Елена Колина
Сложные люди
Все время кто-нибудь подросток

Посвящается сёстрам Берте и Кларе

© Елена Колина

© ООО «Вимбо»

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Предисловие

В моей семье всё время кто-нибудь подросток, при этом неважно, сколько кому лет, подростковый кризис со всеми его бешеными переменами может настигнуть хоть в пять лет, хоть в тридцать и даже в восемьдесят. Все мамы в моей семье разные, любят нежно… ну, пусть не всегда нежно, иногда сложно, иногда требовательно и яростно, мамы разные у нас: и холодная, и трепетная, и отстранённая, и давящая. Но какой бы ни была мама, подросток всегда одинокий путник. Мама и сама может внезапно стать подростком.

Моя мама контролировала меня или развивала независимость? А я, как я воспитываю детей, не слишком давлю? Соблюдаю ли границы, не заблудилась ли между «хочу знать» и «хочу всё про тебя знать»? Умею ли я выражать свою любовь, могу ли хотя бы подать знак, что люблю? Живу как самоценная личность или как инструмент для чужого эмоционального комфорта?

Но вот что по-настоящему интересно: оказывается, всё наше – любови и обиды, бинарные оппозиции «что такое хорошо и что такое плохо», наши частности мало того, что могут послужить иллюстрацией к учебнику психологии, но и с аптекарской точностью укладываются в историю воспитания, историю страны.

Всё началось, как и положено, в начале… Избалованные любовью девочки-сестрички, война, блокада. Одни, без взрослых, Берте тринадцать, Кларе четыре, как они выжили в блокаду? Мы не представим, не поймём, как Берта выжила сама и сохранила ребёнка, можем лишь покачать головой или заплакать. …Но что это означало для них, какими мамами они стали, что, как при игре в колечко, передали нам – стойкость, комплексы, душевное сиротство, волю, безволие?

Смотрите, вот девочки, им нельзя быть дочками, у них нет мамы, им нельзя – всё, кроме войны. А вот и любимые шестидесятые: смысл твоей жизни – дело, которому ты служишь, а твой ребёнок сам себя растит. Книжные семидесятые, твоя внутренняя жизнь, замкнутость на своих переживаниях, на своём культурном контексте сама по себе является частью эпохи: ты живёшь в книжном шкафу, отгоняя реальный мир, как надоедливую муху, – мешает читать, в глазах у тебя «я хорошая девочка, чего изволите?». В восьмидесятые всё так спокойно и размеренно: ты балуешь ребёнка изо всех сил, детей балуют, кто-то больше, кто-то меньше, но общие тенденции ясны: ребёнок имеет значение. Ох, девяностые, у тебя уже собственный травматический опыт, впрочем, переживаний достаточно во все времена. …Во все времена самая значимая фигура космического масштаба – это мама, но где же в этом узоре мужчина, отец?

Мужчина – это фигура умолчания. Мужчина воюет или работает. Папа на войне или папа на работе, воюет строит, руководит, изобретает… В семейной жизни мужчина не претендует даже на то, чтобы управлять всем из-за кулис, он далёкий бог, разве мы можем сказать ему, что мёрзнем зимой в рваных туфлях?.. Мы уважаем его, боимся обеспокоить собой и обожаем издалека. И даже когда отец появляется как очень значимая фигура, учит, рассказывает, знакомит с миром, мы не просим его о помощи, не хотим показаться уязвимыми, боимся потерять его уважение. Бояться и уважать отца и бояться потерять его уважение, в сущности, одно и то же.

Ну, а что сейчас, сегодня? Мы ведь живём в семейном сценарии, не сами по себе. Что, если комплексы нашей прабабушки высунутся из прошлого, как синяя рука в страшилке: синяя рука вышла из дома, синяя рука входит в комнату, синяя рука – хвать правнучку! Я дружу со своими детьми? Мы когда-нибудь разговариваем? Дети – это неотъемлемая часть нас или мы должны защищать от них свою отдельность? Знают ли мои дети, что мама тоже совершала плохие поступки? Знают ли они о тех, кого с нами больше нет, уникальных, неповторимых, тех, кто повторяется в нас?

Популярная идея «мама виновата» как будто специально способствует разрыванию связей. Стремление понять другого человека заглушается модными терминами «токсичность» и «обесценивание». Кто отвечает за наш невроз, печали, неудачи? Как кто? Мама!.. Мама – это фигура, которую мы массированно атакуем, хотим и слиться с ней, и отделиться, перебираем обиды, культивируем боль. Наши чувства важны, очень важны!

Но вот неожиданная в своей очевидности мысль, которая не всегда приходит нам в голову: наши чувства важны, очень важны! Мы прекрасно знаем, что наши чувства очень важны… что здесь нового? А вот что нового, чуть не забыла! У других тоже есть право на чувства.

И наконец для самых моих внимательных читателей, тех, кто заметит «о-о, этот персонаж мне знаком и ситуация знакома»: мне было очень важно переосмыслить историю, показать, что в одних и тех же декорациях рождаются совершенно разные чувства. Что было смешным, оказывается серьёзным, а что, казалось, всерьёз – видится смешным. …Наши чувства важны, но и у других есть право на чувства. Каждый из нас – часть семейного сценария, и это герменевтический круг: мы можем осознать себя, только понимая других, ведь одновременно являемся и авторами, и персонажами этой истории. Из понимания, что у других тоже есть чувства, построим мостик, держась за хлипкие перильца, со смехом и смирением перейдём на другой берег, на том берегу нас ждёт любовь.

Часть первая
Травма поколений?
Подростком быть нельзя!

Я шёл зимою вдоль болота
В галошах, в шляпе и в очках.
Вдруг по реке пронёсся кто-то
На металлических крючках.
Я побежал скорее к речке,
А он бегом пустился в лес,
К ногам приделал две дощечки,
Присел, подпрыгнул и исчез.
И долго я стоял у речки,
И долго думал, сняв очки:
«Какие странные дощечки
И непонятные крючки!»

Д. Хармс

С 1941 по 1943 годы в Ленинграде, на Владимирском проспекте, дом 7, вдвоем, – вдвоём, без взрослых, жили две девочки, вернее, девочка и ребёнок: Берта, 13 лет, и Клара, 4 года. Как они выжили одни, без взрослых? Даты эти – 1941–1943 – не надо называть, всем понятно: то, что в это время в Ленинграде тринадцатилетняя девочка выжила сама и сохранила ребёнка, это чудо. Настоящий подвиг. Но Берта же не родилась героиней?

Мама, голубоглазая мамочка-Сонечка, была нежная, красивая, избалованная. Баловство – крепдешин, креп-жоржет, духи «Красная Москва», пудра «Красная Москва». Отношения в семье были патриархальные: муж – добытчик, защитник, жена – прекрасный цветок. Большая по тем временам разница между Сонечкиными детьми – девять лет – объяснялась тем, что Сонечка понимала, что прекрасна сама по себе, без детей, берегла красоту и не хотела рожать подряд, одного за другим. На портрете, сделанном в фотоателье, вовсе не «мать детей», а юная красавица, застенчиво знающая цену своей красоте; на маленькой фотографии на паспорт – полудетское нежное большеглазое личико. Портрет потом куда-то пропал. …И что же, других фотографий не осталось? Ну а как могли остаться фотографии, если было потом, у ее мужа была другая жена? Другая жена выбросила фотографии на помойку или сожгла в раковине. Как это возможно?! Возможно. Ревность к прошлому – страшная штука. Многие хотят, чтобы до них ничего не было, чтобы жизнь началась с них.

Берта тоже предпочла бы быть единственной – единственной для мамы, конечно. Когда Клара родилась, Берта так расстроилась, что из дома ушла, гуляла по Невскому, стояла на Аничковом мосту, смотрела на воду, думала: «Вот не приду домой, пожалеют!» Она была разумная девочка с уравновешенной психикой и не собиралась прыгать в Фонтанку, но думать «они еще пожалеют» было приятно. Предыдущая ситуация ее больше устраивала. Каждому разумному человеку ясно: лучше быть единственным ребёнком, мама – ее, папа – он большой роли не играл, ушёл на работу – пришёл с работы, но все-таки… Лучше, чтобы у тебя совсем никого не было, никаких братьев-сестёр, лучше быть единственной любимой. Имя ребёнку дали красивое – Клара, Карл у Клары украл кораллы, а Клара у Карла украла кларнет… Но там, дома, вовсе не Клара, а кулёк какой-то. Лежит, кричит, раздражает… Мама к ней по первому зову бросается, ласково говорит кульку Кларуся. Подумать только, Кларуся! Берте, может, тоже хочется закричать, и чтобы мама к ней бросилась.

Конечно, со временем Берта смирилась и привыкла к Кларе, к тому, что она есть. Ревность осталась, но спряталась глубоко, смирно сидела, как злая собака в будке. Привычка сыграла роль и мамино отношение к ситуации: она ни разу не попросила покачать Кларусю, посидеть с ней, погулять. Нежная избалованная Сонечка сумела избежать неравенства между «уже большой» и младенцем, правильно обозначить своё отношение к девочкам. Каждая чувствовала себя самой любимой, единственной: Кларуся маленькая, она ее всё время тискала, целовала, причёсывала, наряжала, Берта – нежно и уважительно любимая, старшая. Ну, а к тринадцати годам школьная жизнь и подружки у Берты были на первом месте… и на тайном первом-первом месте был кое-кто… Мальчик из дома напротив, окна выходят в их двор. Мама видела, что вечерами Берта как бы рассеянно смотрит во двор и невзначай встаёт у окна, постоит посмотрит и вдруг раз – и будто нет ее, и будто никого нет вокруг, ничего не слышит-не видит. Должно быть, мальчик вечерами подходил к окну, и у них случались нечаянные свидания. Сонечка улыбалась ласково – растёт Бебочка, любимая дочка, ее маленькая взрослеющая девочка, уже до свидания в окне доросла.

И вот – война. Блокада. Отец Берты и Кларуси на фронте, голубоглазая Сонечка с девочками в комнате в коммунальной квартире на углу Невского и Владимирского. Летом, когда началась война, Берте исполнилось 13 лет, а Кларусе 4 года. Обе девочки летние. Первого сентября завуч попросила учениц подготовить классы к занятиям. Большинство девочек были в Ленинграде, и они все вместе мыли полы, расставляли парты, развешивали по стенам портреты писателей, карты. Школа находилась в двух минутах от дома, все подружки жили вокруг школы, по одну сторону Невского, и вихрем носились из одного дома в другой. Берта прибегала домой только поесть и обняться с мамой.

Мама не выпустила ее из дома восьмого сентября: в этот день была первая бомбёжка города. Бомбили Бадаевские склады. Окна их комнаты выходили во двор, окна кухни – на Владимирский проспект, – ничего интересного не увидишь. Склады горели несколько дней. Берта слышала от взрослых, что это смерть для города – на складах запасы продовольствия. Но соотнести слова «смерть для города» и реальная смерть, тем более по отношению к себе, было невозможно. Берта выпросилась к подружке, и с ее балкона они смотрели на невиданное зарево в небе. Это было волнующе: взрывы, испуганные глаза взрослых и какое-то особенное осознание беды – не настоящей беды, а своей значимости как свидетеля беды.

Маму забрали в больницу пятнадцатого сентября. Берта страшно испугалась. Не за маму: врач велел не волноваться, так сказал: «Не волнуйся, через неделю будет полный порядок». Берта не волновалась, она привыкла доверять взрослым – как взрослые, учителя или врачи, говорят, так и нужно поступать. Но как эту неделю без мамы прожить? Как прожить неделю без мамы?! Ведь у нее столько дел, и ни одно из них не предусматривает приклеенного к ней ребёнка! Ребёнок, Кларуся, – вот она, скуксилась, свернулась клубком на маминой кровати… Неужели придётся быть с ребёнком? А как же школа, подружки? Если бы папа был дома! Но папа на фронте.

Как это звучало для Берты – «папа на фронте»? В свои тринадцать лет она твёрдо знала: родители вечны. С папой на фронте ничего не случится, с мамой в больнице тем более ничего не случится. Фронт и больница звучат драматично, но с мамой и папой ничего не может случиться.

Представив свою жизнь на ближайшую неделю, Берта пришла в ужас. Она должна быть с Кларой семь дней по 24 часа минус сон. Ребёнку четыре года, как ни крути, одного не оставишь. К тому же Кларуся была, как говорили соседи, «тот еще фруктик» – своевольная, заласканная, зацелованная. Ни на шаг не отпускала маму. Как пушинка, прилипшая к юбке, болталась с ней повсюду – на кухню, в ванную, стояла за дверью туалета и подвывала «ма-а-ма». Соседки – в двух комнатах жили соседки как на подбор, две строгие старые девушки, лет каждой около ста, – не одобряли Сонечкиных методов воспитания: у милой красивой Сонечки очень избалованные дети! Подростку Берте позволено болтаться по подружкам, избегать всех домашних обязанностей, а малышке Кларе позволено приблизительно все: ныть, липучкой приклеиваться к маме, капризничать. Да и одевала их Сонечка слишком уж нарядно!

…Берта мысленно перебирала предстоящие неприятности. А кто будет спать с Кларой, пока мамы нет? После того как папа ушёл на фронт, Клара перебралась спать к маме. Спала тревожно, могла за ночь пару раз проснуться, мама тихонько пела, забалтывала, заглаживала. Неужели Берте теперь еще и спать с ребёнком?!

Вечером первого дня без мамы Берта нарядилась в мамино крепдешиновое платье, нацепила бусы. Покрутилась перед зеркалом, добавила к платью туфли на каблуках, повертела головой, как птица, поглядывая по сторонам, как будто кто-то может ее увидеть и отругать. Выскользнула в коридор, проковыляла к входной двери, спустилась во двор. Встала у входной двери. Не идёт ли?.. Ради него всё – платье, бусы, каблуки. И вот – чудо! – он вышел в чем-то большом, с чужого плеча, встал у подъезда. Так они постояли, иногда искоса смотря друг на друга, оба делая вид, что просто вышли постоять, – она на каблуках, он в отцовском пиджаке. Стояли смотрели друг на друга, пока Берта не услышала – о господи, Клара на весь двор орёт «ма-а-ма!», в голосе паника. Берта помчалась наверх, спотыкаясь и теряя туфли… Вот же надоедливый ребёнок, не понимает, что мама в больнице! А чем ее, кстати, накормить? Как вообще зажигается керосинка? Мама не разрешала даже трогать керосинку, да Берта и не стремилась научиться, у нее своих дел миллион, сто тысяч миллионов.

Утром они пошли в больницу.

В больнице девочек полюбили: красивых все любят. А девочки – красивые, у обеих и не славянские, и не семитские черты, тонкие лица приглушенных акварельных красок, в больнице говорили, что они похожи на итальянок. Берта русая, с длинными косами, еще по-детски щекастая, черты лица чёткие и аккуратные, носик маленький, вся такая пряменькая, ладная. Клара хорошенькая как куколка – глазки-щёчки-губки, трогательные косички с бантами, красная панамка. Клару в больнице называли Красная Шапочка.

Название Сонечкиной болезни звучало странно, некрасиво – пузырчатка. Что за пузырчатка такая, от слова «пузырь»? Как будто злая насмешка над Сонечкой, всегда такой изящной, над ее нежной красотой, что она умирает от такой некрасивой болезни. А она умирала.

У нее не было шансов. Если мы сейчас обратимся к Википедии, то узнаем: пузырчатка, или пемфигус, – это тяжёлая, потенциально смертельная аутоиммунная болезнь. Спровоцировать болезнь может психологическое перенапряжение, истощение эмоциональных ресурсов, а также пищевые продукты, содержащие тиолы (брокколи, цветная капуста) и танины (маниока, манго). …Господи, брокколи, манго?..

Сонечкин случай: психологическое перенапряжение, истощение эмоциональных ресурсов, и вот – болезнь. Насколько же бедная нежная Сонечка была не способна к психологическому напряжению, к трудностям, если заболела первой же блокадной осенью, в сентябре?..

Следующую неделю каждый день – как говорили соседки, «каждый божий день» – Берта с Кларой ходили в больницу к маме. Можно было бы и не каждый день, но Берте было проще отвести Клару в больницу, чем весь день ее жалеть. Слушать тихий плач. Особенно раздражало, что Кларуся плакала тихо, будто окончательно разуверившись в жизни. И даже не спрашивала, где мама, понимая, что ответ «мама в больнице, ты же знаешь» ничего ей не даст.

Чем выносить безутешные нотки в этом молчаливом «где мама», лучше пойти в больницу. К тому же «мы пойдём к маме, если ты…» был способ шантажа, только шантажом можно было от этого ребёнка чего-то добиться: накормить, умыть и причесать. Причёсывать – ужасно: тонкие волосёнки путаются, прежде чем заплестись в косички. Клара, маленький избалованный любовью ребёнок, не хочет причёсываться и хочет маму – сейчас. Берте казалось, что Клара вырывается, хнычет «больно», требует маму из чистой вредности, она ведь знает, что мама в больнице!

– Кларуся, сейчас я тебя причешу, больно не будет, а потом наденешь свою красную шапочку, – обещает Берта вкрадчивым голосом Серого Волка, уверяющего, что он Бабушка.

Она специально называет Клару Кларусей, как мама. Но кто ее назовёт Бебочкой, как мама? Кто? Назовет? Ее? Как мама?! Бебочкой! Кто?!

В больницу на Васильевском острове ходили пешком. До войны они бы проехали по Невскому на трамвае, переехали Дворцовый мост и, пересев на другой трамвай, оказались бы у больницы. Но теперь городской транспорт либо совсем не ходил, либо ходил так плохо, что они шли пешком.

Нужно выйти с Владимирского проспекта на Невский, перейти Фонтанку по Аничкову мосту, пройти по Невскому до Дворцовой площади, перейти Неву по Дворцовому мосту, и затем по Васильевскому острову… Это долгий путь. Берта одна за полтора часа бы добралась, но за ручку с ней плетётся четырёхлетний ребёнок… Она не может идти с Кларой на руках. Все, что она может, – это приподнять и покачать в воздухе, когда та совсем уж устаёт. «Покачай», – просит Клара, Берта отвечает: «Первая остановка у Аничкова моста». У моста Кларочка замедляет ход, говорит: «Вот коники», Берта приподнимает Клару, качает в воздухе, потом они стоят, взявшись за руки, смотрят на коней Клодта, на Фонтанку… Путь в больницу занимает у них два с половиной часа туда и три часа обратно.

Перед тем как войти в палату, Берта приглаживала Кларе волосы, поправляла платье. У мамы такие тревожные глаза, она волнуется, что дети одни, не хватает ей еще волноваться, что Клара растрёпана. Мама смотрела на них, говорила: «Бебочка», говорила: «Кларуся». Погладить боялась – что, если эти ужасные пузыри на ее руках заразны?! Лучше умереть, чем заразить девочек.

Всю неделю каждый день они ходили к маме, а в конце недели пришли – Владимирский, Невский, Аничков мост, Дворцовая, Васильевский остров, Клара капризничала, останавливалась, присаживалась на асфальт… но вот уже вход с колоннами, третий этаж, палата в конце коридора, мамы нет. «Твоя мама умерла», – сказала Берте мамина соседка по палате.

Клара закричала: «Моя! Это моя мама, моя мама умерла!» Она не знала, что такое «умерла», вот и кричала «моя, моя мама!». А Берта не закричала, не заплакала. Она поняла, что мама умерла. Но одного она не поняла: как это умерла? Врач же сказал: «Через неделю будет полный порядок». В полном порядке – это не «твоя мама умерла».

Соседка погладила Клару по голове, прямо по красной панамке, – такого хорошенького ребёнка каждому хотелось приласкать, – а Берте сказала: «Теперь ты за маму». Берте хотелось крикнуть: «Нет, как это – за маму?!», но вслух она вежливо сказала: «М-м-м». Соседка настойчиво переспросила: «Ты будешь ей мамой?» Берта не ушла от ответа, сказала честно: «Я не знаю». …Шли по больничному коридору, Берта волочила Клару за собой, думала: «Я самый плохой человек на свете» и «Никогда себя не прощу, никогда».

Побрели в обратный путь. Клара ничего не понимает, она устала и хочет на ручки, а о чем думала Берта? За что она себя не простит, почему она самый плохой человек на свете?.. А за то, что первая ее мысль была не «бедная мама», не рыдания, не крик, не слезы. Первая мысль была: «Я за маму? Навсегда? Ничего, что мне тринадцать? А… а кто ее будет причёсывать, каждый день, всегда?.. Так, волосёнки у Кларуси лёгкие, главное – расчёсывать каждый день, тогда не будет колтунов, и она не будет плакать. …А обед кто будет варить? Кашу, суп? Тоже я? И что же, каждый день? Всегда? Как-то это… неправильно». И только за этим уже последовало отчаяние: «Я не хочу быть без мамы!» И опять: «Я самый плохой человек на свете, думаю только о себе. Вместо того чтобы жалеть маму, что она умерла, я думаю о себе».

По дороге туда Берта была мамина любимая дочка, любимый старший ребёнок, а по дороге обратно она кто? Кто ведёт за ручку Клару? Мама? Нет, не мама. Тётя? Нет, не тётя… Школьница тринадцати лет? Нет, теперь Берта – человек без возраста, человек-функция – старшая сестра, единственный человек в мире, которому не безразлично, если Кларуся сейчас упадёт на асфальт и умрет. Прошло мгновение или вечность, и Берта неохотно пустила Клару в свои мысли: «А Клара, она с четырёх лет будет без мамы?»

…Васильевский остров, Дворцовый мост, Дворцовая площадь, Невский проспект, Аничков мост.

– Кларуся, хочешь, постоим на мосту подольше?

Клара удивилась: чего это она такая добрая, называет ее Кларусей?

– Ой, смотри! Коники ускакали!

Когда шли в больницу, кони были на месте… а сейчас где кони?.. На мосту стоят ящики, коней сняли, упаковывают в ящики. Вокруг люди говорят, что коней закопают в землю в секретном месте, как будто похоронят, и немцы никогда не узнают, где.

… – Пойдём домой, Кларуся, давай ручку.

– Не хочу домой, хочу к маме.

Берта пробормотала вслух:

– Ой, мамочки-мамочки, ой, мама… Я не могу, я больше не могу… мама, мама…

– Ты с мамой говорила! Мама где? – угрожающим басом сказала Клара. Бас – плохой признак, сейчас она заревёт на весь Невский. – А мама уже дома? А Жозефина дома? А мы завтра пойдём в больницу? А коников завтра пойдем смотреть?

Вот же глупый ребёнок, маму похоронили. Коней Клодта сегодня похоронят. Получается, маму и коней Клодта похоронили с разницей в один день. Как правильно отвечать ребёнку? Обмануть или сказать правду? Теперь, когда ребёнок уже навсегда твой, обязательно нужно знать, как воспитывать, что правильно и что нет…

– Давай ручку. Вот же ты, глупый ребёнок! Конечно, Жозефина дома, куда же ей деться?

Ну, и для справки: родственников нет, Жозефина – это кукла, большая немецкая кукла с хлопающими глазами, в красивых платьях. Папа баловал своих девочек: не только у Сонечки, Берты, Клары были красивые платья, но даже и у Жозефины.

Красивые платья есть, родственников нет. Соседи по коммуналке, старые девушки в годах, – есть, друзья отца – есть… ой, их нет. Они все на фронте. Так шли они – Невский, направо на Владимирский. Берта шла и плакала, всё в ней кричало: «Мама, мама, почему ты… почему я?! Как мне быть с Кларой?!» В руке у нее была маленькая Кларина ручка, Клара приговаривала: «Раз к маме, два к маме». Берта шла и плакала, и с каждой слезой, с каждым шагом в ней нарастало возмущение и сопротивление: «Что же мне теперь быть ей мамой?!», и поневоле, – но что поделаешь, – становилась мамой. …Дома Берта поставила на стол мамин портрет, сделанный в ателье, и еще одну фотографию на паспорт положила на тумбочку у кровати. Заснула со страхом, что… Нет, она не боялась блокады. Страха у нее не было – чтобы испытывать страх голода, бомбёжек, одиночества, нужно иметь воображение и хотя бы немного представлять, что может быть и как это будет. Она подумала: если когда-нибудь мальчик позовёт ее на свидание, куда она денет Клару? Она что же, пойдёт на свидание с Кларой?

С конца сентября девочки спали, не раздеваясь, на маминой кровати под звук метронома. Метроном звучал по радио, когда не было воздушной тревоги и сообщений о начале и конце обстрела. Берта всегда оставляла радио включённым на полную громкость, чтобы не пропустить воздушную тревогу. При воздушной тревоге Берта расталкивала Клару, хватала Клару, стаскивала с кровати и кричала ей в ухо «Бармалей!». Это был сигнал – убегаем, быстро! Берта объяснила Кларе, что за ними каждую ночь хочет прийти Бармалей. Клара кое-как просыпалась, и они мчались… Ну, не совсем мчались, скорее, ползли, в бомбоубежище, – Берта тянула полусонную Клару. Бомбили по нескольку раз за ночь почти каждую ночь: Бармалей приходил почти каждую ночь по нескольку раз за ночь. На третий или четвёртый раз за ночь Клара отказывалась идти в убежище, начинала плакать: «Не могу идти, ножки болят, ручки болят…» Берте приходилось быстро сочинять, и всё время разное: Бармалей хочет украсть Клару, Бармалей хочет украсть Берту, Бармалей уже у дверей, у Бармалея в руках чёрный мешок… Не полезно пугать ребёнка, но что будет для Клары страшней – реальные бомбы или Бармалей с черным мешком? Берту беспокоило, что Клара стала такой молчаливой, прежде всё время болтала без умолку, а теперь замолчала. Беспокоило, что Клара так спокойно остаётся одна, – то не отходила от мамы, а теперь даже не спрашивает, где мама, сидит тихая, безучастная. И молчит. Берта специально приклеивала ее к себе – «пойдём со мной на кухню», «иди ко мне», «давай почитаю», «давай поиграем»… Беспокоило, что Клара беспрекословно слушается ее, как солдатик.

В сентябре Берта еще читала Кларе сказки на ночь при электрическом свете, в октябре уже при керосиновой лампе. Как согреться? В комнате была печка, но где взять дрова? А где взять керосин? Керосин в октябре уже не продавали, да и как его купить? Печку не обязательно топить дровами, можно кидать бумагу, щепки, книги, на ней только и можно согреть чай или сварить суп. Буржуйку надо достать. А как достать буржуйку? А как вообще выжить? А что, если Клара не начнёт разговаривать?

Берта думала: как странно, мама умерла, у нее больше никогда не будет счастья и покоя, но однажды целый день оказался невероятно счастливым. День, когда они заклеивали окна. Нужно было заклеить окна бумажными полосками крест-накрест, чтобы во время обстрела взрывной волной не выбило стекла. Окна были огромные, потолки четыре метра, но имелась стремянка, невысокая, но такая тяжёлая, что папа с трудом приволакивал ее в комнату, чтобы поменять лампочки или закрепить ёлку. Берта уронила стремянку, стремянка задела дверцу антресолей, дверца открылась, оттуда вывалилась коробка с ёлочными игрушками, и по звонкому «бум!» было ясно, что игрушки разбились. Разбились игрушки: золочёные шишки, красно-зелёные морковки, балерины на прищепках… В коробке обнаружилась корзинка, в которой были фольга и грецкие орехи, которые мама припрятала до Нового года, чтобы обернуть в фольгу и украсить ёлку.

Сначала Берта резала бумагу на полоски, а Клара обмазывала полоски клеем, потом Берта на простыне привезла из прихожей стремянку, а Клара пока вся измазалась клеем, – слава богу, Клара понемногу начала говорить и даже баловаться, – потом Берта забралась на самую высокую ступеньку стремянки, а Клара завернулась в бумажные полоски и спрашивала «я красивая?», потом Берта скомандовала «подавай!» и левой частью тела устремилась вверх, а правой вниз, к Кларе, а Клара замешкалась и протянула ей полоску как раз в тот момент, когда Берта свалилась со стремянки. Потом Берта плакала, а Клара в это время удачно приклеилась к дивану, потом Клара отклеилась, и они плакали вдвоём… И тут, когда казалось, что всё в клею и всё пропало, пришёл мальчик. Тот, что появлялся у окна напротив. Наверное, это была любовь, потому что только тот, кто любит по-настоящему, появляется настолько вовремя. Это был огромный прорыв в отношениях, они были друг для друга как персонажи кино про первую любовь, а теперь персонажи кино сошли с экрана… и заклеили окна. И в соседских комнатах, и на кухне, и на лестнице, так бы и клеили весь день или вечность, но мальчика позвала домой мама.

Очевидно, первой блокадной зимой Берте помогал мальчик, тот, ради которого стоило жить и выжить. Мы не знаем его имени, пусть будет Мальчик. А в марте Берта сто тысяч раз, сто миллионов раз подходила к окну, вглядывалась в темноту, чуть отодвинув одеяло, которым было завешено окно, и смотрела, смотрела… Дырку проглядела в окне, расстраивалась, что Мальчик ее разлюбил, пока не поняла: Мальчик умер. Одеяла они еще осенью вместе повесили на окна для светомаскировки.

Как девочки выжили? Голод и холод начались уже в октябре. Новогодняя корзинка с орехами их спасла, Берта каждый день засовывала руку в корзинку, ощупывая свой запас, – остались ли еще, на сколько хватит. Как будет правильно – один себе, один Кларе или один орех Кларе? У нее уже сформировалось совершенно материнское отношение «всё ребёнку», – всё ей, Кларусе. Берта не знала современную фразу «сначала наденьте спасательный жилет на себя, потом на ребёнка», она подумала… слава богу, что она вовремя подумала: у нее хватит сил удержаться от орехов, но для Клары это будет неправильно. Если умрёт она, за ней тут же умрёт Кларуся.

Голод, холод, бомбёжки, очереди за хлебом, и все, что мы знаем о блокаде… Опустим завесу над ужасом блокадных зим, над немыслимым, нам не представить, не понять, как Бебочка одна, без взрослых, прожила с Кларусей две блокадные зимы, – первую блокадную зиму и вторую блокадную зиму. Во вторую зиму 1942 года, когда уже более восьмидесяти процентов всех ленинградцев страдали от дистрофии, а погибли более миллиона… как Бебочка с Кларусей не попали в «более восьмидесяти процентов», как миновали «более миллиона»? В эту же зиму 1942 года в городе вышли из строя водоснабжение и канализация. Берта ходила за водой на Фонтанку, и Клара с ней. До Аничкова моста, затем направо на Фонтанку, по набережной… и обратно домой. У Берты изящные, в Сонечку, маленькие руки, а Клара несла детский бидончик, и тот по дороге расплёскивала.

Клара боялась оставаться дома без Берты, но идти в мороз за водой было еще хуже, она не хотела идти, хитрым голосом предлагала: «Давай я посторожу дом, как собачка… буду тявкать вот так, тяф-тяф!» Однажды Берта пожалела ее и уступила, решила «сама быстро сбегаю», – и сбегала с саночками раз, и еще раз, и еще… и на переходе с Аничкова моста на Невский поскользнулась, заскользила, упала, съехала со ступенек – а встать так трудно… почему бы не полежать немного, не закрыть глаза, не отдохнуть?.. Она уже уплывала куда-то вдаль, к маме, но вовремя очнулась – у нее же ребёнок! Ребёнок дома один! Кларуся будет ждать, звать ее, слабеть… а потом и звать не будет сил. После этого случая Берта всегда брала Клару с собой: вдруг с ней случится на улице? Если случится на улице, то пусть лучше с обеими, чтобы быть вместе.

Как могли выжить две девочки, вернее, девочка и ребёнок? А уж если совсем точно – ребёнок и ребёнок. Девочка в тринадцать лет сама еще ребёнок. Как тринадцатилетняя девочка выжила сама и сохранила ребёнка? Этого просто не может быть. Это чудо. Чудо ни объяснить, ни понять невозможно.

…Ну хорошо, они выжили чудом, но как они жили? Как они жили на Владимирском под немецкими бомбами, с немецкой куклой? Мерзли, голодали, спали, прижавшись друг к другу, – девочка и ребёнок? И кукла, конечно. Что они ели? Как грелись? Уход за ребёнком требует постоянного напряжения, и всем известно, какого ухода требует четырёхлетний ребёнок и как устаёт мать. Берта должна каждый день маленькую Клару причесать, умыть, покормить, поиграть, утешить, прочитать сказку… постирать. Клара, как всякий ребёнок, иногда плачет, часто капризничает и всё время чего-то просит. У тринадцатилетней Берты была особенная сила духа? Что она, голодная, замёрзшая, шептала голодному ребёнку в темной холодной комнате на углу Владимирского и Невского? «Засыпай, Кларуся, тебе приснится мама», или «Не плачь, Кларуся, папа вернётся», или «Держись, Кларуся, мы победим»?

В конце марта 1943 года Берта встала на стул, сказала Кларе «отойди!» и поварёшкой – рукой было не достать – сдвинула стоявший на шкафу чемодан. Клара отошла на шажок, потом из чувства противоречия вернулась на место, и чемодан упал ей на ногу. Берта сказала Кларе: «Не плачь. Скоро мы поплывём на военном корабле к папе». «К папе» – был обман, но военный корабль не был обманом, людей эвакуировали на военных кораблях.

Берта и Клара были внесены в списки на эвакуацию. Через знакомых и сослуживцев отцу удалось договориться помочь вывезти девочек на Большую землю. Чемодан Берта поставила в прихожей и каждый день передвигала его на несколько сантиметров поближе к двери. Хотя это было глупо: чемодан был пустой, она соберёт его, когда дадут команду. Но так ей казалось верней, чем ближе к двери, тем вероятней, что они смогут выйти из дома в любую минуту.

– Военный корабль – это что? Такой пароходик?

– Такой пароходик, который плывёт и стреляет, – туманно ответила Берта.

Теперь, укладывая Клару спать, после положенной сказки Берта говорила: «Спокойного носа, Кларуся, пусть тебе приснится военный корабль». «Спокойного носа» – это была их привычная шутка.

«Любая минута» наступила в середине апреля после начала навигации. В каком девочки были состоянии, могли ли ходить или целыми днями лежали?.. Очевидно, они могли ходить, если смогли выйти из дома. Апрель был холодный, но если бы и тёплый? Они бы всё равно взяли с собой всю имеющуюся теплую одежду. Обе были в шубах и сверху обмотаны платками. На Кларе под платком красная панамка, она думает, раз она Красная шапочка, Волк ее не съест. У Берты в одной руке чемодан, в другой Клара Красная шапочка, на спине узел, у Клары на спине узелок, в узелке Жозефина и какие-то тряпочки, свои и Жозефинины. Шить одежду Жозефине было любимым Клариным занятием, – шила, конечно, Берта, а Клара сидела рядом. Шитье успокаивало Клару, поэтому одежды у Жозефины было немало. Берта хотела Жозефинины одёжки оставить дома, но Клара встала на цыпочки и сказала «и-ии». «И-ии» означало серьёзный конфликт, времени на конфликт не было, поэтому Жозефина отправилась в эвакуацию с полным гардеробом.

– А серый волк нас не найдёт? Не достанет? – выходя из дома, спросила Клара, и доверчиво объяснила: – Понимаешь, у него все-таки большие зубы.

– Не бойся, не достанет, если что, я ему как дам, – твёрдо сказала Берта.

На Владимирском их ждала машина. Их довезли до Финляндского вокзала, отвели на эвакопункт. Там Берта сдала их карточки и получила один килограмм хлеба в дорогу. «Мы спаслись», – подумала Берта. Она спасена, и спасена Клара. Что подумала Клара, неизвестно. У ребёнка, которого спасают, мысли короткие и конкретные. Скорей всего, она подумала: «Хлеб».

На поезде доехали до станции Борисова Грива (по дороге Берта придумала для Клары целую историю о Борисе и его волшебной гриве, которая переносит всех в безопасное место), от станции ехали на машинах до пристани. Девочкам не повезло: они не доехали до пристани, их машина сломалась, – дальше сами.

Пристань недалеко, но дорога не была лёгкой: Берта слабая, Клара слабая, Клара к тому же нервничала – «Жозефина устала», «Жозефина хочет пить», «Жозефина хочет писать», хотя это она устала, она хотела то пить, то писать. Два раза останавливались, Берта разматывала на Кларе платки, расстёгивала пуговицы, затем застёгивала пуговицы, заматывала платки… А когда Берта на секунду отвлекалась, выпустила Клару из вида, Клара вытащила Жозефину из своего узла, – «Жозефине грустно». …Клара хотела то пить, то писать, Жозефину засовывали обратно в узелок. На корабль они опоздали.

На корабль опоздали.

– Это наш военный кораблик плывёт? А почему он плывёт от нас? – спросила Клара.

Замотанные в платки, с чемоданом и узлами, стояли, смотрели, как уплывает корабль… без них.

Прежде, в мирной жизни, Берта, бывало, опаздывала на трамвай, это было досадно, но и только – ушёл этот, придёт следующий. Даже опоздать на поезд не было бы так страшно, в самом движении по земле заложена идея, что придёт следующий. Но видеть, как всё больше и больше воды между ними и кораблём, – это неотвратимость, невозможность, отчаяние: Господи, уплывает, уплывает без них!

Конечно, только Берта смотрела с ужасом, Клара смотрела бездумно или думала, какой долгий предстоит обратный путь в комнату на Владимирском. Берта сказала без упрёка, констатируя факт: «Если бы ты не захотела писать, мы бы успели». Спустя мгновенье сказала: «Стой тут, замри, никуда не отходи» – и побежала искать взрослых, просить помощи.

И вот удача: вслед за кораблём поплывёт баржа. Должно быть, кто-то взрослый Берту пожалел, уж больно она была растерянная, девочка, с узлом за спиной… кто-то взрослый сказал: «Поплывёте на барже?» Берта знала, что баржа хуже, чем военный корабль, плыть на барже опасно, баржу могут запросто потопить. Баржа – ненадёжно. Отец велел – только на корабле, и договорённость была такая – вывезти девочек на корабле.

Трудно ли было Берте принять решение – плыть или вернуться домой? Совсем не трудно. Ни минуты не думала, не сомневалась, не взвешивала риски и не вспомнила, что отец велел: «Только не на барже, только на корабле».

Девочек посадили на баржу, и они поплыли от смерти к жизни. Баржа плыла вслед за «военным корабликом», Берта с Кларусей смотрели по сторонам и вперёд, по сторонам – берег, впереди – «военный кораблик». Военный корабль разбомбили у них на глазах.

Когда раздался взрыв, запылал корабль, Берта вскрикнула «ой, мамочки!», обхватила руками Клару, уткнула себе в колени – не смотри!

– Что это? Серый волк? – из колен пискнула Клара.

Это… это… что сказать? Волшебный взрыв? Волшебный огонь? Серый волк? Это бомба.

– Это не бомба, это Серый волк рычит, Кларуся.

Военный корабль разбомбили и… И всё, баржа поплыла дальше. Тем, кто на барже, – жизнь, а тем, кто на военном кораблике, – нет.

Здесь не хочется говорить о чуде, ведь для тех, кто радовался, успел на тот корабль, это не было чудом. Но можно сказать – «судьба»: если бы Клара не захотела писать, не была бы обмотана платками, если бы Жозефине не стало грустно, девочки погибли бы. Успели бы, погрузились со своим чемоданом и узлами – и погибли бы под бомбами, и Жозефину унесло бы на дно Ладожского озера, и красную шапочку. Но судьба решила иначе: Клара захотела писать, Жозефине стало грустно, и они на ненадёжной барже уплыли к жизни.

Словарь неиспользуемых, неуместных и отчасти непонятных в то время слов и понятий

проблемы подросткового возраста

поиск идентичности

физические и эмоциональные изменения, влияющие на формирование личности

неуверенность в себе, колебания настроения от эйфории до глубокой грусти

низкая самооценка, тревожность, депрессия, агрессивное поведение

конфликты с родителями, желание автономии

помочь подростку почувствовать себя понятым и принятым, выстроить доверительные отношения со взрослыми

поддержка профессионального психолога, чтобы с оптимизмом и силой преодолевать проблемы

…Берта забыла.

Забыла? Или не хотела помнить? Или помнила, но не хотела говорить? Никогда – ни слова – о двух страшных зимах, бомбёжках, холоде, голоде, карточках. Блокада – это фигура умолчания. Но ведь не говорить, не вспоминать означает отказаться от части своей биографии, сказать себе: «Не хочу, чтобы это со мной было». Должно быть, она этого и хотела – вытеснить всё это в подсознание навсегда, чтобы перестало быть. Если помнить, как, обнимая лежащую на кровати слабеющую Клару, говорила: «Кларуся, танцуй, танцуй!», – чтобы она пошевелила пальчиками, если помнить, как лежала на снегу у Аничкова моста и думала: «Засну, умру, а Кларуся будет звать…» – то как жить?

Но вытеснить не означает уничтожить. Ничто не пропадает бесследно, прошлое прорастёт, пробьётся в нормальную жизнь, как травинка сквозь кирпичную кладку… Подросток Берта осталась одна с ребёнком… звучит, как будто она взрослая женщина, мать… На подростковое непонимание, что происходит с тобой, обрушилось непонимание, что происходит с миром, но нельзя быть подростком, нужно выжить и спасти ребёнка… Так что же, Берта никогда не была подростком? Но тогда почему ее дочка Соня с детства причёсывается сама?

Берта осталась одна с ребёнком… звучит, как будто она взрослая женщина, мать… Но она была подростком. На подростковое непонимание, что происходит с ней, обрушилось непонимание, что происходит с миром, но ей нельзя было быть подростком, нужно было выжить и спасти ребёнка…

Мнимый подросток

Мне семь лет, я самый плохой человек на свете.

Я украла резинового утёнка. Одна девочка принесла утёнка из дома. Утёнок был жёлтый, тёплый, весёлый. Я хотела, чтобы у меня дома было тепло и весело. Обещала себе назавтра утёнка вернуть. Честное слово, я хотела назавтра утёнка вернуть!

…Городок был серый… Это был даже не городок, а «посёлок городского типа» при строящемся заводе, главным в жизни городка был завод. У Сониной колыбели, как положено, собрались феи и, прежде чем одарить ее своими дарами, заспорили: как считать, Соня – из этого маленького уральского городка или из Ленинграда? Сонины родители, окончив институты, приехали из Ленинграда на Урал строить завод, папа инженер-строитель, мама с ним, врач, акушер-гинеколог, в городке ведь будут рождаться дети. Решили, что Соня хоть и появилась на свет в маленьком уральском городке, всё же немного «из Ленинграда», ведь ее мама девочкой пережила блокаду, значит, и на Соне есть этот отсвет «из Ленинграда», знак беды, гордости и почёта.

Придя к консенсусу, феи одарили Соню, – и очень щедро! Первая подарила красоту – пусть девочка ни на кого не будет похожа, ни на уральскую девочку, ни на бледную ленинградскую, пусть будет как цыганка-молдаванка, редкой для этих широт красоты: черные кудри, румянец, пухлые губы, глазищи с длинными черными ресницами… И да, ко всему этому – щеки, пока маленькая, пусть будет как… как иллюстрация из знаменитой книги «О вкусной и здоровой пище».

Вторая фея подарила ум, и не какой-то заурядный, а мощный логический ум, способный любое знание разложить по полочкам, с таким умом и сообразительностью девочка сможет преуспеть в любых науках… Тем более что третья фея подарила невероятное трудолюбие, так и сказала: «Эта девочка не остановится, пока не доделает». Феи одарили Соню как мало кого, но всё же ум и красота не оригинальный подарок, а вот четвертая фея выбрала интересный ход: девочка сама сможет сделать выбор, быть ли ей сильной, иметь ли характер твёрдый как алмаз, или быть слабой. Захочет – возьмёт силу духа, как пирожок с полки, не захочет – не возьмёт.

Папа строил завод, мама лечила, Соня росла. К семи годам Соня была уже совершенно самостоятельной личностью, отдельным человеком: сама собиралась в школу, одевалась, причёсывалась (с раннего детства Соня сама водила расчёской по черным кудрям), после школы отправлялась в музыкальную школу и вечером одна возвращалась домой.

Городок был серый, летом пыльный, зимой снежный, искрящийся снегом, но всё равно серый. В сером городке… в сером-сером городе по серой-серой улице шла девочка – красотка нездешнего вида, большеглазая, чернобровая, кудрявая, румяная, как с картинки, цыганка-молдаванка, а уж щеки у нее… румяные щеки были ее достоянием. А за ней шёл серый человек.

Вечером окраинные улицы городка темны и пусты. Когда Соня шла в музыкальную школу, было еще светло, а когда возвращалась домой, было темно, и улица, как все улочки городка, была темной и безлюдной. В темноте за каждым кустом прятался… ну, кто-то страшный… волк. Чтобы не бояться, Соня громко пела: дома петь не хотелось, мама говорила, что у нее не настолько хороший голос, чтобы петь на людях. Украденный утёнок уютно пригрелся в кармане пальто, Соня в такт нажимала на утёнка – «пик-пик», и почти кричала: «Я хату покинул, пик-пик, пошёл воевать, чтоб землю в Гренаде, пик-пик…», и на «пик-пик» ощутила чьи-то руки на шее. Она и не слышала, как он к ней подошёл, – слишком громко пела.

Поджидал ли он именно Соню, следил ли за ней? Выбрал ли он Соню заранее, выделив из стайки девочек самую яркую, самую красивую, или ему просто повезло увидеть на пустой темной улице маленькую одинокую девочку с нотной папкой?

Он схватил Соню за руку и потащил за собой по дороге. Он волок ее по дороге, а она думала – утёнок! Это наказание! Ее наказывают за кражу утёнка.

Соня не закричала, но если бы и закричала? Это ее не спасло бы: на пустой улице они были вдвоём, он и Соня. Он затащил ее в подвал. Был ли подвал присмотрен им заранее или это был случайный подвал?.. Почему вообще на улице был открытый подвал?!

Семилетняя Соня могла быть изнасилована и убита в этом подвале. Могла бы, но ее хранила судьба. Он ничего с ней не сделал, только с собой. Расстегнул свое пальто, расстегнул пальто на Соне, прижал Соню к себе… Соня не поняла, сколько времени прошло, прежде чем он отпустил ее. Когда он исчез, растворился в темноте, Соня встрепенулась – от пережитого ужаса все ее мысли слиплись в ком, но одна мысль выскочила как рефлекс – она же опоздает домой! Ей нельзя опаздывать. Мама на работе, папа на работе. Когда мама придет с работы, она должна быть дома.

Жизнь была построена на соблюдении правил. У каждого человека есть чёткие обязанности: Соня должна вовремя прийти из школы, поесть, оставить кухню идеально чистой, сделать уроки. Мама работает, слова «мама на работе» самые главные на свете. Сонина мама, Берта, – единственный акушер-гинеколог на городок и окрестные посёлки. Ее называли «наш доктор», без имени, – все знали, о ком идёт речь. Она днём в больнице и вечером в больнице, а ночью… ночью она может быть дома, а может и не быть. Ее будят звонком: «У нас сложные роды», или «Поднялась температура», или «Неправильное прилежание», «Что-то пошло не так» – и она убегает в больницу. Берта была необычным врачом. В то время с беременными и женщинами в родах, когда человек чувствует себя максимально испуганным, беззащитным, беспомощным, было принято быть грубыми: «терпи, сама виновата», такая была концепция. Хорошая слава тоже разносится быстро, не только дурная, и весь район знал, что Берта заботится о роженицах «как родная мать»… как родная мать, как родная мать.

Соня бывала в больнице, слышала, как ласково мама разговаривает со своими пациентками: «Девочка, нужно потерпеть» или «Постарайся, девочка, всё будет хорошо». Видела, как уходят домой с детьми, кулёчками в розовых или голубых лентах, и говорят ее маме: «Вы спасли нас», «Если бы не вы…», «Дай вам бог…», «Земной вам поклон». Домой тоже приходят сказать спасибо, но это чаще мужчины. Соня говорит им: «Мамы нет дома, она в больнице», они отвечают: «Дай ей бог…», или «Твоя мама – врач с большой буквы», или «Твоя мама – настоящий человек», или не знают, что сказать, молча смотрят, и из глаз льётся благодарность. Мама живёт, чтобы помогать людям: принимать роды, лечить от бесплодия, вылечить от бесплодия и принять роды. А Соня пока просто живёт. Она живёт сама, как отдельный человек. Станет настоящим человеком, когда вырастет. И еще… Когда она вырастет и будет рожать, мама скажет ей ласково: «Потерпи, девочка».

Соня была идеальным ребёнком, умным, красивым, послушным, и ужасной вруньей. Врала она не как обычно врут дети, скрывая двойку или разбитую банку варенья, она врала изобретательно, виртуозно, – и непонятно зачем, с какой для себя выгодой. Последнее Сонино вранье было такое: учительница попросила Соню узнать у папы, сможет ли он дать автобус (а Сонин папа к тому времени из молодого специалиста стал почти самым главным начальником на заводе), чтобы Сонин класс отвезли на экскурсию в соседний город. На следующий день Соня, честно смотря на учительницу своими черными глазищами, сказала: «Я спросила, папа сказал, что даст автобус». Учительница и не сомневалась – Сонин папа много помогал школе и не раз организовывал экскурсии. В назначенный день весь класс дисциплинированно стоял у школы, Соня кротко ожидала автобуса со всеми, можно сказать, стояла, где врала. Сонин папа, ответственный и обязательный, пришёл бы в ужас, узнав, что пока он, не подозревая о Сониной неблагонадёжности, руководит заводом, класс во главе с учительницей напрасно ждёт автобуса… который он якобы обещал дать.

Сейчас Соню отвели бы к психологу, психолог сказал бы: «Ребёнок выстраивает независимый тип привязанности», но в те простодушные времена и поступили простодушно – удивились. Соню уличили, добились признания, пристыдили, наказали, и в школе, и дома. Никто не задался вопросом – а, собственно, зачем? Зачем она соврала? Ну, правда Соня и не призналась бы – разве легко сказать вслух: «Хочу, чтобы папа был только мой и мама только моя, не хочу, чтобы они были всех, мне самой их мало». Резонное желание, если подумать… Никого не интересовало, почему румяная щекастая красотка Соня врала. Домашнее наказание было внушительным, состояло в том, что папа расстроился и мама расстроилась, Соня, стоя в углу, «думала над своим поведением», раскаивалась… или не раскаивалась. Родители посчитали наказание таким весомым, что больше никогда даже не подозревали Соню в том, что она что-то замышляет… а она замышляла. Боролась за себя, как могла.

…Он втащил Соню в подвал. Соня хотела закричать, но не осмелилась. Мама не то чтобы не позволяла кричать, плакать и проявлять эмоции, она никогда не говорила «не плачь, не кричи» или «ребёнок при взрослых должен молчать». Это подразумевалось: с какой стати Соня будет засорять эфир собой? Она не закричала еще по одной причине: не знала, что можно кричать. Он был взрослый, взрослых нужно слушаться и уважать.

Соня на четвереньках выползла из подвала, ползти было не так страшно, как идти: когда ползёшь, у тебя четыре точки опоры. Пыль поднималась с пола на лицо, она тёрла глаза, и в какой-то момент в горло ударил тёмный ужас – она ползла и упёрлась в стену – здесь нет выхода, он ее запер!.. Повернулась, поползла в другую сторону и – сколько времени прошло? несколько минут или вечность? – выползла на тёмную улицу. Шла как замороженная. Она, конечно, не называла своё состояние глубоким шоком или психологической травмой, шла домой как маленький оловянный солдатик, будто ничего не случилось, и солдатик просто продолжает свой путь, – никто не схватил ее за шею, не тащил, не прижимал к себе, не было жуткой темноты подвала, она не ползла, не упёрлась в стену, думая, что умрёт тут взаперти…

Только дома, оказавшись в безопасности, в маленьком тамбуре между входной дверью и прихожей, где всё было ее, родное – мешок с картошкой, банки с вареньем, – Соня из маленького оловянного солдатика стала собой. Спокойный мамин голос из комнаты «ну где ты ходишь?» вернул ее в реальность. А в реальности всё же был подвал. Соня не вообразила, а по-настоящему ощутила, как он хватает ее за шею и тянет в подвал. Захлебнулась ужасом, всхлипнула, опустила глаза и – ой, откуда липкое пятно? – ее платье выпачкано чем-то гадким липким. Запаниковала, заметалась мысленно, что это, откуда, она была страшная аккуратистка. И тут же догадалась: это Он. Он был таким грязным, что, прижав к себе, испачкал и ее. И поползли слезинки, оставляя грязные бороздки на покрытых подвальной пылью румяных щеках.

Растерев грязь по щекам, Соня шагнула к маме. Прижала к себе портфель, чтобы мама не увидела грязное платье. Рассказать маме означает отдать ей свой страх. Мама могла бы снять с нее грязное платье, забрать вместе с грязным платьем всё плохое и ласково, как своим пациенткам, сказать: «Не плачь, девочка, всё будет хорошо» или, – может быть, – она прижмёт Соню к себе, обнимет крепко, скажет… ну, например, она скажет: «Сонечка».

– У меня температура под сорок, – озабоченно сказала мама. – А почему лицо всё грязное?.. И коленки черные… Где ты ползала по грязи? Иди умойся.

Температура под сорок, конечно, не у мамы, у мамы – «девочка в родах» с температурой под сорок. Мама торопится в больницу, ей не до Сони.

Соня молчит, в горле комок, все силы уходят на то, чтобы мама не увидела грязное платье. Соня вот-вот скажет «подвал… страшно… думала, что умру», но язык ее не слушается, она пытается помочь себе и – пусть случай решит за нее, – чуть отодвигает от себя портфель, чтобы мама увидела грязное платье. Мама не видит, но Соня все-таки решается. Начинает издалека.

– Я… один человек запачкал мне платье…

– Запачкал, так постирай, – бросила мама, проходя мимо Сони. – Обед на столе, суп – обязательно. Музыку не забудь сделать.

Хлопнула входная дверь. Мама помчалась спасать «девочку в родах».

Соня не обижалась, не задавала себе возмущённого вопроса «неужели я неважна для мамы?», не думала, что мама ее отвергает, не удивлялась, что мама к ней не добра или не так добра… она твёрдо знала: мама сделает для нее всё… всё, что нужно. Соня, разумный семилетний человек, знает: мама – хороший человек, хороший человек исполняет свой долг. Соня свой долг понимала так: признать, что трудные роды важнее, чем она, важнее, чем ее так и не рожденная откровенность.

От учительницы в школе Соня слышала смешное выражение «это даже рядом не лежало». Мама с папой так не говорят, они всегда выражаются культурно, они же из Ленинграда, и Соне велят говорить культурно: хоть она и родилась здесь, в маленьком уральском городке, но она тоже «из Ленинграда». Но суть не в том, культурное это выражение или нет. Бывают ситуации, которые невозможно сравнивать, настолько они разные по важности: Соня, ее жизнь, ее заботы, ее подвал со страшным человеком… всё это по важности даже рядом не лежало с трудными родами.

Можно было бы подумать: «Да просто неудачно вышло, случайно совпало, Берта была так нужна Соне, и вот незадача – трудные роды, заторопилась, убежала в больницу». Но нет. Не так всё было. На самом деле Соня не хотела рассказывать. Так бывает, что всей душой к чему-то стремишься, к теплу, помощи, но на самом деле не хочешь. Даже лучше, что она не рассказала маме. Мама бы не поверила, сказала: «Не выдумывай». Или: «Да ладно, это ерунда». Или: «Ты сама виновата, что тебя затащили в подвал. Надо быть внимательней. Ты не заметила, что кто-то идёт сзади, не услышала, как он к тебе подошёл, ты громко пела, а ведь я тебе говорила – не пой, у тебя нет голоса…», или: «Ты трусиха, нужно было убежать». Или еще хуже – мама подумает, что она сама сделала что-то плохое, раз это с ней случилось.

Уж лучше остаться одной со своим страхом. …Но ничего. Ничего-ничего!.. Когда-нибудь, когда она будет рожать, у нее будет температура под сорок, и мама скажет ласково: «Потерпи, девочка». А сейчас придётся справляться самой. Сейчас нужно выстирать платье.

Пятно на платье Соня, корчась от отвращения, застирала. Платье повесила на батарею, к батарее приставила стул, чтобы не видеть платье, не думать про подвал. Не думать про подвал получалось плохо… и она стала думать про маму.

…И тут произошло страшное… Внезапно Соню бросило в жар – утёнок! Где утёнок?! Она побежала в прихожую, сунула руку в карман пальто, – утёнка нет!.. …Утёнок выпал… Когда? Когда он расстегнул ей пальто? Когда прижимал ее к себе? Когда она ползла по подвалу?.. Но ведь утёнка нужно вернуть!.. Если не вернуть, получится, что она воровка?! Ой, ма-амочки!..

Если мама узнает, что Соня украла утёнка, она от нее откажется. И правильно сделает. Люди любят своих детей не просто так, а за дело. За то, что они самостоятельные и не обуза, не создают проблем. Нельзя любить дочку, укравшую утёнка, воровку, самого плохого человека на свете. …Ой, а папа? Может быть, папе рассказать про утёнка? Папа ее спасёт!..

Но это были бесплодные метания от ужаса, как у зверька, который бьётся о прутья клетки, зная, что выхода нет. Папа так много работает, мама так много работает, мама вся светится, когда смотрит на папу… Соня не может признаться маме, что она, папина дочь, – воровка, не может привнести тень в этот свет. Да и вообще, привлекать к себе внимание, заставлять решать свои проблемы – неуместно. Соня не знала слова «неуместно», но безошибочно чувствовала, что именно уместно – справляться самой. Ребёнок знает, целый ли мир он для мамы, или часть мира, или не самая значимая часть…

Утром Соня пошла к этой улице, к этому дому, замирая от ужаса, – ее тело словно было берегами, и по ней рекой тёк ужас, – вошла в подвал, повернулась, выбежала… ужас внутри нее заледенел, когда она представила себя в пустом подвале одну… Вернулась. Ползала по грязному полу, мысленно разделив пол на квадраты, старалась нащупать рукой резинового утёнка, надеясь, что вот сейчас услышит «пик-пик». Но в руке оказывались то камни, то скомканные бумаги, то какие-то сдувшиеся шарики. Даже с тем человеком ей не было так страшно, как одной в темноте искать утёнка. …Где-то ведь он был, желтый резиновый утёнок, воплощение тепла и веселья, но Соня его так и не нашла.

В тот день произошёл странный незначительный инцидент: в ответ на мамино раздражённо-удивлённое: «Почему ты опять такая грязная? Стирай всё сама, будет тебе урок» Соня покраснела и во всю силу закричала: «А-а-а-а! Почему? Нипочему! Нипочему, нипочему!». Берта взглянула на Соню холодно и чуть брезгливо – что это с ней? Ну, врёт иногда, но врёт спокойно, а сейчас – кричит, вся красная, в глазах слезы! Вот только истерик и не хватало! И повод-то такой ничтожный. Берта на секунду удивилась: странно всё же, Соня ни разу в жизни не кричала, не плакала… и почему сейчас перед ней не рассудительная удобная Соня, а как будто совсем другой, неудобный, ребёнок. Берта даже подумала, не дать ли Соне градусник. …До измерения температуры дело не дошло. Берта убежала на работу.

Городок стал городом, папа построил завод, мама, как говорили, «приняла весь город». Берта Соню очень ценила, – она выросла хорошим человеком. Соня маму безмерно уважала, но вот прибежать, уткнуться в колени, сказать «мама, мне плохо…» – такого не могло быть, потому что не могло быть никогда.

Берта была другом всем, кто ее знал. Всем Сониным подружкам хотелось положить ей, беспредельно уважаемой, горячо любимой, голову на колени, сказать: «Мне плохо, что мне делать?»… Добрые глаза, которые тебя видят, – это редкость, голос, идущий от души, – «ну что ты, девочка…» – это редкость, помогает справиться… А Соня, идеальный ребёнок, убеждена, что должна справляться сама.

…Возможно, другом быть легче, чем мамой. Но ведь Берта уже была мамой!.. Холод-голод-бомбёжки, насильственно возникший материнский долг, непосильная ответственность… ее материнство скиталось по дорогам войны, плыло на военном кораблике под бомбами, отвечало «да, это Серый волк, Кларуся». Ее вечным метафизическим ребёнком была Кларуся. Можно ли растратить материнство, словно это лимитированный запас? Точный ответ науке неизвестен, однако человек – такое сложное существо, что может быть и так. Нет сомнений, что Берта отдала бы жизнь, чтобы спасти Соню. Но в обычной, мирной жизни, когда еще одно беспомощное существо потребовало ее полностью, всё в ней закричало: «Опять материнство?! Опять теплоту? Опять участие? Не-ет!»

Мамой Берта уже была, а подростком никогда не была. Можно ли, пропустив подростковый возраст, став взрослым, неосознанно взбунтоваться – а теперь, когда больше нет блокады, когда мир, свобода, любовь, я буду вести себя как хочу, и всё тут! Это было совершенно подростковое поведение, подростковый бунт, – ах так, вы все говорите, что я должна, а я не буду! Как если бы подростка Берту мама не пускала на свидание, а она бы вскричала «а-а, гори всё огнём, а я пойду, пойду!» и убежала бы назло маме на свидание к мальчику, тому самому, растворившемуся в окне блокадной комнаты Мальчику. Если бы он был жив, если бы мама была жива, если бы история позволила Берте быть подростком.

Она выполняет свой долг, у нее есть для Сони всё, что требуется, – и любовь, и преданность, и суп, и музыкальная школа… Отдавать всю себя ребёнку? Интересоваться детскими переживаниями? Разговаривать? Обнимать? Заглядывать в глаза, смотреть, о чем печалится? Ну нет, с нее хватит. У нее – любовь, у нее – работа. К тому же это примета тех лет, общество полностью на ее стороне: дети пусть сами себя растят, главное для настоящего человека – работа.

Вот так они и жили: друг другу безусловно преданы и бесконечно далеки друг от друга, не докричаться. …Кто виноват в таких отстранённых отношениях? Кто первый начал? Очевидно, Берта первая начала: она мама, Соня ее ребёнок. Но кто виноват, что Берта в тринадцать лет услышала «теперь ты за маму»?

…Сначала мама исполняла долг перед Соней, потом Соня перед мамой. Между Бертой и Соней была зона молчания – никогда ни о чем душевном, ни о чем действительно важном. Через эту привычную застывшую зону молчания невозможно было пробиться. И только через много-много-много лет, когда поговорить уже можно только мысленно, возникла зона кричания – как же так!.. мы с тобой!.. ни разу в жизни!.. ведь мы так сильно любили друг друга!.. Нет, не любили, мы так сильно любим друг друга, ведь любовь к маме никуда не девается, а уж любовь мамы и подавно – вот она, всегда тут.

…Человек, даже такой маленький, румяный и щекастый, как Соня, слышит, что ему нашёптывает бог.

Соня слышит: «Мир опасен, мир ненадёжен, ты только посмотри, что может случиться с твоей жизнью!» Соня кивает: «Ты, безусловно, прав, я и вообразить не могла, что на свете существует такое…» Но что Соне с этим новым знанием делать? Бог говорит: «Человека может повести к силе или к слабости. Решай сама, куда тебе». Маленькая Соня – она ведь, в конце концов, дочь своей мамы, выбирает быть сильной. Ей нравится «решай сама», ей подходит «решать самой», она и решает сама: утраченную власть над своей жизнью можно вернуть себе только контролем, всё – всё! – нужно контролировать самой.

Словарь неизвестных в то время понятий, а если и известных, то ненужных

Травма поколений: человек сам не переживал травмирующее событие, но психологическая травма, пережитая предыдущими поколениями, влияет на его жизнь.

Избегающий тип привязанности. Формируется у ребёнка отстранённой матери. Ребёнок рано становится независимым, учится управлять поведением, сам себя растит. Став взрослым, предпочитает всё контролировать, избегать эмоциональной близости.

У силы – если выбираешь быть по-настоящему сильным, всегда ведёшь себя правильно и всё контролируешь, – есть ого-го какое неожиданное последствие – искушение всё делить на силу и слабость. Считаешь силой своё нежелание проявить нежность. Не помнишь, что сила не только долг, но и внезапная беспечность. Совсем не можешь быть слабым, растерянным, смешным, беспомощным. Не умеешь сказать о своей боли, не закрываясь. Думаешь, что всеобъемлющий контроль гарантирует безопасность, и забываешь напомнить себе – разве безопасность вообще возможна, как бы правильно мы себя ни вели?

Три встречи перед началом репетиций

Марина – актриса, живёт в Тель-Авиве, Ляля – писатель, живёт в Санкт-Петербурге.

Марина и Ляля дважды близкие, близкие подруги и близкие родственницы. Помните, сестры, Берта и Клара, помните, блокада? Помните, девочки плыли на барже за «военным корабликом» из блокадного Ленинграда от смерти к жизни? Вот это и есть жизнь – Марина и Ляля. …Поскольку я сама – невнимательный читатель, на всякий случай объясню, чтобы не было путаницы и читателю не нужно было думать, кто тут кому кто. Две сестры, две линии семьи. Марина – внучка Берты, дочка румяной щекастой девочки Сони из предыдущего рассказа. Ляля – дочка Клары. Между Мариной и Лялей значительная разница в возрасте, когда Марина лежала в пелёнках в маленьком уральском городке, Ляля ходила в БДТ и читала «Новый мир».

…Что еще важно? На самом деле важно, что Берта и Клара выжили в блокаду. И теперь совсем другая жизнь. Тогда всё было просто – жизнь или смерть. А сейчас всё сложно – жизнь. Марина – актриса, живёт в Тель-Авиве. Ляля – писатель, приехала из Петербурга в гости. В Тель-Авиве проходит ежегодный фестиваль монодрам, до финала конкурса удаётся дойти лишь нескольким моноактерам. Марина и Ляля работают над текстом монодрамы для Марины. Это биографический текст, Марине важно рассказать и сыграть. Ляле важно услышать и потом думать – почему так, откуда что взялось, и вообще… Ну, теперь, надеюсь, всё стало понятно.

Встреча первая. Подросток не знает, сколько нужно платить

Марина, как смущённая первоклассница, которой трудно начать. Для меня не имеет значения конкурс, дойти до финала, победить. Для меня очень важно рассказать. Я представляю себя на месте человека, которому, может быть, было бы важно это услышать… как я начала свой путь с ощущения полной никчёмности… Я думаю, что стоит рассказать. Если хотя бы один человек поймёт, что это возможно – найти в себе силы принять себя. Если бы я знала это раньше, у меня не ушли бы годы на то, чтобы думать «я какая-то неправильная».

Ляля. Мне трудно в это поверить. Ты такая красивая. И ты актриса, профессия у тебя вовсе не для неуверенного в себе человека.

Марина. У тебя так никогда не было. Когда думаешь, что разочаровываешь людей, просто входя в комнату. Входишь не с радостной уверенностью «ура, вот я!», а с робким чувством «извините, что я здесь, я не помешаю?». Когда все тебе всё время говорят, что с тобой что-то не так, ты думаешь: «Ну, они же знают». Думаешь, что люди знают о тебе больше, чем ты сама. И мгновенно теряешь веру в себя, ведёшь себя как жертва. Говоришь как жертва, думаешь как жертва. Становишься жертвой.

Ляля. Давай договоримся обойтись без слов «жертва», «нарцисс», «токсичные отношения», «осознанность», «обесценивание». Все эти слова от частого повторения уже сами обесценились. И чур, не говорим «абьюз». Ты просто расскажи. Как будто рассказываешь историю. Это же я. Ты ведь можешь мне рассказать?

Марина. Ну… да. Мне двадцать лет, я хочу стать актрисой.

Меня прослушали в двух театральных школах. В одну не взяли, в другую взяли. В первой на экзамене сказали: «Ты очень красивая, но этого недостаточно», во второй: «Ты очень красивая, может быть, этого тебе будет достаточно».

В первый день учёбы режиссёр собрал весь курс. Каждый должен был прочитать монолог, который читал на экзамене. Я села с краю, как нежеланный гость, понимая: я не справлюсь.

Почему я такая – всегда думаю, что не справлюсь, что я неудачная, неправильная, никчёмная? Это легко объяснить: так мне говорили все.

Моя фамилия в конце списка, до меня тридцать девять человек. Как только начну, все поймут, что я не должна тут быть, я не подхожу. Чтобы прочитать монолог перед всем курсом и не опозориться, недостаточно быть красивой. Всё это время, что я слушала тридцать девять человек, я думала: под каким предлогом сбежать. У меня заболел живот? Голова, ухо? Голова, ухо, живот… Нет, живот неприлично, лучше голова… или все-таки ухо? Когда меня наконец вызвали, я встала. Я забыла свой монолог!..

Можно было убежать… но я не убежала. Сила воли или умение идти к цели были здесь совершенно ни при чем: я не убежала от страха. Убежать страшней, чем остаться: все будут смотреть, как я в слезах бегу на своих высоких каблуках… Но что мне читать? Я напрочь забыла свой монолог. Я встала и начала говорить то, что пришло в голову, как на собеседовании. «Мне было пятнадцать лет, когда мы приехали в Израиль…»

После показа ко мне в туалете подошли девочки и сказали: «Как это ты так здорово умеешь плакать, ты ходила в театральную студию?» А я плакала, потому что рассказала со сцены свою историю. Я не ходила в театральную студию, я даже в театре никогда не была. Ты ведь знаешь, мы жили на окраине маленького уральского городка… Нет, была один раз. Один раз наш класс возили на «Карлсона».

В детстве мне было совершенно понятно, что я не могу стать актрисой. Мамина подруга спросила меня, кем я хочу быть, я сказала «актрисой». Мама сказала: «Ну, это же понятно, что у тебя ничего не получится… будешь старухой-снегурочкой». Я представила себя из года в год играющей Снегурочку… вот я в шапочке Снегурочки, седая и беззубая. Поняла, что мне нельзя думать, что я могу стать актрисой. Но не удивилась. …Я всегда думала, что разочаровываю людей, просто входя в комнату. Думала, я «какая-то неправильная». Я уже это говорила… не знаю, с чего начать…

Ляля, угрожающе. Начни уже с чего-нибудь, а то я тебя ущипну. Не думай о сюжете, потом посмотрим, куда выведет. Просто поговорим о тебе. Ну что ты вся сжалась, как ребёнок в кресле стоматолога?..

Марина. Когда я училась в первом классе, я больше всего любила ходить к стоматологу. Весь год ходила к зубному врачу – сама, одна, без мамы.

Ляля, осторожно. Это… необычно… там же бормашина и всё такое.

Марина. В поликлинике работала доктор Лидия Павловна, тёплая, с сияющими глазами. Когда я первый раз села в кресло, она спросила: «Сделать тебе укол или ты можешь немного потерпеть? Расскажи мне сначала, как твои дела?» И посмотрела мне в глаза. Я была счастлива: ко мне впервые проявили интерес! До этого никто не спрашивал, как мои дела, все всегда были заняты, и я, как детдомовский ребёнок, откликалась на любое эмоциональное участие. Я выбрала потерпеть, она удивлённо сказала: «Ты уверена?» и еще раз посмотрела на меня внимательно. …У меня болевой порог очень низкий, теперь, когда я лечу зубы, я даже с наркозом не могу терпеть, одно прикосновение инструмента приводит меня в ужас!.. Но тогда я готова была терпеть боль. Это был диссонанс между болью и счастьем, что мной интересуются. …Я была в тот день последним пациентом на приёме, и после того, как всё закончилось, доктор предложила мне чай, сказала, что хочет поболтать со мной. Со мной! Мне было очень неловко: а вдруг ей будет скучно пить со мной чай?.. Она сказала: «Ты похожа на испуганного оленёнка».

Я весь год специально грызла леденцы, чтобы зубы испортились. Доктор в поликлинике была единственным человеком, кто смотрел мне в глаза и спрашивал, как мои дела. Мама говорила: «Какой странный ребёнок, любит ходить одна к зубному врачу».

Ляля, немного ошарашенно. Как в кино. Ребёнок бредёт по серым улицам маленького городка к зубному врачу, потому что только врач спрашивает у него, как дела… Ну ладно, пусть мама была занята, но есть же папа… У тебя чудесный папа.

Марина. В семье считали, что воспитание детей не мужское дело. Мужчины много работают и отвечают за семью… в целом. А готовить, стирать, убирать, воспитывать детей – это женская обязанность. Готовка, уборка, воспитание детей – это одна обязанность, одно и то же, понимаешь?..

…Когда мне исполнилось пятнадцать, мы уехали в Израиль.

О том, что мы уезжаем в Израиль, я узнала не от мамы. Мама скрывала это от меня до последней минуты. Чего она боялась? Что я захочу остаться дома? Сбегу? Но, может быть, она ничего не боялась, а это была просто привычка – ничего со мной не обсуждать, ни о чем не разговаривать. Я – это же просто чемодан, зачем тратить на меня слова? С чемоданами не разговаривают. Чемодану не рассказывают, что он уезжает в Израиль. Если бы мама могла сдать меня в багаж, она бы скрыла это от меня до того момента, когда я выкачусь на багажной ленте в аэропорту Бен-Гурион.

Мне сказал мальчик-одноклассник: «Говорят, ты уезжаешь в Израиль. Ты еврейка». Это был шок: почему я еврейка, что это – еврейка? Я посмотрела в классном журнале – на последней странице, где записывали национальность учеников, стояло: «Марина Каплан – еврейка». Я еврейка. Значит, правда и то, что мы уезжаем в Израиль? Я еврейка, мы уезжаем в Израиль… А что это – еврейка, а где Израиль?

Ляля. Я не понимаю. Тебе было пятнадцать, и ты не знала, что ты еврейка?

Марина. Когда я спросила маму, почему она не сказала мне, что мы уезжаем в Израиль, она ответила: «Мне некогда разговаривать». А вопросу «что означает быть еврейкой?» страшно удивилась: «Ты что, правда не знала, что ты еврейка?» Но откуда я могла знать? Мама не говорила со мной на «взрослые темы». Что-то считалось стыдным, например, что начнутся месячные. Мама не рассказала мне, что у меня начнутся месячные. Увидев кровь, я решила, что заболела страшной болезнью. Я полгода ела из отдельной посуды, чтобы не заразить этой страшной болезнью маму, пока мне не попалась под руку медицинская энциклопедия. Уверена, что мама не мучилась, не думала: «Бедная девочка, она удивится или будет шокирована, когда узнает». Ей просто было всё равно. Не рассказывать, молчать, а ты потом делай с этим что хочешь… Что-то считалось стыдным, а что-то двусмысленным и опасным, к примеру, иметь репрессированных родственников или быть еврейкой. Объяснять мама не стала, сказала: «Ну хорошо, приедешь в Израиль, всё узнаешь, сейчас мне некогда».

…Я больше никогда не увижу снег? Я обожала снег. Мамин день рождения зимой. В доме мама с гостями весёлая, смеётся, подруги обнимают ее. Если бы мама была с ними такой же, как со мной, мне не было бы так обидно. Для папы, подруг и учеников, для всех, кроме меня, мама совсем другая. Если есть на свете безупречный человек, то это моя мама, лучший в городе учитель. …Любимая учениками и коллегами, у нее нет любимчиков, она никогда не участвует в обычных для женского коллектива склоках.

…На улице еще темно, и под светом фонарей только-только выпавший снег сверкает, как будто кто-то осыпал всё вокруг бриллиантами. Волшебство… Я ходила по свежим сугробам, смотрела, как в них остаются ямки от моих валенок, и думала: «Люди не всегда могут дать то, что нам нужно. Для других – для папы, для всего мира, кроме меня, – она совсем другая – весёлая, открытая, а для меня нет. Это потому, что я плохая, такая плохая, что она просто не может быть со мной весёлой и тёплой, не может дать мне то, что даёт всем». …Однажды я спросила маму, какой я была, когда родилась. Все дети спрашивают. Мама ответила: «Да никакая. Я не помню. Помню, что мне не нравился младенческий запах. Я тебя кормила из бутылочки, тебя рвало, я опять кормила». Получается, что с самого рождения я была не очень.

Мне было любопытно уехать. Ничего волнующего в моей жизни в нашем городке не было. Я откуда-то знала, что в Тель-Авиве резко темнеет. Это все, что я знала об Израиле.

Когда я сошла с трапа самолёта, мне по ногам ударил жаркий воздух. Внизу у трапа стоял фотокорреспондент. Он сказал мне: «Ты самая красивая новая репатриантка в этом году». Я?.. Я красивая?.. Красивая?! Я была неуклюжая, как жирафёнок, застенчивая. Дома, в городке, я не пользовалась успехом у мальчиков. У меня не было «первой любви», ухаживаний, цветов, провожаний, я ни разу не целовалась. Я даже не задавалась вопросом – почему так? Я знала ответ. Я точно знала одно: я всё всегда делаю не так.

– Мар-рина! Когда к тебе обращаются, смотри в глаза, а не в сторону, – сказала мама.

Господи, ну почему я всегда всё делаю не так… Я всё делаю недостаточно хорошо, и сама я недостаточно хороша, сколько ни старайся. Когда ты маленький и с тобой всегда строго обращаются, ты не перестаёшь любить родителей. Ты перестаёшь любить себя. От этого ощущения собственной малой ценности я была страшно не уверена в себе. Стеснялась, даже когда со мной просто здоровались. Я всегда думала, что меня не хотят. Боялась, что меня не примут, что я не понравлюсь…

…Первое, что я получила в Израиле, это свобода. Я получила свободу! Дома я была ребёнком под строгим контролем, а здесь мгновенно стала отдельным человеком. Мама занята выживанием. Моя учеба и поведение ей безразличны, она будто говорит мне – живи сама и дай мне возможность выжить.

Я всё еще учусь в школе, но уже не должна отчитываться. Больше нет никакого «Мар-рина, дневник!». Мамин гиперконтроль закончился. У меня началась своя жизнь: экскурсии, школа, новые друзья, работа.

…В Израиле много света, всё сияет. Пальмы, море – всё необыкновенно яркое. Жить в Тель-Авиве слишком дорого. Мы живём в крошечном Кирьят-Яме, за железной дорогой, у химического завода. До нас эта квартира много лет стояла пустая, там жили голуби и сова. Сова до сих пор прилетает каждую ночь. Здесь огромные, невероятных размеров тараканы. Утром заходишь в ванную, а там ковер из тараканов. Они ползут тебе навстречу отовсюду. Здесь мыши. Мышеловки мама выбрасывает по утрам, я не могу это делать.

Мама ходит в ульпан, учит иврит, ей тяжело даётся иврит. Когда я возвращаюсь домой позже, чем обычно, мама не ругает меня, она даже не смотрит в мою сторону, у нее нет на меня сил. Я слышу, как она зубрит слова и плачет. Мне больно за маму, дома мама была собой, у нее была любовь городка, уважение, подруги, она была нужна всем, а здесь… Утром выбросить мышеловки и в ульпан, учить иврит, вечером зубрёжка и зарядить мышеловки. Я хочу подойти к ней, обнять, но не могу. Теперь уже я тоже не умею показывать свои чувства… мы обе не умеем, и с этим уже ничего нельзя поделать.

Сосед помогает нам с мамой устроиться на настоящую работу: мы вдвоём разливаем шлангом по бутылкам едкое средство для туалетов. Платят пять шекелей в час. В первый день шланг выпал у меня из рук, струя щелочи брызнула на меня, платье мгновенно расползлось, на ноге ожог. Мы возвращаемся домой, я иду боком, в дырявом платье, мама прикрывает меня собой. По дороге останавливаемся у киоска – я хочу посмотреть обложки журналов, – и вдруг я вижу себя! На обложке моя фотография, подпись: «Познакомьтесь, самая красивая новая репатриантка Марина»… Это была фотография, которую сделал тот корреспондент у трапа! Я не придала значения, а теперь вот! – я на обложке, я «красавица», я, Марина! Я не прошу у мамы деньги купить журнал, покупаю сама. У меня уже появились свои деньги: я убираю квартиру. Дочка хозяйки (моего возраста, ей тоже пятнадцать) сидит на диване, пока я работаю, и наблюдает за мной. Мне не обидно или обидно немножко, но я рада, что работаю, что у меня есть свои деньги.

…И вдруг – на меня начали смотреть мужчины. Они смотрят на меня как на красивую девушку! Каждый мой выход на улицу превращается в шоу, в победное шествие: мотоциклисты сигналят, мигают, оборачиваются, водители высовываются из окон машин, машут руками… Я всегда думала, что сильна только тем, что я очень послушная, а кроме этого у меня ничего нет… но вдруг оказалось, что у меня есть власть, которую я могу использовать, – я красивая!

…Мне повезло! Я работаю официанткой в зале торжеств в хорошей гостинице. Вокруг меня красивая жизнь, красивые люди, свадьбы, музыка… Наша квартира с тараканами и эта красивая жизнь – два разных мира. Носить огромные подносы тяжело, но лучше, чем мыть квартиры. Я ношу подносы, получаю сорок шекелей в час плюс чаевые. Я счастлива!

Дэни, метрдотель, хвалит меня: «Ты молодец, ты хорошо работаешь, со всеми дружишь…» Я молодец, я хорошо работаю, со всеми дружу.

Иногда Дэни подвозит меня домой, мне приятно, что такой важный начальник заботится обо мне, дружит со мной… Мы разговариваем, я рассказываю ему про наш городок, про маму, как ей трудно. Он рассказывает о своей семье. Однажды он рассказал мне о своей умершей много лет назад дочери. Взрослый человек, даже старый, рассказывает и плачет. Я тоже плачу, и теперь уже он говорит мне «не плачь». Мы плачем и утешаем друг друга.

Дэни говорит: «Ты такой светлый человек, ты необыкновенная, замечательная, у тебя есть сердце, ум, воля, характер, ты должна это про себя знать». Никто не говорил мне, что я светлый человек, что у меня есть воля и характер. Он говорит, что считает своим долгом помогать мне, ведь я недавно приехала в страну, у меня никого нет.

Всё было прекрасно, и вот… Но почему, почему?.. Проходит немного времени, и меня перестают ставить на смену. Я ничего не понимаю, расстраиваюсь и понемногу впадаю в панику, – что со мной не так? Мне страшно спросить Дэни, почему он не ставит меня на смены: он дружит со мной, но он важный, начальник, поступает, как считает нужным… Кто я такая, чтобы задавать вопросы?

Но я все-таки набираюсь смелости и спрашиваю:

– Почему ты меня не поставил?

– Приезжай завтра на смену пораньше, я тебя встречу, – говорит Дэни.

Сначала я даже не поняла, что речь идёт о сексе. Он же говорил, что я хорошо работаю! Мы же говорили о его семье! Он тогда сказал, что впервые говорит с кем-то о своей умершей дочери, что я слушаю сердцем, что он чувствует моё тепло, что я его друг… Наши с ним отношения – это сочувствие, теплота, дружба. Дэни добрый! Я думала, что я для него девочка, которую он взял под своё крыло.

– Ты же сказал, что я хорошо работаю, – растерянно бормочу я.

– Да, ты молодец. И если ты хочешь быть в этом мире… – объясняет он.

Если я хочу быть в этом мире?.. Я хочу быть в этом мире! Конечно, я хочу быть в этом мире! …Я думала, что он добрый волшебник, который открывает мне дверь в прекрасный мир. Но добрый волшебник не открывает дверь бесплатно. Оказывается, это сделка. Но Дэни, он… он же старый…

Я испугалась. Я ужасно испугалась!

Ляля. Господи, ну еще бы! Я представила тебя… и себя в шестнадцать лет… ты еще вся – хрупкое утро… И кто-то чужой, без любви, без влечения, даже без любопытства, против воли, против тела и души…

Марина. Я испугалась не того, что мне придётся быть с ним. Я испугалась другого. Если рассказывать эту историю, то честно.

Я испугалась. Мне нужно скорей согласиться. Никто не предложит мне такую сделку, как он. В этой сделке у меня нет ничего, кроме себя самой, и это единственная возможность открыть дверь, которую мне самой открыть не под силу. Быть с ним? Это будет не так страшно, как потерять целый мир. Я пришла пораньше.

Ляля молчит, вздыхает

Марина. Ну, что сказать… Ничего приятного в этом не было.

Стыдно ли мне об этом рассказать? Но перед кем я должна стыдиться? Я не воспринимала это как нравственный выбор: у меня не было вопроса, нравственно ли это. У меня был один вопрос – как выжить? Я восприняла это как правила. Правила мира, в котором я живу. У мужчин есть сила и власть, а тебе шестнадцать, и у тебя ничего нет… Ничего нет, что ты можешь дать. Я хотела работать, зарабатывать, это был мой способ выживания.

Ляля. Не обижайся, если я скажу не то, что тебе понравится. Мы с тобой работаем, чтобы рассказать эту историю так, чтобы все тебя поняли. На любую ситуацию можно посмотреть с разных сторон. Дэни воспользовался тем, что ты зависишь от него, он, безусловно, виноват. Это еще потому ужасная подлость, что сначала искренне сочувствовать, откровенничать, дружить, а потом потребовать секс. Но многие и сегодня смотрят на это иначе – он мужчина, в его природе хотеть, а в твоей воле отказаться. Кто тебе мешал сказать Дэни «нет»?

Марина. Кто мешал мне сказать «нет»? Наверное, я сама. Это было как будто я жертвую собой ради своего будущего. Благополучному человеку не понять, как быть подростком в чужой стране, всего хотеть и жить с мышами и совой, подростком, которому нужно кем-то стать. Что-то пошло не так, и меня швырнуло в такой ужас, такую панику… Я подумала: «Всё пропало, сейчас я потеряю вот это, замечательное! Потеряю и больше никогда не найду…» Смешно, да? Ведь я хотела всего-то быть официанткой, получить смену, а мне казалось, что это выбор ради исполнения мечты и, чтобы найти свой путь, мне нужно принять решение. Я вспомнила фразу «за всё нужно платить».

«…И мы никогда не знаем, сколько платить. – Ляля представила, что произошло с шестнадцатилетней Мариной, подумала: «Я бы на ее месте не стала, никогда, ни за что!», но тут же, отгоняя намёк на моральное превосходство, строго сказала себе: «Неизвестно, стала бы или нет. У меня не было таких ситуаций, мне не нужно было выбирать».

Неужели этот внутренний диалог всё же отразился на ее лице? Чуткая Марина сказала:

– Ты бы не стала?.. Ты никогда не поступала против своей воли ради цели, которая в тот момент казалась невероятно важной, а потом оказалась совсем неважной?

– Нет, – ответила Ляля. Воспользовалась загадочным двойным отрицанием, и вышло то ли «нет, конечно не поступала против своей воли», то ли «нет, конечно поступала». – …Послушай, Мариша! Мы с тобой родственники, близкие. Я только сейчас – вот прямо минуту назад поняла, что мы родственники.

– Почему?.. Мы и до этого были родственники, – засмеялась Марина, и Ляля засмеялась в ответ.

– Ты не поверишь. Вдруг что-то во мне шевельнулось – а-а-а, со мной тоже такое было!.. Я когда-то сделала такой же выбор, как ты. Это ведь неважно, что на кону – смена в ресторане или что-то престижное, от официанта ты зависишь или от ректора университета. Я, как и ты, думала «мой путь, моя мечта» и выбрала… Мы с тобой сделали одинаковый выбор. Я об этом забыла.

– Как ты могла забыть?

– У тебя актёрская природа, ты хочешь сыграть все, что пережила, а у меня, – Ляля засмеялась, – у меня писательская природа: приписать свой опыт какому-нибудь персонажу. У меня в одной книжке героиня много лет мучается оттого, что когда-то давно, как бессмысленный кролик, подчинилась чужому решению. Думает, вот если бы голос сверху тогда сказал ей словами: «Что ты выбираешь – секс по принуждению и прекрасное будущее или у тебя вообще не будет будущего?» – она бы сделала верный выбор, вынула бы шпагу и выкрикнула: «Пусть весь мир идёт к черту, я выбираю честь!». – Ляля улыбнулась. – Но голос сверху никогда не говорит словами, поэтому выбор всегда такой вкрадчивый.

– Но ты не забыла. …Хочешь рассказать?

– Да мне кажется, я уже рассказала. Но говорить об этом – ни за что. Никогда, никому, даже с тобой, ни за какие коврижки. Я не могу. Ты очень смелая, что можешь говорить. Ну что, работаем дальше?..

Марина. Раз в неделю мама убирала большой дом на горе Кармель. Однажды мама взяла меня с собой: она плохо себя чувствовала, боялась идти по жаре в гору, и я пошла с ней. Этот дом принадлежал врачу, мы посмеялись, что, если ей станет плохо, врач окажет первую помощь.

Я удивилась тому, как в Израиле выглядит врач: не в кабинете, недоступный, в белом халате, лишённый возраста и пола, а привлекательный мужчина с волосами, собранными в хвост, в майке и сандалиях.

Мы вдвоём убрали дом. Мама проверила, хорошо ли я вымыла пол, заглянула в каждый угол, – работа должна быть выполнена безукоризненно.

Ляля. Что было дальше?

Марина. …Мне шестнадцать, ему тридцать пять. Мы живём вместе в его большом доме на горе Кармель. Я понимаю, что я в безопасности, теперь за мной стоит настоящий мужчина. А потом начались странные вещи. …У него было много замечательных качеств! Умный, образованный, любящий… но…

Ляля. А потом начались «но»… Ты даже если на кого-то очень сердишься, обязательно сначала объяснишь, какой это на самом деле прекрасный человек. Ты добрая. Природная доброта – такая редкость… как родий, тяжёлый металл, добывается из платиновой руды. Ты, платиновая моя, единственное от природы доброе существо, кого я знаю, кроме панды в Берлинском зоопарке.

Марина. …А потом начались странные вещи.

Встреча вторая. Мама тоже совершала плохие поступки

Марина. Когда я пошла к психологу, я узнала, что он нарцисс. Но ведь человек не виноват, что он нарцисс.

Ляля, с притворным ужасом. О-о, пожалуйста! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… давай без штампов! Любого мужчину можно назвать нарциссом. Любого человека можно назвать нарциссом. Особенно того, кто нам не нравится. Всем нашим качествам можно приписать нарциссизм. Возьмём нас с тобой. Вот, пожалуйста – нам обеим важно, как нас воспринимают другие, мы всегда заранее ожидаем хорошего к себе отношения, хотим, чтобы признали наши таланты и уникальность, – разве нет? И мы обе убеждены, что отдаём много любви. …Получается, ты нарцисс, я нарцисс, обе мы нарциссы… Но ведь человек не виноват, что он нарцисс. Не надо терминов – «нарцисс», «абьюз»… Ты просто расскажи.

Марина. …Он влюблён, я не влюблена, но польщена и очарована. Он врач. Говорит на четырёх языках. Знает всё – кино, музыку, литературу. Меня любят, окутывают заботой, я понимаю, что это мужчина моей жизни, заботливый, любящий, обеспеченный… идеальный!

Он содержит меня, даёт карманные деньги. Я выполняю свои обязанности: убираю дом, готовлю. Если еда не готова вовремя, он сердится. Секс для меня – приятная обязанность, я не испытываю оргазма, но это совсем не важно. Мне приятно, что он меня хочет: он мужчина, он меня учит и кормит, а я даю ему любовь. Наконец-то у меня есть опора в жизни, уверенность в будущем. Мне не нужно мечтать получить смену в ресторане. Я студентка, учусь в химическом техникуме.

Когда к нам впервые пришли его друзья, я волновалась как перед вступительным экзаменом.

– Я очень волнуюсь, – сказала я. – А вдруг я не понравлюсь твоим друзьям?.. Что, если они меня не примут?

– Всё будет отлично. Я же с тобой.

Дома мне часто снилось, как я прихожу куда-то (это никогда не было конкретным местом, просто куда-то), не могу поддержать разговор, не вписываюсь… Меня выгоняют. Мне говорят: «А ты уходи, ты не должна быть здесь».