# Лысая

Маша Константиниди

Дебютный роман Маши Константиниди хихикает и плачет, разыгрывает греческую трагикомедию и документирует тяжелую внутреннюю борьбу. Это молодой автофикшн, где встречаются черная жижа и хор париков, студенческие бары и темные мысли, а честный рассказ о жизни с алопецией и хроника Москвы поздних 2010‐х – ранних 2020‐х превращаются в универсальную историю о том, как сложно жить с несовершенным телом (а совершенных тел не бывает) и быть понятыми другими людьми.

> дедушке Вите, люблю тебя и скучаю.

> твоя Маруся

© Маша Константиниди, 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Individuum ®

## кудряшки

папа говорил – не верь, не бойся, не проси. в детстве я видела сериал по «мастеру и маргарите» и решила, что папа чуть усилил воланда. когда я работала судкорром в «новой газете», вдруг оказалось, что это воровская максима.

папа говорил – нужно всего добиваться самой. и дарил мне любую куклу, которую я захочу.

папа говорил – русские не сдаются. и я дралась с ним всеми силами, а он держал меня одной рукой и щекотал животик.

папа не говорил – ты сибирская принцесса. папа не говорил – я люблю тебя, доченька. но я и так это знала.

папа говорил – ну невеста. папа говорил – а чего только одно платье взяли? папа говорил – точно теплый костюм? я кивнула, в шапке-ушанке, комбинезоне, пуховике и варежках в гостиной было очень жарко. ногам повезло больше: на них были простые розовые тапочки с котенком, потому что новые ботинки на эту зиму решили не покупать.

на следующий день мы оказались на горнолыжной базе. папа засел в баре наверху – не знаю, был ли там алкоголь, но называлось это почему-то «бар». мы с мамой катались: она сама по себе, я – с инструктором, очень высоким дяденькой с прямым носом. с другой стороны, когда тебе четыре, все дяденьки очень высокие.

больше всего мне понравилось подниматься на бугеле.

через час или полтора тренировок дяденька сказал, что я могу скатиться сама. я съехала и встала в очередь на подъемник. я была собой очень довольна. солнце шпарило вовсю – я смотрела наверх, запрокинув голову, и жмурилась так, что глаза уменьшились до щелочек.

я умело прицепилась бугелем – «прафисианалка». передо мной поднимались папа с дочкой моего возраста. у нее была розовая курточка и длинная косичка, выглядывавшая из-под шапки, но я ей не завидовала. мой красный пуховичок мне очень нравился – у него на молнии был улыбающийся снеговик. а кудряшки удобно спрятались в шапке-ушанке, коротенькие и пушистые. девочка капризничала.

– ну посмотри, мальчик вот едет один и совсем не боится, – он оглянулся на меня и подмигнул. сначала я даже не поняла, что он имеет в виду меня.

за микросекунду я посмотрела на себя его глазами – и вдруг оказалось, что я вовсе не девочка. во мне нет ничего девочкового – я лупашу пацанов в садике жезлом сейлор мун, когда они обижают других девочек. я всегда выбегаю вперед в уличных играх. я громкая и смелая. я вдруг поняла, что девочки себя так не ведут.

– я не мальчик, я девочка, – сказала я. дяденька смущенно извинился, а я так и осталась одна со своим переживанием. я поднялась на гору, отстегнулась, сняла лыжи, воткнула их в снег и во вдруг потяжелевших ботинках побежала в сторону бара, где сидел папа. мне принесли чай с лимоном и сахаром, и, поскольку это была уже не первая поездка, я знала, сколько нужно добавить сахара в кубиках, как выдавливать лимон, чтобы получился тот самый идеально вкусный чай. мне нравилось макать кубики рафинированного сахара в него по чуть-чуть, будто сахар пробует водичку. нравилось смотреть, как из кипенно-белого сахар становится бежевым, а потом размягчается, крошится и падает в кружку. пакетик чая «принцесса нури» размочил ажурную бумажную салфетку, от кружки остался неаккуратный круг на столе. я смотрела на свое отражение в чашке – не очень красивая. я сняла куртку, потому что под ней была розовая кофта с барби. нужно было, чтобы все видели, что я девочка.

– почему он сказал, что я мальчик?

– он просто не очень умный, марусик. а шапка у тебя очень красивая. – мама пригладила мои взмокшие кудряшки, убрала их со лба назад. я отодвинула от себя шапку, надевать ее не хотелось. – пойдем обратно на склон, покатаемся?

– я больше не хочу.

в тот год дед мороз тоже не распознал во мне девочку. в школе раннего развития, куда я ходила вместо детского сада, был новогодний утренник. мама сшила мне очень красивый костюм, тщательно воссоздающий образ мальвины – синий парик, бант, розовое платьице и такие же панталоны с белыми рюшами. меня нельзя было перепутать с мальчиком, это точно.

всей группе подарили сладкие подарки и видеокассеты с мультиками. я увлеклась мандаринкой, а настя рядом со мной радостно взвизгнула. дед мороз принес ей кассету «барби и лебединое озеро», совсем новый мультик. эту барби недавно напечатали в журнале, и в продаже в «детском мире» на урицкого ее еще не было. у нее было воздушное платье с перьями и корона с лебедем.

я полезла распаковывать свою кассету – она почему-то была очень большой. из-под обертки на меня смотрел диснеевский «горбун из нотр-дама» в двух частях. глаза наполнились слезами. даже дед мороз не считал меня хорошенькой девочкой. в итоге на общей фотографии я заплаканная – учительнице я сказала, что мне неудобно в парике.

уже в машине я расплакалась по-настоящему.

– дед мороз не подарил мне кассету с барби, потому что я дерусь с мальчиками, – я завыла. мама обернулась с переднего сиденья и начала судорожно объяснять, что подарки покупали родители, что дед мороз подарит мне хороший подарок тридцать первого числа, а она не нашла нужную кассету, и, конечно, мы поедем прямо сейчас и поищем еще. мы проехали три магазина, папа за рулем не жаловался, хотя я знала, что он забирал меня после офиса, но на третьей остановке устала я. мама обнимала меня и вела за руку, но в моей детской голове всё уже сложилось в четкую картинку, и ее нельзя было изменить.

это всё из-за коротких волос. если бы дяденька на склоне увидел волосы из-под шапки, он бы ни за что не назвал меня мальчиком.

когда волосы начали отрастать, я тут же сняла парик, ходила с почти ежиком, который постепенно начал кудрявиться, прямо как в детстве. кажется, что, когда у тебя грудь пятого размера, трудно не выглядеть женственно. трудно не выглядеть женщиной. но меня раз за разом упрямо окликали молодым человеком в течение всего времени, когда у меня были экстракороткие волосы.

в моде оверсайз, на мне джинсы-бойфренды и свитер имени данилы багрова горчичного цвета, который мне связала мама. на голове шапка, тоже мамин труд, я не снимаю ее в помещении, потому что, сюрприз-сюрприз, зимой уши мерзнут без волос даже под крышей. между брюками и носками два сантиметра голой кожи, почему-то на втором курсе холод мне нипочем, я всю зиму хожу в осеннем пальто и кроссовках.

saucony все в белых разводах от соли, я пьяно всматриваюсь в них. подошва липнет к полу от пива. мне нравится чуть двигать ногой вверх и чувствовать это липкое натяжение.

– молодой человек, а вы меня не пропустите?

я оборачиваюсь, потому что за плечо трогают меня, а не какого-то молодого человека. девушка передо мной явно впервые на покровке, 17, и не понимает, почему на три бара и триста человек здесь две туалетные кабинки. девушка не извиняется, но говорит «ой», как будто этого достаточно. мисгендеринг, который мы не заслужили.

с этим точно нужно что-то делать, думаю я. в следующий раз, собираясь на тусовку, я смотрю на себя в зеркало, провожу рукой по коротким кудряшкам и решаю поярче подвести глаза. в зеркале отражается открытый шкаф – там очень много розовых вещей. их точно стало больше с тех пор, как я сняла блондинистый длинный парик. кудряшки милые, все друзья трогают их, радуются моим успехам в лечении. но, стоя в светлой и летней московской ночи у «дежурной» рюмочной на арбате и вливая в себя третью кружку димедрольного вишневого пива за 280 рублей, я вдруг слышу:

– молодой человек, вы не подскажете, к красной ветке в какую сторону? – я оборачиваюсь, улыбка девушки угасает, она несмело хихикает. – ой, простите, девушка. не подскажете?

я показываю рукой, как пройти, и вновь разворачиваюсь к друзьям. розовый бомбер меня не спас. это все потому, что у меня короткие волосы.

когда ты растешь в домашней оранжерее, очень тяжело выходить во внешний мир. родители обустроили вокруг меня стеклянный купол, под которым я была самой красивой, умной, талантливой и любимой девочкой. у меня всё всегда получалось, я всё всегда получала. бесконечные модные показы перед папой после похода в магазин, самая розовая комната на свете. я была самой хорошей девочкой, и я знала это.

во внешнем мире вдруг оказалось, что я какая-то неправильная девочка. я видела это по скромным длинноволосым и тихим одноклассницам, по тому, как на них смотрят мальчики. я, боевая и громкая, была для них веселой подругой в играх, но, кажется, дергать за косички меня никто не собирался. меня скорее пытались ударить кулаком в нос на переменке перед изо. вдруг оказалось, что любить розовый недостаточно.

что вообще такое женственность? что такое быть женщиной, девушкой, девочкой? клитор, вульва, вагина, матка, яичники. пмс, менструация, овуляция, фертильность. длинные волосы, полные губы, маленькие руки, узкие плечи. готовка, уборка, дети, садоводство. всё розовое, пушистое, сладкое. сахарная вата, коктейль «космополитен», салат цезарь. маникюр, лазерная эпиляция, долговременная укладка бровей. перцовый баллончик, «поделиться геопозицией», сжимать ключи в кулаке, «встретишь от остановки?». клиторидэктомия, эпизиотомия, мастэктомия. внематочная беременность, медикаментозный аборт, комбинированные оральные контрацептивы. изнасилование, разрыв гимена во время сексуального дебюта, выпадение матки.

что конкретно делает нас женщинами и что делает женщиной меня?

после того как я пришла в первый класс и впервые оказалась в достаточно однородном обществе сверстников, у которых уже были какие-то свои представления о том, что такое хорошо и что такое плохо, я на протяжении многих лет постоянно задавалась вопросом, что бы мне такого сделать, чтобы быть женственнее. меньше проявлять инициативу? реже выражать мнение? пропускать упражнения на руки? как долго я смогу притворяться, что мне интересно слушать идиотские рассуждения мужчин, ради того, чтобы быть хорошей девочкой? обычно меня хватает минут на пятнадцать.

я открываю глаза, я снова на подъемнике, передо мной мужчина, который называет меня мальчиком. он пугается и теряется. но теперь я не пугаюсь – мою маленькую детскую ручку в рукавичке сжимает взрослая, теплая рука в массивной пушистой розовой перчатке. моя собственная рука.

– ты девочка даже в самой темно-синей одежде, – говорю я самой себе. верится с трудом.

## первый очаг

когда на моей голове появился первый очаг, я проплакала полночи, пока не заснула на абсолютно мокрой подушке. мама гладила меня по спине, но я слышала, что она тоже плачет. мы обе еще не понимали масштаба происходящего, но было настолько страшно и непонятно, что не плакать не получалось.

на первом курсе, когда я только переехала в москву из иркутска, мама приезжала очень часто и надолго. я даже не успевала по ней соскучиться: она по сути жила на два города. не знаю, почему ей не надоедало обслуживать то меня, то папу, но тогда это казалось привычным и я об этом не думала. в очередной раз мама приехала в начале февраля, мне только исполнилось восемнадцать, и всё вокруг светилось возможностями. я написала полторы несчастных статьи в умирающую онлайн-версию журнала «большой город», учеба шла легко, однокурсники были веселыми и дружелюбными, я казалась им классной и интересной, у меня начали появляться новые друзья.

– я привезла краску, ольга сказала, что она простая в использовании. – мама светилась энтузиазмом, а я радовалась, что она не против моей затеи с голубыми волосами и даже поможет мне.

мама уже красила мне корни, потому что краситься в москве было очень дорого, а поддерживать блонд хотелось. мама полжизни красилась самостоятельно, и ничего ужасающего за это время не произошло. так что мы устроились в желтоватом свете кухонной люстры, заварили чай и включили какую-то ерунду на ютубе. мне нравилось, что с мамой можно разговаривать про что-то простое или угукать: в университете приходилось притворяться намного более социально активной, чем я в реальности была, поэтому после пар сил на болтологию на оставалось.

я жевала бутерброд с каким-то вкусным сыром, который мама купила в «перекрестке», пока я была в универе. сама я ходила в «пятерочку» или соседний полуподвальный «дикси», переживая, что, если зайду в нормальный магазин, за раз потрачу все деньги на продукты. но с мамой моя жизнь снова превращалась в сказку: дома появлялась горячая еда помимо яичницы и карбонары; она готовила супы, голубцы и котлеты, иногда покупала креветки или нарезки хамона.

мама методично намазывала мне волосы краской, она не щипала и пахла не так противно – мама вообще подошла к процедуре со всей ответственностью: купила в иркутском салоне, куда ходила сама, профессиональную краску и осветлитель, сходила в «подружку» за перчатками, мисочкой и кисточкой для краски. подошло время смывать, я промыла волосы, встала перед зеркалом и начала смеяться. даже на мокрых волосах было заметно, что случилось что-то совсем не то: часть волос стала серой, часть голубой, все это было хаотично и некрасиво. мама оценивающе осмотрела меня:

– давай посушим, может, получше будет. – она посадила меня за стол и ушла за феном. я достала телефон, сделала селфи с дурацким лицом и отправила полине: «смотри, чего мы с мамой нахимичили». полина не ответила – наверное, пила пиво с ребятами в общаге.

– а ты знаешь, что у тебя тут волос нет? – мама произнесла это с какой-то ноткой претензии. сразу захотелось защититься, сказать, что это не я сделала, я не виновата и точно больше не буду, честно-честно.

– может, просто обломились от краски?

мама критически осмотрела розоватое пятнышко кожи на затылке, сфотографировала и показала мне. я расплакалась: мы что-то сделали с волосами, и теперь они мало того что серо-буро-малиновые, еще и кусок выпал. хотелось накричать на маму, что это она виновата.

было стыдно, я не хотела на себя смотреть, собрала волосы в высокий пучок и переоделась в пижаму. мама оперативно записала меня к парикмахеру на завтра, ради этого я даже прогуляла семинар по философии. я грустила, а еще к стыду за волосы добавился стыд за деньги: опять мама тратит на меня то, что не предполагалось тратить.

с деньгами история странная: кажется, мы были семьей с достатком выше среднего, но меня затапливал стыд каждый раз, когда я умудрялась потратить больше, чем мы с мамой планировали. меня никогда не ругали: максимум мама могла предложить внимательнее относиться к планированию бюджета и чуть дольше думать перед покупкой. тем не менее я мысленно считала деньги и время: мама и так уже прилично потратила на привоз краски из иркутска, а сколько еще денег нужно будет отдать в московском салоне за перекрашивание меня в приличный блонд?

вина поднималась вверх по животу, лицо краснело, от меня волнами исходил жар. я говорила себе, что могу не брать кофе раз в три дня в универской столовой или не пить пиво весь месяц, лишь бы как-то оправдать траты. мы не были воцерковленной семьей, в бога я не верила даже в детстве, поэтому договаривалась обычно с дедом морозом: давай я больше никогда-никогда в жизни не буду есть сладкое, а леша из нашего класса в меня влюбится, ну пожалуйста. я стала взрослее, обмены – серьезнее, потом умер дедушка, мой самый близкий и любимый взрослый, и я начала разговаривать в такие моменты с ним: я больше никогда не буду мастурбировать, только пусть меня не буллят в школе. теперь, когда магическое мышление отошло на второй план, договариваться было совсем не с кем, кроме совести.

ничего из этого я, конечно, не сказала маме – она лежала рядом, старалась сохранять спокойствие и не давать мне повода падать в тревогу еще сильнее. конечно, это не работало: ее эмоциональная отстраненность только уверяла меня в мысли, что я в чем-то виновата.

* * *

антропологически все общества делятся на культуры страха, вины и стыда. христианское, а значит, и российское общество невозможно без вины. вина обычно растет внутрь. недаром существует понятие греховного помысла (за который тоже нужно каяться) – да, люди вокруг не знают твои мысли, но ты и сам понимаешь, что грешен.

другие общества, обычно первобытные, построены на страхе – перед властью вождя, шамана, жреца. любого, кто наделен божественной или магической силой.

а вот японская культура основывается на стыде. это внешнее чувство, когда ты боишься подвергнуться осуждению и отвержению со стороны окружающих, если они узнают о твоем поступке. а если никто не видит, то, по сути, можно творить любую дичь – может, поэтому в японии так развит секс-рынок с плетками и тентаклями.

акунин, как хороший японист, про эту особенность знает и строит целую детективную линию в «левиафане» на этой разнице культур, а в заключении речи фандорина пишет: «уверяю вас: в качестве общественного цивилизатора стыд эффективнее, чем совесть». [1]

не знаю, что эффективнее, но тот факт, что стыд и вина – столпы личности любого человека с тревожным расстройством, неоспорим. почему так происходит? здесь и далее приведу цитаты и мысли из конспекта моей дорогой подруги алины даниловой (она пишет большую работу про романтическую любовь!) по книге луиса козолино «нейробиология привязанности»: «стыд физиологически представляет собой быстрый переход от позитивного аффективного состояния к негативному и от симпатического доминирования к парасимпатическому». то есть стыд случается с тобой быстрее, чем ты можешь что-то осознать и понять.

это происходит, когда, например, ребенок ждет от родителей одобрения – он размазал собачьи какашки по стене, и ему кажется, что это прикольно, весело, эксперимент. а мама смотрит на него с ужасом и начинает ругать. у ребенка в голове не складывается, что именно пошло не так, почему мама не радуется вместе с ним. в этот момент он теряет связь с родителем, ту самую эмоциональную настройку, и остается в этом одиночестве, в провале. стыд становится следом от этой утраченной связи – чем-то вроде фантомной боли по сонастроенности. и этот след со временем мешает регулировать эмоции, строить привязанности и нормально развиваться.

про вину козолино говорит, что это более поздняя, взрослая эмоция. вина живет в языке, в коммуникации. она появляется, когда ты уже можешь отличить свое поведение от самого себя. «если вина – это „я сделал что-то плохое“, то стыд – это „я плохой“». стыд – древний, доязыковой, почти инстинктивный.

и вот тут начинается путаница, потому что разные теории – психологическая и культурологическая – почти впрямую противоречат друг другу. и чем больше стараешься понять, тем труднее уловить – а что же на самом деле происходит с тобой.

что же я чувствую? неважно, какое у этого название, я думаю об этом постоянно – о том, что со мной что-то не так. что я неправильная, поломанная, испорченная, чужая. я буквально живу внутри стыда (или вины? а есть ли разница?). он как вода – теплая, липкая, всё время меня окутывает.

он дает возможность моей грязи вылезти наружу – посмотрите, какая я на самом деле дефектная и какие глупости я совершаю. стыд (или вина? а есть ли разница?) разрешает мне сделать «ха-ха, я же говорила, что я плохой человек» и ярко уйти в депрессивный эпизод.

в такие моменты я всегда упиваюсь своей отвратительностью: не моюсь, не крашусь, хожу в грязном, засираю дом и ем всякое дерьмо. я выпускаю черную жижу. впервые она появилась, когда мне было двенадцать. я сижу за своим детским письменным столом, за окном зимняя темнота, передо мной – учебник по математике и айпад с открытой перепиской во «вконтакте». я смотрю на свои бледные предплечья: я чешу кожу у сгиба локтя желтой линейкой с собачками до красноты, но этого мало, кожу хочется разорвать, вытащить из себя это – боль, страх, злость, одиночество, вытащить и сложить в дальний уголок комнаты, этого всего слишком много для моего подросткового тела. я моргаю. на секунду мне кажется, что кожа разрывается, трескается, черная, смолянистая, густая жидкость течет по рукам вниз, набухает каплями на пальцах и, слишком тяжелая, стекает медленной ниточкой на пол. черная жижа набухает, страшная, огромная, невыносимая, собирается в лужицу. я смотрю на нее и плачу от боли и жалости. я подтираю черную жижу носком как разлитый чай, собирая ее края и подталкивая ее под стол. я вижу ее впервые, я напугана. она шелестит на меня на парселтанге, говоря, что она никуда от меня не уйдет. на следующий день я рассказываю про черную жижу своей школьной подруге: мы обе напуганы, но еще мы обе – юные любительницы достоевского и слезливых фанфиков, а значит, искренне и самозабвенно наслаждаемся болью.[2]

черная жижа не ушла. она со мной всегда, изредка я разрешаю ей вылезти наружу – где-нибудь в темноте алкогольной ночи, в одиночестве кафельного пола в туалете. я специально погружаюсь глубоко в свою черную жижу, даю ей заполнить всю себя, выйти за пределы тела, затопить кровать, пол спальни, протоптать дорожку до холодильника, оставить черные стекающие капли нефти на ручках крана в кухне и кнопке слива в туалете, замазать неряшливо зеркала и окна. я люблю смотреть на себя, неухоженную и опухшую от слез и отсутствия движения, я наслаждаюсь и наказываю себя. «вот чего ты заслуживаешь на самом деле».

обычно за таким приступом следует этап очищения: я трачу весь день на вылизывание квартиры, покупаю все зеленые овощи на свете, отшаркиваю себя в душе до красноты и жжения, выдираю из себя любое напоминание о том, что я половозрелая женщина. черная жижа вновь натягивает на себя кожаный комбинезон, вкусно пахнущий ванильным кремом-баттером для тела из «бодишопа», и затихает до следующего приступа вины (или стыда? а есть ли разница?). самоповреждающее поведение – это всего лишь coping mechanism.

* * *

на следующее утро мама привела меня в салон и читала журналы, пока меня красили в богоугодный цвет.

было совсем неловко, я еще не адаптировалась сама, ничего не знала про очаг выпадения и просто боялась и стеснялась.

– а у меня там еще, знаете, на затылке волосы, эээ, кажется, выпали. наверное, пережгла утюжком.

– хмм. – парикмахерка подняла мое каре, температура моих щек тоже поднялась. – ты не пробовала настойку перца?

– перца?

– да, купи в аптеке, она три копейки стоит. мне очень хорошо помогло.

– угу, попробую.

я смотрела на маму через зеркало. периодически она поднимала на меня взгляд от телефона и легонько, поддерживающе улыбалась. кажется, мы обе уже тогда понимали, что так просто не отделаемся, но делали вид, что всё в порядке. в тот раз вину быстро купировал другой взрослый, мне не пришлось заниматься ей самой. это хорошо, можно расслабиться. черная жижа послушно заползла обратно в меня: она как будто стала чуть меньше. я посмотрела на себя в парикмахерское зеркало – обряд очищения пройден, я благоухала, я больше не тот страдающий комок грязи.

у розового пятнышка кожи на затылке, правда, были другие планы на меня. за пару недель оно разрослось – стало размером с большую пуговицу от пальто, мне пришлось записаться к врачу. так я узнала слово «трихолог».

– это гнездная алопеция, нужно будет просто уколоть кортикостероид, и очаг зарастет, – докторка в клинике всё это так неразборчиво пробормотала, что я не поняла ничего и кивнула. мама после выговаривала мне, что нужно было задавать вопросы и спрашивать, раз ничего не понятно, а я только прикладывала к затылку кубик льда в тканевой салфетке: после уколов всё очень чесалось и болело.

гнездная, или очаговая, алопеция – это аутоиммунное заболевание, при котором волосы выпадают не равномерно по всей поверхности головы, а очагами – «пятнышками» как говорили мы с мамой. этим «пятнышки» мы аккуратно прикрывали неприятное знание о том, что никто из врачей так и не понял, отчего это со мной происходит. я всегда представляла, как в моем мозгу от хорошей жизни и ничегонеделания сходит с ума какой-то конкретный участок и отдает команду: «на хрен волосы». что конкретно мозгу в моих волосах не понравилось, мы так и не выяснили.

врачи объясняли, что аутоиммунные заболевания возникают, когда иммунная система, вместо того чтобы защищать организм, начинает атаковать его клетки. в случае алопеции под удар попадают волосяные фолликулы. это приводит к тому, что волосы перестают расти, но при этом сами фолликулы остаются живыми, что дает шанс на восстановление. хотя точные причины гнездной алопеции неизвестны, считается, что ее развитие может быть связано с генетической предрасположенностью, хроническим стрессом, гормональными изменениями или даже перенесенными инфекциями.

мама, перекопав весь интернет за сутки, старалась меня успокоить, объясняя, что у многих болезнь проходит самостоятельно: волосы возвращаются через несколько месяцев или лет. но я знала, что прогнозы всегда зависят от формы заболевания. у кого-то это один-единственный очаг, у других болезнь прогрессирует до полного облысения головы или даже выпадения волос по всему телу. в моем случае врачи говорили, что процесс может быть непредсказуемым. волосы могли начать расти и снова выпасть, как это часто бывает у тех, чья болезнь затягивается на годы.

я читала истории людей, которые, как и я, потеряли волосы, и знала, что наша общая боль – не только физическая, но и социальная. алопеция – это не только про выпадение волос, это про шок от изменения внешности, про страх, что на тебя будут смотреть, про необходимость постоянно объяснять, почему ты носишь парик или платок. болезнь становится частью тебя, даже если ты не хочешь это признавать.

первый, довольно распространенный метод лечения, который мы опробовали, – это кортикостероиды. их назначают в виде мазей, инъекций или даже таблеток. теоретически они подавляют иммунный ответ организма, останавливая атаку на волосяные фолликулы. но побочек у них так много, что иногда проще смириться с алопецией. каждый раз, когда меня обкалывали дипроспаном (а случалось это за всё время активного лечения раз десять-двенадцать), у меня адски сбоил цикл, месячные то шли по два-три раза в месяц, то не приходили по три. для только-только настроившейся репродуктивной системы это был ад: меня обсыпало прыщами, начинались неполадки с жкт и аппетитом, много тошнило, а настроение скакало вверх-вниз.

я приходила в эту клинику еще раз, через месяц, меня снова обкололи, уже бо́льшим количеством гормонов, но это никак не помогло: пятно на затылке росло – к концу весны у меня практически не было там волос. если в первые месяц-два мне еще не казалось, что это что-то серьезное и продлится долго, то уже в мае я начала сходить с ума. в этой клинике мне не помогало ничего, докторица явно впервые встретила такой клинический случай, и доверия всё это не вызывало. дальше началась карусель врачей длиной в полгода. они менялись чаще, чем я могла привыкнуть к их способу коммуникации.

вторая клиника находилась рядом с битцевским парком, где в 2000‐е орудовал маньяк: я внимательно смотрела в окно такси, пытаясь разглядеть что-то особенное и страшное внутри – как по дорожкам шатается кто-то пьяный, услышать какой-то крик или увидеть резкое движение, хоть что-то, что выдавало бы в парке «битцевсковость». парк был бесцветным, серым, а дурацкая арка на входе выдавала его отвратительную «лужковскость». я смотрела на этот парк и думала, что ничего хорошего меня сегодня не ждет.

не знаю, как и где мама нашла эту клинику, помню завороженно-возбужденного врача средних лет, который в теплом свете ламп казался старее, чем он есть. помню, что он активно взмахивал руками, пытаясь скорее продать лечение. мне он не понравился, я инстинктивно не хотела делать ничего, что он мне предлагал, но мама, кажется, была готова цепляться за всё, а я тогда не доверяла своим чувствам и инстинктам, поэтому безропотно последовала за медсестрой. нас отвели в большую комнату, разделенную на кабинки: у нас в школе был лингафон – это такой кабинет для иностранных языков, где каждый сидел в маленькой кабиночке, отгороженной от остальных с трех сторон, с наушниками и стационарным компьютером. вроде как такие кабинеты стали популярны в богатых школах в 90‐е: почему-то кто-то выдумал, что так удобнее учить язык. мы кабинетом совсем не пользовались по назначению: число учеников в классах, даже разделенных на группы, превышало количество кабинок. зато там чувствовалась атмосфера тайны, нам казалось, что мы разведчики, слушающие вражеские радиосообщения. каждая кабиночка в лингафоне была из дсп рыже-коричневого цвета, лаковой и немножко советской. кабинки в клинике оказались ровно такими же – меня посадили в одну из них, заставили снять шарф, намотанный на голову, намазали чем-то жгучим кожу и надели греющий прибор. маму усадили на табуретку недалеко от меня. через две кабинки от меня сидел мужчина с огромной лысиной на темени. меня трясло от того, что он может увидеть, что у меня выпадают волосы, а все вокруг относились к этому как к чему-то нормальному. мне казалось, что я на гинекологическом кресле, а в кабинет зашла группа интернов. мама прикрыла мне плечи своим кашемировым шарфом, но на голове уже пекло так, что я быстро сбросила его. всё чесалось, жглось, болело, нервные окончания вопили о том, что так быть не должно и надо это закончить, но я отсидела нужные двадцать минут. надеть шарф и опустить волосы на затылок после было пыткой: нежная шелковая ткань кололась так, что я старалась не двигать шеей, лишь бы кожа не терлась лишний раз ни обо что. всю ночь я промучилась, а на утро вся подушка была в крови от корост.

еще один из самых распространенных методов лечения алопеции – стимуляция очага через повреждение кожного покрова. обычно врачи пытаются какими-нибудь перцами и кислотами вызвать контактный дерматит, чтобы спровоцировать иммунитет заняться реальным воспалительным процессом. когда воспаление проходит, иммунитет «забывает», что он атаковал волосяные фолликулы в этом месте и дает волосам вырасти обратно. я даже читала, что некоторые шрамируют голову, снимая верхний тонкий слой клеток. делать это надо аккуратно и не сплошным полотном: когда шрам заживает, на рубцовой ткани волосы уже не вырастут, но вокруг, по идее, должны.

в общем, в моем случае атопический дерматит случился, а нужный эффект от него – нет. если нужным эффектом не были четыре дня без сна.

третья клиника находилась тоже где-то в жопе мира, записываться в нее надо было за полтора месяца и только через знакомых, первичный прием у главврача стоил десять тысяч рублей (в 2016 году!). я сопротивлялась, но мама уже перевела мне деньги. всю дорогу до клиники я думала о том, что на эти деньги можно было пить пиво месяца три в новом крафтовом баре на пятницкой. главврач ворвался в кабинет на две минуты, быстро раскидался по нему списком научных терминов и латиницей и исчез в никуда, оставив меня на попечение врача поменьше и понезначительнее. он не поднимал на меня взгляда и как будто даже не заметил, что приходил другой врач. было ощущение, что это четко отрепетированная провинциальная постановка, в которой играют два актера: один думает, что он невероятный талант, а второй вообще-то лучше бы в баньке с мужиками посидел. когда яркое облако себялюбия в белом халате покинуло кабинет, мы с серым облаком посредственности продолжили диалог.

– как и сказал виталий александрович, это типичный случай гнездной алопеции, не переживайте. она быстро лечится кортикостероидными препаратами и исключением любого стресса.

– у меня нет никакого стресса в жизни, кроме выпадения волос.

– вы же говорили, что учитесь в университете? – он встрепенулся. я пошла не по сценарию.

– ну да.

– ну, девушка, конечно, это стресс. сессии, экзамены.

– я закрываю всё автоматами и не хожу на экзамены.

– значит, вы много времени уделяете учебе и мало отдыху, – он настаивал.

– я достаточно отдыхаю. и кортикостероиды мне уже кололи, они не помогли.

– ну что вам кололи?

– дипроспан.

– в какой дозировке?

– в разных, я не помню.

– ну, девушка, ну как мы должны вас лечить, если вы не помните дозировки. еще раз: исключить стресс – это первое, что вы должны сделать…

в какой-то момент я просто выключилась из диалога, кивая и не вслушиваясь. покорно заплатила десять тысяч рублей и выкинула назначения в мусорку вместе с бахилами.

я стояла у клиники, докуривая сигарету, вперившись взглядом в асфальт под ногами. кажется, тогда у нас на факультете было модно курить «мальборо голд», я тоже его курила. приходилось плотно заматывать голову огромным шерстяным шарфом, чтобы не провонять табаком волосы: они быстро впитывали запахи, а мыть их часто было нельзя: во-первых, чтобы мази как можно дольше оставались на коже головы, во-вторых, чем чаще я мыла голову, тем активнее я снимала с себя пачки волос.

я стряхнула пепел в лужу, и он громко зашипел в грязной воде. надо было ехать домой и что-то со всем этим делать.

## коллекция

к концу лета стало понятно, что мне нужен парик. не помню, кто это предложил, как мы это сформулировали, но мы с мамой начали гуглить.

не помню, кто нашел первый магазин, где он находился, как назывался и почему мы поехали туда, тоже не помню. помню растерянного мужчину с закрученными усами, в моей голове его образ слился с евгением чичваркиным, теперь это один человек для меня. я уже примерно выбрала парик на сайте – это был не полный парик, а на ободке. для обычных париков волосы нашивают равномерно, на шапочку из сетки. а этот – нелепый. не очень понимаю, для кого и зачем такой вид париков придуман, но выглядит это так: к ободку в одну линию пришиты волосы, ты надеваешь его как обычный ободок, и твои собственные волосы смешиваются с париковыми. мне было страшно поверить, что волосы выпадают, но еще страшнее было признать, что мне нужен настоящий нормальный парик. казалось, что если я его надену, то признаю, что проиграла, что сдалась, и оставшиеся волосы капитулируют вслед за мной. поэтому я выбрала парик на абсолютно уродском ободке. это сейчас крупные и мягкие ободки снова в моде. в 2016‐м они были отвратительным напоминанием о пятом классе школы, когда мама натягивала на меня ободок, пока я делала уроки, чтобы не портить зрение челкой. [3]

когда я сняла с головы платок и села в кресло, мужчина обомлел.

– а это у вас… что? рак?

я не знаю, что я испытала первым – стыд, страх, злость. я совсем не умею злиться, умею только плакать. и я заплакала. я говорила, что это алопеция и не рак, что мне просто нужен парик. я точно знаю, что мама была со мной там, в этом салоне. но что она делала, говорила, я не помню. я вообще совсем плохо помню этот день и этот магазин. даже сейчас, когда я пишу роман, пытаюсь залезть туда поглубже, пользуюсь всеми возможными и невозможными способами работы с памятью, о которых мне рассказали на курсах по creative writing и автофикшену, я не могу воспроизвести в своей памяти ничего, кроме растерянного лица евгения чичваркина.

зачем-то, почему-то, как-то мы купили этот долбанутый парик. я хочу написать маме прямо сейчас: мама, зачем ты разрешила мне его купить, зачем ты потратила на это деньги, почему не настояла, почему не увела из этого салона сразу же. но я не пишу. я знаю, что маме было тоже тяжело и страшно, что она была растеряна чуть ли не больше моего. мне грустно, что мне было хуже, что я была ее ребенком, а ее помощи мне не хватало. я знаю, что она помогала как могла. она хорошая мама.

мне не казалось, что я выгляжу хорошо в этом парике. и уже через пару дней, на первой неделе сентября, стало понятно, что мы зря потратили двадцать тысяч: очаги добрались и до фронтальной зоны. где-то в сантиметре от линии роста волос появился крохотный, размером с подушечку мизинца, очаг. я посмотрела на него в зеркало, потерла пальцем, на кожный жир тут же приклеилось еще два волоска. этот парик больше не мог меня спасать.

второй магазин я случайно нашла на дубльгисе. мы доехали по фиолетовой ветке метро до «таганской», прошли по большим каменщикам, я старалась не смотреть на себя в отражении витрин, просто читала вывески. салон элитных париков. слово «элитный» нужно запретить, от него воняет презрением.

александра была полноватой и доброй, предложила нам с мамой чай с конфетами «рачки». я сразу вытащила пакетик гринфилда из бумажного стаканчика, но чай всё равно успел стать горьким. салфетка тут же размокла под пакетиком, а остатки чая растеклись по маленькому подносику, подтапливая «рачков». ничего, рачки выживут.

нас провели в отдельный кабинет, просторный и уставленный головами-манекенами. мама присела на диван, а я напротив зеркала, как у парикмахера. почему у парикмахеров и в примерочных всегда такой свет, что хочется заплакать? или мне хотелось не поэтому?

мы что-то примеряли, александра научила меня надевать сеточку и помогала парику усесться. а потом достала его. nuance deluxe от ellen wille. слово «делюкс» тоже не стоит использовать приличному человеку.

я улыбнулась и кивнула маме в зеркало. мама тоже улыбалась. наша улыбка стоила девяносто тысяч рублей. александра сделала на парик укладку, вытянула пряди на брашинг.

– ты довольна? – спросила мама, когда мы вышли из салона.

– спасибо большое. пойдем куда-нибудь покушать? – вдруг захотелось есть и жить.

я знала, что за этим последует жесточайшая серотониновая яма, но прямо сейчас улыбалась, потому что снова была похожа на себя, такую, какой я себя помнила. блондинка с удлиненным каре. я бесконечно поглядывала на себя на фронтальную камеру, поправляла укладку. дома меня ждало еще и новое пальто, я представляла, как завтра ворвусь в корпус на хитровке, и всё засыпет блестками, цветами и лентами, буквально начнется последняя сцена из мюзикла «отверженные», где все поют про то, какие они теперь свободные и счастливые. я бы стояла на баррикаде из парт и макбуков, пальто бы развевалось на ветру, а мои однокурсники кидали бы в меня цветы. это как минимум.

ощущалось все действительно странно: мозг обманывался, забывал, что волосы не мои. я ловила себя на ощущении, будто снова всё могу. как будто эти локоны – не просто парик, а символ возвращения к жизни, к нормальности. это не просто аксессуар, это маска, которая делает меня мной. я шла по улице, и прохожие смотрели, но не с любопытством, не с жалостью, а просто как на кого-то обычного. и от этого становилось легко и свободно. мне нравилось снова быть обычной.

две недели я жила на подъеме. потом уехала мама, тепло сентября сменилось низким небом и дождливым октябрем, приближалась сессия. а потом начались бесконечные шарфы и шапки. шарфы и шапки – это убийцы париков.

натуральные парики, особенно выкрашенные в блонд, стоят дорого и живут не очень долго. их стоит относить на уход раз в месяц, я делала это раз в полгода, потому что мне было стыдно тратить на это родительские деньги. почему мне было не стыдно покупать на них пиво в три часа ночи, я не знаю.

я бережно расчесывала парик, но иногда ему сильно доставалось: я его очень заносила, в основном потому, что минимум раз в неделю мне приходилось в нем спать. рассказать своему тогдашнему парню андрею про алопецию я не решалась очень долго, и каждый раз, когда он оставался у меня, мне приходилось терпеть и страдать. в целом «терпеть и страдать» – это неплохое описание наших отношений. как с андреем, так и с париком.

парик колтунился, высушивался, требовал бесконечного внимания. и этим напоминал, что никакие это не волосы, не давал забыть, что я болею и что это всё неправда. я старалась обращаться с ним аккуратно, но была грустным подростком: много пила и курила сигареты.

потом этот парик стал тестовым: я красила его в розовый, училась делать локоны плойкой, вытягивала утюжком, пробовала маски и пыталась самостоятельно стричь ему челку. довольно быстро у нюанс делюкса появился брат-близнец. за три с половиной года хождения в париках семья расширилась до шести членов: разной длины, цвета и, как говорила александра, характера. их все кроме меня видели только мама и полина.

с полиной мы начали дружить летом после первого курса, она училась со мной на одном потоке, и мы подписались друг на друга в твиттере. хоть подписчиков у нее было меньше, она казалась мне очень крутой и интересной – с загадочными, умными твитами в ленте. в то лето я бесконечно много сидела в душном читальном зале исторической библиотеки в старосадском переулке и работала – одним из редакторов проекта «1917: свободная история» журналиста михаила зыгаря в какой-то из экстражарких дней я засыпала над стареньким монитором для микрофильмов в поисках каких-то интересных новостей в очередном выпуске газет столетней давности и, почти не глядя, листала второй рукой твиттер. полина как раз там спросила, не хочет ли кто-нибудь выпить пива в центре – в то время почему-то было модно так делать. я ответила ей, что на китай-городе и хочу встретиться. она написала, уже в личку, что едет из одинцово в элке и будет минут через тридцать. вечер переставал быть томным.[4]

мы сели в баре «пороселло» на лубянском проезде, фоткались и болтали. полина была такой же, как в твиттере, – загадочной, далекой, сияющей. кажется, единственный раз человек настолько меня заворожил. она круто одевалась, круто выглядела, при этом почти совсем не красилась, занималась спортом, у нее даже было видно пресс. полина во всем чуть превосходила меня: лучше разбиралась в пиве, больше нравилась парням, читала больше умных книжек, даже успела пожить год в америке. я на ее фоне казалась себе заурядной провинциалкой, не особо понимающей, что вообще модно и важно. мне нравилось, что я нравлюсь полине, это значило, что я чего-то стою. однажды она купила себе пальто, увидев такое на мне, – я думаю, лучшего комплимента я на тот момент не могла даже представить.

комната полины в общаге была самым инстаграмным местом на свете – она умела из говна и палок создать уют, могла попереться в час ночи в строительный магазин за краской, чтобы покрасить стул из икеи, развешивала по стенам моментальные фото и мастерила из бутылок вина подсвечники с красивыми огарками свечей. иногда она делала глупости, и я ее за это немного ругала, но она была такой живой и искренней – я тогда так не умела, да и сейчас, наверное, только приближаюсь к себе. у меня в голове всегда было много «надо» и «так принято», а полина пожимала плечами – «я хочу по-другому». как я хотела, я не знала, но полина учила меня, давала пробовать разное, предлагала то, что нравилось ей.

сейчас мы почти перестали общаться, но совсем недавно увиделись, и я попыталась реанимировать наши отношения. так мы оказались у меня дома – я рассказала, что пишу роман, полина спросила, может ли она посмотреть на парики. я согласилась, думая, что уже обросла чешуей и меня это не заденет. а еще хотелось быть крутой.

– о, круто, такая коллекция. – полина осматривает коробки. – ты прям как рианна!

хочется красноречиво посмотреть в камеру, как герои сериала «офис».

– так нельзя говорить, наверное. все-таки в афрокультуре парики – это отдельная история целая, – мягко блею я.

– да забей, мы ж в россии, у нас из черных только пушкин и мигель.

я опять смотрю на парики. то, что мне приходилось их носить, делает меня уязвимой, маленькой и некрасивой. рианна вообще так не выглядит. у нее парики нарочито яркие, сегодня каре, завтра красные кудряшки до пят. она будто гордится ими. наверное, у нее есть гардеробная с париками – я видела такую у ким кардашьян, – и когда к ней приходит какой-нибудь vogue снимать a day with, молодая продюсерка обязательно просит их показать. мои же парики спрятаны внутри огромного пуза дивана, запиханы подальше, чтобы не гудели напоминанием о своем существовании.

я не могу понять, что чувствую по поводу того, что люди, у которых и так всё в порядке с волосами и они не на хеллоуиновской тусовке, носят парики. наверное, мне кажется это почти незаконным. мне хочется крикнуть «у вас нет права», «вы не заслужили» или даже «почему вам не больно?». парики стоят безумных денег, если бы не скидка «по медицинским показаниям», то мои бы стоили по полторы сотни тысяч рублей каждый. наверное, парики рианны, ким кардашьян, мишель обамы, тейлор свифт и бейонсе стоят в тысячи раз дороже. зачем вообще женщины носят парики просто так? когда это всё началось? кто была та женщина, которая решила, что это отличная идея? клеопатру прощаю, у них там адски жарко. елизавету английскую тоже, все-таки оспа. а марию антуанетту уже не прощаю. наверное, она во всем виновата. мне очень нужно было кого-то обвинить. тупая дура с пирожными и coquette core.[5]

теперь я вижу каждого человека в парике, оказывается, их очень много вокруг нас. я часто впериваюсь взглядом в пробор какой-нибудь девушки в метро, когда стою перед ней в час пик. вижу знакомую сеточку и думаю – рак или алопеция? рак или алопеция? алопеция или рак?

в аптеке неподалеку от дома работает фармацевтка средних лет, она носит рыжеватый искусственный парик с аккуратно завитыми прядями, пряча линию роста волос под повязкой. наверное, никто вокруг нее не замечает этого, но я знаю, как блики ложатся на искусственные парики, знаю как они спадают с плеч при движении. мне хочется поддержать ее, сказать: я знаю, как вам некомфортно, я вас понимаю. но каждый раз я просто улыбаюсь ей и выгребаю остатки кеша из кошелька в баночку с пожертвованиями.

– а у тебя нет красного? или синего? я бы обязательно синий купила, если бы парики носила. – полина внимательно осматривает мои волосяные богатства.

а, ну да – вот почему мы перестали общаться. полина со всей своей непосредственностью была человеком не очень эмпатичным и открытым – глубоко в свои переживания не пускала и моими не особо интересовалась. это стало для меня проблемой.

красного или синего? полин, ты совсем? ну носи обязательно, умница моя. потей под ним в тридцатиградусную жару. бойся, что он слетит от ветра. попадай под дождь и воняй мокрой собачьей шерстью. плачь, что не можешь расчесать колтуны после секса или сна. чешись ходи. пусть у тебя остаются красные полосы от него на голове. я уже говорила про чесотку? чесаться нужно обязательно. еще пусть сеточка колется. но главное – чешись, полин. прям чтобы до крови, с коростами. а знаешь, что дальше будет с коростами? ты будешь потеть, коросты будут размокать, из них будет течь сукровица, подсыхать, прилипать к парику, ты будешь случайно вырывать всё это, когда снимаешь парик. чувствуешь, полин? чувствуешь, сраная ким кардашьян?

– мне больше натуральных цветов нравятся как-то. – я поспешно собираю коробки.

я так и не решилась больше никому эти парики показать: это была не коллекция, это был анатомический музей. я разложила перед полиной свои гнилые внутренности, а она спросила, почему на них нет бантиков. я методично проводила вскрытие, обнажая швы, которыми мама закрепляла резинки, чтобы они плотнее держались; подрезанная сетка lace front, потрескавшиеся силиконовые вставки, на которые клеился парик. а ты спросила, почему этот парик не клоунский.[6]

я не понимаю, чем эволюционно обосновано неумение людей общаться с человеком, который болеет. мама так сильно опасалась меня ранить, что никогда не начинала разговор первой, никогда не спрашивала, как я себя чувствую. папа черствел и засыхал, переставал улыбаться и сворачивал разговор в другую тему – я чувствовала, будто я уже умерла. полина была токсично позитивной, забывала, что я не могу остаться у нее на ночь, потому что мне нужна подставка для парика, шарф для тюрбана и мазь, игнорировала мою болезнь на уровне мысли, не подбираясь к ней нейронами. андрей – я не знаю, что делал андрей. сейчас, когда прошло столько лет, мне кажется удивительным, что я не могу вспомнить о нем ничего хорошего. говорят же, что гитлер маму любил. ну хоть что-то.

я помню его идиотское решение отрастить усы – очень светлые, моргающие солнечными бликами, они росли неровно, я смотрела на них и не понимала, зачем мне целоваться с этим человеком. он совсем не умел одеваться, пытался быть то хиппарем, то битником, перемешивал гавайские рубашки с водолазками и бежевым тренчкотом. носил гашиш в контейнере из-под фотопленки. член чуть загибался вправо, был каким-то неуверенно юношеским. андрей на моем фоне выглядел совсем мальчиком, иногда я гладила его по косточкам таза пальцами и думала, что со стороны я могу быть похожа на педофилку. я смотрела на свое тело, и оно было откровенно женским, сформированным. взрослый мужчина-маммолог на узи говорил, что молочные железы у меня отличные, развитые и уже готовые кормить. мое тело было готово выносить и родить ребенка. тело андрея было готово падать со скейта в пьяном угаре и трахать мое тело без презерватива в туалете дискаунт-бара killfish.

при этом абсолютно очевидно, что не влюбиться в него я не могла – абсолютно мой типаж. светловолосый, достаточно высокий, зеленоглазый, еще и фронтмен музыкальной группы. то, что эта группа играла унылый шугейз, значения не имело. он пробежался по чек-листу «унылый главный герой американского ромкома нулевых про колледж», поставил все галочки и поскакал дальше пить пиво. я методично проставила свои галочки в чек-листе «унылая главная героиня, немного с придурью, задротка» и неспешно пошла за ним. не имело значения, что даже в моей голове с самого начала этот роман был обречен. имело значение то, что до андрея ни одна моя влюбленность не была взаимной – я упорно страдала, красиво и заунывно напевая песню из «принцессы лебедь»:

# Примечания

1

Борис Акунин (настоящее имя – Григорий Чхартишвили) был внесен Росфинмониторингом в список террористов и экстремистов, а также признан Минюстом РФ иностранным агентом. – Прим. ред.

2

змеиный язык из вселенной гарри поттера.

3

Минюст РФ считает Евгения Чичваркина иностранным агентом. – Прим. ред.

4

Минюст РФ считает Михаила Зыгаря иностранным агентом. – Прим. ред.

5

эстетика, сочетающая гиперженственность, флирт и нарочитую наивность. бант, румянец, полупрозрачная юбка и дневник с розовым замочком – но с осознанием, что всё это игра, а объективация женщин – это плохо.

6

парик с тонкой сеткой у линии лба, чтобы выглядело как настоящие волосы – сетку подрезают под каждого человека индивидуально. держится на честном слове, клее и вере в образ.