Мира Абурина
Зерно мира мёртвого

Объект «Светлячок»

Анализ курсовой работы Светлова И.С. подтвердил гипотезу: явление не является случайным атмосферным феноменом. Это планомерное распространение реплицирующего агента. В отличие от предыдущих наблюдателей, субъект не списал аномалию на галлюцинации, а выявил в её проявлениях признаки системности. Вербовка субъекта признана целесообразной.

Справка из личного дела № 375-63

Архив НИИ СЦП ОУС. Фонд 0745, Опись 57-64, Дело 87А

СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА № 47-Г

Исх. № 127/с от 12.04.1957

От: Заведующего кафедрой биохимии ЛГУ, д.б.н., проф. Семёновой Н.П.

Кому: Директору Научно-исследовательского института специальных явлений и содержания природных аномалий (НИИ СЦП ОУС), д.т.н. Савченко А.П.

Тема: О направлении для ознакомления материалов научной работы аспиранта

Уважаемый Алексей Петрович,

Настоящим направляется Вам на рассмотрение текст курсовой работы аспиранта кафедры биохимии ЛГУ Светлова Игоря Сергеевича на тему «Сезонная динамика микобиоты в северных лесах», выполненной по материалам, собранным в ходе осенней полевой практики 1956 года в Архангельской области.

В процессе проведения изысканий аспирантом Светловым И.С. были зафиксированы эмпирические данные, выходящие за рамки стандартных биологических процессов и не поддающиеся интерпретации в рамках существующих научных парадигм. В частности, документированы случаи появления аномальных атмосферных образований («светящиеся туманы») с последующим осаждением неустановленного органического вещества, проявляющего свойства фосфоресценции.

Аспирант Светлов И.С. проявил высокую степень самостоятельности, разработав оригинальную методику сбора неустойчивых проб, и продемонстрировал незаурядную научную добросовестность. Характеризуется с положительной стороны, обладает аналитическим складом ума.

Учитывая специфический профиль Вашего учреждения, полагаю целесообразным ознакомление с данными материалами в рамках возможного сотрудничества.

С уважением, Зав. кафедрой биохимии ЛГУ, д.б.н., проф. Семёнова Н.П.

К служебной записке приколот листок бумаги, исписанный быстрым, размашистым почерком:

«Алексей, свет души моей! При случае – взгляни на эту работу. Мальчик – золото, пытливый и упрямый, каких поискать. Написал всё как есть, не пытаясь подогнать под "линию партии". За последний год я получила три описания "светящихся туманов" от практикантов. Двое списали всё на галлюцинации или гнилушки. Помнишь наши старые разговоры о "туманах в лесах"? Кажется, это оно. И масштаб нарастает. Светлов же первый не просто зафиксировал явление – он увидел в нём систему. Проанализировал частоту, направление ветров, состав осадков. Вывел закономерность, которая указывает на целенаправленное распространение, а не на случайный природный феномен. Отбросим канцелярит. Причина не в "аномальных данных", а в уникальности выводов этого мальчика. Если сочтёшь возможным – присмотрись к нему. Уверена, из него выйдет толк. У нас таких на кафедре не ценят – слишком много вопросов задаёт.»

Крепко жму руку. Твоя Нина. P.S. Как здоровье? Не забывай о предписаниях врачей.

Кабинет директора НИИ СЦП ОУС. 13 апреля 1957 года.

Алексей Петрович Савченко, седовласый и невозмутимый, снял очки и аккуратно положил на стол служебную записку. Дата на бланке стояла вчерашняя, двенадцатое. Значит, Нина отправила её в конце дня, а к утру она уже была у него – курьерская служба НИИ работала безупречно. Пальцы директора, привыкшие к тяжести папок с грифами «совершенно секретно», потянулись к листку с дружеской припиской, испещрённому размашистым, знакомым почерком. Уголки губ дрогнули в лёгкой, почти незаметной улыбке, прочертив на мгновение лучики морщин.

Он вспомнил ту самую Нину Семёнову – не седого профессора, а задорную аспирантку Ниночку, с которой их когда-то чуть не свела судьба. Они спорили до хрипоты о тайнах природы, и в его памяти навсегда остался её смех, звонкий и беззаботный. Жизнь, партия и работа распорядились иначе, но та старая привязанность, похожая на пожелтевшую фотографию, до сих пор вызывала в памяти и горечь, и тепло.

Улыбка медленно сошла с лица мужчины. Он снова пробежался взглядом по ключевым строчкам: «Написал всё как есть, не пытаясь подогнать под "линию партии"». И следом: «У нас таких на кафедре не ценят – слишком много вопросов задаёт».

Он отлично понимал, какой риск она на себя взяла. Завкафедрой, член партбюро, рекомендует строптивого аспиранта, чья работа пахнет «лженаукой», да ещё и в закрытый институт, в обход всех официальных каналов. Один неверный шаг этого мальчика – и комиссия из Министерства могла бы всерьёз заинтересоваться, что это за «аномальные туманы» курирует сама Семёнова. Она доверяла ему свою репутацию. И карьеру.

Снова нацепив очки, директор взял карандаш и начертал на полях служебной записки чёткую, размашистую резолюцию:

«Тов. Васильеву. Проработать вопрос. Запросить характеризующие материалы через компетентные органы. О результатах доложить.»

А. Савченко.

Положив карандаш, он нажал кнопку звонка. В кабинет бесшумно вошла секретарь.

– Мария Игнатьевна, передайте, пожалуйста, это Михаилу Ивановичу. Лично в руки. – Слушаюсь, Алексей Петрович. – Женщина взяла папку и так же бесшумно удалилась, мягко притворив за собой дверь.

Когда дверь закрылась, директор снял трубку аппарата внутренней связи и набрал короткий, трёхзначный номер.

– Васильев, Савченко. Направил к вам документ на Светлова Игоря Сергеевича, аспиранта ЛГУ. Оформляйте всё как положено.

– Понял, Алексей Петрович. Разберёмся.

Лишь тогда Савченко откинулся в кресле, позволив себе глубокий, уставший выдох. Дело было запущено. Завелась неспешная, но неумолимая пружина ведомственной машины. Руководитель НИИ СЦП ОУС знал, что теперь процесс займёт месяцы: проверки, запросы, тотальное изучение личного дела и всех родственных связей до седьмого колена. Но он также знал, что Нина Семёнова никогда не стала бы так рисковать своей репутацией, если бы не была уверена на все сто.

Он повернулся к окну. За стеклом назревала весенняя гроза, и первые тяжёлые капли дождя застучали по стеклу.

Общежитие ЛГУ. 15 октября 1957 года.

Предрассветный сумрак медленно отступал, заливая комнату холодным свинцовым светом.

Игорь Светлов, скинув потёртый университетский пиджак, стоял посреди своей клетушки и напевал себе под нос мелодию из «Карнавальной ночи». Тёмные волосы были аккуратно уложены, а рука почти машинально поправляла непослушную прядь на лбу – привычка, оставшаяся со времён музыкального училища. В воздухе витало предвкушение: завтра – долгожданная репетиция в институтском оркестре, где он наконец-то выбил себе партию на саксофоне. На том самом инструменте, который многие сокурсники считали чудачеством, а иные – и вовсе «буржуазной диковинкой».

Мыслями молодой человек уже был в душном, пропахшем мастикой актовом зале, а не среди кип исписанной бумаги. Пальцы сами собой выстукивали на краю стола сложный, джазовый ритм.

Вчера, бежав на лекцию по кинетике, он на повороте лестницы чуть не снёс с ног ту самую девушку с филфака – Лену, кажется? – с двумя толстыми, соломенного цвета косичками и смеющимися, озорными глазами. Они столкнулись, растерянно извинились, и Игорь, поднимая рассыпавшиеся из ее рук книги, уловил лёгкий запах сдобных ватрушек из студенческой столовой. Потом пол-лекции думал, не пригласить ли её в кино на «Старик Хоттабыч». Казалось, вся жизнь – эта самая настоящая, шумная, пахнущая мокрым асфальтом после недавнего дождя и свежей типографской краской от новых учебников – лежит прямо перед ним, стоит только протянуть руку.

Курсовая по северным плесневым грибам, аккуратно переплетённая, лежала на столе как свидетельство о закрытом, не самом интересном этапе. Сдал, и ладно. Теперь можно и о своём подумать. Юноша потянулся к старенькому саксофону в футляре…

Внезапный стук в дверь прозвучал жёстко и незнакомо, разорвав его грёзы на части. Не товарищеский толчок кулаком и не голос дежурного по этажу. Чёткие, отмеренные, как метроном, удары. Стучали не костяшками, а чем-то твёрдым и металлическим. Рукояткой?

Игорь вздрогнул, с грохотом опрокинув стул.

– Кто там?

Дверь открылась, не дожидаясь его ответа. В проёме, на фоне тускло горящей лампочки в коридоре, стояли двое в одинаковых, безукоризненно отглаженных пальто, своими силуэтами заслоняя серый осенний рассвет. – Товарищ Светлов? С вами хотят побеседовать.

Фраза прозвучала не как вопрос, а как констатация. Воздух из коридора, пахнущий тушёной капустой и запахом дешёвого табака, вдруг показался ледяным. Мелодия из «Карнавальной ночи» разом вылетела из головы. Репетиция, девушка с косичками, планы на завтра – всё это в один миг отодвинулось куда-то очень далеко, стало призрачным и ненастоящим.

Настоящим были вот эти двое. Не милиция. Не свои. Люди в одинаковых, тёмно-серых пальто, с лицами, которые, казалось, никогда не знали ни улыбки, ни любопытства. Тот, что постарше, с обветренной кожей и спокойными, ничего не выражающими глазами, сделал шаг вперёд.

– Пройдемте.

Фраза прозвучала не как приглашение, а как констатация свершившегося факта. В голове у Игоря метнулась единственная, паническая мысль: За что? Он вспомнил свои едкие шутки про партком, вчерашний спор с завкафедрой о Лысенко. Каждая из этих мелочей внезапно обрела вес государственного преступления.

Без единого слова студента взяли под локти – не грубо, но с неоспоримой силой. Провели по коридору, мимо приоткрытых дверей, из-за которых доносились испуганные вздохи. Он не успел даже схватить пиджак.

Последнее, что Светлов увидел, оглянувшись, – это свою комнату, залитую первыми робкими лучами восходящего солнца, и тёмный футляр с саксофоном на кровати.

Серая «Волга». Тот же день.

Его усадили на заднее сиденье. Младший, коренастый, с бычьей шеей, сел рядом, старший – вперёд, рядом с водителем. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Воздух внутри был спёртым и густым, пропахшим потом старой кожи салона, дешёвым табаком «Беломора» и едва уловимым химическим запахом.

Машина тронулась. Светлов сидел, вжавшись в сиденье, и чувствовал, как в висках пульсирует тупая, отдающая в затылок боль, а в голове нарастает тягучая, вязкая тяжесть. Руки сами собой сцепились на коленях так, что побелели костяшки.

– Постарайтесь не смотреть в окно, – сказал старший, не оборачиваясь. Голос был ровным, безразличным.

Игорь инстинктивно отвернулся, уткнувшись взглядом в спинку переднего сиденья. Он даже не спрашивал, что случилось? Потому что как-то сразу понял: спрашивать бесполезно. Оставалось только подчиниться. Смотреть и пытаться понять, куда его везут. На допрос? В изолятор? В психушку?

Но через несколько секунд боковым зрением он все же уловил мелькание улиц. Сидевший рядом бугай негромко хмыкнул, давая понять, что заметил, но не считает нарушение серьёзным. Запрет был не для безопасности, а для поддержания контроля. Игорь повернул голову, пытаясь угадать знакомые улицы, цепляясь за размытые силуэты трамваев, за уличные вывески. Машина проехала центр, повороты, стандартные пятиэтажки… Но вскоре свернула на какую-то промзону, застроенную длинными, унылыми корпусами заводов – глухих, без окон. Они стояли чёткими рядами, уходя вглубь огороженной территории. И тогда водитель резко взял левее, «Волга» нырнула в тёмный, ничем не примечательный подъезд одного из таких цехов. Туннель. Мутные пятна за стеклом сменились сплошной, непроглядной тьмой. Свет фар выхватил из мрака уходящие вглубь стены, обитые гофрированным металлом.

Туннель? Мысль ударила, как обухом. Игорь прожил в этом городе всю жизнь. Он вырос здесь и знал его вдоль и поперёк. Город лежал на плоской, как стол, равнине. Ни тебе гор, ни крупных рек, ни метро. Ничего, что требовало бы такого сооружения, здесь не было и быть не могло.

На мгновение испуганному студенту показалось, что в промежутках между стальными листами шевелятся и уплывают вглубь тени, слишком стремительные и плавные, чтобы быть просто игрой света.

От этой мысли по спине пробежали мурашки. Игорь зажмурился, списав это на переутомление и страх, и снова уставился в потёртую кожу кресла перед собой, предпочитая слепоту этому сомнительному зрелищу.

«Волга» мерно плыла вперёд, гул мотора глухо отдавался в тесном салоне. Через три минуты, которые показались вечностью, впереди забрезжил смутный свет. Машина выкатилась из тоннеля, и Игоря ослепило резким, искусственным светом мощных прожекторов, заливавших всё вокруг сизым, безжизненным сиянием.

Они оказались на широкой дороге, уходящей через огромную, залитую прожекторами территорию. По обе стороны тянулись рядами молодые ели, а за ними – целый городок из серых, монументальных зданий. Между корпусами сновали фигуры в белых халатах и военной форме. Воздух за стеклом дрожал от низкого гула дизельных генераторов. Масштаб открывшейся панорамы был ошеломляющим.

«Волга» подкатила к одному из этих массивных, безликих зданий. Над входом висела простая табличка с лаконичной, казённой аббревиатурой: «НИИ СЦП ОУС». Но это был не просто институт. Это было государство в государстве.

Игорь с предельной ясностью осознал простую мысль: «Сюда просто так не попасть. И отсюда – не выйти».

Старший сотрудник вышел и открыл дверцу. В салон ворвался свежий, холодный воздух, пахнущий хвоей и озоном.

– Приехали. Выходите.

Ноги были ватными. Игорь почти вывалился из салона, спотыкаясь о высокий порог, и выпрямился уже на земле, которая казалась непривычно твёрдой. Под ногой хрустнула ветка. Этот простой, живой звук навсегда отделил его вчерашний день от сегодняшнего. Воздух обжёг лёгкие, и он понял, что всё это время задерживал дыхание.

НИИ СЦП ОУС. Комната 3-Б. Тот же день.

Светлова провели по бесконечному, уходящему вперёд коридору, застеленному потёртым линолеумом, где единственным звуком был приглушённый, навязчивый гул невидимой аппаратуры.

Комната, в которую его ввели, была выкрашена в унылый бюрократический зелёный цвет. Стол, два стула, пепельница. На стене, вопреки всем послесъездовским директивам о борьбе с «культом личности», висел строгий портрет Сталина. Художник изобразил его не отцом народов, а скорее главным инженером чудовищного проекта: внимательный, тяжёлый взгляд будто оценивал саму пригодность человеческого материала.

Игорь остался один. Он сидел, вжавшись в стул и положив ладони на колени, чтобы скрыть непроизвольную дрожь, и ждал. Прошло десять минут. Двадцать. Время растянулось, наполненное лишь мерным тиканьем настенных часов и нарастающим ужасом от неопределённости.

Наконец дверь открылась. Вошёл тот самый старший сотрудник из «Волги», но теперь без пальто, в строгом кителе защитного цвета, без единого знака отличия, если не считать планочку с тусклыми орденами. Мужчина представился просто: «Подполковник Васильев». Он сел напротив, положил на стол тонкую папку – личное дело Игоря – и уставился на него тем же взглядом, что и человек с портрета: бесстрастным, проницающим насквозь.

– Ну что, товарищ Светлов, – его голос был ровным и без эмоций, как у диктора, зачитывающего сводку погоды. – Давайте познакомимся поближе. Вы не против?

Вопрос был риторическим. Последующие сорок минут Игорь отвечал. Не на шаблонные вопросы из военкомата, а на другие – точные, выверенные, вскрывающие его натуру, как скальпель.

О родителях-учителях. О причинах ухода из музыкального училища.

– Не потянул конкуренцию или не захотел быть одним из многих? – уточнил Васильев, делая пометку.

Об отношении к последним событиям в Венгрии. О том, что он думает о работах Лысенко.

– Интересная позиция, – заметил подполковник, и Игорь не понял, услышал он в его голосе одобрение или презрение.

– Ваша курсовая, – Васильев, наконец, открыл папку. – Вы утверждаете, что наблюдали «аномальные атмосферные образования». Почему не списали это на галлюцинации, отравление угарным газом или брак фотопластинок? Что заставило вас упорствовать?

– Данные были воспроизводимы, – чётко, почти вызубрено ответил Игорь, чувствуя, как за этим формальным ответом стоит вся его научная совесть. – Я вёл дневник наблюдений. Светимость фиксировали три разных фотоаппарата. Местные жители подтвердили явление, у них для него есть название – «хмарь».

– Местные жители, – Васильев сделал очередную пометку. – Суеверные, малограмотные люди. Вы предпочли их слова учебнику биохимии?

– Я предпочёл факты догмам, товарищ подполковник.

Офицер на секунду поднял на него взгляд. В его глазах что-то мелькнуло – не улыбка, а скорее тень профессионального интереса, будто он увидел в испытуемом редкий, но перспективный кадровый ресурс.

– Вы упрямы. Это может быть и достоинством, и недостатком. – Он перелистнул страницу в деле. – В 1943 году, на тех же болотах под Архангельском, разведотделение попало в такую же «хмарь». Командир доложил: «Видимость ноль, комары не кусают, и тишина, как в танке». Они просидели в болоте шесть часов. Никаких последствий. Ни тогда, ни после. Командование сочло, что отделение устроило самоволку. Командира, старшего сержанта, отдали под трибунал за бездействие. Роту, от которой они ушли на задание, лишили знамени. Дело легло в архив. Но мы-то его нашли.

Васильев закрыл папку. Закрыл – и отодвинул её от себя, как бы очищая пространство стола для главного вывода.

– Эта "хмарь", товарищ Светлов, уже калечила судьбы, когда вы пешком под стол ходили. Ваша работа, эти "безобидные светяшки" – вторая ласточка. Вопрос в том, что принесёт третья?»

Подполковник откинулся на спинку стула, впервые за весь разговор сменив позу, и нажал кнопку звонка на столе.

– Вы нас заинтересовали. – Его взгляд на секунду скользнул по испуганному студенту, будто ставя в уме галочку. – Вас проводят для оформления документов.

Выйдя из кабинета, Игорь прислонился к прохладной стене и понял, что всё время сжимал кулаки. Он разжал пальцы и судорожно вздохнул. Тело вдруг ослабело, словно после долгой болезни, но в голове, наконец, прояснилось.

Его проверяли не на благонадёжность. Его испытывали на прочность. На способность видеть закономерности там, где другие видели случайность.

И тут его осенило. Здесь, за этим порогом, не было политики, пятилетки и «линии партии». Здесь начиналась чистая наука. Та, что имеет дело не с догмами. А с Угрозой. Им не нужно было слепое согласие – им была нужна истина, добытая вопреки всему.

Этой системе был нужен не винтик. Им был нужен инструмент.

Ей требовалось его упрямство. То самое, что не позволило списать аномалию на «брак плёнки». То самое, что было необходимо, чтобы разглядеть в «светяшках» не сказку, а врага.

Он прошёл.

Кабинет директора НИИ СЦП ОУС. Тот же день.

Кабинет поразил его своим аскетизмом. Никакого помпезного сталинского ампира, лишь массивный стол, стеллажи с папками и карта СССР на стене, испещрённая значками, смысл которых он пока не понимал. Пахло старым деревом, мастикой и озоном – запахом лаборатории, а не кабинета чиновника.

За столом сидел седовласый мужчина. Он был молчаливее и спокойнее, чем Игорь мог предположить. В его позе не было ни угрозы, ни отеческой снисходительности. Только сосредоточенность. Он поправил очки и внимательно взглянул на студента.

– Товарищ Светлов. – Его голос был тихим, но обладал странным свойством заполнять собой всё пространство, вытесняя посторонние звуки. – Вы, наверное, уже поняли, что оказались в месте, где привычные ориентиры теряют смысл.

Игорь молча кивнул. Ощущение сдвинувшейся реальности, в которую его бросили, начало формироваться ещё в кабинете у Васильева.

Директор отодвинул в сторону курсовую работу Игоря, как будто этот документ уже выполнил свою роль.

– Ваше упрямство – ценный ресурс. Но здесь оно обязывает. – Савченко посмотрел на него прямо, и его взгляд стал ощутимо тяжелее. – Мы здесь для того, чтобы гасить пожары до того, как они возникнут. Пока что ваша "хмарь" – это странные туманы и плёнка на асфальте. Диковинка. Но каждая диковинка в нашем деле – это верхушка айсберга, под которой может скрываться всё что угодно. От новой формы жизни до… инструмента. Наша задача – понять, что именно, и быть готовыми.

Он сделал паузу, давая собеседнику время осознать. Игорь стоял, стараясь дышать ровно, и чувствовал, как леденящий ужас постепенно отступает, сменяясь странным, почти болезненным любопытством.

Профессор снял очки и жестом предложил Игорю сесть. Его взгляд был не оценивающим, а изучающим – словно он рассматривал редкий, не до конца понятый артефакт.

– Товарищ Светлов. Вы задавались вопросом, почему ваш скромный научный труд лёг именно на мой стол, а не на стол какого-нибудь начальника отдела кадров?

Игорь молчал. Вопрос и впрямь казался нелепым.

– Институт – это машина, – продолжил Савченко. – Она перемалывает тонны рутины. Но её создавали для того, чтобы ловить сигналы. Едва уловимые аномалии в шуме реальности. – Он переложил курсовую на самый край стола. – Ваша работа – такой сигнал. Но дело не в том, что вы описали. Дело в том, как вы это сделали.

Алексей Петрович достал из стола другой, более объёмный файл и открыл его. Там были фотографии: странные иероглифы на скале, снимок неопознанного биологического образца, график с аномальными колебаниями.

– За последние пять лет мы получили семь отчётов из разных точек Союза.

В том числе и тот, из сорок третьего года, о котором вам, вероятно, уже рассказали. Тот случай был первым звеном. Ваш – восьмым.

Каждое слово директора ложилось на подготовленную почву. То, что Васильев обронил как намёк, Савченко раскладывал как стройную систему. Игорь слушал, и его догадка перерастала в уверенность.

– Все эти отчёты – о «светящихся туманах». И все – от квалифицированных специалистов. Геологов, метеорологов, военных. – Он посмотрел на Игоря поверх очков, и в его глазах читалась усталость. – И все они, столкнувшись с непонятным, пытались подогнать его под известные им шаблоны. Геолог искал выход газов, метеоролог – оптический феномен, военный – диверсию. Они видели не явление. Они видели свою специализацию.

Он отчётливо постучал пальцем по обложке курсовой.

– А вы… вы просто описали то, что видели. Без готового шаблона. Вы признали существование явления, которое не укладывалось в вашу картину мира. Для учёного это сложнее, чем совершить открытие. Это требует определённого склада ума. Упрямства. Или, если хотите, честности.

Игорь машинально провёл рукой по волосам, поправляя ту самую непослушную прядь. Жест был знакомым, почти автоматическим, и он сам удивился этому – казалось, тело понемногу возвращалось к норме, пока разум пытался осмыслить новую реальность.

И пока Савченко говорил, начальное напряжение окончательно отпустило Игоря. Его догадка, робко возникшая после беседы с Васильевым, теперь обретала плоть и кровь. Карта, папки, спокойные слова – всё складывалось в единую, неоспоримую картину. Да, его оценивали. И сейчас ему не просто сообщали вердикт – ему предлагали войти в механизм, работу которого он уже начал угадывать. Это было… признанием. Пугающим и пьянящим.

Голос директора на мгновение поплыл, слившись с гулом в ушах. Игорю пришлось сделать волевое усилие, чтобы снова сфокусироваться. Профессор продолжал рассуждать.

– Вы признали существование явления, которое не укладывалось в вашу картину мира. Более того.

Савченко закрыл папку с чужими отчётами и отодвинул её, как отодвигают что-то ненужное.

– Все они констатировали факт и постарались его забыть. А вы… – он снова посмотрел на выводы в курсовой, – вы написали: «Упорство, с которым явление воспроизводится в одних и тех же биотопах, указывает не на случайный фактор, а на свойство неизвестного агента к целенаправленному распространению».

Он сделал паузу, давая Игорю осознать вес этих слов.

– Вы не просто зафиксировали аномалию, товарищ Светлов. Вы увидели в ней систему. Среди десятков отчётов ваш – единственный, где за разрозненными фактами угадывается стратегия. Вот почему вы здесь. Это – первый критерий.

Савченко на мгновение прервался, его пальцы замерли на обложке курсовой, будто взвешивая нечто неосязаемое. Затем он отодвинул её и открыл верхний ящик стола. Оттуда он извлёк небольшой листок с быстрым, размашистым почерком.

– Но одного упрямства мало, – профессор положил листок на стол, повернув его к Игорю. – В нашей работе нужна внешняя оценка. Не из отдела кадров. От человека, который может поручиться не только за ваш ум, но и за ваш характер. Нина Павловна Семёнова… – он произнёс имя с лёгким, почти неуловимым уважением, – была одной из лучших. И она пишет, что из вас может выйти толк. Для меня её слово значит больше, чем любая характеристика. И это второй критерий – рекомендация.

Игорь смотрел на знакомый почерк. Внезапно вся эта чудовищная машина НИИ обрела неожиданно человеческое измерение. В её основе лежало не только холодное вычисление, но и репутация, профессиональное уважение и лояльность.

– Вся наша работа, товарищ Светлов, держится не только на инструкциях. Она держится в том числе на доверии. На том, что один человек ручается за другого. И несёт за него ответственность. – Он посмотрел на Игоря прямо. – Нина Павловна Семёнова пошла на огромный риск, рекомендуя вас. Она вложила в вас свою репутацию. Свою карьеру, в конце концов. В этом мире, – он обвёл рукой кабинет, – такая рекомендация ценится выше любой бумажки из отдела кадров. Потому что это – единственная валюта, которая здесь имеет значение.

– Мы не воюем с ветряными мельницами, – голос Савченко вновь стал тихим и весомым. – Мы изучаем мир таким, какой он есть. Без фильтров. Без шаблонов. И нам нужны люди, за которых кто-то поручился. Не система. Человек.

– Вы не будете бороться с угрозой. Вы будете её изучать. Без публикаций, без славы, без права обсуждать свою работу с кем бы то ни было. Вы согласны принять эти условия?

Вопрос повис в воздухе. «Согласны?» – это была вежливая формальность, ритуал. Игорь понимал: система, показавшая ему туннель и научный городок, никогда не выпустит его на волю с этими знаниями. Если он будет болтать лишнее – посадят в психушку «для профилактики», а потом выпустят с клеймом невменяемого фантазёра. Его старую жизнь у него уже отняли. Теперь ему предлагали новую.

Он видел перед собой не начальника, а инженера чудовищного механизма. И этот инженер предлагал ему добровольно стать новой шестерёнкой.

Он мог отказаться. Его бы отпустили. Но он понимал: его любопытство, его «упрямство» уже сделали свой выбор. Выйти сейчас – значит навсегда остаться в том простом мире, с его иллюзиями и незнанием. А остаться – значит прикоснуться к истине, какой бы ужасной она ни была.

– Я согласен, – сказал Игорь. Его голос прозвучал твёрдо и чуждо ему самому.

Савченко не улыбнулся, не кивнул. Он лишь нажал кнопку звонка.

– Мария Игнатьевна, проводите товарища Светлова для оформления.

Приёмная первого отдела. Тот же день.

Процедура оказалась до абсурда рутинной. Секретарь Савченко проводила Игоря в небольшую, заставленную шкафами комнату, усадила за стол и молча положила перед ним стопку бланков.

«Анкета по форме №7». «Лист согласия на обработку персональных данных». «Обязательство о неразглашении сведений, составляющих государственную тайну». Бланки были пожелтевшими от времени, отпечатанными на шершавой бумаге, пахнущей типографской краской и архивной пылью.

Мария Игнатьевна, женщина лет тридцати, в строгих очках в тонкой металлической оправе, с непроницаемо-спокойным лицом человека, который уже много лет здесь работает и давно ничему не удивляется, жестом показала на жестяную подставку с проржавевшими перьями и чернильницу.

– Заполняйте. Анкета – все графы, сокращения не допускаются. В листе согласия – фамилия, инициалы, дата. В обязательстве, – она безучастно ткнула коротким, ухоженным ногтем в три места на листе, – здесь, здесь и здесь. Распишитесь полностью, разборчиво.

Её голос был ровным, без интонаций. Развернувшись, она вышла и через минуту вернулась, неся на маленьком подносе гранёный стакан в подстаканнике. Пар густой струйкой поднимался над тёмной, ароматной жидкостью.

– Держите, – она поставила чай перед ним. – Индийский, байховый. Сахар? Для работы мозга полезно.

Фраза прозвучала так же бесстрастно, как и предыдущие инструкции, но в ней вдруг мелькнул крошечный, почти незаметный проблеск чего-то человеческого. Возможно, это была часть ритуала, отточенная до автоматизма. А возможно – искренняя, хоть и скупая, забота о новом сотруднике.

– Да, два, пожалуйста, – ответил Игорь, и сам удивился этой автоматической вежливости, прорвавшейся сквозь онемение. Нервы, что ли?

Она так же молча положила в блюдце два аккуратных кусочка рафинада и оставила рядом миниатюрные щипцы. Это маленькое действие – горячий чай, сахар «для мозга» – было таким же отлаженным элементом процедуры, как и выдача бланков. Система демонстрировала свою заботу. Не потому что должна, а потому что могла себе это позволить. Это была не доброта, а проявление уверенной силы, и оттого – ещё более подавляющее.

Игорь взял перо. Оно было холодным и неудобным. Он обмакнул его в чернила и начал заполнять графы. ФИО, год рождения, место учёбы… Его рука выводила буквы автоматически. Левой рукой он опустил в стакан кусочек сахару и размешал его маленькой ложечкой, прислушиваясь к одинокому позвякиванию металла о стекло. Он сделал глоток. Напиток был крепким, но теперь в горьковатой терпкости чувствовалась ровная, успокаивающая сладость. Настоящий чай. Не та бурда, что разливают в студенческой столовой. Тепло и сахар медленно разливались по телу, странным образом умиротворяя и смиряя. Мышцы спины и плеч, сведённые зажатым комом с момента стука в дверь, наконец-то расслабились.

Ритмичное скрипение пера по бумаге, монотонное заполнение граф – всё это действовало как успокоительное . Он даже не заметил, как выпрямился, перестал вжимать голову в плечи. Это была не эйфория, а капитуляция, принятая на физиологическом уровне. Может, она и права – мозгу и впрямь нужна была глюкоза, чтобы начать переваривать немыслимое. Сначала тело, потом разум.

Он не отрекался от старой жизни. Он просто понимал, что отныне она будет существовать параллельно. Игорь представил свой саксофон, пылящийся в углу. Вспомнил, как всего несколько часов назад его пальцы сами собой пробегали по тёплому металлу клавиш, выискивая тот самый, нужный блюзовый лад – от которого на душе становилось и горько, и светло. Теперь эти же пальцы сжимали перо и выводили на бумаге слова, которые навсегда хоронили того беззаботного парня с саксофоном.

Старая жизнь не исчезала, нет. Она просто отодвигалась, становилась красивой декорацией. Он сможет вернуться в общежитие, сыграть свою партию на отчетном концерте. Но отныне за его спиной будет стоять этот серый научный городок и знание о тихой, непостижимой угрозе.

А пока он пил свой сладкий чай и заполнял анкету, и в этой простой деятельности было что-то гипнотически умиротворяющее.

– Готово? – раздался над ухом ровный голос. Мария Игнатьевна стояла рядом, протягивая руку за бумагами.

Он поставил последнюю подпись. Чёрные, чуть расплывшиеся чернила легли на бумагу. Финал. Этим росчерком он подписал свой отказ от простой жизни в обмен на знание.

Игорь молча протянул подписанные листы секретарю. Она бегло, профессиональным взглядом проверила верность заполнения, сверила все подписи. Затем аккуратно сложила стопку и, не сказав больше ни слова, вышла из комнаты, притворив за собой дверь с мягким щелчком. Ритуал был завершён.

Приёмная первого отдела. Тот же день.

Через пятнадцать минут секретарь вернулась. Она жестом пригласила Игоря следовать за собой.

– Вас просили подождать. Пойдемте, я проведу вас в комнату для гостей.

Она провела его по другому, на удивление респектабельному коридору, с паркетом и строгими пейзажами на стенах. Открыла дверь в просторное, светлое помещение. Здесь пахло дорогим деревом, кожей и слабым ароматом мебельного воска.

Комната была обставлена с намёком на гостеприимство: круглый полированный стол, несколько глубоких кожаных кресел, вдоль стены – стеллажи с книгами, в углу – проектор на тумбе. Но главным был панорамное окно во всю стену.

– Располагайтесь. Вас вызовут, – Мария Игнатьевна вышла, притворив дверь.

Игорь остался один. Тишина. Гулкая, натянутая. Он медленно подошёл к окну.

Административный корпус, судя по всему, стоял на самой границе комплекса. Прямо под окном расстилалась ухоженная территория, а за ней – совершенно обычные поля, тронутые осенней рыжиной, и полоса леса. И на самом горизонте, в дымке, угадывались знакомые силуэты – его город. Тот, из которого его забрали утром.

Утром. Это слово отозвалось в нем эхом. Он посмотрел на небо.

Солнце было не слепящим полуденным шаром, а большим, багровым диском, медленно сползавшим к тому самому лесу на горизонте. Вечер. Прошёл целый день.

Его не отпустили. Не вернули назад. Его жизнь продолжилась здесь, в этой точке на карте, без его согласия. Там, в городе, уже давно прошли лекции.. Та самая девушка с филфака, с двумя толстыми косичками и смеющимися глазами, та, с которой он столкнулся на лестнице и помог собрать книги, та, чьё имя он так и не узнал и пригласить которую теперь уже никогда не сможет… Её образ, такой яркий и полный обещаний всего несколько часов назад, теперь казался картинкой из чужого сна. Он упустил свой шанс.

Навсегда.

Саксофон так и лежит на кровати, футляр закрыть он не успел. Мир жил своей жизнью, а Светлов выпал из него. Юноша стал частью другого мира, чьи границы обозначала колючая проволока, мельком видневшаяся внизу, уходящая в поля.

Он представил, как в его комнате в общежитии темнеет. Как по улицам зажигаются фонари. Как она, может быть, в этот самый момент проходит по тому же коридору, наступает на ту же плитку, где он поднял её книги, и даже не подозревает, что человека, который ей улыбнулся, больше нет. Не в смысле мёртв, а в смысле – стёрт. Вычеркнут. Это было страшнее любой светящейся аномалии. Его прежнее «я» с его робкими надеждами и возможностями осталось там, в том дне, что начался утром и так и не наступил для него здесь.

Медленно опустившись в ближайшее кожаное кресло, Игорь понял, что оно было невероятно удобным. Парень сидел в уюте и комфорте и смотрел, как гаснет день в его старой жизни. Контраст был настолько оглушительным, что внутри всё оборвалось. Не осталось ни страха, ни злости. Только ледяная, всеобъемлющая пустота и одно-единственное ясное понимание.

Побег невозможен. Не потому, что его не выпустят. А потому, что выйти отсюда – значит вернуться к жизни, в которой все его завтрашние дни, все его «может быть», уже отравлены этой тайной. Он больше не сможет смотреть в глаза незнакомой девушке с косичками, не думая о том, что скрывает. А остаться… Остаться значило принять, что его будущее теперь будет состоять из чужих секретов, а не из своих собственных, пусть и несбывшихся, надежд.

Он не принял это. Он просто перестал сопротивляться. Дверь открылась.

– Товарищ Светлов? За вами.

Игорь поднялся. Его лицо было спокойным. Он бросил последний взгляд на багровую полосу заката над силуэтами родного города и повернулся к двери, чтобы сделать первый шаг в свою новую жизнь.

Игорь вернулся в кабинет. Его сопровождающий передал уже подшитую папку с документами директору и вышел. Савченко, просматривая их, снова едва кивнул.

– Распишитесь здесь, – он протянул последний бланк, – о принятии на себя обязательств по Закону о сохранении государственной тайны. – Игорь снова подписался. – Поздравляю. С сегодняшнего дня вы зачислены в штат института на должность техника-лаборанта исследовательской категории. – Полное оформление займёт несколько недель. Медкомиссия, спецпроверка… – Алесей Петрович на секунду замолчал, подбирая слово, и произнёс чуть отстранённо: – …и проверка на полиграфе. – Игорь смутно припомнил это слово где-то в контексте зарубежной криминалистики, но чтобы в Союзе… Впрочем, здесь, судя по всему, многое было иначе.

После секундной заминки голос директора вновь стал безразлично-деловым.

– На сегодня – всё.

Легенда. 16-22 октября 1957 года

Его вернули в город на той же серой «Волге», но уже глубокой ночью.

– Вам предоставляется неделя, – инструктаж от Васильева был лаконичным и не допускал возражений. – Легенда для внешних: «Перевод в спецгруппу Московского химико-технологического института по целевой программе. Общежитие, усиленная программа». Родителям можете сказать, что работаете над важной оборонной тематикой. Больше – ничего. Ваша прежняя жизнь теперь – оперативное прикрытие. Помните об этом.

Первый день он провел дома. Родители, учителя из старой интеллигентной семьи, плакали от гордости. «Сынок, в такой институт! Это же честь!» Они обнимали его, а он чувствовал себя двойным агентом, вживляющим в их реальность ложь.

Он так и не вернулся в общежитие. Его вещи, как он узнал от матери, привезли днём какие-то «грузчики из института». Аккуратно упакованные.

Его старый саксофон лежал на кровати. Он взял его в руки, провёл пальцами по клавишам, но звук не извлёк. Музыка казалась теперь чем-то беззащитным и неуместным на фоне обретенного знания. Он убрал инструмент в футляр и поставил в угол – не навсегда, но на неопределённый срок.

В университете он подписал заявление на перевод. Секретарь декана, женщина с умным, усталым лицом, взяла документы без единого вопроса. «Поздравляю, Светлов. Судьба вам улыбнулась». Он понял: она – своя. Часть системы. Она не спрашивала, потому что уже всё знала.

Прощание с немногими друзьями было самым тяжёлым. Они шутили, звали в кино, хлопали по плечу: «Игорь, да ты звёзд с неба хватил! Теперь ты наш секретный физик-ядерщик!» Он улыбался в ответ натужной, чужой улыбкой и чувствовал, как между ними вырастает невидимая, но абсолютно непроницаемая стена. Он уже жил в другом мире, а они оставались в прежнем, и общего языка у этих миров не было.

Он думал о Лене, о той самой девушке с филфака. Он так и не нашёл её, чтобы пригласить в кино. Теперь этот шанс был упущен. Навсегда.

Поселок НИИ. 23 октября – 23 ноября 1957 года.

Ровно через неделю его снова забрали. На этот раз «Волга» привезла его не к серому зданию, а в настоящий городок. Не унылый посёлок, а место, похожее на кампус престижного НИИ: аккуратные кирпичные здания, сосны, спортивные площадки, даже небольшой пруд. Дети катались на велосипедах, пахло хвоей и дымком шашлыка – обычная жизнь, но отгороженная от всего мира не колючкой, а самой своей сутью.

Его квартира оказалась не казённой клетушкой, а светлой «однушкой» в новом доме. Скрипучий паркет, но свой, отдельный санузел с ванной, телефон. На кухне – запас продуктов. Вид из окна – на детскую площадку и лес. Это был не шик, но уровень жизни, недоступный обычному советскому человеку. Система не угнетала, она вознаграждала. Сразу и безоговорочно.

На следующий день началось его настоящее посвящение. Оно было двойственным.

Утро: Ликбез.

Лекцию по основам аномалистики читал седовласый профессор Мельников с горящими, молодыми глазами. Он говорил о «несводимых явлениях» и «теории разломов», и Игорь слушал, открыв рот. Это была наука, о которой он не мог и мечтать в ЛГУ.

После лекции к нему подошёл долговязый, чуть сутулый парень в очках с толстыми линзами, которые делали его глаза чуть больше. На его белом халате красовалось замысловатое химическое пятно, а в руках он нервно теребил химический карандаш.

– Ты новый? Светлов? Я Сергей, из отдела анализа. Видел твою методику сбора спор в материалах! Гениальный ход со стеклянными пластинами! У нас похожая проблема со сгустками – никак не можем стабилизировать пробу. Заходи как-нибудь в лабораторию, обсудим.

Это был соблазн. Чистый, интеллектуальный азарт. Признание его методики как ценного актива.

День: Проверки.

После обеда его вызывали в кабинет, где за столом сидел майор Громов, человек с лицом бухгалтера и спокойными, всевидящими глазами. Беседы были не допросами, а отработкой сценариев.

– Товарищ Светлов, ваша мать в разговоре с соседкой обмолвилась о вашей «сверхсекретной работе». Прокомментируйте ваши дальнейшие действия.

– Вы встретили старшего товарища по университету. Он настойчиво интересуется вашей новой работой. Ваш алгоритм?

Его учили не просто молчать. Его учили высшей математике оперативной легенды, где любая мелочь могла стать фатальной. Игорь понимал: любая его ошибка – это не статья для него, а проблемы для его родителей, для Семёновой, для репутации всего института. Ответственность давила сильнее любой прямой угрозы.

Вечер: Одиночество и намёки.

Вечером того же дня он пошёл в местный клуб. Там была бильярдная, буфет с настоящим кофе (неслыханная роскошь!) и даже джаз-бэнд. И звучала музыка! Игорь стоял, слушал, и внутри всё сжималось от тоски по саксофону.

На мгновение ему представилось, как он подходит к музыкантам, берёт саксофон, и знакомый, тёплый вес инструмента в его руках растворяет весь этот комок нервов и сомнений. Один-единственный блюзовый квадрат – и он снова был бы там, в своей старой, простой жизни, где самый большой риск – фальшивая нота.

Рука даже дёрнулась, делая этот воображаемый шаг. Но ноги не сдвинулись с места.

Он понял, что не может. Не потому, что боялся нарушить правила – формально-то не запрещено. А потому, что этот жест, этот порыв души, теперь казался ему чудовищно уязвимым. Саксофон был частью того Игоря, который мог позволить себе быть уязвимым, который искал утешения в музыке. А новый Игорь, сотрудник НИИ СЦП ОУС, должен был быть собранным, аналитичным, «инструментом», а не «артистом».

Он лишь глубже засунул руки в карманы, поймав себя на том, что сжимает кулаки.

А дома кто-то из соседей по лестничной клетке, физик-теоретик Михалыч, кивнул ему: «Заходи на партию в преферанс, новичок! С тебя пол-литра!» Словно он свой. Но за этим радушием Игорь чувствовал ту же настороженность, что и у себя внутри. Все здесь были вежливы, но держались на расстоянии, присматривались.

Светлов возвращался в свою квартиру, садился у окна и смотрел на звёзды над тёмным силуэтом леса. Он думал о Лене. Её образ, такой яркий всего месяц назад, теперь казался призрачным, как фотография из чужого альбома. Она осталась в том, старом, черно-белом мире, где главными проблемами были сессия и первое свидание. А он был здесь, в месте, где реальность была глубже, сложнее и… пугающе притягательной. Он тосковал по той простоте, но одновременно его манила эта новая, огромная сложность.

Система не сумела прогнуть его за месяц. Она взяла его в тонкую осаду. С одной стороны – интеллектуальный соблазн, бытовой комфорт, намёки на товарищество. С другой – невидимые, но прочные рамки, тотальный контроль, гнетущее чувство ответственности. И посередине – одиночество и тоска по простой человеческой близости, которая стала самой большой роскошью.

Игорь больше не был студентом. Он ещё не стал своим. Он был на перепутье, и этот месяц показал ему, что обратной дороги нет, а путь вперёд лежит через полное растворение в этом странном, уютном и жутком мире.

И вот, ровно через месяц, в его дверь постучали.

На пороге стоял тот же бесстрастный курьер, что приносил ему продукты.

– Техник-лаборант Светлов? С вами хотят побеседовать. Пойдёмте, я провожу вас.

Приёмная первого отдела. 24 ноября 1957 года.

Его повели в ту самую «комнату для гостей». Войдя, он увидел подполковника Васильева, стоящего у стола с невозмутимым видом.

– Товарищ Светлов, – начал Васильев без предисловий, его голос был ровным и деловым. – По результатам проведения комплекса проверочных мероприятий и адаптационного периода, комиссией принято решение. Вам присвоен статус сотрудника НИИ СЦП ОУС с постоянным допуском к работе с информацией, составляющей государственную тайну, по третьей форме. Поздравляю. Вы приняты.

Он сделал небольшую паузу, давая словам прочувствоваться.

– Легенда для внешних контактов утверждена. Все формальности улажены. С сегодняшнего дня вы зачислены в штат отдела каталогизации и первичного анализа.

Васильев отступил на шаг и повернулся к двери.

– Разрешите представить вашего непосредственного руководителя – старшего научного сотрудника, Виктора Ильича Орловского.

В дверях появился мужчина лет сорока с небольшим, гладко выбритый и аккуратно подстриженный. Его лицо, волевое и живое, казалось, было выточено из камня, а в уголках губ залегли жёсткие складки. Он вошёл стремительно, его движение было резким, порывистым.

– Наконец-то, – его голос прозвучал сдавленно, будто он долго ждал и вот наконец выдохнул, сбросив груз нетерпения. Он быстрым шагом подошёл к Игорю и с силой, не оставляющей сомнений в своей искренности, пожал ему руку. – Виктор Орловский. Очень рад.

В его глазах загорелся ненасытный, профессиональный интерес.

– Ну что, «светлячок», – произнёс профессор, и в его голосе прозвучала не дружеская фамильярность, а сухая констатация учёного, нашедшего нужный образец: перед ним был субъект, связанный со светящимися облаками. Прозвище было не фамилией, как могло показаться, а рабочим ярлыком в каталоге.

– Выходит, это ты нашёл ту самую ниточку? Из тебя может выйти толк.

Он с энтузиазмом хлопнул Игоря по плечу, развернулся и, не оглядываясь, сделал жест следовать за собой.

– А теперь, товарищ Светлов, пойдём, я покажу, с чего здесь всё начинается.. Для начала посетим наш "выставочный зал", так сказать. И не слушай, что там старики вроде Савченко бормочут про «ветряные мельницы». Мы с тобой, Игорь, будем на передовой!

Административный корпус. Тот же день.

Орловский шёл быстро, почти бежал по коридорам, и Игорю приходилось ускоряться, чтобы поспеть. Они спустились на лифте, прошли через несколько КПП и остановились перед массивной дверью с табличкой «Экспозиционный зал №1. Объекты класса «Фон»».

– Сначала – обязательный инструктаж. Наше «введение в предмет», – сообщил учёный, распахивая дверь.

Войдя внутрь, Игорь замер. Зал напоминал музей или гигантский зоопарк. Вдоль стен тянулся ряд прозрачных кубов из бронированного стекла, каждый – с собственным шлюзом и мигающими индикаторами на панели управления. Ровный белый свет и слабый гул систем вентиляции создавали ощущение стерильной, но напряжённой изоляции. Это была не выставка, а строго охраняемый склад необъяснимого, каталогизированного и запертого под стеклом..

– Не пугайся, светлячок, – бросил Орловский, делая жест рукой. – Здесь собрано безопасное. Странное, но безвредное.

Он подошёл к первому кубу. Внутри на постаменте лежал обычный с виду кирпич.

– «Вечный двигатель номер семь», – проскандировал он. – Нашли в печи разрушенной церкви. Сам греется ровно до сорока семи градусов. Уже сто лет. Никакого топлива, никакой химии. Просто лежит и греется.

Игорь смотрел на кирпич и понимал, что его картина мира, и без того треснувшая, теперь рассыпалась в пыль.

Виктор Ильич двинулся дальше, к следующей витрине. За стеклом висело в воздухе перо.

– «Антигравитационное перо». Парит на одной высоте. Не падает, не поднимается. Дунешь – отклонится и вернётся.

Следующий куб. На столе стояла капельница, из которой на блюдце свисала… тёмная, тягучая капля.

– «Неиссякаемая чернильница». Капает с 1924 года, одна капля где раз в полгода. Объём жидкости не меняется. Чернила – обычные. Откуда берутся – хрен его знает.

Ученый не стал останавливаться. Подвел Игоря к небольшой камере. За толстым стеклом на пьедестале стоял обычный настольный метроном. Его маятник мерно и неумолимо качался.

– «Метроном», – голос Орловского стал нарочито ровным, сплетаясь с навязчивым стуком за стеклом. – Сам завёлся в квартире одного академика. Стучит. Уже год. Никаких шестерёнок, пружинок, батареек. Пытались разобрать – стал стучать громче. Просто… стучит.

Он жестом, полным накопленного за годы профессионального презрения, указал на метроном.

– Видишь? Чудо. Нарушение законов физики. Но оно никуда не ведёт. Оно – тупик. А мне нужна дорога.

Профессор повернулся к Игорю.

– Вот такая она, наша кунсткамера. Собираем чужой бред по всей стране. Ты думал, мы монстров ловим и с призраками воюем? Ан нет. Мы – смотрители этого сумасшедшего дома. Мы каталогизируем странности. Потому что не знаем, что из этого безобидного лепета однажды станет языком, на котором с нами заговорит настоящая угроза. Твоя "хмарь", Игорь, – просто следующий кандидат в нашу коллекцию.

Ученый покачал головой. Его бледное лицо исказила горькая усмешка.

– Ну что, светлячок, впечатлён? А ведь это только наш первый зал «Экспозиционный зал №1. Объекты класса «Фон». – Он презрительно фыркнул. – Витрина. Показная часть. Для особо доверенных гостей и новичков, вроде тебя. Чтобы не пугать раньше времени. Месяцами, а то и годами, в этот зал не поступает ничего нового. Потом – нате вам: партия из шести образцов. И все – вот это.

Он снова небрежным жестом указал на метроном и чернильницу.

– Да, это пыль. Безопасные странности, которые не складываются ни в какую картину.

– Но пока ты здесь стоишь, в других корпусах идут работы с объектами класса «Евклид» и «Кетер». Там – другие отделы, другие люди. Там уже не до коллекционирования. Там идёт тихая, ежедневная война на сдерживание.

Орловский обвёл рукой зал.

– Вот это всё – моя головная боль. Вернее, сырьё для неё. Моя задача – не изучать каждый отдельный дурацкий метроном. Моя задача – найти общее. Закономерность. Связь между метрономом, летающим молотком в Свердловске и твоими светящимися спорами. Месяцами мы сидим над картами, отчётами, графиками. Ищем корреляции. А в итоге получаем вот это – свалку разрозненных фактов, которые не складываются ни в какую логичную картину. Просто белый шум аномальности. Десять лет я пытаюсь найти в этом шуме хоть какую-то мелодию. И всё без толку. Пока…

Профессор замолчал, и его взгляд, привыкший к бесконечным графикам, стал острым и цепким, упёршись в Игоря. Тот стоял, разглядывая метроном, пытаясь осмыслить масштаб. Десять лет. Белый шум. Эта фраза отозвалась в нём с особой силой.

– …Пока не начал изучать это твое новое явление. Облака, туман… Уверен, Васильев уже вложил тебе в голову, что твой объект – «вторая ласточка» после случая в сорок третьем. Так вот. Это не вторая ласточка. Это – двадцать вторая. Я насчитал уже два десятка отметок на карте за последние пятьдесят лет, где фиксировали схожие явления. Но ВСЕ они были точечными. Однократными. А этот твой туман…

Виктор Ильич сделал шаг вперёд, и в его глазах загорелся холодный, почти одержимый огонь.

– И твой объект… – он ткнул пальцем в грудь Игоря, – …твой объект – первый, который не просто странный. Он – активный. Он эволюционирует. Впервые за десять лет у меня в руках не обломок пазла, а целый кусок картины. Понимаешь? Не вопрос, а начало ответа. И этот ответ находится не здесь, среди этой пыли. Он – в моём кабинете, в семи папках с предварительными заключениями. Пошли. Я покажу тебе, как рождается стратегия сдерживания.

Архивный раздел 7-б: инциденты, требующие пересмотра протоколов

Операция по сдерживанию «спорыньи типа Б» в 1961 году считается образцовой. План был выполнен, зоны расширены, сотни гектаров обработаны огнём. Героизм был настоящим. Сейчас, перечитывая эти отчеты, вижу: мы были слепы и не разглядели за дымом костров главного. Когда пришли туманы – все были уверены, что война идёт с той же заразой. Мы ошибались. Приняли имитацию за оригинал.

Личная заметка, приколотая к отчёту о практике 1961 г. Степана В.

Практиканты.

СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА № 127/с

от Директора НИИ СЦП ОУС Савченко А.П.

в Совет Министров СССР

15 апрель1959 г.

Совершенно секретно (Особая папка)

Тема: О критическом положении с грибковым поражением сельскохозяйственных культур и неотложных мерах по его сдерживанию

Настоящим докладываются результаты анализа данных по защите растений за 1957-1959 гг.

Установлено:

На территории ряда областей выявлена новая, крайне агрессивная форма гриба спорыньи, условно обозначенная как «Разновидность Б».

Данная разновидность характеризуется небывалой скоростью распространения. Радиус рассеивания её заразного начала в атмосфере достиг 1-2 км, что делает неэффективными существующие санитарно-защитные зоны.

Поражаются не только традиционные культуры (рожь, пшеница), но и картофель, свёкла, отдельные виды кустарников.

Токсикологические свойства «Разновидности Б» варьируются и не поддаются прогнозированию. Применяемые агрохимические методы обеззараживания демонстрируют низкую эффективность.

Заключение: Существующие меры борьбы с вредителем не обеспечивают его сдерживания. Возникла реальная угроза прорыва заразного начала в пригородные зоны крупных населённых пунктов с непредсказуемыми последствиями для здоровья населения и продовольственной безопасности.

Рекомендация: В целях предотвращения чрезвычайной ситуации инициировать под легендой «борьбы с особо агрессивной разновидностью спорыньи» СРОЧНОЕ расширение санитарно-защитных зон вокруг городов согласно прилагаемым расчётам (ширина от 3 до 5 км). Считать данную меру первоочередной.

Директор НИИ СЦП ОУС

[Подпись] Савченко А.П.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ СОВЕТА МИНИСТРОВ СССР № 347-СС

«О неотложных мерах по усилению защиты населённых пунктов от карантинного объекта «Спорынья типа Б»

1 мая 1959 г.

(Опубликовано в открытой печати)

В связи с выявлением на территории ряда регионов страны высокоагрессивного карантинного штамма гриба Claviceps purpurea (Спорынья типа Б), представляющего чрезвычайную угрозу санитарно-эпидемиологическому благополучию населения, продовольственной безопасности и сельскому хозяйству, Совет Министров СССР ПОСТАНОВЛЯЕТ:

Утвердить новую минимальную ширину санитарно-защитных зон:

для городов с населением св. 1 000 000 чел. – 5 км

для городов с населением св. 100 000 чел. – 4 км

для прочих населённых пунктов – 3 км

Обязать местные Советы народных хозяйств обеспечить на указанных территориях:

Полное уничтожение древесной и кустарниковой растительности.

Проведение регулярной химической мелиорации почв.

Создание и поддержание минерализованных полос.

Возложить ответственность за исполнение данного постановления на председателей облисполкомов.

Председатель Совета Министров СССР

[Подпись]

_____________________________

Грузовик вынырнул из-за поворота у подножия холма, плавно выезжая с пустыря. Сперва под колёсами перекатывался дорожный щебень. Мелкий, серо-чёрный, укатанный в плотную корку. Щебёнка тянулась ровно, безжизненно, и лишь ветер гонял редкие вихри пыли, пахнущей остывшей золой и химической горечью. Колёса глухо шуршали по утрамбованной поверхности. Впереди, на стыке земли и неба, темнел силуэт города.

Ближе к городу щебень сменился потрескавшимся асфальтом с полустёртой разметкой, уныло тянувшимся ещё пару километров. Это была буферная зона, где город встречался с пустырём. Здесь, у самых крайних домов, бригада рабочих в промасленных робах выкорчёвывала чахлую берёзку. Двое спиливали ручной пилой второе такое же деревце – его ствол был неестественно тёмным, почти чёрным на срезе. Они работали быстро, не глядя на проезжающую машину.

Ещё чуть дальше асфальт сменился свежим, тёмным, с яркими белыми полосами только что нанесённой разделительной полосы. Грузовик неспешно миновал кварталы типовых пятиэтажек, и город распахнулся – широкие проспекты, аккуратные, вымытые до блеска витрины, алые флаги. Воздух пах весной, свежей краской и… едва уловимым, но въедливым оттенком гари.

По обе стороны проспекта, на идеально вымеренных расстояниях друг от друга, стояли ели. Пушистые, разлапистые, они возвышались над тротуарами, отбрасывая на асфальт кружевные тени. Между их тёмно-зелёных крон открывался вид на аккуратные парки с молодыми липами, чьи нежные кроны сливались в единое бледно-зелёное кружево. Нигде не было видно взрослых, высоких деревьев – ни в парках, ни во дворах. Местные жители давно привыкли к этому порядку вещей и уже не помнили, когда в последний раз видели могучий вековой дуб или раскидистый клён. Так было всегда – с самого детства, с самого их рождения. Город был молодым, плановым, и такая вечная юность казалась естественной. Лишь самые высокие ели, те, что стояли ближе к окраинам, казалось, были слегка припорошены сединой.

Грузовик плавно катил по проспекту, его тень скользила по фасадам зданий из стекла и бетона, мимо газетных киосков с плакатами «Даёшь пятилетку в 3 года!» и «Догоним и перегоним!», мимо бочки с квасом, у которой собралась небольшая очередь из мужиков в рабочих спецовках. На пешеходном переходе грузовик притормозил, пропуская группу детишек в одинаковой школьной форме. Они шли парами, держась за руки и размахивая маленькими красными флажками, а две молодые женщины в синих форменных платьях, сопровождающие, с улыбками подгоняли отстающих. Из открытых окон донеслись обрывки популярной радиопередачи.

Город был воплощением мечты о новом мире – чистым, светлым. Рост его был плановым, будущее – предсказуемым и ясным, как чертёж. И никто в этом чётком ритме новостроек и партийных лозунгов не видел тени, которая ползла к городу с окружающих полей, не слышал неумолимого шороха приближающейся беды, для которой не было ни планов, ни чертежей.

Именно от этого города, с утра пораньше, отъехал бортовой ЗИЛ. Машина была старой, проржавевшей, и её двигатель с надрывом ревел, с трудом справляясь с тяжёлым грузом. От вибрации дребезжали доски на бортах, а брезентовый тент хлопал на ветру. Кузов, оборудованный откидными скамейками, был забит под завязку: два десятка студентов, их вещмешки, лопаты, канистры с бензином для огнемётов и соляркой для тракторной техники. Воздух был густым и тяжёлым – пахло бензином, пылью и молодостью, той особой беззаботностью, что бывает только в двадцать лет.

Погрузку сопровождало бормотание мрачного кладовщика, который, не глядя в глаза, вручал каждому свёрток. Внутри – грубые брезентовые робы, насквозь пропахшие казённым мылом, серые респираторы-«лепестки» и трёхдневный аварийный паёк в брезентовом мешке: галеты, тушёнка, концентрат каши.

– Средства индивидуальной защиты. Карантинный объект. Сдать по возвращении, – бубнил он, ставя в ведомости галочки. Никто не вслушивался.

Из всей суматохи погрузки ярче всего запомнился курьёз: долговязый парень с физфакультета, зазевавшись, споткнулся о ящик с консервами «Завтрак туриста». Банки с грохотом покатились по асфальту, и всю группу задержали на десять минут, пока студенты не собрали все разлетевшиеся жестянки.

И вот теперь они ехали. На лобовом стекле кабины болтался жёлтый пропуск с надписью «Карантинная зона», а за бортами мелькали родные улицы, которые с каждым поворотом всё больше были похожи на чужой, совсем не знакомый город.

Орали песни, перекрывая грохот мотора и свист ветра в потрёпанных брезентовых пологах:

«Не кочегары мы, не плотники,

Но сожалений нет,

А мы монтажники-высотники,

И с высоты вам шлём привет!»

Смеялись. Девушка в ярко-красной кофте, Катя, заводила и душа компании, звонче всех выводила куплет. Рядом с ней парень по имени Игорь, краснея, пытался подобрать аккорды на старой гитаре, доставшейся от брата. Кто-то уже делился бутербродами, кто-то, прикрыв глаза кепкой, пытался вздремнуть, раскачиваясь в такт ухабам.

Все, кроме Эттырке, приехавшего из Чукотки. Он сидел, прислонившись к брезентовому пологу, и тихо подыгрывал на маленьком, медном варгане, едва слышный вибрирующий звук которого терялся в общем гуле. Плоская, безлесая равнина за бортом казалась ему чуждой и неуютной.

Солнце уже стояло высоко, когда ЗИЛ, потративший несколько часов на объезд холма, выполз на пустынную грунтовую дорогу. И тут, за поворотом, песня оборвалась на полуслове, словно кто-то в мире выключил звук. Гитара у Игоря издала фальшивый, обрывающийся звук. Катин голос замер, будто ей перехватило дыхание. В наступившей тишине стал слышен только неровный гул мотора.

То, что открылось взгляду, было не похоже ни на что. Гигантская, уходящая до самого горизонта равнина чёрного щебня и выжженной глины. Ни деревца, ни кустика, ни единого намёка на жизнь. Только бесконечная, мёртвая пустошь. Воздух стал тяжёлым и едким, пропахшим химической горечью и палёной землёй.

Ещё минуту назад кузов звенел от смеха и музыки, а теперь… Теперь было только вязкое молчание, в котором слышалось лишь прерывистое дыхание и где-то сзади тихое: «Что за…»

Эттырке поднялся, сунул варган в карман и осмотрел пустырь с привычным, охотничьим вниманием, будто выслеживал зверя по едва заметному следу.

– Что это? – крикнула Алёна, девушка с густой каштановой косой, вглядываясь в эту жуть.

– Чего? – переспросил шофёр, на мгновение оторвав взгляд от дороги. Его взгляд скользнул по привставшим студентам, по их шокированным лицам, и он тут же всё понял.

– Это против новой спорыньи, – равнодушно бросил он, не оборачиваясь. Его лицо было скрыто кепкой. – По радио говорили ещё в прошлом месяце, постановление правительства вышло. Да и в газетах писали: разновидность, мол, ядрёная, какого-то нового типа Б. Споры на километры летят. Вот и расширяют. Раньше полоска была, а теперь – вот.

Студенты, привстав, молча смотрели на мёртвую землю. Они родились и выросли в этом городе. Они помнили узкую, в несколько сотен метров, полосу щебня, за которой начинались дачи, сосняки и поля душистой клубники. Теперь сосняков не было. Теперь была только эта безжизненная пустыня, создание которой потребовало титанических, невообразимых усилий и ресурсов.

Веселье испарилось мгновенно. Катя, девушка в ярко-красной кофте, до этого звонче всех певшая, бессильно опустилась на ящик. Игорь, парень с гитарой, беспомощно провёл по струнам, издав дребезжащий звук. Эттырке, не отрываясь, смотрел на пустырь. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах читалось глубокое, почти профессиональное недоумение следопыта: он умел читать следы зверя в бескрайней тундре по сломанной ветке, по следу на снегу, а здесь же – не было ничего живого. И эта пустота, лишённая даже намёка на жизнь, вызывала в нём глухое, необъяснимое беспокойство.

– Да что вы все вскочили, сядьте обратно, не раскачивайте. – беззлобно заворчал водитель, Игнат Семёнович. – Успеете ещё наглядеться, нам ещё далёко ехать.

Через некоторое время ЗИЛ свернул на разбитый просёлок, начал пробираться между полей. Здесь земля ещё была живой, но уже больной. Здоровые, зелёные посевы причудливо и жутко соседствовали с угольно-чёрными проплешинами, где пшеница уже была выжжена. Кое-где колосья стояли скрюченные, неестественно тёмные – видимо, сюда ещё не успели добраться обходчики с огнемётами. Вместо утренней свежести воздух теперь был насыщен сладковато-горьким запахом гари и едким химическим шлейфом, от которого першило в горле.

Сзади кто-то из студентов глухо кашлянул. Алёна, сморщившись от вони, с раздражением перекинула мешавшую косу за спину, нащупала в рюкзаке свёрток и, порвав упаковку, прилепила серый «лепесток» к лицу.

ЗИЛ трясся по просёлку ещё долго, пока наконец не заглох с глухим стуком у покосившегося бревенчатого дома на краю крошечной деревушки. Был час дня, время обеденного затишья, но деревня казалась вымершей: ни голосов, ни лая собак, только ветер шелестел сухой листвой на посеревших от пепла деревьях.

– Ефим Кузьмич! – крикнул шофёр куда-то во двор ближайшего дома, высунувшись в окошко кабины.

– До Ивановки сегодня поедешь, чтоль? Вроде собирался давеча. Ежели да, так айда, подвезу. Как раз по пути.

Из калитки, поскрипывавшей на единственной живой петле, вышел дед. Лет восьмидесяти, не меньше. Сухонький, как щепка, в стёганой безрукавке, несмотря на изнуряющую жару. Лицо его было похоже на старую, испещрённую морщинами карту, но глаза – светлые, ясные, видевшие насквозь.

– Здорово, Семёныч. – Дед прищурился, глядя на грузовик. – А ты-то зачем в Ивановку? Случилось чего?

– Там у них на отшибе старый клин почернел. Свои-то замаялись, подмогу просили. Председатель даже в райцентр сигналил, людей запрашивал. Ну, вот вам и люди… – он бросил быстрый взгляд на студентов и отвёл глаза.

– Свежие силы. Городу видней, кого прислать… – вздохнул устало и мотнул головой в сторону кузова. – Забирайся, подброшу как раз.

Дедок привычным, ловким движением вскарабкался в кузов и устроился на бортике, кивнув студентам.

Пока шофёр и дед перебрасывались словами, скрипнула калитка соседнего дома. Приоткрыв её ровно настолько, чтобы просунуть голову, выглянула девочка лет семи. Она не смотрела на студентов и деда, её взгляд сразу ухватился за кабину, будто ждала кого.

– Дядя Игнат! – пискнула она, и её лицо озарилось короткой, робкой надеждой. Она выскочила на улицу, как была, босая, в тоненьком платьице, выцветшем до бледно-голубого.

Подбежав к кабине, девчушка радостно подпрыгнула на одной ноге.

Шофёр высунулся, протянул ей небольшой свёрток в газете.

– Держи, Катька. Мамке отдай.

Из-за плетня, вытирая руки об засаленный фартук, вышла худая женщина. Увидев шофёра, она слабо, устало улыбнулась.

– Спасибо, Семёныч. Выручаешь.

– Да ладно, Марин… – шофёр мотнул головой в сторону поля за околицей. – Ну, как у вас? Спокойно?

Женщина сразу стала серьёзной, повела плечом в ту же сторону.

– Тьфу-тьфу, слава Богу, пронесло… Было намедни два очажка у леса, с ладошку каждый. Так мужики сразу – серой да известью, и спалили. Пока чисто. Каждый день обходим, каждую травинку смотрим. Живём, как на пороховой бочке. Чуть зазеваешься – всё, пиши пропало.

Шофёр кивнул, его взгляд скользнул по понурым лицам студентов в кузове.

– Ну, держитесь там… А я ребят на недельку к вам в совхоз везу. Будут помогать.

Женщина кивнула, без радости, и, взяв дочь за руку, потянула её обратно во двор.

Шофёр, проводив взглядом мать и дочь, покачал головой. Затем резко, рывком дёрнул стартер, мотор с рёвом чихнул и ожил. ЗИЛ, с трудом поймав передачу, тронулся. Дед Ефим, удобнее устроившись в кузове и чуть потеснив студентов, хрипло, больше для себя, произнёс:

– Каждый день обходят… Каждую травинку… А оно всё равно лезет. Тише воды, ниже травы. Не вывести, только сдерживать.

Машина, подпрыгивая на колдобинах, выбралась на пригорок. И все, кто был в кузове, снова замерли, увидев долину внизу.

Это было не сплошное пепелище. Это было большое, когда-то живое поле, но уже изъеденное, будто оспой. Повсюду, среди ещё зелёного, но уже низкого и хиреющего хлеба, зияли уродливые проплешины – от нескольких квадратных метров до целой полосы – где колосья потемнели и скрючились. На глаз, примерно треть поля была поражена. Местами, словно погребальные костры, дымились небольшие, аккуратные кучки – видимо, с утра уже начали работу, дожигая вчерашнее.

– Глянь, Ефим Кузьмич, – сказал шофёр, – вон тот участок у леса… В прошлом году вроде очистили. Опять полезло. Не иначе, живучее стало.

– Ага. Как вчера. И как позавчера, – старик хрипло отозвался, не отрывая взгляда от поля. – Там, у канавы, земля сырая, она это любит. Я ж говорил Семёнухину в прошлом годе – копай глубже дренаж. Никуда оно не девается, Семёныч. Только сдерживать. Каждый год по чуть-чуть подъедает. Как ржавчина.

– Фу, как гарью воняет, – сморщилась Алёна, инстинктивно прижимая к носу серый «лепесток».

– А ты думала, на пикник едем? – из кабины донёсся голос шофёра. – Это ж не вчера жгли – сегодня с утра уже работа кипит. Обычное дело. Каждый день одно и то же. Ужо привыкните.

Слова шофёра, прозвучавшие с той же интонацией, с какой говорят «завтра дождь будет», повисли в воздухе. Привыкнуть к этому? Алёна сжала свой «лепесток» так, что пальцы побелели.

Дед Ефим медленно, с наслаждением раскурил самокрутку и повернулся к студентам. Его взгляд был тяжёлым, отрешённым.

– У меня, пацаном, когда эта немочь впервые на поле саваном легла, никаких этих «карантинных объектов» и в помине не было. Вышел как-то утром – а пшеница словно сажей посыпана. И стоит над полем тишина мёртвая, ни шмеля, ни птицы. Потом, уже к обеду, прискакали из города эти, как их… жандармы, – хмыкнул он, будто вспоминая что-то нелепое. – По-вашему, милиция. А с ними барин один, в пенсне. Учёный. Посмотрел, понюхал колос – и говорит: «Сжечь. Всё до тла».

Ефим Кузьмич замолчал, затянулся. Дымок поплыл по ветру. – Как выли тогда бабы… Волком выли. Хлеб-то на корню погубили. Голод потом был. Многие в город подались, на заводы. Кто смог.

В кузове повисла гнетущая тишина, нарушаемая только рёвом мотора. Парень в мятой футболке перестал раскачиваться и замер, испуганно прижавшись к борту. Две девушки, до этого шептавшиеся о чём-то своём, притихли, широко раскрыв глаза.

Эттырке, до этого неподвижно наблюдавший за пейзажем, вдруг резко зажмурился. Его плечи напряглись. Чуть отдышавшись и успокоившись, он медленно достал из кармана варган, посмотрел на него, как на единственную понятную в этом мире вещь, и крепко, до побеления костяшек, сжал в кулаке.

– Жандармы? – недоверчиво переспросил Степан, парень в очках. – Дед, да ты, наверное, ещё при царе родился.

– При нём и родился, – не улыбаясь, ответил старик. – И немочь эту при нём же впервые и увидел. А вы думали, она вчера появилась?

Он помолчал, его взгляд снова ушёл вдаль, скользя по уродливым серым пятнам на ещё живых полях.

– Сперва зараза эта только рожь да пшеницу брала. Потом – овёс. Потом – картошку, свёклу… Теперь, гляжу, и до яблонь в саду добирается. Редиска, слышь, пока держится. Крепкая она.

– Ничего себе, – протянул Степан и задумался. – Значит, эта дрянь ещё при царе была? А нам на собрании говорили, что это буржуи заграничные вывели новую гадость, чтоб нас потравить.

– Буржуи… – хрипло фыркнул старик, и в его глазах мелькнула горькая усмешка. – Мне, пацану, тот барин в пенсне, тоже про заграничных сказывал. Мол, порча эта заморская. А потом, при вашей власти, другие учёные приезжали. Один, помню, тщедушный такой, в очках, всё бубнил, мол, зараза – она как живая, меняется, подстраивается. Так наш парторг, здоровенный мужик, на него как накинулся – орал, что учёный баламутит народ буржуазной лженаукой, а делу помогает не болтовня, а ударный труд и дисциплина. Ну и трудились… – Дед мотнул головой в сторону чёрных проплешин. – Как видишь.

Он помолчал, затянулся, выпустил струйку дыма в сторону поля.

– Эх, молодежь… – хрипло вздохнул дед, и его взгляд, скользнув по их испуганным, недоумевающим лицам, на миг задержался на Алёне. – Совсем ещё дети…

И это слово, брошенное дряхлым, усталым дедом, стало последней каплей. Алёна, до этого сидевшая, сгорбившись и уставившись в пол кузова, резко подняла голову. Глаза её застилала влажная пелена, но слёзы не текли – будто застыли внутри комом злости и тошноты.

Дед Ефим внимательно посмотрел на неё, и в его старческих глазах мелькнуло нечто большее, чем просто жалость – узнавание.

– Моего отца после того первого пала, с горя, в запой потянуло. Думал – всё бессмысленно. – Он тяжело вздохнул. – А выходит, детки, мы тут не просто урожай спасаем. Мы – щит, чтоб та зараза дальше не пошла.

Дед умолк, но Алёна не опустила взгляд. Она смотрела прямо на деда, но в её глазах не было ни злости, ни вызова – только бессилие, как будто она вдруг состарилась на десять лет за эти десять минут.

Степан сидел неподвижно, но его пальцы нервно перебирали прядь волос, будто он пытался решить в уме нерешаемую задачу. Рыжеволосая Таня уткнулась лицом в колени и замерла. Долговязый студент с физфака, тот самый, что уронил ящик с консервами, застыл в странной, неудобной позе – он собирался встать, но замер на полпути, одна рука опиралась о борт, другая бессильно свисала. В его глазах читался не страх, а полная, растерянная пустота, как у человека, который забыл, что хотел сделать. А Эттырке, не разжимая сведённых судорогой пальцев, медленно поднял руку и прижал медную пластинку варгана ко лбу, то ли пытаясь охладить разум, то ли впитать в себя хоть крупицу здравого смысла из этого знакомого, холодного металла.

– Пятьдесят лет… – тихо, больше самому себе, сказал Степан. – Это ж наша страна с этой штукой всё время, с революции и до полёта спутников, воюет?

– Воюет, – хрипло бросил дед, и его слово повисло в воздухе. Он не стал смотреть на Степана, его взгляд вновь ушёл к уродливым проплешинам полей за бортом. – И проигрывает. Тихо так. По чуть-чуть. Вот и вас, зелёных, на самый край кинули. Где та старая зараза сидит, которую мы жжём, жжём, а она из пепла снова прорастает.

Его слова, как тот самый пепел, осели в кузове, впитались в брезент и кожу. Больше никто не говорил.

Машина ещё с полчаса тряслась по просёлку, пока наконец вдали не показалась Ивановка. ЗИЛ, подпрыгивая, въехал в деревню – несколько десятков покосившихся изб по обеим сторонам пыльной улицы – и остановился. Мотор заглох, и на студентов обрушилась оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего металла и далёким, едким запахом гари.

С калитки ближайшего дома сдёрнули щеколду, и на улицу вышел мужик. Невысокий, коренастый, с лицом, выгоревшим на солнце до цвета обожжённой глины. Он шёл неспешно, но в его медленной походке чувствовалась уверенность человека, который здесь главный.

– Ну, приехали? – его голос был хриплым, как напильник. – Я Василич, ваш царь и бог на неделю. Быстро разгрузились, свалили вещи в клуб – он вон там, с краю, длинный сарай. Через двадцать минут, всем составом, здесь же. Староста группы, ты где? Ко мне подойди чуть попозжа. Покажу, где что, и как с огнём обращаться, чтоб самим не сгореть. Все всё поняли?

В ответ раздалось нестройное, усталое «Ага… Понял…». Кто-то тут же, вздохнув, потянулся за своим рюкзаком. Студенты молча, устало начали вылезать из кузова. Алёна тихо, так, чтобы слышала только её подруга, шепнула: «Ну, началось…»

Двое парней, не глядя друг на друга, начали спускать на землю тяжёлые канистры. Шофёр, тем временем, вышел из кабины.

– Василич, держи папку от агронома. Там карта участков и расписание на неделю. Молоковоз вам продукты завезёт завтра к обеду. На первые дни своего хватит. Ребят через семь дней, в понедельник, заберу.

Бригадир молча кивнул, приняв папку. Он даже не взглянул на неё – привычным жестом сунул под мышку. Такая папка у него была далеко не первая. И не последняя.

Дед Ефим спрыгнул на землю, легко, как мальчишка.

– Ладно, орлы. Удачи! – сказал он, оглядев растущую гору припасов. – И смотрите – противогазы не снимайте, слышите? Совсем. А то наглотаетесь этого дыма – голова кружиться начнёт, тошнить будет, будто с перепоя. Потом не очухаетесь.

Он кивнул шофёру: «Семёныч, заезжай как-нибудь на чай, потолкуем», – развернулся и пошёл прочь. Его сухая, негнущаяся фигура быстро терялась в пыльной дымке, растворяясь между избами.

ЗИЛ развернулся и, пыхтя, покатил обратно, к городу, оставляя за собой шлейф пыли. Студенты остались стоять у груды своего скарба посреди незнакомой, безмолвной деревни. Песни и смех остались где-то там, далеко, за поясом мёртвой земли.

Алёна дёрнула плечом и с силой сбросила свой рюкзак на землю, подняв облачко пыли. Степан потянулся за своим, машинально проверяя, на месте ли заветный блокнот для записей. А Эттырке молча смотрел на дымящиеся за околицей поля. Он вырос в тундре, где у всего в мире была своя цель и своё место: олень – для стада, песец – для шубы, ягель – для жизни. Здесь же он видел бессмыслицу: одну жизнь уничтожали ради спасения от другой жизни. Эта чужая, неумолимая логика пугала его куда больше самой «немочи».

Они приехали. Тишина, в которой повисли их несложившиеся песни и несмешные шутки, была гуще и тяжелее дорожной пыли. Впереди была неделя.

Объект СК-012.

ОТЧЁТ ОБ ИЗЪЯТИИ АНОМАЛЬНОГО ОБЪЕКТА

Исх. № 287/с от 21 июля 1959 г.

Автор: Начальник оперативной группы, капитан Коваль А.Д.

Начальнику НИИ СЦП ОУС, тов. Савченко А.П.

1. ОСНОВАНИЕ:

Распоряжение НИИ СЦП ОУС № 44-ОП от 20.07.1959 г. на выезд оперативной группы по сигналу из г. Суздаль Владимирской области.

Примечание: Выезд был задержан на 18 часов в связи с необходимостью получения исчерпывающих медицинских заключений по пострадавшему и согласования легенды с местными органами госбезопасности

2. ПРЕДЫСТОРИЯ ОБЪЕКТА:

Объект (пара кожаных сапог, стиль соответствует северорусской обуви XVII века) обнаружен 25.04.1959 г. при разборе чердака дома № 7 по ул. Кремлёвской, г. Суздаль, ранее принадлежавшего купеческой семье Орловых. Объект находился в кованом сундуке с неидентифицированными символами. Владелец дома, гражданин Петров Иван Васильевич, передал сапоги в Суздальский краеведческий музей как диковинку, предположив, что это театральный реквизит.

3. ОПИСАНИЕ ИНЦИДЕНТА:

19.07.1959 г. в 14:30 в музее произошёл несчастный случай. Старший научный сотрудник, гражданин Сидоров Алексей Петрович (1928 г.р.), проводивший инвентаризацию в основном фондохранилище №1, примерил объект. Непосредственными свидетелями инцидента являются:

Смирнова Мария Игнатьевна (смотритель музея),

Волкова Анна Семёновна (смотритель музея).

Показания смотрительниц разнятся:

Смирнова М.И. утверждает, гражданин Сидоров «бежал с невероятной скоростью по центральному проходу между стеллажами, не реагируя на оклик». Не справившись с управлением, он с силой столкнулся с несущей бетонной колонной в торце хранилища.

Волкова А.С. сообщает, что она зашла позже и видела только как гражданин Сидоров упал возле колонны.

Результат: Гражданин Сидоров А.П. госпитализирован с диагнозом: закрытый многооскольчатый перелом обеих костей правой голени, перелом трёх рёбер, сотрясение головного мозга. Состояние тяжёлое, сознание спутанное.

4. ОПИСАНИЕ ОБЪЕКТА:

Пара сапог из мягкой кожи коричневого цвета, богато украшенных тиснёным орнаментом и металлическими вставками. Подмётки имеют сложную слоистую структуру из неизвестного материала, напоминающего окаменевшее дерево. При осмотре обнаружены микроскопические узоры на внутренней поверхности кожи, не поддающиеся идентификации. Объекту присвоен временный индекс СК-012 «Сапоги-скороходы».

5. ДЕЙСТВИЯ ОПЕРАТИВНОЙ ГРУППЫ:

Группа в составе капитана Коваль А.Д. и лейтенанта Озеровой Н.И. прибыла на место 20.07.1959 г.

Объект СК-012 изъят, упакован в специальный контейнер (свинцовый кожух, код К-4). Сапоги были сняты с ног пострадавшего сотрудниками «Скорой помощи» до прибытия группы.

Со всеми лицами, располагавшими информацией об инциденте (3 чел.), проведена разъяснительная беседа с приведением свидетельских показаний в соответствие с легендой. Оформлены пожизненные обязательства о неразглашении (Форма Н-7).

Особое внимание уделено свидетельнице Смирновой М.И., чьи первоначальные впечатления, вероятно, искажённые шоковым состоянием, были успешно скорректированы в ходе беседы.

Список подписавших:

Смирнова Мария Игнатьевна (смотритель музея),

Волкова Анна Семёновна (смотритель музея),

Никольский Пётр Леонидович (директор Суздальского краеведческого музея).

По согласованию с местными органами распространена и закреплена следующая легенда: «Травма получена в результате падения со служебной стремянки при попытке дотянуться до коробки на верхней полке стеллажа во время плановой инвентаризации. Шум от столкновения с колонной был интерпретирован свидетелями как падение тяжёлого предмета вместе со стремянкой. Объект (старинные сапоги) был повреждён в ходе инцидента и впоследствии списан».

Гражданин Сидоров А.П. переведён в закрытый стационар НИИ для лечения. Ввиду его текущего состояния, собеседование отложено до восстановления ясности сознания.

6. ПРЕДВАРИТЕЛЬНАЯ КЛАССИФИКАЦИЯ И РЕКОМЕНДАЦИИ:

Класс: Предположительно Евклид. Основание: демонстрирует аномальные свойства, представляющие непосредственную опасность при контакте. Требует изоляции.

Рекомендации:

Поместить объект СК-012 в карантинное хранилище № 3.

Проведение экспериментов приостановить до разработки постоянного протокола содержания и мер безопасности.

Решение о судьбе гражданина Сидорова А.П. принять по результатам лечения и последующего собеседования.

Приложения:

Фотофиксация места инцидента (5 листов).

Копии обязательств о неразглашении (3 шт.).

Прорисовки символов с сундука.

Капитан /Коваль/

[подпись]

Суздаль. Краеведческий музей. Фондохранилище №1. 19 июля1959 года, 14:25.

Полуденная сонная тишина висела в длинном помещении хранилища, нарушаемая лишь скрипом половиц под неторопливыми шагами. Повсюду царил рабочий беспорядок: наваленные на стеллажи коробки, груды папок на подкатных тележках, а у дальнего торца – алюминиевая стремянка, на верхней ступеньке которой валялись забытые кем-то перчатки. Пылинки медленно танцевали в узких столбах света из решётчатых окон.

Алексей Петрович Сидоров, старший научный сотрудник, устало потёр переносицу, откладывая папку с инвентарными описями. Рядом на столе, поверх бархатной подкладки, лежали сапоги.

Они были прекрасны. Не «артефактом» – а шедевром. Мягкая, почти живая кожа цвета старого мёда. Тиснёный узор, похожий на морозные завитки. Мягкий блеск металлических блях – не золото, а томлёная медь. Сидоров, человек до мозга костей прагматичный, видел в них высшее мастерство сапожника. Руки безвестного обувных дел мастера, чей труд пережил века.

Он оглянулся. Две смотрительницы, Мария Игнатьевна и Анна Семёновна, обычно помогавшие с инвентаризацией, куда-то исчезли. Наверное, в буфет, чай пить, – мелькнула у него мысль. И от этой мысли стало на душе и просторно, и немножко стыдно-радостно. Значит, не увидят. Неловко, конечно, но кто узнает?

Он снял свой правый ботинок – поношенный, пахнущий пылью улиц и гуталином. Сравнение было не в его пользу. Вытер руки о брюки. Потом осторожно, почти благоговейно, вставил ногу в сапог.

Кожа обняла ступню удивительно мягко, но плотно, без единой складки. Сидели как влитые, – с профессиональным удовлетворением констатировал он. Надел второй. Встал, сделал пробный шаг от стола. Половицы тихо скрипнули под упругой подошвой. Ещё шаг. Ничего особенного. Только удобно. Необыкновенно удобно.

В голове пронеслась нелепая картинка: вот он, Алексей Сидоров, выступает на учёном совете не в своих замызганных ботинках, а в таких вот. Коллеги удивлённо взглянули бы, может, посмеялись бы.

Он повернулся, намереваясь пройтись вдоль стеллажа, и сделал третий шаг.

Щёлкнуло.

Не в ушах. Где-то глубоко в костях.

И мир рванул навстречу.

Стеллажи, картонные коробки, папки – всё слилось в непрерывную дрожащую полосу. Воздух ударил в лицо сплошной, свистящей стеной, вырвав дыхание. Он инстинктивно попытался схватиться за что-то – но его ноги несли его вперёд с чудовищной, нарастающей силой. Это был бег. Бешеный, идеально ровный бег прямо к массивной бетонной колонне в торце хранилища.

– Помогите! – слабо пискнул Сидоров севшим от ужаса голосом.

Из-за стеллажа вышла Мария Игнатьевна, держа в руках дымящийся стакан. Её круглое лицо замерло в недоумении, которое за долю секунды сменилось ужасом.

– Алёш… – начала она.

Но было поздно.

Тусклый, глухой удар, похожий на то, как бьют мешком с песком. Хруст, от которого сжалось внутри всё. И потом тишина. Глубокая, звенящая, нарушаемая лишь медленным скольжением тела на пол и тяжёлым, прерывистым хрипом.

Анна Семёновна, выглянувшая из-за спины подруги, тихо ахнула и уронила поднос. Звон разбитого стекла вторично разорвал тишину.

Суздаль. Краеведческий музей. 20 июля 1959 года, 7:30 утра.

Здание ещё было закрыто для посетителей. Пётр Леонидович Никольский, директор музея, сам отворил служебную дверь, впуская троих человек в штатском. Его лицо было серым от бессонницы и беспомощной ответственности.

Первой вошла капитан Анна Коваль. Женщина коренастого сложения, в строгом плаще. Русые волосы были убраны в тугую, аккуратную косу, обвитую вокруг головы. Ярко-голубые глаза, холодные и быстрые, окинули вестибюль одним взглядом.

Следом протиснулся Пётр Силантьев. Худощавый, в помятой куртке, он нёс массивный алюминиевый кейс. Зайдя в помещение, он привычным жестом сдвинул на лоб очки в роговой оправе.

За ними вошла Нина Озерова. Её густые волосы были собраны в небрежный пучок, из которого уже выбились упрямые пряди. В руках она несла планшет с документами.

– Где объект? – спросила Коваль, её голос был ровным, со слабым, но уловимым южным говором.

– В основном хранилище… Сапоги. Я лично приказал фельдшеру снять их сразу. – торопливо заговорил Никольский. – Нельзя же было оставлять… вещь-то музейная. Потом положили на стол. Трогать больше не стали.

– Свидетели уже приехали? – уточнила капитан.

– Свидетели – Мария Игнатьевна и Анна Семёновна – в моём кабинете. Больше никого не было.

Коваль кивнула и жестом велела директору проводить группу на место.

На входе в хранилище Никольский, торопясь, задел плечом алюминиевую стремянку, прислонённую к стеллажу. Та с противным дребезжанием грохнулась на бетонный пол.

В хранилище вс на том же столе, покоились сапоги. Они лежали как попало – один на боку, второй подошвой вверх. Бархатная подложка была за ненадобностью сброшена на пол. Эта беспорядочность кричала об осторожности, граничащей со страхом. На бетонной колонне в конце прохода между стеллажами чётко читалось тусклое пятно и паутина мелких трещин.

– Добре, – тихо сказала Коваль, больше для себя. – Её взгляд скользнул от сапог к пятну на стене. – Хорошо, что сапоги сняли почти сразу. И человека освободили, и экспонат не потеряли. По-хозяйски. – В её голосе не было ни насмешки, ни одобрения.

– Боялись, но панику не подняли. Положили и ждут, когда приедем мы и заберём эту проблему.

Она надела тонкие защитные перчатки.

Силантьев щёлкнул защёлками кейса и начал раскладывать аппаратуру: «Зоркий», лампу-вспышку, рулетку. Озерова, не теряя времени, достала блокнот и карандаш.

– Темновато для швов и подошвы, – пробурчал Силантьев, оценивая мрачное освещение хранилища.

– Добавь света, сколько есть. – бросила Коваль. – Озерова, наружный осмотр, я диктую, ты записывай. Силантьев, фотофиксация. Крупно, все детали, особенно подмётка и крепления.

Работа закипела почти без слов. Щелчки затвора, резкие вспышки, холодный, ровный голос Анны, торопливые записи Нины, заносящей в протокол каждую царапину: «Правый сапог, внешняя сторона голенища, тиснёный орнамент, визуально – стилизация под хвойные ветви…»

Только когда все снимки были сделаны и занесены в опись, Коваль подошла вплотную. Ловким, резким движением она накинула на сапоги стерильный полиэтиленовый пакет и, не дав им сместиться, перенесла в раскрытый кейс Силантьева. Раздался глухой, мягкий стук.

– Теперь свидетели, – скомандовала Коваль, снимая перчатки и убирая их в плоский металлический бокс. – Силантьев, отнеси контейнер в машину. Озерова, со мной.

В кабинете директора их ждали две испуганные женщины и сам Никольский. Коваль говорила спокойно, чётко, без снисхождения. Объяснила, что произошёл несчастный случай при нарушении правил обращения с экспонатами, что расследование ведётся, а все детали являются государственной тайной.

Её голос был спокойным, но в каждом слове чувствовалась непреклонная уверенность.

– Вы видели, как ваш коллега упал со стремянки, – произнесла она, глядя прямо в глаза Марии Игнатьевне. Это не было вопросом.

– Я… я видела, как он… бежал… – начала та, сбившись.

– В полумраке хранилища, при испуге, легко спутать падение с… любым резким движением, – мягко, но чётко перебила её Коваль. – Вы слышали удар. Вы увидели его уже падающим. Вы очень потрясены, Мария Игнатьевна. Шок искажает воспоминания. Вам нужно хорошенько отдохнуть. – В этих словах не было сочувствия, только констатация факта.

Силантьев, не поднимая глаз, положил перед каждой по три экземпляра Формы Н-7.

– Подпишите, пожалуйста, что ознакомлены с официальной версией происшествия, – сказал он глуховатым голосом. – Для вашего же спокойствия.

Директор Никольский, бледный, кивнул им: «Подписывайте, девчата. Что уж теперь…»

Подписывали молча, с дрожащими руками.

Когда последняя подпись была поставлена, группа собралась у выхода. Тяжёлый кейс с сапогами уже был надёжно зафиксирован в багажнике служебного Уаза.

– Всё? – спросила Озерова, поправляя выбившиеся волосы. В её голосе звучала не только усталость.

– Для нас – да, – ответила Коваль, поправляя плащ. – Дальше – лаборатория. Пусть учёные разбираются, что это и почему оно сломало человеку ноги.

Она взглянула на молодую сотрудницу, и в её глазах на миг мелькнуло что-то похожее на усталое понимание.

– Первый раз всегда странно и непонятно. Видишь только последствия. Потом учишься видеть причину. И это не всегда легче.

Силантьев уже ждал у двери, поправляя очки. Никольский молча открыл дверь, провожая их. Озерова вздохнула и вышла первой, на свежий прохладный воздух.

***

В институте всё началось с трёх суток карантина. Объект СК-012 поместили в изолированную камеру, где датчики фиксировали всё: температуру, излучение, магнитные поля. Датчики молчали. Сапоги лежали в свинцовом ящике, как пара обычной, пусть и старинной, обуви.

На четвёртый день, убедившись в пассивности, объект формальной резолюцией передали в испытательный бокс. Туда же поступил запрос от группы капитана Коваль – проверить механику взаимодействия. Стандартные процедуры были запущены, а результаты, оформленные как положено, должны были поступить в лабораторный корпус к утру.

Лабораторный комплекс НИИ СЦП ОУС. 25 июля 1959 года, 8:15.

Воздух в лаборатории 3-Б был стерилен и неподвижен, пах озоном от приборов, пылью от ветхих фолиантов и слабым, въевшимся в стены химическим запахом. Под толстым стеклянным колпаком на центральном столе покоились сапоги-скороходы – объект СК-012.

У стола, в безупречно чистом халате, стоял Ержан Нургалиев. Его тёмные, спокойные глаза переходили с чертежа на сапоги и обратно, а пальцы методично перебирали линейку.

– Сорок километров в час, – произнёс он ровным голосом, водя линейкой по графику. – Но разгон нелинейный. Смотрите: зависимость почти квадратичная. Первые пять метров – будто его просто сильно толкают. Следующие пять – скорость растёт лавинообразно. Последние пять – движение уже практически на максимальной тяге. Вся фаза – полторы секунды. Критическая точка – здесь. – Лаборант постучал карандашом по отметке на графике. – Тут ускорение становится некомпенсируемым. Траектория при этом – абсолютная прямая.

– А значит, наш потерпевший успел осознать и даже закричать, как и упомянула в своих показаниях одна из свидетельниц. – подтвердила догадку Анна Коваль, не отрываясь от документов.

Игорь Светлов, сотрудник отдела аналитики, приглашённый для консультаций, изучал фотографии места инцидента из фондохранилища. Он поправил привычным жестом тёмную прядь, падавшую на лоб – жест, сопутствующий мучительному поиску того важного, что пока ускользало от их внимания.

– Посмотри на следы в пыли, – он указал на снимок. – Сапоги сняли с него сразу по приезду «скорой». Отнесли и бросили у ножки стола. Потом кто-то поднял и положил обратно, но уже не на своё место.

– Значит, испугались, но выбросить не решились, – заключил Ержан, не отрываясь от расчётов. – Ценный экспонат всё-таки. Даже если он только что переломал человеку ноги. Любопытно.

У окна, у небольшого лабораторного столика, остановилась Анна. Перед ней были разложены листы пергамента с прорисовками узоров с сундука. Она сравнивала их с увеличенными фотографиями металлических блях на сапогах, время от времени делая пометки острым карандашом.

– Символика одна, – резюмировала она, не глядя на мужчин. Её голос звучал низко и певуче. – Школа северная, видно по вязи. Но вот эти три кольца, переплетённые… Ни в одном справочнике нет. Ни в геральдике, ни в знамёнах ремесленных цехов. Как будто замкнутая система. Одна внутри другой.

– Возможно, это не украшение, а инструкция, – предположил Игорь, откладывая фотографии. – Только написанная на языке, которого мы не знаем.

– Или условие, – добавил Ержан, наконец отложив линейку. – Условие работы. Как кодовый замок. Бежит по прямой, пока не встретит препятствие. Потому что нет команды на поворот. Нет правильного… ключа. Или владельца.

Коваль отложила карандаш. Её движение было резким, отчеканенным, как и её вопрос.

– Вывод? – спросила она коротко.

– Предварительный, – ответил Игорь. – Объект действует по строгим, но неизвестным нам правилам. Он опасен при непосредственном контакте, но только при определённых условиях. Каких – пока не ясно.

– Добре, – кивнула Коваль, снова склоняясь над рисунками. – Ждём данные от Силантьева и Озеровой. Тогда, може, и прояснится.

В лаборатории воцарилась рабочая тишина – та, что наступает, когда гипотезы высказаны, а новые данные ещё не пришли. Нарушали её лишь тихое жужжание вентиляции и скрип карандаша Коваль по бумаге.

Сапоги под стеклом лежали неподвижно, и только пылинки, медленно оседающие на колпак, напоминали, что время идёт. Они выглядели просто старинной обувью – красивой, мастерской работы, но лишь оболочкой для чего-то, что ускользало от спектрографов и логики.

Дверь в лабораторию с шипением отъехала в сторону, и первым, почти ввалившись, вошёл Пётр Силантьев. Его куртка была запачкана машинным маслом, под мышкой он сжимал потрёпанную папку с грифом «Испытательный полигон №2». Лицо его выражало профессиональную досаду.

– По вашей задаче – полный ноль, – заявил он, не дожидаясь вопросов, и шлёпнул папку на свободный угол стола. – Механики со своей куклой-шагоходом пол дня маялись. Манекен деревянный, манекен на шарнирах, манекен с электроприводом и имитацией мышечного сокращения по чертежам из ЦНИИ робототехники… Реакция – ноль. Абсолютный. Сапоги как мёртвые.

Пока он говорил, в проём двери, влетела Нина Озерова. Видно было, что она почти бежала по коридору, догоняя Силантьева. Она дышала часто, сжимая в руках две папки, но глаза её горели азартом первооткрывателя. В руках она держала два тонких, но плотных дела.

– Из медбокса, – выдохнула она, положив дела перед Светловым. – Заключение по Сидорову и протокол первичного осмотра объекта на месте. Он пришёл в себя сегодня утром.

Игорь взял верхнюю папку. Ержан и Коваль перевели внимание на него. Силантьев, тем временем, открыл свою папку и, водя пальцем по столбцам цифр, продолжал доклад:

– Потом подключили психологов. Нашли агента с высокой внушаемостью, закрепили его на страховочном треке в ангаре. Под гипнозом создали установку: «это красивые исторические сапоги, тебе интересно, как они сидят на ноге». Надел. Сделал три шага. Обычных. Как в валенках. – Силантьев снял очки и устало протёр переносицу. – После сеанса он сам сказал: «Я в глубине души ждал подвоха. Не мог отделаться от мысли, что меня обманывают».

– То есть даже искусственно созданное «любопытство» не сработало, – заключил Ержан.

В это время Игорь, пробегая глазами лист с показаниями пострадавшего, зачитал вслух выдержку, подчёркнутую красным карандашом:

– «…не помню, чтобы я ожидал чего-то особенного. Просто… они такие красивые были. Рукастая работа. Я хотел почувствовать, как это – носить такую красоту. Представить себя… ну, не знаю, боярином, что ли. А потом…»

Игорь замолчал, давая прочувствовать фразу.

– «Просто хотел почувствовать, как это – носить такую красоту», – повторила капитан Коваль. Её голос прозвучал тихо, но отчётливо. – Ни проверки, ни эксперимента. Чистое любопытство. Эстетический импульс.

– Именно, – кивнул Игорь, откладывая бумагу. – Он не тестировал гипотезу. Он удовлетворял личное, ничем не испорченное любопытство. Действовал «просто так».

– А наш агент, даже под гипнозом, действовал «в рамках задания», – добавил Силантьев. – Его любопытство было инструментальным. И сапоги это почувствовали.

Нина Озерова, отдышавшись, внимательно слушала. Её большие серые глаза перебегали с одного собеседника на другого, ловя логическую нить.

– Значит… они реагируют не на человека вообще, – прошептала она осторожно. – А на состояние человека? На… чистоту помыслов?

– На чистоту взаимодействия, – поправил Ержан. – На действие, свободное от парадигмы контроля и изучения. Сидоров находился в «своей» реальности, где сапоги – всего лишь красивая старинная вещь. Мы же все здесь… – он обвёл взглядом лабораторию, – находимся в реальности, где любая красивая старинная вещь – потенциальный объект класса «Евклид». Мы иммунизированы знанием. И это знание – непреодолимый барьер.

Капитан Коваль медленно сложила листы с символами, её движения были точными и окончательными.

– Вывод, – произнесла она. – Активное изучение объекта методами Института невозможно в принципе. Для его активации требуется тот, кто не ждёт подвоха. А таковой в нашей системе не может существовать по определению. Мы можем описать его свойства, но не можем их воспроизвести. Тупик.

В лаборатории повисло тяжёлое, насыщенное мыслями молчание. Гипотеза оформилась в чёткий, неутешительный вердикт. Сапоги под стеклом, казалось, безразлично взирали на этот вердикт – как на что-то само собой разумеющееся.

Нина Озерова вздохнула и поправила выбившиеся волосы.

– Мне ещё в архив нужно, – сказала она, обращаясь больше к капитану Коваль. – Сдать копии протоколов. И… может, посмотреть, нет ли в старых описях чего-то похожего на эти узоры.

Коваль кивнула коротким, деловым кивком.

– Добре. Действуйте. И захватите, кстати, ключ от картотеки Гроссмана. Он сегодня в отъезде, но говорил, что там могут быть полезные материалы по северным орнаментам.

– Поняла, – Озерова собрала свои папки и, кивнув на прощание остальным, направилась к выходу. Но створка внезапно отъехала в сторону, и в проёме возникла фигура Виктора Ильича Орловского. Озерова, едва не столкнулась с ним, но успела сделать шаг назад.

– Осторожней, осторожней, – произнёс профессор, слегка отступая и пропуская её. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по её лицу, папкам в руках, а затем перенёсся в лабораторию. – Спешишь? Ничего, беги.

– Извините, Виктор Ильич, – смущённо пробормотала Нина и, кивнув, почти побежала в сторону архива.

Орловский вошёл, его внимательный взгляд обвёл помещение: сапоги под стеклом, разложенные чертежи, приборы, троих сосредоточенных сотрудников.

– У вас тут с утра пораньше народ, – заметил он, и в его голосе прозвучала привычная лёгкая ирония. – Не лаборатория, а проходной двор какой-то.

Ержан, не отрываясь от спектрограммы, тихо, но внятно пробурчал:

– Уже который день. То полевики, то начальство. Работать когда?

Учёный усмехнулся уголком губ, но не стал комментировать. Его внимание привлекла капитан Коваль, которая уже встала и собиравшая свои бумаги.

– А, Анна Дмитриевна, вот вы-то мне и нужны. – Он сделал несколько шагов вглубь комнаты, но его взгляд уже скользнул к колпаку. – Хотя погодите. Это же тот самый суздальский объект? Я видел предварительную классификацию – «Евклид». Неужели что-то действительно интересное?

– Объект СК-012, – коротко ответила Коваль, кивнув в сторону колпака. – Пара сапог. Активируются при надевании, обеспечивают неуправляемое движение по прямой с возрастающей скоростью до сорока километров в час. Результат – переломы у испытателя.

– Механика ясна? – спросил Орловский, подходя ближе и внимательно разглядывая сапоги сквозь стекло.

– В общих чертах, – вступил Игорь. – Действуют по принципу «включено-выключено». Но «выключить» их может только, условно говоря, хозяин. Для всех остальных – это билет в один конец. Мы предполагаем систему идентификации, основанную не на биометрии, а на… чистоте намерения. На безусловном принятии объекта как просто вещи.

Виктор Ильич задумчиво покачал головой, его пальцы постучали по стеклу колпака.

– Слишком красивая гипотеза. Похоже на сказку.

– В каждой сказке есть правило, – спокойно парировала Коваль. – Наш младший сотрудник, Озерова, перед уходом удачно сформулировала. Они реагируют не на человека, а на… чистоту помыслов. Как в сказках – тому, кто душою чист, и конь крылатый подчиняется. «Наивный пользователь», если переводить на наш язык.

– «Наивный пользователь»… – Орловский повторил, и в его голосе исчезла ирония, осталась только заинтересованная оценка. – То есть нулевой, чистый. Хороший оперативный термин. Вам, капитан, стоит его в заключение вписать. Это уже не сказка, а почти рабочая модель. Да и факты … – он взглянул на ровную линию траектории на чертеже Ержана, – факты упрямы. Ровная прямая, отсутствие контроля… Да, похоже на инструмент с защитой. Примитивной, но абсолютно эффективной. Химия?

– Ничего, – отчеканил Ержан. – Обычная кожа, обычная медь. Аномалия не в материале. Она в правилах, по которым этот материал работает.

– То есть изучать нечего, – резюмировал профессор. – Только констатировать свойства. Значит, ваш вывод о тупике… он верен. В текущих парадигмах.

Он помолчал, разглядывая замысловатые узоры на бляхах.

– Рекомендую отправить всё в архив. Полное досье, включая ваши прорисовки символов и этот самый тезис о «наивном пользователе». Пусть лежит. Мир велик, и, может быть, когда-нибудь эти пазлы сложатся с другими. – Он обернулся к Игорю. – И передайте Гроссману, когда он вернётся, чтобы посмотрел в своих картотеках упоминания не только об артефактах, но о ритуалах передачи. О «дарах» и «посвящениях». Это может быть ключом.

– Будет сделано, Виктор Ильич, – кивнул Игорь.

– Отлично. – Орловский повернулся к Коваль. – Анна Дмитриевна, пройдёмте со мной. Поскольку здесь, – он кивнул в сторону колпака, – мы упёрлись в теоретический тупик, пора переключаться на полевую работу. Нужно обсудить детали предстоящей экспедиции. Получили, наконец, добро на выезд в ту сибирскую локацию, про которую я вам говорил. Там, по описаниям, целый ассимилированный участок леса. Пора готовить группу.

Коваль коротко кивнула, взяла свой планшет и, поправив прядь волос, убранных в тугую косу, последовала за руководителем аналитического отдела к выходу. На пороге Орловский ещё раз обернулся:

– Не засиживайтесь тут. Оформите заключение и – в архив.

Дверь закрылась. В лаборатории воцарилась привычная рабочая тишина, нарушаемая лишь гудением приборов и мерными шагами в коридоре.

Игорь Светлов вздохнул и отодвинул от себя стопку фотографий и протоколов по СК-012. В глазах мелькнула знакомая тень – лёгкое раздражение учёного, упёршегося в стену.

– Ну что ж, – произнёс он, собирая свои бумаги в папку. – Вывод ясен. В текущих условиях – тупик. Остаётся архивировать и ждать. Ждать, когда появится новый контекст или… тот самый «нулевой пациент», которого в наших стенах не сыскать. Что же до пострадавшего – его судьбу решит комиссия. Пока что Сидорова оставили на «Наблюдении», но это уже не наше дело.

Ержан, не глядя, уже протянул руку к стопке чистых бланков заключений.

– Согласен, – сказал он своим ровным, бесстрастным голосом. – Я оформлю итоговое заключение и подготовлю объект к переводу в основное хранилище. В сектор "Евклид-Пассив". Хотя бы не "Кетер" – не придётся дежурить у мониторов. Карантинный срок вышел, поведение описано и классифицировано. Пусть занимает своё место на полке.

Он взял первый бланк и уверенно вывел в графе «Рекомендация»: «Перевести в архивное хранилище №3 (Долговременное, категория «Евклид-Пассив»).»

Игорь кивнул, застегнул свою папку и встал. Его ждал недописанный прогноз по динамике споровых выбросов на следующий квартал – работа куда более объёмная и тревожная, чем описание очередного курьёза для архива.

– Тогда на этом моя миссия здесь завершена. Спасибо за помощь, Ержан. Материалы по «Сапогам» я внесу в общую базу, и скорее всего завтра. У самого ещё «Облака» на столе ждут недописанными.

– Удачи с облаками, – не поднимая головы, откликнулся Нургалиев, уже погружённый в заполнение граф.

Он поставил печать на заключении по СК-012, ровно сложил все бумаги в дело: протокол изъятия, фотофиксацию, заключение психолога об успешной коррекции показаний свидетеля Смирновой М.И., справку из медотсека о переводе гражданина Сидорова А.П. на режим «Наблюдение-2». Он достал из папки лист описи, прошёлся по пунктам взглядом и напротив каждого – от «Фотофиксация места инцидента» до «Акт о приёме-передаче в архивное хранилище» – поставил аккуратную галочку шариковой ручкой. Последним был пункт «Свидетели: работа проведена». Галочка. Дело было закрыто.

Стопка ещё не разобранных лабораторных журналов и папка с грифом «Объект Ф-447: Предварительные данные по флуктуациям» терпеливо ждали своего часа на краю стола. Ержан потянулся к папке, открыл её и пробежал глазами по первой странице – стандартный бланк первичного описания.

Сапоги-скороходы под стеклянным колпаком оставались немыми и бесполезными. Сложенные в ту самую нелепую позу, в которой их сбросили с ног Алексея Сидорова, они теперь напоминали не артефакт, а вещественное доказательство по закрытому делу. Их случай был исчерпан, описан и отложен в долгий ящик.

А в лаборатории 3-Б уже шла обычная, ни на секунду не прекращавшаяся работа. Работа над следующей загадкой из бесконечного списка.