, ты и так уже крепко завязла.

– Умеешь ты вселять энтузиазм.

– Мы теперь в одной лодке. Я завязла, ты завязла, все, кого мы знаем, тоже завязли. По крайней мере, мы знаем это и пытаемся повернуть нашу утлую лодчонку прочь от водопада.

– Ты что, пьяна?

Я прокрутила в памяти все, что наговорила. Мои полочки рушились одна за другой. Кажется, я здорово переутомилась и распсиховалась.

– Просто копаюсь в своих проблемах. Прости, Ниш, это было некрасиво. Не так уж ты сильно завязла, разве что одним коготком. И завязла ты только потому, что кто-то считает тебя угрозой и боится. Значит, ты поступаешь правильно? – Вопреки моей воле это прозвучало как вопрос, потому что в моей сфере деятельности это выглядело совсем иначе: если кто-то знает о тебе достаточно много, чтобы бояться тебя, значит, ты делаешь что-то не то и смертельно рискуешь. – Серьезно, прости меня.

– Да. И ты меня прости. Но я совсем не раскаиваюсь, что пытаюсь хоть как-то действовать. – Кажется, она хотела меня уколоть, потому что в последнее время я если и действовала, то явно не так, как надо. Мне вспомнилась Кристина и ее дружная команда.

– Ниш, я рада, что ты действуешь. Может быть, приеду и присоединюсь.

Ее голос смягчился.

– Сама знаешь, я буду очень рада. Маша, я скучаю по тебе. Мы все скучаем.

Я положила это на полочку до лучших времен.

– Я тоже по вам всем скучаю. Знаешь, я собиралась в скором времени вернуться в США…

– Остановишься у меня.

– Это приглашение?

– Со мной тебе не нужны никакие приглашения. Не знаю, чем ты занимаешься там, но здесь ты бы нам очень пригодилась. – Она громко сглотнула подступивший к горлу комок – раз, другой. – Тут у нас становится все хуже. Не шучу. Каждый раз кажется, что напряжение доходит до такой точки, когда вот-вот все сломается, но оно не ломается, а растягивается, и нас всех еще немного пригибают. И если кто-то где-то затевает бой, то вскоре мы слышим, что этого человека арестовали за какую-нибудь ерунду, и тогда у всех остальных желание воевать чуть-чуть угасает. Никто не знает, где правда, где ложь, каждый может оказаться информатором или провокатором. Ты знаешь, как все это устроено, и могла бы помочь нам разобраться.

Кристина и ее друзья. Мои полочки гнутся и хрустят.

– Ниш, знать – это недостаточно. Поверь. Дело в том, что они превосходят вас и по оснащению, и по охвату, и по ресурсам. И никакая волшебная интернет-пыльца, рассыпанная по вашему политическому движению, не изменит этой фундаментальной истины.

И опять эта напряженная, давящая тишина. Она затянулась так надолго, что я взглянула на экран телефона – не сорвался ли звонок.

– Алло!

– Маша, я здесь.

– Не хочу тебя расстраивать…

Она презрительно фыркнула, воскресив призрак прошлого из моих подростковых лет.

– Тогда что ты нам посоветуешь? Как организовать сопротивление? Работать на пишущих машинках и гонять туда-сюда курьеров?

– Не говори глупостей. Курьеров легко перехватить, а хорошая камера может с большого расстояния сфотографировать ваш печатный текст.

– Да, я и сама догадалась. Тогда что же нам делать?

Вот на этом наш разговор всегда и заканчивался. Мы много лет повторяли его на разные лады и однажды разругались так сильно, что не общались целый год.

– Ниш, хоть я и не знаю, как решить твою проблему, зато могу сказать, что твое решение не принесет никакой пользы. Если я и не знаю, отчего у тебя болит голова, то все равно понимаю, что битье головой о стенку не вариант. – А про себя думала: мне только не хватало нянькаться с еще одной компанией идеалистов, стремящихся загубить собственную жизнь.

– Я уже слышала от тебя это и скажу, что думаю: все это чушь. Все перемены в мире были сделаны руками людей, старающихся что-то изменить. И даже безнадежные попытки иногда заканчивались успехом. Не знаю, каким образом наша маленькая рабочая группа и наши протесты смогут изменить мир в лучшую сторону, но понимаю: если ничего не делать, то ничего и не добьемся. Да, велик шанс, что мы проиграем, однако кто сказал, что мы не сможем победить?

У тех, кто хорошо научился раскладывать по полочкам, бывают мгновения, когда ты вроде как выходишь за пределы своего тела и смотришь, как оно реагирует на происходящее. Словно издалека, я заметила, как при словах «велик шанс, что мы проиграем, однако кто сказал, что мы не сможем победить?» во мне вспыхнула надежда, захотелось скорее помчаться домой, к Танише, и взойти с ней на баррикады; в то же время руки зачесались встряхнуть ее за плечи и спросить: «Когда ты говоришь “велик шанс, что мы проиграем”, ты не думаешь о том, что тебя могут избить, бросить в тюрьму или даже убить?»

И эта вторая, опасливая моя сторона оказалась намного сильнее. Она выплеснула в кровь потоки адреналина, от которого затряслись руки. Мне представилось, как Танишу бьют по лицу баллоном слезоточивого газа и выбивают глаз, а я стою рядом с ней, поддерживаю ее обмякшее окровавленное тело, и из моих опухших век потоками струятся слезы. Словно издалека я услышала в обшарпанном гостиничном номере сдавленные хрипы и поняла, что это мое учащенное дыхание.

И точно так же, как я видела себя со стороны, откуда-то издалека за этим нашим разговором следил компьютер. Может быть, ни ее, ни меня еще не взломали и оператор этого компьютера видел лишь, что я разговариваю с Танишей, а она со мной, две подруги, которых не связывает ничего, кроме нескольких лет вместе. А может, он получил полный доступ к каждому слову, каждому вздоху, скачивает информацию с наших камер и микрофонов, украдкой обшаривает наши файловые системы в поисках сохраненных персональных данных, логинов и паролей.

К этой мысли я давно привыкла, находясь по обе стороны невидимого фронта, и прекрасно знала: единственный способ не сойти с ума – жить так, словно ничего этого нет. Словно телефоны предназначены всего лишь для разговоров с друзьями, а не для того, чтобы неведомый незнакомец следил за каждым твоим шагом и словом. Надо жить в вечном притворстве, потому что иначе ты озлобишься, будешь терзаться паранойей и испортишь жизнь своим друзьям.

– Да, Ниш, ты права. – Голос нормального человека. Успокаивающий. – Я рада, что ты ведешь этот бой. Ты моя героиня. Я серьезно. – Нормальные, разумные слова. И, сказав их, я стала нормальным, хорошим человеком. – Возможно, я скоро приеду в Калифорнию. Буду рада встретиться с тобой. Береги себя, хорошо?

– Хорошо, Маша. И ты тоже. Мы тут все по-прежнему твои друзья. Мы тебя любим. И если у тебя что-то случится, мы всегда поможем, только позови.

Однажды я уже проделала это – нагрузила их своими проблемами и бросила выпутываться в одиночку, а сама совершила глупость из серии «кто сказал, что мы не можем победить»: попыталась сбежать из шпионского триллера, прихватив с собой Маркуса Яллоу в качестве страховки (каковую задачу он провалил). Танише и Бекки в тот раз удалось выпутаться, но моей заслуги в этом нет. Чистое везение. Для них все могло бы кончиться гораздо хуже. И если бы компьютер, подслушивавший нас, знал об этом, он бы уделил нашему разговору гораздо больше внимания: прогулялся бы по нашим социальным графам, выискивая, кого добавить в список для «целенаправленной слежки». И тогда каждый байт, отправленный этими людьми, и зашифрованный, и открытый, тщательно перехватывался бы и уходил на вечное хранение. Открытый текст может использоваться как подсказка для шифровок, так как беседы по обе стороны черного ящика позволяют догадаться, что происходит внутри (я пишу вам письмо, спрашивая, нет ли у вас знакомого хорошего юриста, вы проводите с этим юристом надежно зашифрованные переговоры, потом пишете мне ответ и предлагаете связаться с вашим другом юристом – легко догадаться, что в ящике лежат зашифрованные письма, в которых вы спрашиваете юриста, найдет ли он время для меня). Затем, велика вероятность, что в использованном нами шифре есть незамеченный изъян, рано или поздно этот изъян будет обнаружен, и крышка нашего черного ящика распахнется.

Я опять иду вразнос. Слишком глубоко погрузилась в свою паранойю.

– Спасибо, Таниша, – сказала я и вдруг выпалила: – Я тебя люблю. – Такие вещи я говорю совсем не часто и не собиралась произносить сейчас.

Механическая тишина стала невыносимой. Подмышки вдруг намокли.

– И я тебя, Маша. Мы все тебя любим.

– Пока. – А что еще тут скажешь?

– Пока.

Я еще долго прижимала к уху молчащий телефон, наслаждаясь теплом, которое он вырабатывал, шифруя и дешифруя наш разговор. В гостиничном номере вдруг повеяло холодом.

Я поймала себя на том, что сижу затаив дыхание. Глубоко вздохнула. Отложила телефон и набрала полную грудь воздуха.

Дзынь.

Новое сообщение. От Ильзы.

> > Береги себя.

Я выронила телефон. Сообщение не случайно пришло именно в этот самый миг. Ильза давала мне понять, что таинственные соглядатаи мне не померещились. Она знала о них из первых рук, а это означало, что либо «КЗОФ» следил за мной по своим собственным причинам (я могла нанести компании большой репутационный ущерб), либо их об этом кто-то попросил. Возможно, самому «КЗОФу» нет дела до моей болтовни, но кто-нибудь из клиентов решил убедиться, что я ничего не разболтаю о методах их слежки за своими диссидентами.

Опять дзынь. Я не хотела брать трубку, но невольно бросила взгляд на экран. Сообщение пришло в зашифрованный мессенджер, которым я пользовалась в «КЗОФе», с логином, не привязанным к моему телефонному номеру.

> > Будь осторожна, и сможешь позаботиться о друзьях, не подставляя себя.

Знала ли Ильза, о чем мы говорили с Танишей? Пряталась внутри моего телефона? Или просто предупреждала наугад? А может быть, она быстро пробила Танишу по базам данных, поняла, в какой трясине та завязла, и вычислила, что Таниша обратилась ко мне за советом по оперативной маскировке? Подобный анализ – прикинуть, кому что известно, откуда они это знают и что еще сумеют выяснить в ближайшее время, – сделал меня звездой всех операций, проводимых Кэрри Джонстон. С тех пор я по привычке пользовалась этим методом, размышляя над перипетиями собственной жизни, и, если бы не моя привычка раскладывать все по полочкам, я бы не вылезала из мандража.[13]

Учитесь строить полочки!

Я не ответила Ильзе, но и блокировать ее не стала, потому что это хоть и принесло бы мне моральное удовлетворение, но не помогло бы вычислить ее следующий ход и придумать ответ. На самом деле Ильза не хотела мне ничего плохого, лишь стремилась гарантировать мое молчание. Разумеется, она не станет покупать это молчание, потому что в таком случае пришлось бы наградить меня за мои выходки, а на это она не пойдет из принципа.

Ильза, вероятно, считает, что повела себя по-дружески и оказала мне услугу. Потому что вот такой уж она человек и такие у нее понятия об услугах. И у меня тоже.

Внезапно на меня навалилась усталость. В глаза словно насыпали песка. Я встала выпить воды – все стаканы в ванной были грязные, а вода еле текла, и я добрую минуту, не меньше, ополаскивала и наполняла его. Руки-ноги отозвались острой болью.

Надо выспаться. Перелет из Москвы в Сан-Франциско длится четырнадцать часов. Успею поужинать, посмотреть кино, поудобнее устроиться на раскладном сиденье, и останется еще целых девять часов.

## Глава 2

Лаунж-зона «Аэрофлота» была временно закрыта, однако в зале ожидания нашелся буфет. Я купила чиабатту с твердой салями и кофе.

Но, даже приняв порцию белков, жира, углеводов и кофеина, я все равно чувствовала себя развалиной.

Я хорошо умею неподвижно сидеть и ждать. При моем характере работы это важный навык. Для разума губительно нетерпение, а не страх. Сначала я вычисляла в уме числа Фибоначчи, но в конце концов нашла способ погружаться в такое же бездумное состояние, не прибегая к бесполезной математике. Покачала головой из стороны в сторону, потом пошевелила бедрами, выискивая нейтральное положение, снимающее нагрузку с суставов, потом медленно и методично проверила каждую частичку своего тела, начиная с мыска большого пальца на правой ноге и медленно двигаясь вверх до самой макушки. Стараясь шевелиться как можно меньше, обследовала себя с предельным вниманием, пока наконец не убедилась, что отчетливо ощущаю все, чем занята каждая моя клеточка.[14]

Прошлой ночью я набила немало шишек, но умудрялась не замечать их – ох уж это умение раскладывать все по полочкам, несовместимое с заботой о себе! – пока не провела этот сеанс самообследования. На локте и обоих коленях были синяки, лодыжка и обе ладони в ссадинах, болели мускулы в плечах и челюстях – должно быть, я их сутулила и стискивала (соответственно).

Открыв глаза, я остро ощутила каждую из этих болячек, зато обрела необходимое спокойствие. Этим могла похвастаться только я одна. Все остальные пассажиры, мои попутчики, были в тревожном напряжении, как будто ждали последний вертолет из Сайгона. Я старательно подавила вспыхнувшее было раздражение. Мне хорошо удается замечать в себе фундаментальную ошибку атрибуции: это когда вы полагаете, что ваши собственные глупые ошибки вызваны нормальными простительными причинами, потому что человеку вообще свойственно ошибаться, зато ошибки других людей – это результат серьезных изъянов их характера. Примерно так: «Я забыл помыть посуду, потому что никто не совершенен. А ты забыл помыть посуду, потому что ты дрянной эгоист».[15]

Я повторила свой план действий на время пребывания в Москве. Когда я приземлюсь, банкоматы будут работать, и я смогу снять со своей швейцарской «Визы» доллары, которых хватит на несколько дней в Сан-Франциско. А в оставшееся время буду искать, нет ли у кого-нибудь для меня небольшой контрактной работы. Точно так же поступают все, кого вышвырнули с высокотехнологичной должности, с той лишь разницей, что я десантируюсь в самую гущу событий и устраняю неполадки в кибероружии. Все что угодно, лишь бы хорошо платили и не заставляли заниматься продажами, терпеть не могу реализаторов. Те, кто закрывает сделки по продаже шпионского оборудования, обычно оказываются такими же подлецами, как и любые их коллеги, только у них еще меньше совести. Если это вообще можно себе представить.

Я рассекала по Москве на автопилоте. Если хорошо знаешь аэропорт, не надо даже думать, выбирая дорогу. Сняла наличку, в торговом автомате купила за евро сим-карту, нашла место в бизнес-зале «Аэрофлота» поближе к моему выходу.

Едва я взяла двумя пальцами утреннюю стопку водки, зазвонил «Сигнал». Симка была одноразовая, поэтому никто не мог позвонить мне на телефонный номер, но этот вызов пришел по аэропортовскому вайфаю через VPN, а значит, звонивший был в моем белом списке.

На экране высветилось имя ГЕРТЕ НЕТЦКЕ, а в качест- ве аватарки – мини-постер фильма «Ильза, волчица СС», Дайан Торн в галифе и высоких сапогах. К счастью, она никогда не звонила мне, находясь со мной в одной комнате. На мой взгляд, немцы не сильны в старых нацистских шутках.

– Алло.

– Маша.

– Алло.

Мимо спешили толпы деловых борисов. Остальные в зале ожидания залипали в телефонах или копались в своих вещах. Отчаянно хотелось выпить. Я отхлебнула половину водки.

– У тебя все хорошо?

– Какое там «хорошо» после вчерашней ночи.

Короткая пауза, потом:

– Новая тактика может показаться шокирующей, поэтому ее применение неизбежно вызывает непропорционально много шума. Атака террориста-смертника с самодельной бомбой привела бы к гораздо большему числу жертв, но не вселила бы тот же ужас, чем новый метод.

Вот так обычно разговаривала Ильза. Мне кажется, она позаимствовала эту манеру у Роммеля – холодным голосом теоретизировать о стратегии, пока все остальные разгоряченно спорят. Это прекрасно вписывалось в ее излюбленный образ Снежной королевы. Он ей не шел – такая напускная крутизна больше подошла бы стилю Кэрри Джонстон.

– Герте, не надо меня просвещать. – Что означает: не пытайся внушить мне, что раз никто из крутых ребят об этом не парится, то и мне не надо. – Исчезли мои друзья.

– Твоя юная Кристина. – Разумеется, она о ней знала.

– Что с ней?

– На месте атаки ее не было.

Даже после пары стопок водки я заметила, что она уходит от ответа.

– Я спросила не об этом.

– Когда началась атака, Кристина была в тюремной камере. Целью были фашисты, а не твои друзья, Маша. Литвинчук человек умный, он применяет разную тактику к разным фракциям. Такого рода атаки пугают нацистов до самой сердцевины их крохотных мозгов. А твои друзья мечтают стать мучениками, их этим не проймешь.

Я решительно отказывалась представлять себе Кристину в камере у Литвинчука. Словстакийское жаргонное слово для тюремщиков переводилось как «костолом». Сломанный палец, сросшийся под неестественным углом, был своеобразной визитной карточкой, аналогом тюремной татуировки для побывавших в застенках у костоломов, и неважно, кто ты – мошенник или диссидент.

– Она не пострадала? – До чего жалобно прозвучал мой голос, самой противно. Вряд ли найдется полочка, способная уместить все, что я чувствую. Слишком уж много. И выпивка не поможет. От нее никакого толку.

– Это внутреннее дело. – На миг мне почудилось, что Герте отпускает кошмарную шутку о пытках – мол, она пострадала, но только внутри. Но потом до меня дошло: она просто хочет сказать, что все происходящее между костоломами и Кристиной ни в коей мере не касается компании «КЗОФ» и, следовательно, ее лично.

Я не стала считать до десяти, мне это никогда не помогало. Сказала себе: «Это одна из тех ситуаций, где надо считать до семи», а это иногда помогало.

– Герте, я не в состоянии выяснить что-либо о Кристине, и, хотя это не касается компании «КЗОФ», все же прошу вас о личной услуге: наведите справки. – Это был уклончивый язык полунамеков, которым мы пользовались в переписке, когда начинали задумываться о том, как будут восприниматься наши письма, если их перехватят, взломают или передадут в суд. Я научилась этому у самой Кэрри Джонстон.

В моих словах был скрыт зашифрованный посыл: «Я страшно зла и, если выскажу все, что думаю, наверняка ляпну такое, о чем потом мы обе пожалеем». Ильза прекрасно разбиралась в подобных грамматических тонкостях и наверняка сумеет разгадать истинный смысл моей просьбы: «Не вынуждай меня пускать в ход против Литвинчука все средства, какие у меня имеются, ибо они не отличаются тонкостью. Тебе не понравится то, на что я готова пойти ради воздействия на нашего общего друга. Кроме того, разреши напомнить, что я больше не работаю в «КЗОФ» и ты не в силах привлечь меня к ответственности, если решишь, что я вышла за рамки».

– Да, Маша, я, конечно, могу навести справки. Понимаю, что для тебя эта ситуация очень тяжела. – Расшифровка: «Я тебя услышала. Поспрашиваю. Не делай глупостей (а не то)». – Помни, журналисты, с которыми ты столкнешься за пределами Словстакии, настроены крайне враждебно к тамошнему режиму и пойдут на все, чтобы дискредитировать его. Всегда задавайся вопросом, что же осталось за кадром. – «Будет много вранья. Будь умнее, игнорируй его».

Дело в том, что она отчасти права. Пресса в США и ЕС действительно ненавидела Словстакию. Эта страна была из тех, чей диктатор-автократ нашел друзей на другой стороне и приобретал у них оружие и в то же время не имел ни природного газа, ни важных музеев, ни других полезных активов, на которые можно было бы приобрести расположение западных властителей. Местные олигархи покупали предметы роскоши в Китае и России, а не во Франции или в Америке. Надо бы посмотреть видео тех автомобильных войн; возможно, я увижу одну и ту же атаку, снятую с разных ракурсов и смонтированную так, чтобы ее можно было выдать за два разных происшествия. Такое случалось не в первый раз. Словстакия была отсталой страной с диктаторским режимом, но враги охотно найдут способы выставить ее в еще худшем свете.

– Спасибо, Герте. Да, мне тяжело. Кристина для меня хорошая подруга, и она никакая не преступница. – Это было не совсем верно, но мы обе понимали, что я хочу сказать «не является преступницей с точки зрения неправительственных организаций по защите прав человека», а не «с точки зрения правоохранительной системы Словстакии». Строго говоря, с точки зрения их правоохранительной системы преступником в той или иной мере являлся каждый житель страны.

– Сделаю все, что в моих силах. – «Не натвори глупостей».

– Спасибо, Герте. – «Намек понят». Вот теперь Герте действовала в своем стиле: не угрожала, а тонко и осторожно налаживала контакты.

Дело в том, что Ильза действительно очень хорошо ко мне относится – по-своему, специфично, на немецкий манер. Эти коммунистические шпионы весьма щедры на личные отношения, в отличие от моей прежней американской начальницы, которая проявляла благожелательность, только когда ей надо было что-то от тебя получить.

– Я видела, что ты улетела сегодня утром. Твоя окончательная плата переведена на твой личный счет.

– Спасибо.

– Маша, ты девушка очень талантливая, блестящая и необычайно глупая.

– Знаю, Герте. Я могу чем-нибудь вам помочь? – Во мне бурлила злость. Меня вышвырнули за дверь, а потом произошли чудовищные события. Я изо всех сил целенаправленно старалась о них не думать. А она заставила меня вспоминать, воскресила в памяти весь позор и унижение, какие испытываешь, понимая, что ты всего лишь расходный материал, что тебя выперли за участие в довольно безобидных проделках. От осознания того, что вся вина на сто процентов лежит на мне и что теперь я не смогу помочь друзьям, становилось еще на тысячу процентов тяжелее.

– Я хочу сказать, что, хотя ты больше не работаешь у меня, это не означает, что тебе запрещается разговаривать со мной. Маша, я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. – Видите? Опять о долговременных отношениях. Она была бы такой же заботливой, даже сажая меня в секретную тюрьму. Даже деловые контакты требовали личной вовлеченности.

– Не беспокойтесь. Если я пойду ко дну, то не потяну за собой «КЗОФ».

Опять эта криптографическая непроницаемая тишина.

– Алло!

– Маша, то, что я сейчас скажу, продиктовано самыми лучшими намерениями. Ты не задумывалась о психотерапии? Я много раз видела, как люди в нашей отрасли доходили до саморазрушения. Сочетание секретности и власти и… некоторых других аспектов работы – человеческих аспектов – может довести умных, вдумчивых людей до срыва. Если хочешь, могу порекомендовать очень тактичных врачей.

– Не беспокойтесь, Герте, со мной все будет хорошо. Простите, те слова у меня просто случайно сорвались. – Я знала многих, кому очень пригодилась бы консультация или даже мощный курс антипсихотиков. Например, одной моей бывшей начальнице. А мне-то зачем?

– Знаешь, что происходит с теми, кто отказывается от консультирования при появлении тяги к саморазрушению? Маша, эти люди гибнут. Я это видела своими глазами. Ты, конечно, молода и считаешь, что с тобой этого не случится. Маша, я очень высокого мнения о тебе, о твоем разуме и силе, но видела, как люди гораздо умнее и сильнее тебя попадали в серьезную беду.

Я чуть было опять не ляпнула о том, что не потяну «КЗОФ» ко дну, но сумела уловить свой саморазрушительный порыв и обуздать его. Видите? Прогресс. И мне нет нужды идти к мозгоправу, особенно к тому, который пестует приятелей Ильзы из шпионской среды.

– Спасибо, Герте. Я подумаю.

Ильза поцокала языком. Она умела вкладывать в этот звук тысячи разных оттенков. На сей раз в нем слышалось нечто среднее между «дрянь» и «безнадежна», и, кажется, она поняла, что я норовлю от нее отделаться.

Она угадала.

* * *

Я пыталась работать, но разум, кажется, хотел только одного – перезагрузить электронную почту и посмотреть, нет ли чего-нибудь от Кристины. Нет, конечно, она ничего не прислала, и это даже к лучшему, потому что Кристина живет на отдельной полочке, которую я сколотила крепко-накрепко.

Сидя в зале ожидания, я снова и снова прокручивала в голове свои ошибки, хотя изо всех сил старалась этого не делать. Видела, что стою на краю бесконечной унылой пропасти. Депрессия, конечно, врет, но врет очень убедительно, и я уже слышала над ухом ее навязчивый шепот, она внушала мне, что я все испортила, что я никогда не найду новую работу, что меня никто никогда не полюбит, что я закончу свои дни в изгнании, потому что в США кто-нибудь обвинит меня в причастности исчезновению его семьи. Это напомнило мне, что я понятия не имею, сколько народу исчезло по моей вине, но число это явно отличается от нуля.

Я скучала по США. Это случалось со мной нечасто, зато на полную катушку. Я выросла на берегах залива Сан-Франциско, и мои славные подростковые годы пришлись на промежуток между первым пузырем доткомов (торговля собачьим кормом по интернету) и вторым (соглашайся на эту временную работу, а не то мы сделаем из тебя собачий корм). В те времена арендная плата была просто высокой, а не заоблачной. Район Кастро был всего лишь ##### ### #### и еще не превратился в мечту риэлторов, перепродающих красивые домики по прозвищу «раскрашенные леди» по три раза за три года, и каждый раз со стопроцентной маржой. Существовали подпольные танцевальные клубы, куда пускали всех, невзирая на возраст, и не проверяли удостоверения личности, и мы с подружками самозабвенно тусили там до двух часов ночи, потом выплясывали на улицах как прибабахнутые, то ли пьяные, то ли ошалевшие от избытка молодости, гормонов и похоти, влипали во всякие выверты. У меня был «Живой журнал». Я вела блог на «Блогере». Я написала вирус для MySpace. Вот какая я была.

В то время было полно людей, делавших странные вещи на грани и за гранью. Десять парней жили в громадном складе, называли себя художниками и строили в своем жилище огромные арт-кары для фестиваля Burning Man, при этом еще и работали почасовиками в Сан-Францисском университете, преподавая XML, или по средам проводили вечера в ночном клубе DNA Lounge, или играли в постфеминистской рок-группе, исполнявшей кавер-версии из аниме или оригинальные песни о патриархате. Половина моих знакомых была «модераторами сообществ», а другая половина рыскала по барахолкам в поисках скидок, чтобы потом выставить находки на eBay (это было еще до того, как eBay завершил свой грандиозный проект по расчистке залежей во всех американских подвалах и на чердаках).

Я любила ранние игры в альтернативной реальности, те, для которых требовалось подключать к кнопочному телефону WAP‐преобразователь, и мы с девчонками всегда выигрывали, потому что мы были умнее любого сочинителя головоломок. Некоторые деятели прятали свои подсказки на ресурсах, которые можно найти только на микрофишах, потому что они никогда не оцифровывались, и мы выискивали их с такой скоростью, словно они находились в первых строчках поисковой выдачи гугла.

В один отнюдь не прекрасный день, в день, ставший для нас судьбоносным, день, когда Маркус Яллоу превратился в M1k3y (боже, помоги нам всем), террористы взорвали мост Бэй-Бридж. Я сразу поняла – работы будет по горло. Дело в том, что я, пока росла, всей душой любила Сан-Франциско, считала этот город своим. Там я никогда ничего не боялась, могла без страха пойти куда угодно. Наркоманы, дерущиеся в Тендерлойне, разбегались врассыпную с моего пути, а любого приставалу я вымораживала одним-единственным лазерным взглядом пылающих ненавистью глаз. От беготни вверх-вниз по холмам ноги стали крепкими, как древесные стволы, все тело было испещрено пирсингом, большей частью неудачным, потому что стоит только найти классного мастера, и ты с удовольствием позволяешь ему оттачивать на тебе свое искусство.

Так что, когда какие-то подонки взорвали мой мост и испоганили мой город, я восприняла это как личную обиду. Я послала сотни три электронных писем в Департамент внутренней безопасности, вызываясь делать для них все что угодно, лишь бы уберечь мой город. Разумеется, все эти письма до единого канули в черную дыру, ибо кто я такая? Всего лишь ребенок.

Но ребенком я была умным. И понимала: чтобы разобраться в происходящем, не обязательно прослушивать весь интернет. Если знать, на что обращать внимание, можно найти множество подсказок. Дети приходят в школу с пачками самопальных дисков и отксеренными инструкциями о том, как взломать свой бесплатный иксбокс, подключиться к «икснету» (такое название придумал M1k3y) и включиться в борьбу с большим злым ДВБ.

Проникнуть в непроницаемый, криптографически защищенный икснет оказалось на удивление легко. Достаточно было всего лишь взять домой один из этих самодельных дисков, скопировать на домашний компьютер образ установщика и добавить лазейку, которая заставляет любую машину открывать обратную оболочку для компьютера, контролируемого мной (это был корпоративный веб-сервер компании по грумингу собак, расположенный в канадской провинции Манитоба, потому что ни в одном человеческом языке нет фразы «компетентен, как сетевая безопасность собачьего груминга»). Оттуда я могла выкачивать все: пароли, скриншоты, файлы. К тем временам восходит половина моей музыкальной коллекции, потому что я написала скрипт, отыскивающий всякого, у кого MP3-библиотека состоит из более чем трех песен, высоко оцененных мной на собственном плеере. Находя соответствие, этот скрипт копировал всю музыку жертвы. Музыкальное ограбление века.

Что гораздо важнее, я быстро проникла в дебри планирования всех «мероприятий» икснетовской армии, вплоть до подмены радиомаячков в общественных местах ради парадокса ложноположительных результатов. Сначала я не докладывала об этом в ДВБ. Вместо этого кропотливо собирала досье, докапывалась, кто у них главный. Никто никогда не рассказывал мне об информационных каскадах, но я изобрела их независимо ни от кого и чертила организационные диаграммы, вычисляла идеальные узлы, чтобы остановить этих не в меру остроумных преступников.

Передо мной стояли две проблемы. Во-первых, не все эти ребята заслуживали наказания. Многие активно задавались вопросами, правильно ли они делают, намеренно создавая помехи для предпринимаемых ДВБ мер безопасности, и пытались взывать к разуму, даже когда их более бестолковые приятели требовали ВЗЛАМЫВАТЬ ВСЕ ПОДРЯД. А мои попытки обрушить гнев господень на головы этих хулиганов привели бы на скамью подсудимых всех без разбора.

Во-вторых, никто в ДВБ не желал слушать девчонку-подростка, даже суперпродвинутую, даже если она накопала тонны полезной информации об Каль-Каида, как называла себя банда ребятни, сумевшей одурачить всех профессиональных безопасников.

Однако моя изобретательность не знает границ. Не надо недооценивать решимость детей, у которых мало денег и много свободного времени, как сказал однажды один глупый паренек. Из ДВБ утекало множество сигналов и агентурной развединформации – всевозможные профили на LinkedIn, старые онлайн-резюме, пресс-конференции, имена в нижних строчках закупочных заявок на федеральных сайтах. Медленно, капля за каплей, я составила отдельное досье на ДВБ, особенно на чиновников, курирующих работу сан-францисского контртеррористического подразделения. Если бы у икснетовцев мозгов было побольше, чем бравады, они бы и сами пришли к этой мысли – нацелившись на конкретных людей, разорвать цепочку командования. Именно так действуют партизаны. В отличие от бестолковых детишек.

И опять мне помог каскадный анализ. Когда вот этот человек отдает приказ, все остальные дружно берутся за дело. Основные высказывания вот этого человека через неделю повторяются вон тем. Мои аналитические схемы были испещрены стрелками, указывающими на другие стрелки, взад и вперед, отражая медленный процесс достижения бюрократического консенсуса, однако в схеме нашелся один узел, из которого исходило больше стрелок, чем из всех остальных вместе взятых. И под этим узлом стояло имя: Кэрри Джонстон.

У Джонстон было все, чего не хватало мне. Прямая осанка, дерзкая короткая стрижка, словно сконструированная специально для нее армейским инженерным корпусом. Военнослужащая во втором поколении, капитанская дочка, с детства побывавшая чуть ли не во всех портах земного шара, диплом по политологии, проходила подготовку по программе спецназа, но вынуждена была уйти – сломала обе ноги, точь-в-точь как Сноуден, хотя решительно отвергала эту ироническую насмешку судьбы. Плюс к тому она блистала холодной красотой Снежной королевы, к ее голубым глазам очень хорошо подходил эпитет «пронзительные». Она любила старую кантри-музыку, обожала Мерла Хаггарда и Конвея Твитти, но терпеть не могла Вилли Нельсона, потому что сама не курила травку и не общалась с теми, кто курит.[16]

Обо всем этом я узнала, когда путем кропотливой работы выяснила ее ник на форумах – Americhick1776 (фи!). Сначала я не была уверена, она это или нет, потому что она всегда вела себя осторожно. Но в сети есть открытая библиотека под названием Anonymouth, которая может провести «сравнительную стилометрию» любых текстов и сообщить, имеется ли между ними сходство в характерной пунктуации, словаре, структуре предложений, грамматических ошибках. Я обучила эту программу на публичных постах, сделанных Кэрри Джонстон под собственным именем, а потом скормила ей тексты, выложенные под никами Americhick1776, Thankgodimacountrygirl, USAOKBYME и Bornintheusa1979, и стиль Americhick1776 на 86 процентов совпадал со стилем Джонстон. Следующий, Bornintheusa1979, показал совпадение всего на 41 процент. После этого уже легко было отыскать все ее посты, установить оповещения на ее ник, пройтись по ее графам в неимоверно примитивных дофейсбучных соцсетях (ни одна из них не могла сравниться с фейсбуком по защищенности), собрать все публикации ее друзей и составить подробную картину того, куда она ходила, когда и с кем. Старый пост из доисторического «юзнета», оставленный еще в ранние студенческие годы, помог выяснить номер домашнего телефона ее родителей, а поиск в системе обратной справки подбросил их адреса. Кредитные отчеты рассказали о состоянии их финансов, а также о том, услугами каких мобильных операторов они пользуются. Методы социальной инженерии помогли выцарапать у операторов номера мобильных телефонов родителей. Они, разумеется, ни разу не меняли выданные по умолчанию пароли к голосовой почте (в те времена этого не делал никто). Пара недель усердного прослушивания перехваченных звонков Джонстон, включая тот, где она оставила свой номер рабочего телефона (ее сотовый не работал в экранированном трейлере ДВБ). Я сверила все это с ее личной онлайн-активностью в рабочее время и вычислила, когда именно она вместо работы валяла дурака. Теперь у меня был мотив, средства и возможности.

Я надела худи и туфли на платформе, зашла в магазин 7-Eleven на Маркет-Стрит, купила одноразовый телефон, села в метро и поехала в Окленд. Там пошла в марину, где был хороший обзор во все стороны и не было камер, и позвонила. Сначала она не ответила, и меня перекинуло на голосовую почту. Я перепугалась, но потом повесила трубку, досчитала до тридцати и перезвонила.

– Кэрри Джонстон. – К этому времени я уже прекрасно знала ее голос, однако все равно занервничала. Раньше я слышала только, как она разговаривает с другими людьми. А на этот раз она обращалась ко мне. То были всего лишь репетиции, а сегодня состоится премьера.

– Мисс Джонстон, вы меня не знаете, но я патриотка, и у меня есть кое-какие сведения о так называемом икснете, которыми я хотела бы с вами поделиться.

Ее голос не дрогнул ни на миг.

– Погодите секунду. – Щелк. – Наш разговор записывается. Продолжайте.

У меня пересохло во рту. Безуспешно попыталась проглотить подступивший к горлу комок и угомонить колотящееся сердце.

– У меня есть организационная структура, логины, пароли и протоколы чатов. Я установила лазейки на компьютеры главных деятелей и держу их под непрерывным наблюдением. У меня есть информация об их ближайших планах.

– Понятно. – Она замолчала, и мне стало не по себе. Внезапно захотелось в туалет. – Чего вы хотите в обмен на это?

– Вы о деньгах? – выпалила я. О деньгах я даже не подумала. Мои родители были небогаты, но и не бедны, и я работала по контрактам, как только доросла до собственного банковского счета.

– А что же еще?

– Работу? – опять выпалила я. Слово само собой сорвалось с губ. Но мысль была верная. Я повторила уже без вопросительной интонации: – Работу.

– Угу. – Это слово прозвучало по-доброму, как будто его произнесла учительница, приятно удивленная успехами ученика. – Тогда, полагаю, нам надо встретиться.

* * *

У меня было много знакомых в сфере информационной безопасности, но почти все они мне не доверяли, потому что я недостойна доверия. Кое-кто знал, что я и есть та стерва, которая слила Маркусу множество вкусных фактов, зато все слышали, что я работаю в «КЗОФ», а до этого сотрудничала с «КЗЕ», а еще раньше с ДВБ. Я не разоблачительница, я самое большее источник утечек.

Работать на государство было нелегко. Повсюду царила бюрократия, и в местах вроде «КЗОФа» и «КЗЕ» дело обстояло ненамного лучше, чем в правительственных агентствах, снабжавших нас заказами, ведь, чтобы вести дела с ДВБ, надо было находиться с ними на одной волне, иметь параллельные бюрократические структуры. Приплюсуйте сюда тот факт, что многие сотрудники ДВБ пришли туда из «КЗОФа» и «КЗЕ», а многие сотрудники «КЗОФа» и «КЗЕ» пришли туда из ДВБ, и вы поймете: очень скоро вы будете переводить взгляд с фермеров на свиней и обратно и не замечать между ними разницы.

Но в работе на государство есть и плюсы: за нее очень хорошо платят. За годы в ДВБ я распробовала вкус денег, которые правительство отваливает сотрудникам самого непрозрачного агентства. Кэрри Джонстон убедила свое начальство, что она должна перетягивать на свою сторону технические таланты, отбивая их у коммерческих доткомов, и, если для этого надо переплюнуть Пало-Альто и Сому, избаловавших своих сотрудников утопическими льготными акциями и настольным футболом, – что ж, значит, переплюнем. Вот почему ей выделили собственный неподотчетный бюджет. Мне даже назначили пенсию – правда, небольшую, потому что я довольно быстро удалилась на вольные хлеба, однако она индексировалась на уровень инфляции и должна была перейти по наследству к моему супругу, если я обзаведусь таковым к моменту, когда отброшу копыта.

Затем я вслед за моей заклятой подругой и наставницей Кэрри Джонстон перешла в частный сектор и там узнала, что такое настоящие деньги.

Наличности в карманах хватило бы на несколько недель, и еще больше было законсервировано в налоговых гаванях по всему свету. Я продержалась бы на плаву несколько лет. Мне платили жалованье, в конце каждого года выдавали бонусы, ежеквартально разрешали приобретать акции по льготным ценам, и за каждую работу, куда меня назначали «коммерческим инженером», выплачивали щедрые комиссионные. Плюс к тому я летала первым классом и накапливала мили за перелеты. Если бы мне не приходилось время от времени посещать захолустные страны, обслуживаемые только их собственными мутными авиаперевозчиками, я бы давно заработала золотые масонские карты 33-й степени от всех трех крупнейших авиакомпаний. Я останавливалась в пятизвездочных отелях с полным обслуживанием номеров и имела корпоративную карту для «представительских расходов». «КЗОФ» всегда выставлял заказчикам счета по системе «издержки плюс вознаграждение», то есть брал действительную «стоимость проделанной работы» (учитывая съеденные мной из мини-бара пакетики кешью по 8 долларов и бутылочки виски «Лагавулин» по 12 долларов), добавляли к ней 25 процентов и направляли счет правительству Словстакии, или в ДВБ, или чьи там еще заказы они выполняли в тот момент. Чем больше я тратила, тем больше они получали.

Хорошо, конечно, жить в берлинском бомжатнике, трахаться с юными идеалистами и добывать на помойках фриганскую еду в компании недоучек, отчисленных из Массачусетского технологического института и углубившихся в эксперименты с молекулярной гастрономией. Время от времени я так и делаю – в виде каникул. Но лучшие моменты таких каникул – заканчивать их в чудесном безымянном отеле, одинаковом на всех континентах, с бассейном на крыше, спа-массажем и уроками йоги. Обычно их ведут ольги – это такие борисы женского пола с фигурками как у куклы Барби и безупречной кожей.

У меня не было нужды напрашиваться в гости к моей давней подружке в Окленде. Я поехала к ней просто потому, что хотела этого.

* * *

Кэрри Джонстон не одобрила ни один из предложенных мной ресторанов, отвергла даже «Трейдер Викс» в Ист-Бэй, который я считала весьма утонченным местом. Следует учесть, что я была семнадцатилетней девчонкой и заказывала исключительно безалкогольные коктейли, начиная от «софт банана кау» и заканчивая «но тай май тай».

Как позже выяснилось, излюбленными местами Джонстон были стейкхаусы с отдельными кабинетами и винными картами толще, чем их фирменные стейки.

Дело в том, что после трех или четырех больших бокалов красного – обычно «бордо» середины 1980-х, оплата с ее правительственной карты AmEx – она начинала говорить чуть громче обычного и теряла осмотрительность, и благодаря отдельным кабинетам ей не приходилось к концу вечера направлять в заведение группу захвата, чтобы те швырнули в секретную тюрьму гостей за соседними столиками, случайно услышавших слишком много. Было и еще одно преимущество: когда я сидела в отдельном кабинете, никому не было дела до того, что мне всего семнадцать, благодаря чему я стала чуть ли не единственной из сверстниц, имеющей собственное мнение о букете красного вина, выдержанного в дубовых бочках (на мой взгляд, оно не заслуживает звания премиального).

На первой встрече, когда она налила мне бокал, я подумала, что она меня проверяет, но позже поняла, что второй бокал появляется на столе тогда, когда ее слегка развозит и начинается обычная девчачья болтовня. Я говорила о Кэрри Джонстон с Маркусом и знаю, что он считает ее биороботом стофутового роста в женском обличье, с лазерными глазами, но на самом деле она такая издерганная просто потому, что внутри у нее скрыто много смутного и темного. В чем, надо сказать, она мало отличается от Маркуса. Или от меня. (Но у нее на удивление мало общего с Ильзой, Волчицей СС.)

Она была совершенно ошеломлена тем, что я рассказала ей за первым бокалом. Потом пошел второй бокал, и, когда он опустел на три четверти, мы переключились на ее хвастовство о том, чем она занимается, о том, как много народу докладывает ей о своих действиях, о ее новеньких роскошных следящих устройствах для сотовых телефонов, об анализе данных, полученных из билетной системы городского транспорта, о битвах, которые ей пришлось вести с «Гугл» и «Йаху», чтобы попасть в их дата-центры.

Не скрою, меня это впечатлило. Когда мне было тринадцать, я додумалась, как проникнуть в голосовую почту всех моих школьных друзей. Это было нетрудно: всего лишь скачать из интернета программу, подменяющую мой номер телефона. В те времена при звонках на голосовую почту не требовалось вводить пин-код; я звонила на номер голосовой почты операторов «Т-Мобайл» или «Спринт», выдавая номера моих друзей за собственные, и слушала все их сохраненные и новые сообщения.

Это, конечно, было нехорошо, но, боже мой, до чего же увлекательно. Никакого риска быть пойманной, даже если я расслаблюсь и забуду помечать их сообщения как непрослушанные. Когда вы в последний раз обращали внимание на флажки возле голосовой почты – новое или старое? У голосовых сообщений есть грязная тайна – их никто не любит, однако в те времена текстовая переписка еще не стала привычным способом избегать людей, продолжая с ними общаться, поэтому голосовая почта была кладезем секретной информации, сплетен и темных тайн. Оказывается, голосовые сообщения – это замечательный способ выразить друзьям свое презрение и гнев, поругаться с бывшим по поводу безобразного расставания, а иногда, в парочке особенно запомнившихся случаев, высказать случайному знакомому, подцепленному на прошлой неделе, чтобы показал свое хозяйство доктору, пока не начал мочиться жидким пламенем.

Чувствую ваше неодобрение. Так держать. На самом деле вы никогда не занимались этой дрянью по одной-единственной причине – не додумались. Гарантирую на сто процентов – если начнете, то уже не сможете остановиться. Все мы пленники своих тел, нам не дано узнать, что же в действительности хочет или чувствует другой человек. Величайшая загадка человеческого существа – какого черта оно так старательно пытается выяснить, чем сейчас заняты другие люди. Прослушивая эти личные моменты, какими бы банальными или скучными они ни казались, я поняла о своей сути больше, чем смогла бы за десять лет психоанализа.

К этому добавляется упоение властью, сладкое понимание того, что ты знаешь об окружающих такие вещи, которых они даже сами о себе не знают. Вспомните, какие странные игры затеваются в средней школе, как девчонки объединяются по трое, а потом начинают исключать из своей компании то одну, то другую, представьте себе, какие гадости они говорят, когда думают, что их никто не слышит. Думаете, вы в средней школе не захотели бы это подслушать? Врете.

Дело в том, что, когда Кэрри Джонстон начала рассказывать, какие фокусы она может вытворять с доступными источниками данных, я сразу распознала родственную душу. В конце концов я завязала с голосовой почтой, потому что у меня образовалась собственная небольшая компания друзей, и они были хорошие люди, я не могла заставить себя шпионить за ними, а потом и весь остальной шпионаж показался делом недостойным. Однако встреча с Джонстон показала: инстинкты у меня еще работают.

У Джонстон имелось то, чего не было у меня, – автоматизация. Она описывала наборы инструментов для множества разных дел: для автоматической классификации информационных каскадов, для комплектования перехваченных сведений в индексируемые базы, для поиска единственной чужеродной песчинки среди океана данных, и меня охватывало ни на что не похожее чувство. Наиболее близким эквивалентом можно назвать возбуждение, но это чувство полностью концентрировалось выше пояса.

Слушая ее рассказ, я поймала себя на том, что прикидываю, как можно улучшить ее механизмы. Джонстон получала свои коды от подрядчиков из разведки, неолитических предков «КЗОФа», и они старались произвести впечатление на начальников Джонстон, тех, кто выписывает чеки по неконкурентным контрактам на поставки. Но на стадии закупок никто не советовался с людьми, которым предстояло непосредственно работать с этими программами, поэтому у разработчиков не возникало даже мысли оптимизировать свои коды под конечного пользователя.

На самом деле Джонстон понимала, что с ее инструментами что-то не так, но не могла объяснить, что же именно. Кроме того, дефекты в этих инструментах давали ей возможность скромно похвастаться, например: «Вы даже не представляете, как трудно было найти корреляцию данных о местоположении пары миллионов мобильников со списком друзей из MySpace». Слушая ее, я видела и даже чувствовала, что эти инструменты никуда не годятся и что я могла бы улучшить их.

– Кэрри! – Я прикончила свой бокал вина, а Кэрри уже перешла к третьему. После второго бокала она велела называть ее просто Кэрри, и никаких «мисс Джонстон».

– Что, Маша? – Она с трудом сфокусировала взгляд на мне.

– Можно я скажу откровенно?

Она повертела головой, словно только что заметила, что я всего лишь отвязный подросток.

– Выкладывай.

– Вы никогда не задумывались о… – Из меня бурным потоком выплеснулись все сумасбродные идеи, какие я мечтала воплотить, когда намеревалась заполучить весь мир в «режиме бога», чтобы видеть все заключенные в нем данные и манипулировать ими. Начинала осторожно, вглядываясь в ее чуть поплывшее от выпивки непроницаемое лицо, но потом меня понесло. Посреди рассказа я налила себе еще один бокал вина, и под конец он опустел. Мне было жарко, но руки покрылись холодным потом.

– Гм. – Она долго глядела в потолок, потом вылила себе остатки вина и выпила. – Слышала выражение «Не учи батьку детей делать»?

Честно говоря, не слышала, потому что была обычным подростком из Сан-Франциско, а не отпетым сорванцом. Но позже докопалась до смысла этого выражения. Как я и думала, ничего хорошего.

– Послушай, малышка, я занималась этой работой, еще когда ты была зародышем. И я в ней очень, очень хороша. А ты, наоборот, всего лишь дитя. Пойми меня правильно, сегодня ты мне здорово помогла, но не думай, что мы там впустую просиживаем штаны и только и ждем, когда придет вот такая умненькая козявка и научит нас уму-разуму.

Любители раскладывать все по полочкам умеют делать непроницаемые лица. Вот и я постаралась. Возможно, у меня даже получилось. Но в душе я словно получила пощечину. Джонстон умела в мгновение ока переходить от расслабленной дружеской болтовни к яростной злобе. Выглядело это пугающе, и она наверняка об этом знала. Больше всего на свете мне хотелось встать из-за стола, уйти из этого кабинета, из этого ресторана, но я не могла. Я сама загнала себя в этот угол. Гонялась за этой женщиной, искала встречи с ней. А теперь у меня сложилось впечатление, что стоит тебе попасть на радары к Кэрри Джонстон, и ты уже никуда не соскочишь.

Она продолжала:

– Я говорю потому, что тебе надо это знать. Ты довольно умна и обладаешь потенциалом развития. Я могла бы взять тебя на работу. Но все вы, технари, заражены одной и той же болезнью, она называется «солюционизм». В каждой проблеме вы видите математическую задачу, считаете, что каждая задача имеет решение и эти решения носят технологический характер. Вы гоняетесь за этими решениями и не даете себе труда остановиться и задуматься, а не возникнет ли другая, более сложная задача в тот самый миг, когда вы «решили» текущую. На самом деле эти новые задачи вас только радуют! Они из той серии, которую вы, солюционисты, называете «фича, а не баг», и поэтому вы, получив новую задачу, начинаете со свежими силами опять искать решение. Вам не приходит в голову притормозить и внимательно посмотреть на людей, на системы, на политику; вы признаёте только технологию, которая поможет приспособить все это под ваши нужды.[17]

В ее долгом взгляде горели тысяча суровых ватт неодобрения и нетерпения. Мне бы полагалось что-нибудь сказать, но я опьянела – наполовину от вина, наполовину от ужаса – и на ум не шли никакие слова.

– Что, простите? – пискнула я тихо, как мышка.

– Что-что, ничего. Мне не нужны твои извинения, нужен твой ум. Подумай о том, что я сказала. Я сама выйду на связь. Теперь можешь идти.

Совершенно ошарашенная, я… встала и ушла. Она уже набирала что-то на своем КПК, огромном гаджете казенного образца с каучуковыми накладками и короткой толстой антенной. Это было еще до того, как в моду вошли смартфоны, и подобные карманные компьютеры вскоре перестали эволюционировать и превратились в вымерших родственников того многообразия, какое мы видим сегодня. А в те времена это был один из лучших образцов цифрового оружия, и я мечтала о нем с жаром, способным воспламенить тысячу солнц.

Очнулась я уже на улице в Файнэншл-дистрикте, в той его части, которая граничит с Тендерлойном, на равном расстоянии между дешевым пойлом и дорогим скотчем. Холодный, сырой ночной воздух отрезвил меня. Я попыталась понять, что же это было. Мне предложили работу? Угрожали? И то и другое?

На пороге мама сурово оглядела меня и сказала по-русски:

– От тебя разит перегаром.

Я ответила невозмутимым взглядом:

– Тогда пойду почищу зубы.

И всю дорогу вверх по лестнице чувствовала, как ее глаза буравят мне спину.

* * *

Я распрощалась с работой в области информационной безопасности, но, не будь дурой, знала, что с самой отраслью я расставаться не собираюсь. Я обладала весьма специфичными навыками и понимала, что единственное их применение – шпионить за людьми или, возможно, наоборот, – помогать им избегать слежки. Когда я чувствовала себя безнадежно тупой – а за годы работы в «КЗОФ» это происходило регулярно, – я представляла себе, как переезжаю в Берлин, нахожу инвесторов и организую «социальное предприятие», снабжающее демонстрантов легкими в применении средствами оперативной маскировки. В моих мечтах это было что-то вроде покаяния, которое тем не менее хорошо оплачивалось, и я быстро богатела, спасая ни в чем не повинных Кристин со всего мира от всяких короткопалых борисов, норовящих потыкать их электрошокерами в самые чувствительные места.

Я понимала, что мечта эта дурацкая. Никто на свете не собирается платить за защиту информации, пока не станет слишком поздно. Конфиденциальность – это вроде сигарет. Один-единственный вдох дыма не вызовет у вас рака, но выкурите много – и конец неминуем, а когда вы поймете, что болезнь уже засела внутри, будет поздно. Курение – это моментальное удовольствие и отсроченная боль, примерно как кусок торта или секс с красивыми, но сволочными парнями. Это подлянка самого гадкого сорта, потому что последствия наступают значительно позже самих действий и сильно удалены от них. Это все равно что учиться играть в бейсбол примерно таким образом: вы закрыли глаза, замахнулись, ушли домой и полгода ждете, пока кто-нибудь придет и скажет, попали вы по мячу или нет. Точно так же нельзя научиться отличать безвредные решения по защите информации от гибельных, если раскрыть свои данные миллион раз и подождать десять лет. Одна из утечек непременно погубит вас.

Индустрия закачивает конфиденциальные данные в свои облака примерно так же, как углеводородные магнаты насыщают атмосферу углекислым газом. Подобно миллиардерам, сделавшим состояние на ископаемом топливе, магнаты экономики слежения кровно заинтересованы держать нас в неведении насчет того, когда и как это ударит по нам и ударит ли вообще. Когда изменения климата достигнут такой степени, что их нельзя будет отрицать, станет уже поздно: мы закачаем в атмосферу слишком много углекислого газа, и моря неизбежно поглотят сушу. Когда инфоапокалипсис станет очевиден даже тем, кто зарабатывает на его отрицании, будет уже поздно. Любые собранные вами данные, вероятно утекут. Любые данные, которые вы хотите сохранить, неизбежно утекут… А ведь мы наделяем способностью собирать данные даже простые электрические лампочки. Поздно уже декарбонизировать экономику, основанную на слежении.[18]

Мне срочно надо было поплакаться кому-нибудь в жилетку. Пока я работала в ДВБ, обычно все остальные плакались в жилетку мне. На наших корпоративах кто-нибудь непременно отзывал меня в сторонку и тихо признавался, как ему стыдно за все, что мы делаем. Это было задолго до того, как мы услышали о Сноудене, однако он был не единственным среди шпионов, кто всегда носил при себе тексты первых десяти поправок к Конституции и президентского указа 12333 – секретной директивы рейгановской эпохи, с помощью которой начальство убеждало нас, что вся наша деятельность укладывается в рамки закона. Выслушивая чужие исповеди, я начинала думать, что нахожусь на стороне ангелов. Даже если не собираюсь ничего делать с услышанной информацией.

* * *

Работа в ДВБ вместе с Кэрри Джонстон чем-то напоминала мафию, с той лишь разницей, что нам не приходилось подкупать полицию, чтобы она нас прикрывала. Мы сами были полицией. Моим первым рабочим местом стал трейлер под названием «Сибирь», расположенный в дальнем конце огороженной площадки, на которой Джонстон приказала устроить свое подразделение. Я приходила туда после школы и по выходным, вместе с восемью другими младшими аналитиками обрабатывала «разведывательные отчеты», предоставленные радиоэлектронной разведкой. Занятие было до чертиков бесячее, так как я видела, что все данные испорчены Маркусом и его икснетовскими болванами, и это было очевидно не только по характеру самих данных, но и по их каналам связи, давно и хорошо мне известным.

Так что я старательно заполняла отчет за отчетом, неизменно указывая, что все эти сведения – полная чушь, что системы, которым положено вычислять, что же происходит в городе, поглощают испорченные входные данные и потому выдают лютый треш. Барахло ввели – барахло и получили.

После месяца такой работы я была готова уйти, но почему-то не ушла. Я пересекалась с Джонстон по меньшей мере один раз за смену, она сверлила меня взглядом и спрашивала, нравится ли мне работа. Я лучезарно улыбалась ей и говорила, что беспредельно счастлива и считаю за честь служить своей стране. Не хватало только радовать ее признанием, что в этом трейлере я тихо схожу с ума. В довершение картины остальные аналитики были ретивыми щенками из Вест-Пойнтской военной академии и относились к своей работе так серьезно, что произносили слова «родная страна» без малейшего намека на иронию.

Как же они меня достали. Спасало меня только то, что эта патриотическая компашка не совпадала со мной по времени – я приходила в четыре часа дня после школы и работала до десяти вечера, а они обычно уходили ровно в пять, что давало мне целых пять часов тишины, когда никто из этих недоделанных вояк не пялился на мои сиськи.

Единственным недостатком было то, что иногда я начинала сходить с ума от одиночества. Меня снедала простая человеческая потребность поболтать о том о сем. Некоторые уборщицы были довольно приятными девушками, однако они не заходили в мой трейлер, пока я была внутри. Так что, если хотелось убить время, я шла погулять и якобы случайно натыкалась на них где-нибудь на территории.

Однажды вечером я вот так прогуливалась, любуясь на тонкий, как ноготь, полумесяц, окутанный извечной дымкой Залива, и вдруг уловила запах сигаретного дыма. Курение находилось под строгим запретом, вся территория была оклеена грозными вывесками, и военная полиция, поймав нарушителя, моментально накладывала штраф. Оглядевшись, я заметила, как мелькнул и опустился огонек сигареты, подносимый невидимой рукой к невидимым губам. Я прищурилась.

– Для начальства делают исключение, – послышался усталый голос Кэрри Джонстон.

– У вас ничего не случилось? – Я сильно рисковала. Она была не из тех, кто любит слезливую девчачью болтовню.

Она впилась в меня своим фирменным вымораживающим взглядом. Я отложила его на полочку. Еще одна затяжка, в тумане поплыло облачко дыма.

Она вздохнула.

– Политика. – Еще затяжка. Ну и вонь. – Посмотри, все это… – Она повела рукой. – Имеет немалую цену. В деньгах, понятно. И требует вложения больших личных сил. Дело в том, что я трачу свой бюджет и на то, и на другое. – Она огляделась. – Все эти люди – они здесь, потому что здесь есть я. Без меня все рухнет. В столице на меня многие точат ножи, уж поверь на слово.

К этому времени я уже научилась держать язык за зубами.

Она затоптала окурок:

– Мне, пожалуй, надо немного поспать. Утром все будет выглядеть не так мрачно.

Я отважилась:

– Благодарю вас, Кэрри. На ваших плечах лежит огромный груз.

В первый миг мне показалось, что она оторвет мне голову. Я сжалась.

Но в ее глазах блеснули слезы. Она сморгнула их.

– Спасибо. – Голос звучал хрипло. Она пошла обратно в свой трейлер, а я в свой.

Весь остаток вечера я складывала в один файл всё, что знала о ребятах из икснета: имена, возможные действия, телефонные номера, адреса, диаграммы информационного каскада. Записала все это на флешку – в те времена мы еще не опасались перепрошитых USB‐устройств, и флешки стали основным средством распространения вредоносных программ, уничтожающих сеть. И опять пошла к ее трейлеру. Постучалась в дверь, поглядела в камеру, установленную над считывателем ключей-карт, подождала. Даже на промозглом холоде почувствовала, как под мышками течет пот.

Она заставила меня ждать. Я уже начала подумывать, не уйти ли, как вдруг дверь распахнулась.

– Чего тебе?

Я протянула ей флешку.

– Что это?

– Независимый проект. – Я попыталась говорить как можно увереннее, но с губ сорвался какой-то кошачий писк. Джонстон умела превращать меня в испуганного младенца.

Она вгляделась в меня, подержала флешку в руке, будто взвешивая. Потом кивнула.

– Ладно. – Улыбнулась натянуто, одними губами. – Спасибо, малышка.

– Не за что. – На сей раз получилось лучше, более уверенно.

– Можешь идти.

Я поняла намек. Меня подвезли до Саут-Бич, там я успела на ночной автобус. Недавно я заказала на «Амазоне» целую пачку манги, радуясь, что размеры нового заработка позволяют их покупать, а долгая дорога до работы дает время почитать. С прежними подругами мы теперь почти не разговаривали, потому что свободные вечера выпадали мне не чаще раза в месяц, и за ланчем я засыпала на ходу. Но я изо всех сил старалась держаться в курсе их восторженных разговоров о «Ван-Пис» и «Баскетболе Куроко» и время от времени вставлять хоть пару осмысленных слов, даже если для этого придется таскать в рюкзаке японско-английский словарь.

«Ван-Пис» унес меня в мир пиратских сокровищ и на-помнил о тех временах, когда мы с подружками носились по улицам Сан-Франциско, упоенно играя в «Харадзюку Фан Мэднесс». После теракта на Бэй-Бридж нас всех выбило из привычной колеи, каждую по-своему. Я, надо признаться, оказалась никуда не годной подругой. Но и они повели себя не лучше. Таниша и Бекки вдребезги разругались и перестали разговаривать, и, если кто-то из нас вскользь упоминал о другой, обиженно умолкали и под надуманным предлогом уходили. Люсия стала ужасно навязчивой, могла написать в три часа ночи и потребовать объяснений, что ты хотела сказать невзначай оброненной репликой три дня назад.

Мне надо было бы оставаться рядом с ними. Ведь это я познакомила их друг с другом, я была осью, вокруг которой вращалась наша дружеская компания. А я вместо этого охотилась за бестолковыми ребятишками, объявившими войну «войне против террора», и ничего не делала, глядя, как подруги отходят все дальше и дальше. Я отложила комикс, достала телефон и начала просматривать обрывки неоконченных бесед, каждая из которых ждала ответа от меня.

Набрала ответы каждой подруге, извинилась за свое исчезновение и спросила, как дела. Получилось как-то очень буднично. Шесть пропущенных звонков от мамы, которую я несколько недель назад поставила на беззвучный режим, иначе она по вечерам не давала бы мне работать. Она была уверена, что я связалась с каким-то парнем и ночами напролет кувыркаюсь с ним, и, честно говоря, проще было оставить ее в этой уверенности, чем объяснять про свои реальные занятия. Во-первых, в маминой голове прочно засела привитая в СССР боязнь всего, что связано со слежкой, а во‐вторых, приятно было узнать, что она считает меня способной хоть на какие-то отношения с парнями, ведь она много лет внушала мне, что с такими толстыми бедрами я навеки останусь старой девой.

Мы с мамой были не в ладах с тех пор, как я еще подростком потребовала права ездить на метро по своему проездному куда хочу и с кем хочу. Мы с ней прошли через эпические битвы, когда она пыталась запирать меня дома и отбирать деньги. Она-то в свое время бродила по улицам Ленинграда в любое время дня и ночи, пока ее родители работали в каком-то унылом министерстве, и, на мой девчачий взгляд, не имела никакого морального права твердить мне, что на улицах Сан-Франциско опасностей больше, чем на ее родине (или у меня ума меньше, чем было у нее). Вдобавок от меня ожидали помощи с готовкой и домашними хлопотами, потому что отца не стало, когда мне было восемь лет, и я заявила: если дома ко мне можно относиться как к маленькой взрослой, то и вне дома я имею право вести себя самостоятельно.

Размышления о маме снова напомнили мне о Кэрри Джонстон. От меня не ускользнул символизм этого. Ознакомилась ли Джонстон с данными, которые я ей передала? Собирается ли позвонить мне, пока я не приехала домой, и сказать, что теперь считает меня своей подружкой? Или просто бросит флешку в ящик стола и забудет о ней навсегда? А если завтра, когда я приду на работу, военная полиция преградит мне дорогу и вышвырнет за порог с такой же быстротой и секретностью, с какой приняла меня на работу?

# Примечания

1

9 ноября 1989 года.

2

Гуттаперча – природный эластичный материал, использовавшийся для изоляции проводов и кабелей в XIX–XX веках.

3

Кевлар – сверхпрочный синтетический материал на основе арамидных волокон. Используется в бронежилетах, шлемах, авиации и других областях, требующих высокой прочности и защиты.

4

Здесь и далее упоминается Фейсбук (Facebook) – название социальной сети, принадлежащей Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории Российской Федерации.

5

Вацлав Гавел (1936–2011) – чешский писатель, драматург и диссидент, последний президент Чехословакии и первый президент Чехии. Один из лидеров бархатной революции 1989 года, положившей конец коммунистическому правлению. Автор манифеста «Хартия 77» и эссе «Сила бессильных», сыгравших важную роль в борьбе за демократию в Восточной Европе.

6

Джексон Поллок (1912–1956) – американский художник-абстракционист, известный техникой хаотичного разбрызгивания краски (дриппинг).

7

Голиаф – библейский великан, которого юный Давид победил метким броском из пращи. Сравнение подчеркивает, что протестующие использовали яркую, хаотичную тактику, сражаясь с куда более мощным противником.

8

Примерно полтора метра.

9

Роман Джорджа Оруэлла «1984». Комната 101 – место, где узников подвергают их худшему страху, чтобы сломить их волю и окончательно подчинить партии. Пер. В. П. Голышева.

10

Отсылка к протестному движению Occupy Wall Street, начавшемуся в 2011 году в США и распространившемуся по миру. Участники занимали общественные пространства, выступая против экономического неравенства, корпоративного влияния и коррупции.

11

Койнтелпро 3.0 (Cointelpro 3.0, сокр. от Counter Intelligence Program) – секретная программа ФБР, действовавшая в США с 1956 по 1971 год. Ее целью были наблюдение, дискредитация и подавление политических организаций и активистов, которых ФБР считало угрозой – в том числе участников движения.

12

Оперативная безопасность (или оперативная маскировка) – набор практик и методов, используемых для защиты конфиденциальной информации от утечек, слежки и взлома.

13

Кэрри Джонстон – высокопоставленный агент спецслужб из книг Кори Доктороу: «Младший брат» и «Родная страна». Отвечала за операции по киберразведке, слежке и подавлению протестов, известна своей безжалостностью и методами тотального контроля.

14

Числа Фибоначчи представляют собой последовательность чисел, в которой каждое последующее число является суммой двух предыдущих. Они широко встречаются в природе, математике, искусстве и алгоритмах.

15

Отсылка к событиям 30 апреля 1975 года, когда перед захватом Сайгона войсками Северного Вьетнама происходила срочная эвакуация американцев и южновьетнамцев. Последние вертолеты взлетали с крыши посольства США, став символом паники и хаоса.

16

Эдвард Сноуден (род. 1983) – бывший аналитик АНБ, в 2013 году раскрыл данные о глобальной слежке США. Во время бегства из США сломал обе ноги, что стало ироничной деталью его истории.

17

Солюционизм – вера в то, что любые социальные и политические проблемы можно решить с помощью технологий, игнорируя сложность человеческих и этических факторов.

18

Декарбонизация – сокращение выбросов CO₂ и отказ от ископаемого топлива. Здесь слово используется метафорически: экономика слежки настолько укоренилась, что избавиться от нее так же сложно, как от углерода в энергетике.