Сергей Переслегин, Владислав Гончаров
Вторая мировая война

© Переслегин С. Б., Гончаров В. Л., 2024

© ООО «Яуза-каталог», 2024

Памяти Руслана Исмаилова.

Предисловие авторов

9 мая 1945 года Вторая мировая война ушла в историю. В течение нескольких последующих лет она превратилась в средство конструирования этой истории, в инструмент для создания мифов – и остается им до сих пор.

Мифом стала даже дата окончания войны. Дело в том, что первый раз капитуляция Германии была подписана 7 мая 1945 года в городе Реймсе – с условием, что боевые действия будут прекращены к утру 9 мая. Помимо представителей США и Великобритании, документ подписал и советский представитель при союзном командовании генерал Суслопаров (правда, сделал он это без санкции из Москвы, на свой страх и риск).

Однако Сталин заявил протест, и Реймсская капитуляция была официально объявлена «предварительной» – какой она фактически и являлась по сути своих условий. После этого в ночь с 8 на 9 мая в Берлине состоялась официальная церемония подписания безоговорочной капитуляции фашистской Германии. Только теперь сопротивление прекращалось немедленно (то есть тогда же, когда это и было предусмотрено в Реймсе). Подписи под актом были поставлены в 23:30 по берлинскому (то есть среднеевропейскому) времени. В Москве, находящейся значительно восточнее Берлина, стрелка часов уже миновала полночь, и наступило утро 9 мая. В этой связи Европа празднует День Победы 8 мая, а Россия и страны бывшего Советского Союза – 9-го, по своему поясному времени.

Настоящая книга отличается от многих тысяч работ о самой великой мировой войне только в одном: авторы признают неразрывное единство «документа» и «мифа» – и анализируют прошлое, опираясь на это единство.

Нет, речь идет не о том, чтобы уравнять документ и легенду, факты и мифологию либо же заменить историю одним из мифов. Цель этой книги в другом: рассмотреть сопровождающие войну мифы как неизбежный и неотъемлемый элемент ее истории, понять их происхождение и – что гораздо важнее – степень обратного воздейстивия мифов на историю войны. Мы подробно разберем некоторые мифы, проверим их «на прочность» по документам и даже поэкспериментируем с их созданием.

Важно понимать, что миф невозможно создать на пустом месте. Для его возникновения всегда должны существовать какие-то предпосылки – иногда настолько веские, что миф следует рассматривать как альтернативную версию истории и изучать его содержание настолько же тщательно, насколько мы пытаемся вскрыть ход событий по документам. Авторам знакомы случаи, когда попытка на основе реальных событий и фактов создать заведомый «фейк», имеющий целью исключительно умственный эксперимент (или розыгрыш), приводила к неожиданному открытию: придуманные события имели место в действительности!

Более того, бывало, что заведомо конспирологическая теория внезапно получала документальное подтверждение: не что было именно так – но что действительно происходило нечто подобное… а главное – столь же невероятное в общепринятом восприятии. Наиболее известным примером такого «сбывшегося мифа» является провокация японского нападения на Перл-Харбор, которую мы разберем в соответствующей главе.

Наконец, не является секретом, что история – это в первую очередь интерпретация. Один и тот же набор фактов можно уложить по-разному, создав разные трактовки и сделав из них противоположные выводы. Историки, в первую очередь военные, знают это особенно хорошо. Еще в начале 1950-х адмирал Исаков в предисловии к переводу американского сборника документов «Война на Тихом океане» отмечал парадоксальный на первый взгляд факт: «В наши дни под большое сомнение ставится общепринятое утверждение о „проверке временем“, согласно которому с течением лет исторические исследования все более приближаются к истине по мере накопления новых данных… Во многих случаях более ранние научные публикации по Второй мировой войне относительно объективнее освещают события» – ибо содержат более свежий взгляд, не подверженный последующим трактовкам и искажениям.

Кроме того, ценность самых ранних публикаций еще и в том, что они излагают ту картину, которая виделась участникам событий, – то есть наиболее адекватно отражают Реальность, в которой эти люди существовали. А без максимально полной реконструкции Реальности невозможно понять причины решений и действий людей, в ней существовавших…

Ни для кого не секрет, что история не только «сюжетна», но и «личностна». Любые исторические события не только образуют стройную цепь причинно-следственных связей – они неотделимы от характеров людей, которые эту историю творили. Зачастую суть тех или иных событий невозможно понять, не создав психологического портрета их ключевых участников. При этом крайне опасно оперировать предубеждениями, «заглядывая в конец учебника» и отталкиваясь в своих оценках от уже известного финала событий.

Так, быстрое падение британской крепости Сингапур в феврале 1942 года было в немалой степени обусловлено неудачными действиями командира 22-й австралийской бригады Гарольда Тейлора, который под натиском японцев раз за разом отводил свои батальоны без приказа и регулярно терял управление войсками. Возникает соблазн представить его безответственным и некомпетентным трусом, уверенным, что чин бригадира спасет его от трибунала.

Среди британцев такие командиры действительно были – достаточно вспомнить бригадира Никольсона, в мае 1940 года после лишь двух дней сопротивления сдавшего в Кале свежую 30-ю пехотную бригаду, или же кэптена Бойер-Смита, который в апреле 1941 года прямо нарушил приказ адмирала Каннингема: со своими крейсерами двигаться в греческий порт Каламата для эвакуации отошедших туда британских войске. Но кэптен повернул обратно, мотивировав это наличием в море итальянских линкоров – которые в это время на самом деле отстаивались в Таранто. Единственным наказанием ему стало списание на береговую должность до конца войны. Бригадир Никольсон, напротив, был объявлен героем, – ибо в период поражений стране требовались герои. Он наказал себя сам, покончив самоубийством в немецком плену: выбросился из окна.

Однако вернемся к бригадиру Тейлору. Обращение к его биографии рисует совершенно иной портрет. Ученыйхимик, доктор наук, крупный специалист в области судебной медицины, в годы Первой мировой он проявил себя храбрым офицером – но в 1942-м оказался непригоден к командованию боевым соединением в экстремальной обстановке, где требовались железные нервы… либо изрядная доля равнодушия к людям и ситуации. Зато в японском плену, в условиях куда более экстремальных, но не требующих быстрого принятия решений, Тейлор проявил себя с самой лучшей стороны: организованная им школа помогла пленным солдатам мобилизовать свои внутренние силы и перенести тяготы жизни за колючей проволокой…

Итак, любое историческое событие можно трактовать едва ли не противоположным образом: нерешительность принять за трусость, трусость превратить в героизм, а героя обвинить в трусости. И созданная один раз трактовка впечатывается надолго, чтобы подвергнуть ее сомнению, приходится прикладывать неизмеримо большие усилия.

* * *

Мы не ставим перед собой задачи рассказать в одной сравнительно небольшой книге обо всей Второй мировой войне. Сделать это невозможно, а немногочисленные попытки как-то «уложить» всю войну под одну обложку, в том числе и предпринятые такими профессионалами, как Курт Типпельскирх и сэр Бэзил Генри Лиддел Гарт, привели лишь к появлению неудобочитаемых томов энциклопедического формата.

Представляемая вашему вниманию книга представляет собой набор очерков, в которых события 1939-1945 годов рассматриваются как «приключения стратегии»[1]. Для очередного издания текст книги был кардинально переработан и существенно дополнен. В ней появилось несколько новых глав, были добавлены иллюстрации и карты, полностью изменилась структура и концепция Приложений. Однако главная ее задача осталась той же: показать историю войны как набор связанных друг с другом сюжетов, каждый из которых мог иметь свои альтернативные варианты. Вдобавок большинство из этих сюжетов к настоящему времени обросло мифами, предубеждениями и просто неверными или предвзятыми трактовками, затеняющими суть событий. Разобраться в этой сути, распутав цепочку событий, – занятие, вполне достойное Шерлока Холмса и Эркюля Пуаро или Ниро Вульфа.

Книга рассчитана в первую очередь на читателя, лишь в общих чертах знакомого с военной историей вообще и «эпохой тоталитарных войн» в частности. Да, конечно, Вторая мировая входит в школьный курс истории, про нее пишутся романы и снимаются фильмы – и хорошие, и плохие. Вспомним советский «Караван PQ-17»: в огромной зале идет совещание высших руководителей Третьего Рейха.

Присутствуют Гитлер, Геринг, Редер и Шнивинд. И все! Ни стенографистов, ни адъютантов, ни порученцев. «Рейхсмаршал, включите, пожалуйста свет. А гросс-адмирал пусть пойдет и нарежет бутерброды!»…

Впрочем, этот фильм, снятый по роману Валентина Пикуля, в свою очередь написанному по мотивам известного исследования Дэвида Ирвинга, – далеко не худший вариант. «Перл-Харбор» и «Спасение рядового Райана» также претендуют на роль аутентичных пособий по истории Второй мировой войны. Как и более старое «Средиземноморье в огне», где английский эсминец уходит, «изрядно пощипанный, но не побежденный», получив столько прямых бомбовых попаданий, сколько хватило бы, чтобы три раза пустить ко дну весь британский Средиземноморской флот. Что это, как не мифы, – или, если угодно, альтернативная история, при этом принимаемая большинством как абсолютно реальное прошлое.

И тут мы впрямую подходим к спорам вокруг недавнего фильма «Двадцать восемь панфиловцев» – о правомерности изображения в художественном произведении событий, заведомо противоречащих документально подтвержденным фактам. Казалось бы: художественный кинофильм не обязан следовать документам! Однако очень многие восприняли показанное на широком экране как равноправную альтернативу, которая способна заместить изложение реальных событий и едва ли не попасть в учебники истории. И нельзя сказать, что такое опасение совсем не имеет под собой оснований…

Впрочем, мы смеем надеяться, что даже искушенный знаток Второй мировой, старательно обозначающий самолеты «Мессершмитт» буквенным индексом «Bf» и знающий, каким шагом вперед была замена танка Pz. IIIG на Pz. IIIJ, также сможет найти в наших очерках немало пищи для размышлений.

Авторы исходят из того, что история принципиально альтернативна. Далеко не всегда Текущая Реальность складывается из самых вероятных событий. Неосуществленные варианты, возможности, не ставшие явью, продолжают существовать – образуя «подсознание» исторического процесса, «дерево вариантов» того Настоящего, в котором мы живем. В ходе событий это «историческое подсознание» неизбежно воздействует на его участников, подталкивая их к принятию тех или иных решений. Именно поэтому максима «история не имеет сослагательного наклонения» не только бессмысленна, но и глупа. Живая история всегда сослагательна, вероятностна – ибо любой ее актор обладает свободой воли и всегда делает выбор лишь одной из набора доступных ему альтернатив. Но он действует под воздействием той картины событий, которая стоит перед ним в момент выбора, а не видится просвещенному историку много лет спустя.

Но и сейчас все неосуществленные возможности продолжают воздействовать на нас, образуя контекст – а может, и бэкграунд окружающего нас мира. И, конечно, невозможно понять суть стратегии, а тем более разобраться в ее приключениях – или злоключениях? – оставаясь вне контекста, в котором существовала мысль полководца – причем еще тогда, когда наше Настоящее было лишь одним из альтернативных вариантов Будущего.

В некоторых случаях нам придется, следуя примеру шахматистов, вести анализ сразу на двух стратегических «досках», сличая Текущую Реальность с той, которая возникла бы, если…

Часть первая. Европейский пролог

Сюжет первый: кто и почему?

Век – это не обязательно сто лет. Принято считать, что XIX столетие началось в 1789 году, а закончилось в 1914-м, залпами Первой мировой войны. Следующий век, XX, занял всего 77 лет – до падения Советского Союза, рожденного Первой мировой войной. Но в этот исторически короткий период уместились три мировые войны, две научно-технические и несколько социальных революций, выход человечества в космос и овладение ядерным оружием.

Период, иногда называемый «веком тоталитарных войн», – это расцвет индустриальной фазы развития цивилизации, а также начало ее гибели. Индустриальное производство всегда кредитно: деньги на строительство завода расходуются раньше, чем этот завод даст (а тем более продаст) свою продукцию. Поэтому индустриальная экономика не знает «застойных» равновесных решений: она либо расширяется, либо сталкивается с катастрофическим кризисом неплатежей – что мы можем наблюдать сейчас. Вот почему индустриальные государства непрерывно борются – сначала за рынки сбыта, потом (желая сократить производственные издержки) – за источники сырья.

Если мир поделен, первоочередной задачей является вовсе не его новый передел – хотя в рамках национальных государств проблема контроля над рынками стоит достаточно остро. Но важнее другое: поиск экономического пространства, пока свободного от индустриальных отношений. Такое пространство необходимо мировой экономике для того, чтобы сделать очередной шаг развития.

«Эпоха тоталитарных войн» стала разрешением нестерпимого противоречия между конечностью земной поверхности и постоянным расширением мировой экономики. Каждая из войн позволяла «на законных основаниях» поглотить и уничтожить огромный объем индустриальной продукции.

Глобальная война сама по себе явилась хотя и негативным, но огромным рынком. Умело играя на нем, Соединенные Штаты Америки за четыре года превратились из должника в мирового кредитора. Глобальная война приносила огромные разрушения, причем не только в физическом, но и в информационном пространстве: промышленная продукция не только расходовалась (боеприпасы) или уничтожалась (сооружения), но и стремительно устаревала морально.

Тотальные войны играли роль высокотехнологичного дезинтегратора промышленности.[2] Эти войны в значительной мере способствовали прогрессу – и не только «негативному» – в производстве вооружений. Значительно повысив связность мира[3], они поставили под сомнение такую форму организации общества, как национальное государство. Если Первая мировая вызвала подъем национальных государств Европы (а заодно и вспышку злокачественного национализма), то Вторая как минимум внешне обозначила противостояние между группой националистических государств и союзом «интернационалистических» держав, стремящихся распространять свои ценности и свое влияние далеко за пределы государственных границ и национальных ареалов.[4]

Второй составляющей конфликта стало столкновение цивилизаций, а по сути – форм структурирования общества и управления им. Великобритания и США, материалистические, рациональные, демократические, меняя политические конфигурации, воюют то с оккультной, магической цивилизацией Германии (по М. Бержье, «нацизм – это магия плюс танковые дивизии»), то с коммунистическим Советским Союзом, взявшимся из подручных материалов строить «царство Божие на Земле», то с синтоистской Японией, опирающейся на лозунг «Дух сильнее плоти» и бросающей против лучшей в мире противовоздушной обороны отряды «камикадзе». Рационализм как форма бытия сражался с иррационализмом, комфорт – с воинской славой. Когда американский авианосец «Йорктаун» было необходимо срочно отремонтировать, чтобы бросить его в решающее сражение, то среди поврежденного оборудования, замена которого была признана жизненно необходимой, оказался автомат по производству газированной воды.

Можно найти и еще одну составляющую – столкновение стратегий.

Сражались морские державы против сухопутных. Сражался советско-германский стиль ведения войны, с его акцентом на красоту операции, с англо-саксонским, опирающимся на превосходство в ресурсах и высшую «большую стратегию», искусство выигрывать мир.

«Эту картинку можно раскрашивать в разные цвета».[5] Не нужно только искать в тоталитарных войнах XX столетия борьбу добра против зла, цивилизации против варварства, безоружных демократических государств против готовых к войне безжалостных агрессоров.

В современной картине мира Второй мировой войне отводится роль «наглядного урока», рассказывающего о неизбежности поражения бесчеловечной фашистской Германии, дерзнувшей поднять руку на «свободные народы». Этакий Дж. Р. Р. Толкиен в голливудско-новозеландской проекции.

Увы, все обстоит гораздо сложнее. По сути, все три цивилизации, сражавшиеся между собой во Второй мировой войне, одинаково неприемлемы для современного человека.

Гитлеровская Германия – это национализм и антисемитизм в самых грубых, первобытных формах, это борьба с университетской культурой и костры из книг, войны и расстрелы заложников.

Сталинский Советский Союз представляется системой, отрицающей гуманизм ради цели и тяготеющей к средневековым социальным импринтам (вплоть до инквизиции и крепостного права).

Для демократического Запада, «владеющего морем, мировой торговлей, богатствами Земли и ею самой», типичны отвратительное самодовольство, национальный и социальный расизм[6], абсолютизация частной собственности, стремление к остановке времени и замыканию исторической спирали в кольцо.

С другой стороны, Рейх – это гордый вызов, брошенный побежденным торжествующему победителю, квинтэссенция научно-технического прогресса, открытая дорога человечества к звездам. СССР – уникальный эксперимент по созданию социальной системы с убывающей энтропией, вершина двухтысячелетней христианской традиции, первая попытка создать общество, ориентированное на заботу о людях и их личностном росте. Наконец, Запад вошел в историю как форпост безусловной индивидуальной свободы – материальной и духовной.

Безоговорочный успех одной из этих цивилизаций является бедой для человечества, гибель любой из них – невосполнимая потеря. И, анализируя события Второй мировой войны, надлежит всегда об этом помнить.[7]

Победа антигитлеровских сил опиралась на неоспоримое материально-техническое превосходство на поле боя в сочетании с количественным перевесом – и это обстоятельство вытекало из самой логики Второй мировой войны как конфликта цивилизаций. Завершающая стадия войны стала первым, но не последним примером применения на практике «доктрины Дуэ», предусматривающей отказ от борьбы армий (где всегда «возможны варианты») в пользу методичного и совершенно безопасного для сильнейшей стороны уничтожения городов. Города Европы по сей день не до конца залечили раны, нанесенные бомбардировками и обстрелами 1943-1945 годов.[8]

С чистыми руками в этой войне не воевал никто.

Захватывая города и земли, гитлеровцы устанавливали режим жесточайшего террора и немедленно разворачивали программу уничтожения евреев, цыган, душевнобольных (поголовно) и всех остальных (выборочно). Советские войска принесли в Европу марксизм в сталинской интерпретации, борьбу с «врагами народа», массовые депортации и грабеж собственности в невиданных пределах. Англичане и американцы несли освобожденным народам «дивный новый мир», густо замешанный на двоемыслии, уничтожающий любую «цветущую сложность», в котором последним аргументом всегда оказывалось насилие – в том числе культурное и экономическое. Пожалуй, один лишь Д. Маршалл, начальник штаба американской армии, не справившийся со своими военными обязанностями, оказался на высоте положения – как политик, разглядев в мертвой Франции и истекающей кровью Германии будущих архитекторов единой Европы.

Сюжет второй: от Версаля до Глейвица

Короны на мостовых

Первая мировая война завершилась масштабной социальной и культурной катастрофой. Австро-Венгрия прекратила свое существование. Оттоманская империя распалась, была оккупирована и раздергана на куски. Германия лишалась восточных провинций, Эльзаса и Лотарингии, выдала победителям флот, уничтожила авиацию, ликвидировала военное производство. Россия утратила социальную целостность, на ее просторах бушевала революция. Франция была полностью обескровлена, Великобритания потеряла финансовую независимость. Даже Соединенные Штаты, сравнительно слабо пострадавшие от войны, оказались неготовыми к неизбежному послевоенному экономическому кризису: их ждали голодные «марши ветеранов» на Вашингтон.

Европа голодала. Пришедшая из Юго-Восточной Азии эпидемия гриппа-испанки унесла новые миллионы человеческих жизней. Все происходило буквально по предсказанию Энгельса: «Крах такой, что короны дюжинами валяются по мостовым, и нет никого, чтобы поднять эти короны…»

В этой ситуации все зависело от того, смогут ли правящие элиты предложить своим народам внятный формат существования, объяснив, во имя чего были принесены военные жертвы, и какая есть гарантия того, что глобальная война не повторится.

Первый «ход» был за союзниками. В Версале, Сен-Жермене, Трианоне, Нейи и Севре были заложены основы нового демократического миропорядка, основанного на идее демократии, суверенитета народов и права наций на самоопределение. Много писали и сейчас пишут о грабительском характере Версальского мира, – но ирония судьбы заключается в том, что державы-победительницы и их лидеры действительно стремились к справедливому миру. Увы, Европа издревле представляла собой кипящий «котел народов», структурируемый наднациональными империями. Провести в ней этнически обоснованные границы было невозможно. Необходимость как-то учитывать императивы военной и экономической безопасности вновь создаваемых государств «возводила эту невозможность в квадрат». Руководство союзников сплошь и рядом отступало от принципов справедливости, руководствуясь своими симпатиями и антипатиями, – а зачастую и обыкновенной местью. Как ни странно, это скорее пошло на пользу делу: в совсем справедливо устроенной Европе новая глобальная война вспыхнула бы уже в середине 1920-х.[9]

Советская Россия оказалась вне Версальского миропорядка. Она не стала ни победителем, ни проигравшим, она вообще оказалась вне пространства привычной политической игры. Плохо ли, хорошо ли, но правительство Ленина претворило итоги Великой войны в грандиозное революционное строительство: создавался не режим, даже не государство, а совершенно новая культура. Эта культура, основанная на глубочайшем социальном перемешивании, «включении в историю» тех социальных слоев, которые испокон веку существовали вне мировых событийных потоков, придании едва ли не эсхатологического смысла человеческой деятельности, была в начале XX века, в эпоху «революции масс» (по Ортеге-и-Гассету), очень и очень притягательна для многих.

Германия была разбита на полях сражений, но предпочла этого не заметить. Версия об «ударе в спину» – со стороны собственной социал-демократии или трусливых австрийцев болгар и турок – появилась еще до окончания Парижской конференции. Подписывая Версальский договор, немцы не скрывали, что делают это, лишь подчиняясь силе. Было очевидно, что рано или поздно, но одна из величайших культур Европы найдет возможность противопоставить этой силе свою.

Наконец, на политическую арену Европы вышли Соединенные Штаты, впервые проявившие в годы войны свои возможности. Версальский мир был подписан под диктовку Великобритании, – но американский истеблишмент, отказавшись ратифицировать систему мирных договоров, сразу же дал понять, что старый миропорядок будет пересмотрен.

По крайней мере две державы (Италия и Япония), формально отнесенные к категории победительниц, не получили в Версале того, на что они рассчитывали, и перешли в категорию «обиженных». Изначально нежизнеспособным образованием стала Югославия: власть в этой многонациональной и мультикультурной «мини-империи» союзники передали сербскому правящему дому, проигнорировав интересы и остальных наций, включая хорватов, которые эту Югославию первоначально и создавали. Румыния и Венгрия с самого начала имели взаимные территориальные претензии. Польша, пользуясь благоволением победителей (в первую очередь Франции), сразу же захватила обширные территории Литвы, Украины и Белоруссии, в процессе их колонизации предвосхитив те методы, которые позднее будут использованы нацистами на территории самой Польши… Даже Чехословакия, изначально имевшая репутацию мирной и неагрессивной (хотя в 1918-1919 годах ее войска успели всласть пограбить на территории России), получила населенную немцами Судетскую область – что было залогом неизбежного будущего столкновения с Германией. Одновременно она втянулась в вооруженный конфликт с Польшей из-за Тешинского горнорудного района.

Если до войны Европа была «рабочим пространством» одного, хотя и очень серьезного взаимного конфликта[10], то теперь очагов войны оказалось несколько десятков.

С сугубо формальной точки зрения наименее разрешимой была проблема Восточной Пруссии. Отделенная от остальной территории Германии Данцигским (или Польским) «коридором», эта область обладала отрицательной связностью. Германия не могла ни отказаться от данной территории, ни защищать ее в рамках «позиционной игры на мировой шахматной доске». «Данцигская проблема» стала гарантией будущей европейской войны.

Крушение Антанты

Стремление Германии к возвращению в число великих европейских держав сталкивалось с желанием обессиленной Франции сдержать мир в рамках Версальских соглашений. Великобритания, которая «не имела постоянных союзников, но имела постоянные интересы», пыталась ограничить влияние Франции на континенте, для чего тайно помогала Германии – вернее, закрывала глаза на нарушение Версальских ограничений.

Убедившись в разобщенности Европы и ослаблении воли Великобритании, выразившемся в лозунге «Десять лет без войны», Соединенные Штаты организовали в конце 1921 года мирную конференцию в Вашингтоне.

Это событие стало одним из ключевых в подготовке к будущей войне. Прежде всего был разорван англо-японский союзный договор. Для США это снимало риск возможной «войны на два фронта» с двумя сильнейшими морскими державами мира, а для Великобритании означало существенное ослабление положения империи на Дальнем Востоке. Намекая на возможность кассации военных долгов, Белый Дом заставил британцев согласиться с паритетом морских вооружений. Для флотов великих держав (США, Великобритании, Японии, Италии и Франции) была принята формула 5: 5: 3: 1,75: 1,75, которой должны соответствовать размеры морских сил.[11] Сразу же после подписания Вашингтонских соглашений[12] конгресс США принял билль о взыскании с Франции и Великобритании военных долгов в полном объеме, а государственный секретарь Ч. Хьюз официальной нотой объявил о неучастии США в европейской Генуэзской конференции.

Эта конференция была историческим шансом для Европы, но заявление германского министра иностранных дел Ратенау о том, что «здесь нет ни победителей, ни побежденных», было встречено лидерами союзников ледяным молчанием. В ответ «державы-изгои» – Германия и Советская Россия – подписали в Рапалло договор о сотрудничестве. Это соглашение предоставляло Советам новейшие военные и промышленные технологии. Германии оно давало возможность скрыть от союзнической Контрольной комиссии часть программ ремилитаризации страны. Позже обе стороны будут конструировать свою историю в том духе, что эти соглашения не сыграли особой роли в форматировании потока событий, – но тогда, в 1922 году, никто не сомневался в значимости произошедшего.

Считается, что ведущую роль в перевооружении Германии сыграли Адольф Гитлер и руководимая им партия. Вклад нацистов действительно трудно преуменьшить, но их деятельность имела столь очевидный успех лишь потому, что основывалась на прочном фундаменте, заложенном во времена рейхсвера и Веймарской республики.

Союзники, ограничив численность германской армии мизерной цифрой 100 000 человек, попали в неочевидную западню. Дело в том, что немцы получили возможность предъявить ко всем желающим поступить на военную службу самые жесткие требования, отсеивая только первоклассный «человеческий материал». Острая нехватка ресурсов не то что для наступательной – для оборонительной войны с Польшей и Чехословакией вынуждала командиров всех степеней отказываться от столь характерного для армии шаблона, в любой ситуации изыскивать малейшие тактические шансы, учиться переигрывать противника за счет искусства ведения боя. Не будет преувеличением сказать, что именно из-за союзных ограничений немецкая армия выработала свой специфический стиль ведения войны, получивший название «блицкриг».

Рейхсверу не хватало танков и авиации. Эта проблема постепенно преодолевалась: в Германии активно развивалась гражданская авиация, одновременно запрещенные Версалем многомоторные самолеты проектировались и строились в Голландии и в России (соглашение в Рапалло!). Роль танков на учениях первоначально играли автомашины и трактора, иногда даже велосипеды. Это выглядело смешно, – но если французская армия училась взаимодействию с танками главным образом на парадах, то немцы использовали для боевых тренировок любую возможность. И в этом отношении трактора и велосипеды оказали немецкой армии больше практической пользы, чем две или три тысячи «Рено FT», находившиеся на вооружении французов.

К концу десятилетия события входят в фазу нарастания. США, а за ними и страны Европы вступают в экономический кризис невиданных до сих пор масштабов. Франклин Рузвельт, придя к власти, вынужден раскрутить маховик военного производства. Начинается массовое строительство тяжелых крейсеров и эсминцев, в разы увеличивается производство самолетов – как военных, так и гражданских. Растет производство боеприпасов. Резкий рост государственных заказов вызывает цепную реакцию: нужны сталь, алюминий, тротил, двигатели, бензин… Экономика страны медленно и мучительно выходит из кризиса, хотя и очень дорогой ценой.

С 1933 года Соединенные Штаты были заинтересованы в большой европейской войне. Только война способна окупить затраченные ресурсы и превратить экономические потери в капитализацию территории страны.

Тройственная коалиция

На Германию кризис оказал столь же сильное воздействие, как и на США. В начале 1933 года к власти приходит НСДАП, предлагающая внятный рецепт выхода из экономического и политического тупика. «Победа – это воля, – перефразирует Гитлер маршала Фоша. – Германия должна вооружиться, разорвать Версальский договор, вернуть потерянные земли и вновь обрести статус великой державы. А для всего этого надо избавиться от евреев».

Необходимо понимать, что нацисты смогли прийти к власти только в результате своеобразного «коалиционного соглашения». Двумя другими сторонами была германская армия и крупный германский капитал, промышленный и финансовый.

Каждая из этих сил нуждалась в остальных партнерах. Нацисты обладали массовой поддержкой, деловые круги контролировали финансы и промышленность, военные владели силовым аппаратом рейхсвера и обладали традиционным влиянием в элите общества – отставные генералы занимали посты «силовых» министров, входили в руководство большинства политических партий, часто становились канцлерами, а фельдмаршал Гинденбург с 1925 года являлся рейхспрезидентом.[13]

Ни одна из этих сил не могла ни взять, ни тем более удержать власть в одиночку при противодействии остальных. Коалиция же позволяла обеспечить достижение общих целей: внутренней стабильности и развития внешней экономической экспансии, прерванной поражением Германии в Первой мировой войне.

Армии Гитлер обещал возрождение и реванш, а также «жизненное пространство» на Востоке. Новые сельскохозяйственные территории уже не играли существенной роли в экономике, но психологически владение ими было крайне важно для германской военной элиты, значительная часть которой происходила из крупных землевладельцев.

Крупный капитал получил от Гитлера гарантии от революционной национализации, а также обещание всемерно содействовать дальнейшему расширению его влияния в Европе и мире, в том числе и силовым путем.

Безусловно, приоритетность указанных целей, а также взгляды на методы их достижения у описанных группировок сильно различались. Это вызвало борьбу внутри коалиции, не закончившуюся даже с началом Второй мировой войны. В любом случае представления об однородности и «тотальности» нацистского государства сильно преувеличены. Но столь же преувеличено и мнение том, что цели нацистов были только их целями и не разделялись другими ведущими политическими силами Германии.

Другое дело, что и военные, и промышленники изначально рассматривали Гитлера как младшего партнера в коалиции. Их коробили и популизм, и плебейство национал-социалистов; наконец, и те и другие предпочли бы осуществлять собственную власть через своих прямых представителей (какими являлись Гинденбург и Шлейхер, а позже – Аденауэр), а не делегировать ее сомнительному и непредсказуемому союзнику.

Именно отсюда ведут свое начало как «военная», так и «гражданская» оппозиция нацистам. Но и та и другая выступали не против целей нацистов – военные и промышленники пошли на сотрудничество с НСДАП из-за совпадения целей.

Союз армии с нацистами обеспечило именно высшее руководство рейхсвера: командующий сухопутными войсками генерал-полковник Курт фон Хаммерштейн-Эквордт, начальник Войскового управления (Труппенамт) Курт фон Шлейхер и командующий 1-м военным округом (Восточная Пруссия) генерал-лейтенант Вернер фон Бломберг. Двое из них впоследствии стали жертвами нацистов – но это не снимает с них вины за последствия их глупости, властолюбия и беспринципности.

Особую роль сыграл фон Шлейхер. Когда в апреле 1932 года прусской полицией были получены доказательства подготовки нацистскими военизированными формированиями вооруженного мятежа, генерал Вильгельм Грёнер, занимавший одновременно пост военного министра и министра внутренних дел в кабинете Брюнинга, издал приказ о запрещении СА и СС. Его заместитель Шлейхер также подписал этот приказ, – но одновременно при поддержке Гинденбурга начал кампанию против приказа, а также впрямую против Грёнера. При этом своей карьерой Шлейхер был обязан именно Грёнеру; теперь же он организовал «вотум недоверия» своему давнему покровителю и непосредственному начальнику. Против Грёнера и его приказа выступил Хаммерштейн-Эквордт, командир 2-й дивизии Федор фон Бок и командир 3-й дивизии Герд фон Рунштедт.

Эта беспрецедентная кампания в итоге привела к отставке Грёнера и всего правительства Брюнинга. Указ о запрете СА и СС был отменен, 1 июня 1932 года новым канцлером стал Франц фон Папен. Военным министром в организованном Папеном «кабинете баронов» оказался Шлейхер, получивший таким образом свои «тридцать сребреников», а на его прежнюю должность был назначен генерал Адам.

Новое правительство не пользовалось популярностью, а сам Папен за согласие возглавить его даже был исключен из своей партии Центра. Тем не менее 20 июля правительство Папена совершило акт на грани военного переворота – в нарушение Конституции оно объявило о роспуске социал-демократического правительства Пруссии. При этом Берлин был объявлен на военном положении, а функции исполнительной власти здесь были переданы командующему 3-м военным округом генералу Герду фон Рунштедту – вновь в числе «спонсоров» прихода нацистов к власти мы видим будущее командование вермахта.

Очевидно, что целью переворота была «зачистка» прусской полиции – той самой, что полгода назад обнаружила подготовку нацистов к вооруженному мятежу. В итоге антинацистски настроенный шеф прусской полиции Зеверинг был отправлен в отставку, а социал-демократы, не желая ссориться с генералами, в очередной раз трусливо проглотили пощечину.

Можно предполагать, что прусский переворот стал репетицией общегерманского переворота, к которому вели дело военные при явном содействии рейхспрезидента Гинденбурга. Гитлеру и нацистам в этом сценарии, как мы уже отмечали, отводилась роль младшего союзника – так же, как позднее это было в Испании с фалангой.

Но не получив массовой поддержки, военные не решались вывести войска на улицы. Поэтому Шлейхер начал переговоры с Гитлером об условиях вхождения нацистов в правительство. Гитлер сразу потребовал себе пост канцлера. Шлейхер не захотел идти на столь большую уступку и поэтому начал параллельные переговоры с лидером левого крыла НСДАП Грегором Штрассером. Именно контакты со Штрассером (а также с руководителем штурмовиков Рёмом) через два года определили судьбу генерала…

В последних числах ноября правительство Папена ушло в отставку, после чего Шлейхер сам занял вожделенный пост рейхсканцлера. Однако позиции его уже пошатнулись – неуступчивостью генерала оказались недовольны как нацисты, так и военные. Политический кризис в стране ширился. В конце января фон Бломберг посетил Гинденбурга и от имени рейхсвера потребовал создания коалиции с широким участием нацистов. 28 января под давлением Гинденбурга Шлейхер подал в отставку, а на следующий день он вместе с Хаммерштейн-Эквордтом и начальником Центрального управления министерства рейхсвера генералом фон Бредовым предложил Гинденбургу назначить Гитлера рейхсканцлером.[14]

Это произошло 30 января 1933 года. Военным министром в новом правительстве Гитлера стал фон Бломберг, но уже 1 февраля генерал фон Бредов был смещен со своего постаи заменен генералом Вальтером фон Рейхенау, известным своими симпатиями к нацистам. В октябре 1933 года генерал Адам был отправлен на должность командующего 7-м военным округом, а вместо него начальником Войскового управления стал генерал Людвиг Бек – известный тем, что еще в 1930 году, будучи командиром полка в Ульме, взял под защиту трех младших офицеров, отданных под суд за агитацию против участия армии в подавлении возможного нацистского мятежа.

1 февраля 1934 года Хаммерштейн-Экворд был также отправлен в отставку, а должность главнокомандующего сухопутными силами занял генерал Фрич. Шлейхер более не занял никаких военных постов и 30 июня 1934 года был убит во время «Ночи длинных ножей» вместе с Эрнстом Рёмом, с которым поддерживал активные контакты уже с 1931 года.

Таким образом, нацисты пришли к власти в Германии при прямом участии армии. Однако итоговый расклад оказался не таким, на какой рассчитывало руководство рейхсвера. Как позднее жаловался Эрих фон Манштейн:

«Травля армии, в которой такие личности, как Геринг, Гиммлер и Геббельс, по-видимому, играли главную роль, в конце концов принесла свои плоды. Военный министр фон Бломберг – хотя, очевидно, и невольно – в свою очередь способствовал пробуждению недоверия у Гитлера, слишком усердно подчеркивая свою задачу „приблизить армию к националсоциализму“».

Итак, германский генералитет был недоволен тем, что фон Бломберг слишком активно сдает позиции армии, не пытаясь бороться за доминирование в коалиции. Это усугублялось тем, что нацисты начали формирование собственного рода войск – военно-воздушных сил, которые ранее Германии были запрещены. Шефом «Люфтваффе» стал Герман Геринг – то есть эта структура изначально представляла собой нечто вроде «альтернативных» вооруженных сил, причем сил элитных. Кроме собственно авиации, в состав «Люфтваффе» входили многочисленные наземные структуры – в том числе боевые, включавшие в себя зенитные полки и дивизии, обеспечивающие противовоздушную (а впоследствии и противотанковую) оборону армейских соединений. К началу войны «Люфтваффе» составляли около четверти всей численности вермахта, на их содержание уходило более трети военного бюджета.

Военные постепенно оттеснялись на вторые и даже третьи роли в коалиции. Одной из причин такой ситуации стали внешнеполитические успехи Гитлера. И во время кризисов вокруг Австрии и Чехословакии военное руководство каждый раз сомневалось в успешности задуманного и опасалось реакции стран Запада. Но каждый раз Гитлер добивался своих целей, а Запад шел на уступки – и с каждым этим шагом политическое влияние вермахта падало, а Гитлера и НСДАП – росло.

Естественно, генералы были недовольны, – но ни на одном из этапов этого процесса никто из них не попытался разорвать эту коалицию, хотя бы в форме добровольной отставки. Не потому, что военные не решались выступить против целей Гитлера, а потому, что иных целей у них не было.

Но нацисты демонстрировали больший успех в достижении этих же целей, отчего их популярность в германском народе все более крепла. Выступить против них значило бы пойти против воли Германии. Поэтому все недовольство и все разговоры о мятеже оставались «кухонными» вплоть до 1944 года – да и тогда военные проявили удивительную для германских офицеров нерешительность…

В свою очередь, Гитлер был последователен в выполнении представленной его партией программы: весь конфискованный еврейский капитал фактически целиком пошел на модернизацию армии. В стране был наведен порядок, практически искоренена преступность. При этом за шесть лет нацистам действительно удалось поднять реальный уровень жизни, что обеспечило им безграничную поддержку населения.

Другое дело, что к 1939 году резервы дальнейшего экономического роста (а также конфискованные у евреев средства) оказались исчерпаны. Экономическая ситуация переставала улучшаться, а через некоторое время она неизбежно должна была ухудшиться вновь. Это означало, что Рейх был кровно заинтересован в войне – причем в войне не «ростовщической», а впрямую грабительской.

Германия вновь ввела воинскую повинность, начала официально создавать танки и самолеты. Страна готовилась к войне, – но вот времени для этой подготовки остро недоставало. И по сей день многие историки критикуют руководство «Люфтваффе» за отсутствие внимания к созданию серийного стратегического бомбардировщика. Однако в тех условиях, в которых реально развивалась немецкая авиация, жизненно необходимы были истребители для завоевания превосходства в воздухе, и тактические бомбардировщики, прокладывающие дорогу наземным войскам. Без этого у вермахта не было особых шансов даже в войне против коалиции второстепенных европейских держав. А без тяжелых бомбардировщиков вести войну в Европе было вполне реально. Германия принимала свое решение в условиях острой нехватки ресурсов, и прежде всего времени.

«Мир для нашего поколения»

Для Советского Союза кризис имел противоположное содержание: у страны появилась надежда преодолеть многолетнее отставание в промышленном и технологическом развитии. Принимается программа индустриализации страны и начинается отсчет пятилеток. Очень много написано на тему, что пятилетние планы на самом деле никогда не выполнялись. Так ведь они и не были рассчитаны на выполнение! Сталинский режим был похож на гитлеровский и в том отношении, что умел мобилизовать людей, заставляя их решать заведомо неразрешимые задачи. Этим можно (и нужно) было гордиться, но привычка работать в условиях кризиса с некоторых пор стала играть отрицательную роль – оказалось, что нормально функционирующая, не требующая ежечасных подвигов экономика с определенного этапа все-таки работает лучше.

Тем не менее экономические успехи, достигнутые Советским Союзом к середине 1930-х годов, были весьма впечатляющими. В эпоху индустриализации вошла страна, способная в самом лучшем случае воевать с Польшей. Из этой эпохи вышла военная и промышленная держава первого класса, сразу вступившая в мировое технологическое соревнование.

А вот во Франции и Великобритании уныло тянулась вторая подряд программа «Десять лет без войны». Франция, впрочем, в свободное время и за счет свободных ресурсов медленно строила колоссальную и совершенно бессмысленную в эпоху механизированных войн линию Мажино, название которой вскоре станет нарицательным.

К середине десятилетия война начинает «стучаться в двери». В 1931 году Япония начинает аннексию Маньчжурии, два года спустя она вместе с Германия покидает Лигу Наций. В 1934 году Япония денонсирует Вашингтонский договор. 26 февраля 1935 года Германия формально отбрасывает Версальские ограничения на развитие вооруженных сил. 3 октября того же года Муссолини из Сомали и Эритреи вторгается в Эфиопию. Летом 1936 года военный мятеж в Испании перерастает в гражданскую войну «общеевропейского» масштаба, в которую оказываются так или иначе втянуты практически все ведущие страны Европы, а ее поля сражений постепенно превращаются в испытательный полигон для новейших вооружений Италии, Германии и СССР. В том же году Германия дает весомую пощечину Франции, беспрепятственно введя свои войска в демилитаризованную Рейнскую область. В следующем году году конфликт Японии и Китая окончательно перерастает в большую войну.

28 января 1938 года США принимает новую программу вооружений, 11-12 марта Гитлер присоединяет Австрию, в течение месяца Великобритания и США признают «аншлюс». Осенью этого же года вспыхивает Судетский кризис, ставший первым видимым актом новой большой войны в Европе. Германия провела его артистически – особенно если иметь в виду, что ее танковые силы были еще не в состоянии проводить операции крупного масштаба, а мощь «Люфтваффе» в значительной мере создавалась геббельсовской пропагандой.

Впрочем, союзники, также не готовые к войне, находились в сложном положении. Формально Германия, требуя плебисцита в населенной немцами Судетской области, действовала в рамках версальских традиция «самоопределения» и политики приоритета прав человека. Ее притязания, поддержанные референдумом, смотрелись вполне легитимно.

Но Чехословакии не повезло: она являлась союзником не только Франции, но и Советского Союза, с которым имела договор о военной помощи. Поэтому война за Чехословакию неизбежно означала коалицию Франции и СССР.

Невилль Чемберлен привез в Лондон «мир для нашего поколения», но события продолжали катиться под гору. Весной 1939 года Франко занимает всю территорию Испании, эта страна также оказывается вне Лиги Наций. Одновременно Германия возвращает себе Мемель (литовскую Клайпеду), оккупирует остатки Чехословакии и предъявляет Польше требование вернуть Данциг. Для Великобритании и Франции создается нетерпимая ситуация, но они продолжают борьбу дипломатическими методами. 22 марта появляется совместное заявление о помощи Бельгии, Голландии и Швейцарии в случае агрессии. 27 апреля Великобритания принимает закон о всеобщей воинской повинности. В ответ на это на следующий день Германия разрывает соглашение с Великобританией об ограничении морских сил и денонсирует германо-польский договор о ненападении. 19 мая заключается франко-польский военный союз. А 23 августа Гитлер обеспечивает себе тыл, подписав соглашение в Москве, известное как «Пакт Молотова – Риббентропа».

Этот документ играет ключевую роль при конструировании ряда общепринятых версий истории – на наш взгляд, совершенно незаслуженно. Мы уже проследили, хотя и конспективно, политику великих держав в межвоенный период и можем сформулировать некоторые важные выводы.

Во-первых, политика Германии в этот период была последовательна и ясна: при всех правительствах страна стремилась освободиться от Версальских ограничений, создать конкурентоспособную армию и вернуть утраченное положение в Европе. Нацистский режим выделяется на общем фоне лишь темпами наращивания военной мощи (количество наконец перешло в качество) и социально-националистической риторикой.

Во-вторых, кроме Германии в европейской войне были заинтересованы также Соединенные Штаты Америки и Советский Союз. Для США война была удобным способом возложить на Европу издержки экономического кризиса 1929 года, а для СССР – важным шагом в «собирании» российских земель. Менее очевидно, что польская правящая элита (уже принявшая участие в расчленении Чехословакии) также стремилась к агрессивной войне – по крайней мере, рассматривала подобную возможность как допустимую.

В-третьих, ремилитаризация Германии в неявной форме поддерживалась не только Советским Союзом, но и Соединенными Штатами… а также Британией.

На этом фоне политика Великобритании и Франции выглядит чрезвычайно странной. Главные бенефициары Версаля, по итогам Первой мировой они стали гегемонами Европы и были кровно заинтересованы в сохранении status quo как в Европе, так и во всем мире. Любая война была им невыгодна. Тем не менее они допустили новое возвышение Германии, а в итоге сдали нацистам Чехословакию – оплот и витрину стабильности в Восточной Европе.

Однако необходимо помнить, что гегемонов не может быть два. Вся международная политика интербеллума пронизана соперничеством Англии с Францией, а за пределами Европы – также и с Соединенными Штатами. Ремилитаризация Германии была выгодна Британии, стране, «не имеющей постоянных союзников, но имеющей постоянные интересы». Не имея флота, немцы не могли впрямую угрожать островной державе – зато постоянная угроза для Франции привязывала последнюю к Британии, причем в качестве младшего, зависимого партнера.

Вдобавок Гитлер до последнего момента весьма прозорливо не высказывал претензий на Западную Европу, ограничиваясь требованием «жизненного пространства» на Востоке, – а Восточная Европа была сферой влияния Франции. Британские интересы распространялись в первую очередь на Балканы, которые сами успешно создавали главную угрозу своей стабильности.

Труднее всего понять позицию Франции. Некоторые связывают ее с усталостью после Первой мировой, которая принесла стране слишком большие потери, подорвав ее волю и лишив энергии. Отчасти это действительно так, но куда более важным фактором явилась внутренняя политика. Во Франции были сильны левые партии, и традиционные элиты прилагали поистине невероятные усилия, чтобы не допустить реального прихода к власти социалистов, а то и коммунистов. Этим объясняются метания как во внутренней, так и во внешней политике Франции – от почти заключенного союза с СССР до фактической поддержки Франко в Испании и концлагерей для республиканских беженцев.

Наконец, нельзя забывать и ненависть англо-французских элит к большевизму, о котором не уставала говорить советская пропаганда. Другое дело, что на практике эта ненависть куда больше проявлялась у внешне более «левых» французов – в том числе и потому, что Франция была куда больше связана с антибольшевистскими движениями и режимами, а многие французы серьезно пострадали от отказа большевиков платить царские долги. Англичане же смотрели на ситуацию прагматично: «ничего личного, только бизнес», всегда готовые иметь деловые отношения там, где это приносит выгоду, – и готовые продать ту самую веревку, о которой говорил Ленин именно по поводу торговли с Британией.

* * *

Мы видим, что летом 1939 года война была уже неизбежна. Вопрос стоял лишь, в какой политической конфигурации она начнется. В этих условиях соглашение 1939 года было жизненно необходимо Германии и очень выгодно СССР. Оно позволяло им отсрочить (а в некоторых Реальностях – предотвратить) прямое столкновение между ними, при этом минимальной ценой расширив свои сферы влиянии, в первую очередь за счет сферы влияния Франции.

Тем не менее западные державы всерьез полагали, что Советский Союз не подпишет это соглашение, а современные демократически настроенные историки по сей день считают, что он был не вправе его подписывать. Даже Джордж Оруэлл, считавший Сталина изменником мировому рабочему делу, с некоторым удивлением вспоминал, как был шокирован известием о подписании Пакта.

Если говорить о моральной стороне вопроса, то разве не с Гитлером Чемберлен и Даладье чуть раньше заключили договор о разделе Чехословакии – куда более грязный, нежели пакт Молотова – Риббентропа, да к тому же бесполезный как с политической, так и с прагматической точек зрения? Однако мы видим, что Советский Союз судится с других позиций: даже противники Сталина (такие, как Оруэлл) искренне ожидали от него идеалистического поведения – и были возмущены тем, что большевики повели себя как все.[15]

25 августа, через день после заключения российскогерманского договора, британское правительство предоставило Польше гарантии территориальной целостности и заключило договор о военном союзе в случае агрессии. Поезд давно ушел, и этот запоздавший жест был обыкновенной истерикой слабого человека и бездарного политика Невилля Чемберлена, который наконец-то понял, что его обманули. В своем роде эти обязательства уникальны – никогда еще ответственный министр Его Величества не произносил подобного:

«…в случае акции, которая явно будет угрожать независимости Польши и которой польское правительство сочтет жизненно важным оказать сопротивление своими национальными вооруженными силами, правительство Его Величества сочтет себя обязанным немедленно оказать польскому правительству всю поддержку, которая в его силах».

По букве и духу этого документа вопрос о вступлении Великобритании в войну должно было решать правительство Польши!

В тот же день умный и проницательный Д. Ллойд-Джордж обратил внимание Чемберлена на это обстоятельство и заметил: «Я считаю ваше сегодняшнее заявление безответственной азартной игрой, которая может кончиться очень плохо».

30 августа в Польше была объявлена мобилизация. На следующую ночь немецкие уголовники, переодетые в польскую военную форму, захватили радиостанцию в Глейвице и выкрикнули в эфир несколько антигерманских лозунгов. Как говорил Гитлер своим генералам: «Я дам повод к развязыванию войны, а насколько он будет правдоподобным, значения не имеет».[16]

Отступление первое. Парадоксы блицкрига[17]. Кто изобрел блицкриг?

Когда заходит речь о германской стратегии начального периода войны, традиционно появляется термин «блицкриг», а за ним – слова «танки» и «танковая война». Между тем, блицкриг имел слабое отношение к стратегии и весьма опосредованное – к собственно танкам и их боевому применению.

По сути самого термина, блицкриг – это быстрая, молниеносная война, целью которой является разгром противника до того, как он сможет использовать весь имеющийся у него военный потенциал. Однако сама идея подобной войны никаким новшеством не была: в любой войне любой участник всегда желал бы опередить противника в развертывании и разгромить его как можно быстрее. Таким образом, под термином «блицкриг» должен пониматься не просто желаемый результат, а некая теория, позволяющая добиться этого результата.

Собственно говоря, на стратегическом уровне под блицкригом понимается стремление закончить войну как можно быстрее, пока противник не успел завершить мобилизацию армии и промышленности. Это было ясно еще до Первой мировой, «План Шлиффена» по сути был планом блицкрига. Уже в подготовленном Альфредом фон Шлиффеном в 1909 году служебном наставлении для германской армии «Основные принципы командования войсками» говорилось:

«Характер современного ведения войны отличается стремлением к более полному и быстрому решению. Призыв всех способных носить оружие, масса современных вооруженных сил, трудности продовольствия их, расходы, сопряженные с военным положением, перерыв в торговле и сношениях, промышленности и земледелии и при этом готовая к бою организация армии и бы строта, с которой она сосредоточивается, все это заставляет быстро кончать войну».[18]

Опыт Первой мировой подтвердил то, что уже было известно: географическое положение Германии обеспечивает ей весьма высокую вероятность войны на два фронта, причем затяжной, – а для затяжной войны у Германии не хватает ресурсов. Поэтому боевые действия должны быть завершены в предельно короткий срок, для чего в первый удар следовало вложить максимум сил и средств – не только военных, но и психологических. В этом смысле для Германии блицкриг – это не теория и не благое пожелание, а жизненная необходимость, граничное условие, без соблюдения которого война не принесет результата и в итоге окажется проиграна.

Измор и сокрушение

Надо сказать, что над проблемой быстрой войны задумывались и в других странах. Опыт Первой мировой, пусть и в разной степени, оказался печален для всех ее участников, поэтому во всех странах теоретики начали размышлять о том, как минимизировать расходы и потери, а главное – социальный эффект от последних. На некоторое время стала популярна идея малочисленных профессиональных армий. Однако всем было ясно, что если противник на нее не пойдет, а выставит на поле массовое, пусть в среднем гораздо хуже оснащенное и обученное войско, справиться с ним не удастся. И тогда в самом лучшем случае придется вновь прибегать к всеобщей мобилизации, а в худшем – подписывать капитуляцию.

Впрочем, для большинства великих держав подобные рассуждения были простым теоретизированием – Британия, США и Япония, получившие от Великой войны максимум для них возможного и защищенные морем от нападения противника, готовились к грядущему противостоянию в океанах, не особо заботясь о будущем сухопутной войны. Франция, победившая, но морально подавленная колоссальными потерями, ушла в глухую оборону, надеясь отсидеться за линией Мажино. Итальянцы могли сколь угодно теоретизировать о воздушной мощи, а поляки – мечтать о Речи Посполитой от можа до можа, но все эти построения являлись лишь абстракциями, которые их авторы были бессильны осуществить.

Но оставался еще Советский Союз. В 1920-х годах в советской военной теории шла ожесточенная борьба между двумя стратегическими концепциями будущей войны: «стратегией сокрушения» и «стратегией измора». Сторонником первой был начальник Штаба РККА, впоследствии заместитель наркома обороны М. Н. Тухачевский, сторонником второй – начальник кафедры военного искусства академии имени Фрунзе бывший генерал-майор А. А. Свечин, по характеристике комиссара этой академии Р. Муклевича – «самый выдающийся профессор академии».

Тухачевский, развивая теорию революционной войны и завороженный германской военной мыслью, заявлял, что будущую войну следует вести наступательно, с задачей быстрого разгрома противника и с расчетом на восстания в его тылу. Естественно, для решительного успеха в наступлении требовалось использовать все новшества военной техники – авиацию, танки, автотранспорт, а также более экзотические боевые средства, в итоге так и не вышедшие из стадии разработок.

В противовес ему Свечин, ориентируясь на печальный опыт Первой мировой и Русско-японской войн, доказывал, что для России с ее обширными территориями, плохими коммуникациями и богатыми, но трудно собираемыми людскими и природными ресурсами выгоднее всего будет война на истощение, где новые боевые средства, при всем их значении, не сыграют решающей роли. Как он сам писал в автобиографии 1937 года:

«В своем труде „Стратегия“ я резко высказывался против бонапартистских тенденций в военном искусстве, высказывался против увлечений, которые предполагали, что новая военная техника сводит к нулю оборону и благоприятствует молниеносному наступлению (что теперь является признанным даже в Германии), и очень неуважительно отзывался о стратегическом понимании Людендорфа и германской школы…

М. Н. Тухачевский, которого я неоднократно изобличал на диспутах (1927 г.), в литературе, на лекциях и в совещаниях, выступил с обвинением старых специалистов в реакционности и в том, что они являются проводниками пораженческого движения и буржуазной агентурой в Красной армии».[19]

В 1931 году Свечин был арестован по делу «Весна». Вряд ли он имел какое-то касательство к заговору – даже если тот был чем-то большим, нежели салонная болтовня старорежимных военспецов. В том же году М. Н. Тухачевский становится заместителем наркома военно-морских сил, председателем Реввоенсовета и начальником вооружений РККА. Казалось бы, победа в споре определена. Но ровно через год Свечина освобождают из заключения, и он получает назначение в Разведывательное управление Штаба РККА. Осенью 1936 года он получает воинское звание комбрига, всего через два месяца становится комдивом, а вскоре опять оказывается профессором вновь воссозданной академии Генерального штаба.

Тухачевский был арестован в мае 1937 года, Свечин – в декабре, пережив своего оппонента всего лишь на год. Кто из них выиграл спор? На первый взгляд, победителем стал Тухачевский – формально советская военная теория продолжала основываться на «стратегии сокрушения», требовавшей развития воздушных и механизированных сил. Страна пела о победе «малой кровью, могучим ударом». Однако политическое руководство рассматривало ситуацию совсем по-другому – именно во второй половине 30-х был сделан упор на создание промышленной базы глубоко в тыловых районах страны, развернулось усиленное строительство заводов-«дублеров» на Урале и в Сибири. Именно на эти площадки летом и осень 1941 года были эвакуированы промышленные мощности с запада страны, что позволило не только не снизить военное производство, но даже увеличить его в рекордно короткий срок, – ведь оставшиеся в Москве и Ленинграде части предприятий продолжали выпуск продукции.

«Стратегия измора немыслима, когда содержание миллионов солдат требует миллиардных расходов», – писал фон Шлиффен в своих «Каннах». Но вот стратегия измора встала против стратегии сокрушения – и выиграла.

Когда советские историки писали о «провале блицкрига», они имели в виду именно стратегический итог кампании 1941 года, а вовсе не утрату вермахтом способности проводить широкомасштабные маневренные операции. В этом смысле поворотным пунктом Второй мировой войны стал не Мидуэй, не Эль-Аламейн и не Сталинград. Им стало 6 декабря 1941 года – дата начала советского контрнаступления под Москвой. С этого момента и для советского руководства, и для германского командования итог войны был предопределен, оставался лишь вопрос: когда и какой ценой?

Инструменты блицкрига

Итак, со стратегией блицкрига все ясно – она относилась скорее к области экономики и геополитики, нежели к собственно способам ведения боевых действий. А как же с тактикой? В конце концов – кем и когда впервые был рожден этот термин и что он под собой подразумевал?

Вот что пишет по этому поводу современный историк:

«Впервые этот термин появляется в журнале „Deutsche Wehr“ в 1935 году в статье, которая рассматривает перспективы выигрыша войны государствами, не обладающими достаточной сырьевой базой. В следующий раз он появляется в „Militar-Wochenblatt“ в 1938 году, однако до начала Второй мировой войны это слово используется редко».[20]

Однако позволим себе не поверить этому утверждению, поскольку в журнале «Война и революция» за тот же 1935 год уже можно найти следующий пассаж:

«Техническое совершенствование танка позволило также приступить к организации совершенно нового рода войск – самостоятельных механизированных бронетанковых частей. Этот новый род войск, так же как и авиация, способствовал распространению всем известных и излюбленных буржуазией теорий о малых бронетанковых армиях, о молниеносной войне одними воздушными и механизированными силами».[21]

Таким образом, в 1935 году термин «молниеносная война» уже был распространен настолько, что в кругах военных специалистов мог считаться общеизвестным. Авторство его выяснить вряд ли удастся, но можно констатировать, что определение «блицкриг» родилось в германской военной литературе первой половины 1930-х годов – возможно, еще до прихода к власти нацистов.

Собственно, маневренной войной немцы заинтересовались гораздо раньше. Уже в докладе перед высшим командованием германской армии 18 февраля 1919 года – еще до Версаля! – Ганс фон Сект, бывший начальник турецкого Генштаба и будущий руководитель германского «Труппенамт», так сформулировал задачи подвижных сил:

«Для операций на больших пространствах, свойственных природе кавалерии, ей требуется поддержка пехоты, потому что без последней огневая мощь кавалерии заметно падает… Эти пехотные подразделения, предназначенные для поддержки действий кавалерии, должны быть маневренными и использовать автомобильный транспорт… Разнообразие задач, лежащих перед кавалерийской дивизией, требует наличия мобильной, но эффективной артиллерии… В таких операциях на обширных территориях, когда тыл остается далеко позади, очевидно, что важную роль будут играть средства связи – особенно беспроводной».[22]

Уже в 1921-1923 годах под контролем Секта было подготовлено наставление «Управление и взаимодействие родов войск в бою», ставшее главным руководством в подготовке нового германского рейхсвера. Этот документ рассматривал будущую войну как маневренную, а наступление – как единственный способ добиться победы.

В отечественной литературе приоритет разработки тактики маневренной войны традиционно отдавался трудам советских военных теоретиков 1920-х годов – в первую очередь В. К. Триандафиллову с его «теорией глубокого боя». Однако Владимир Кириакович, создавая свою теорию в конце 20-х годов, рассматривал общие вопросы прорыва вражеской обороны с комплексным использованием всех существующих боевых сил и средств, одним из которых назывались танки. Лишь в следующем десятилетии «глубокому бою» суждено было превратиться в «глубокую операцию» и войти в Полевой устав Красной армии 1936 года. Только теперь танки и подвижные войска официально были признаны одним из главнейших элементов операции, способствующих достижению успеха. Впрочем, даже тогда теория глубокой операции куда больше внимания уделяла взаимодействию родов войск, нежели собственно действиям подвижных сил.

Безусловно, наиболее знаменитым теоретиком именно подвижной войны стал Гейнц Гудериан. Вот только если внимательно просмотреть его работу «Внимание, танки!», опубликованную в 1937 году (и сразу переведенную в нескольких странах мира, в том числе и в СССР), обнаруживается, что, собственно, про тактику бронетанковых сил он пишет не очень много. Да, Гудериан отмечает необходимость «моторизации хотя бы только тех стрелковых частей, которые должны находиться в постоянном взаимодействии с танковыми соединениями, наподобие того как это рекомендует полковник де Голль». Он пишет о вариантах взаимодействия танков с пехотой, совершенно справедливо отмечая, что:

«пехоте, во всяком случае, должно быть ясно, что танковая часть не освобождает ее от обязанности драться самой; танки могут только значительно облегчить задачу тяжелого пехотного боя, часто же – лишь сделать возможным ведение последнего».

Некоторое внимание Гудериан уделяет и тактике моторизованной пехоты:

«Задача пехоты или, еще лучше, моторизованных стрелков – незамедлительно использовать влияние танковой атаки для быстрейшего движения вперед и своими собственными действиями завершить овладение участком, захваченным танками, и очистить его от противника».

Наконец, Гудериан рассматривает взаимодействие танков с другими родами войск – в первую очередь с артиллерией, особо отмечая перспективность появления артиллерии на бронированных лафетах. При этом опять-таки со ссылкой на полковника де Голля!

В целом книга Гудериана представляет собой обзор современных ей зарубежных (в первую очередь французских) взглядов на боевое использование танков. Она не содержит каких-либо оригинальных мыслей, теорий или умозаключений – все они были приписаны Гудериану позднее. Опять-таки, вот что пишется про блицкриг сейчас:

«В основе идеи блицкрига лежит использование маневра, а не уничтожения как главного способа достичь победы. Для этого проводятся операции при тесном взаимодействии всех родов войск. При этом главный удар наносят танки при поддержке моторизованной пехоты, мобильной артиллерии и авиации поля боя. Такая тактика требует высокой подвижности войск, специальной службы снабжения, надежной связи и децентрализованной структуры командования. Немецкие войска, использовавшие тактику блицкрига, избегали прямых столкновений, предпочитая нарушать коммуникации и окружать войска противника, предоставляя уничтожение котлов артиллерии и авиации».[23]

А теперь сравним это описание – безусловно, справедливое – с упомянутым выше наставлением рейхсвера 1923 года:

«Ситуации замешательства и неопределенности – это норма для маневренной войны. Обычно в тех случаях, когда воздушная разведка оказывается безрезультатной, информацию о противнике можно получить только в ходе непосредственного контакта… Командир на месте несет особую ответственность. Он не должен принимать решения, основываясь на тщательной, отнимающей много времени разведке. Он должен отдавать приказы в запутанной ситуации и может предполагать, что враг не больше готов к сражению, чем он сам».

Как видим, здесь сказано практически то же самое, только другими словами. Более того, устав фон Секта обращает внимание не только и не столько на схему действий, требующуюся для маневренной войны, сколько на общие принципы действий в этой войне, в итоге формирующие то, что ныне принято именовать «драйвом».

Почему же именно Гудериан прославился как создатель танкового блицкрига? Очевидно, лишь потому, что ему впервые в истории довелось успешно применить эту технологию войны на практике. Не удалось бы – великим танковым теоретиком ныне считался бы де Голль, «Быстроходный Шарль». А если бы война пошла совсем по-другому, возможно, Гудериан стал бы немецким национальным героем в роли лидера сопротивления французской оккупации, а затем сделался бы президентом Германской республики…

Технология блицкрига

Таким образом, блицкриг являлся не теорией и не стратегией – в первую очередь он был технологией. В чем же состояла эта технологи, кого можно назвать ее автором и как рождался опыт ее практического применения? И вот здесь мы сталкиваемся с удивительными разногласиями среди историков и даже военных.

Все согласны, что на оперативно-тактическом уровне блицкриг обеспечивается действиями подвижных войск – танками и мотопехотой. Уже цитировавшийся нами Александр Больных формулирует их так:

«Войска наносят удар как можно быстрее, прямо с марша. Атака ведется на узком фронте как можно более крупными силами… Целью первой атаки является прорыв вражеского фронта. Через брешь немедленно проходят свежие силы, которые развивают наступление, обходя главные позиции врага. Такая тактика имеет целью вывести танковые подразделения за линию фронта, чтобы они могли перерезать вражеские коммуникации.

Сразу за ударной группировкой следуют силы поддержки, которые состоят в основном из моторизованной пехоты. Их задачей является ликвидация оставшихся узлов сопротивления противника, расширение прорыва вражеского фронта, закрепление флангов… Еще раз подчеркнем принципиальное отличие тактики блицкрига от всех остальных методик: пехота поддерживает действия танковых частей, а не наоборот! После прорыва фронта ударная группировка продолжает мчаться вперед, имея целью окружить как можно более крупные силы противника».[24]

В принципе, изложение совершенно верное – за исключением того, что задачей мотопехоты является удержание не горловины прорыва (с этим вполне справится обычная пехота), а ключевых пунктов («шверпунктов») в глубине вражеской обороны, до которых простая пехота еще не враз доберется.

А теперь зададим вопрос: при чем же здесь танки? В описанной схеме основную задачу выполняет подвижная пехота на автомашинах или бронетранспортерах, перехватывающая коммуникации противника и организующая кольцо блокады вокруг окруженной группировки. Танки нужны лишь для штурма узлов сопротивления противника в глубине его обороны, когда их успели вовремя занять резервы. Кроме того, танки, благодаря их высокой проходимости, активно используются для обхода локальных позиций и заслонов, которые обороняющийся выстраивает на пути вражеского наступления. Все эти действия, как правило, производятся при поддержке спешенной мотопехоты.

Иногда приходится слышать, что остановить танковый удар чрезвычайно просто – достаточно перехватить ключевые дороги, по которым движутся вражеские танковые колонны, и удерживать их достаточно долго – до подхода резервов. Увы, «танковая дорога» («панцерштрассе») – это вовсе не шоссе, по которому наступают танки, а в первую очередь линия питания наступающей группировки, где движутся бесчисленные колонны автомобилей с топливом, продовольствием и боеприпасами.

Конечно, танкам тоже удобнее двигаться по шоссе – так расходуется меньше топлива, менее изнашиваются гусеницы; наконец, так просто быстрее. Однако, в отличие от колесного транспорта, танки способны двигаться и по пересеченной местности, иначе они ничем бы не отличались от бронеавтомобилей.

При этом отметим важную деталь: в первом периоде войны непосредственно для прорыва обороны немцы старались танки не применять. Штурм осуществлялся пехотными подразделениями, желательно – даже не принадлежащими к моторизованным частям. Эта пехота могла поддерживаться штурмовыми орудиями, которые по немецкой классификации к танковым войскам не относились. Танки полагалось вводить в «чистый прорыв».

Танки – для бедных?

Встречается утверждение, что тактика блицкрига, как и его стратегия, была рождена бедностью – отсутствием у немцев хороших танков. Дескать, если бы были у немцев в 1935 году «Тигры», никакие блицкриги никаким Гудерианам и в голову бы не пришли. Увы, это всего лишь развитие любимой немецкой легенды, объясняющей обидные поражения блестящего и непобедимого вермахта. После сетования на мороз, распутицу и плохие дороги «битые немецкие генералы» очень любят перечислять, чего у них не было, – при этом, как правило, забывая перечислять, что у них было из того, что отсутствовало у их противников.

Как правило, стенания о бедности и плохой оснащенности вермахта подкрепляются «наглядной» цифрой, кочующей из книги в книгу: на 22 июня 1941 года Красная армия имела 23 тысячи танков, а вермахт – всего 3,5 тысячи. Авторы, приводящие эти цифры, забывают упомянуть (а чаще просто не знают), что первая включает все советские танки, а вторая – те машины, которые числились только в танковых дивизиях и лишь на Восточном фронте. Без штурмовых орудий, САУ и отдельных танковых батальонов (а были у немцев и такие). В реальности советское превосходство в количестве бронетехники было гораздо менее значительным – примерно 12 тысяч боеготовых пушечных танков во всех западных военных округах против порядка 5 тысяч пушечных танков у немцев и их союзников.

Но гораздо важнее то, что германская армия вторжения (даже без союзников) имела 600 тысяч автомобилей, а РККА во всех западных военных округах – лишь 150 тысяч машин. Проще говоря, против 7 тысяч «лишних» советских танков немцы выставляли 450 тысяч «лишних» автомобилей. Эти машины не только обеспечивали вермахту несравненно более высокую маневренность – они давали возможность лучшего снабжения войск боеприпасами и продовольствием, тем самым усиливая их мощь как в обороне, так и в наступлении. Гораздо лучше иметь пушку и десять грузовиков со снарядами, нежели десять пушек и один грузовик со снарядами на всех.

От немецких мемуаристов часто приходится слышать жалобы на то, что далеко не вся германская артиллерия была оснащена механической тягой, и значительную часть пушек приходилось возить по старинке, лошадьми. Между тем, в начале 40-х годов еще не у каждой пушки лафет был вообще пригоден для буксировки автомобилем или трактором – не говоря уже о том, что в сельскохозяйственной стране корм для лошадей отыскать проще, чем топливо для машин. Да и передвигаются по грязи лошадки не в пример лучше грузовиков.

Именно поэтому зимой 1941/42 года под Москвой гужевая тяга для немцев неожиданно стала основной, а оставшиеся без горючего, поврежденные либо просто вмерзшие в грязь танки и грузовики пришлось бросать на дорогах, после чего они частично пополнили ряды Красной армии. Между прочим, лошадей у вермахта на Восточном фронте к началу войны тоже было больше – два миллиона против одного миллиона у Красной армии.

Итак, мы видим, что немцы имели сравнительно мало танков отнюдь не от бедности. Нет, они просто не делали ставку на одни лишь танки, обеспечивая боевую силу и подвижность механизированных войск другими видами техники. У Гудериана если об этом и говорится, то вскользь, между строк. Между тем, еще в 1931 году советский теоретик танковых войск К. Б. Калиновский отмечал, что моторизация важнее механизации (т. е. оснащенности танками):

«Вообще получается, как это ни странно, что моторизованное соединение… оснащенное соответствующими средствами разведки, обладает самостоятельностью большей, чем подобного рода механизированное соединение… [Но] с точки зрения наступательных возможностей наступательная способность механизированного соединения выше, чем моторизованного…

Способность удерживать местность у моторизованного соединения полная, а у механизированного соединения эта способность будет равна почти нулю, сила механизированного соединения – в движении и в огне».[25]

Вот мы и добрались до главного назначения танков: они обеспечивают усиление моторизованной пехоты при операциях в глубине обороны противника, но при этом не способны к самостоятельным действиям. Поэтому процитированное выше утверждение о том, что «пехота поддерживает действия танковых частей, а не наоборот» является ошибочным. Пехота важнее танков, именно танки используются для ее поддержки, а не наоборот. Опыт Второй мировой войны наглядно показал, что отсечение танков от пехоты ведет к неизбежному провалу танковой атаки. При том, что пехота без танков при наличии должных способностей командования и необходимого превосходства в силах способна выполнить весь спектр боевых задач – просто медленнее, с большими усилиями и более высокими потерями.

Изначально танки были созданы как раз для поддержки пехоты. И таковая поддержка остается их главной задачей и по сей день. Да, поначалу немцы старались не использовать танки непосредственно в прорыве обороны противника, предпочитая вводить их в уже готовый прорыв – но и в советских уставах 30-х годов четко разделялись функции непосредственной поддержки пехоты (НПП) и танков дальнего действия (ДД). Первые входили в состав танковых батальонов, придаваемых пехотным соединениям, вторые – в состав танковых дивизий и корпусов, предназначенных для введения в прорыв; их использование для «допрорыва» обороны уставами допускалось, но не одобрялось.

Немцы же, ориентируясь на опыт 1918 года, полагали свою пехоту вполне способной прорвать вражескую оборону и без танков, используя тактику «штурмовых групп», – естественно, при активной поддержке авиации и артиллерии. Для крайних случаев у них существовали дивизионы штурмовых орудий – полный аналог танков НПП. В ходе кампании на Востоке, столкнувшись с необходимостью раз за разом прорывать прочную оборону, немцы постепенно наращивали количество штурмовых и самоходных орудий в пехоте, а с 1943 года были вынуждены начать создание специальных танковых частей НПП – тяжелых танковых батальонов. Эти батальоны состояли из танков «Тигр», они придавались пехотным (а не моторизованным!) дивизиям и корпусам и должны были усиливать немоторизованную пехоту как в обороне, так и в наступлении.

Танки и моторизованные войска

Попробуем же сформулировать общие принципы тактики танковых (точнее сказать, мотомеханизированных) войск, как они проявились в ходе войны:

1. Подвижные (мотомеханизированные) части предпочтительно вводить в чистый прорыв, минимизируя их потери при преодолении вражеской обороны.

2. Подвижные части захватывают не территорию, а ключевые пункты в тылу противника, – желательно там, где они не обороняются или слабо защищены.

3. Эффективность подвижных войск достигается хорошей разведкой и связью, которые определяют правильный выбор цели, неожиданность и быстроту в ее захвате, а также связь с авиацией – выполняющей в данном случае функции тяжелой артиллерии.

4. Мало просто захватить ключевой пункт – надо еще его удержать. Для этого подвижное соединение, во-первых, должно иметь достаточное количество пехотного наполнения, а во-вторых – артиллерийскую поддержку.

5. Успех подвижных сил следует как можно скорее закрепить переброской в захваченный «шверпункт» дополнительных сил, а также обеспечением их коммуникаций – то есть закреплением за собой занятой территории.

Нетрудно заметить, что во всех описанных выше случаях, ключевую роль в закреплении достигнутого успеха играет пехота. Особенно же важна ее роль в окончательном блокировании коммуникаций окруженной группировки и пресечении ее путей отхода.

Даже в эпоху моторов пехота продолжает оставаться основной боевой силой сухопутной армии. Именно она обеспечивает достижение окончательного результата любой операции – закрепление достигнутого успеха и физическое уничтожение живой силы противника. Ни танки, ни авиация, ни кавалерия, ни артиллерия на это не способны – ни тогда, ни сейчас.

Танки могут несколько усилить пехотную оборону, но их главное качество – подвижность – в обороне бесполезно. Здесь они в лучшем случае будут выполнять роль самоходной артиллерии, с учетом же ТТХ танков 30-х годов – легкой и слабо защищенной. Конница для обороны также вынуждена спешиваться, то есть в оборонительном бою кавалерийская дивизия будет представлять собой пехотный полк с соответствующей артиллерийской поддержкой.

Уже в 20-е годы, при сохранении кавалерии, роль основных подвижных сил начала отводиться моторизованной пехоте, передвигающейся на автомашинах. Уже в ходе Второй мировой войны к ним добавились бронетранспортеры. Такой пехоте требовалось сопровождение моторизованной же артиллерией – это предъявляло дополнительные требования и к разработчикам артиллерийских систем, поскольку большинство пушечных лафетов времен Первой мировой не имели соответствующего подрессоривания и были приспособлены лишь для небыстрого перемещения на конной тяге.

Впрочем, как уже упоминалось выше, в немецкой концепции блицкрига роль артиллерии поддержки отводилась штурмовой авиации – в первую очередь знаменитым пикирующим бомбардировщикам «Юнкерс» Ju.87 «Штука». Правда, уже в 1940 году выяснилось, что пикировщики в полной мере эффективны только против достаточно крупных объектов: кораблей, мостов, пунктов тыловой дислокации войск и штабов (со всеми сопутствующими службами), позиций береговой и полевой артиллерии, крупных долговременных укреплений. Даже борьба с танками (особенно движущимися) требует от пикировщиков очень высокой подготовки пилотов и в итоге оттягивает непропорционально большие ресурсы. А против отдельных огневых точек (в том числе противотанковых пушек), пехоты в рассыпанном строю, а тем более окопавшейся, пикирующие бомбардировщики оказались бессильны.

Забегая вперед, напомним, что в ходе войны задача действий непосредственно на поле боя или в ближнем тылу противника перешла к горизонтальным самолетам-штурмовикам, в роли которых часто использовались обычные тяжелые истребители. Они действовали с горизонтального полета на предельно малой высоте, поражая противника бортовым стрелковым оружием и россыпью мелких бомб либо реактивными снарядами.

Для борьбы с бронетехникой такие самолеты начали оснащать более мощными пушками: 30- и 37-мм в Германии, 23- и 37-мм в СССР, 40-мм в Англии; американцы попытались поставить на свой двухмотороный «Гризли» даже 75-мм пушку. Правда, очень быстро выяснилось, что пушки в громоздких подкрыльевых контейнерах резко ухудшают аэродинамику самолета и приводят к низкой точности стрельбы, поэтому эффективнее использовать реактивные снаряды. После Второй мировой функции штурмовиков во многом приняли на себя вертолеты, однако в конце 1960-х в американской армии вновь возродились «ганшипы» – тяжелые самолеты, оснащенные пулеметами и артиллерией для борьбы с наземными целями в условиях слабой ПВО (т. е. против партизан в джунглях.

Таким образом, опыт войны привел немецкое командование к пониманию необходимости оснащения танковых соединений более мощной артиллерией – в том числе за счет сокращения количества танков. В идеале эта артиллерия была самоходной, базирующейся на танковом шасси.

Танк, родившийся в годы Первой мировой как средство прорыва, оказался крайне полезным средством сопровождения подвижной пехоты (и кавалерии) в глубине вражеской территории. Поскольку во вражеском тылу не ожидалось встречи с хорошо организованной и подготовленной обороной, главным для танка дальнего действия (англичане именовали его крейсерским) была дальность хода и подвижность, определявшиеся не только табличными характеристиками, но и надежностью машины. До войны считалось, что высокая скорость отчасти сможет послужить и защитой от вражеского артиллерийского огня. Это оказалось верным, но именно для действий против слабой и наскоро организованной обороны, где плотность противотанковых орудий было незначительна.

При отсутствии необходимости прорывать подготовленную оборону крейсерским танкам не требовались тяжелые орудия. Главной их целью должны были стать либо отдельные огневые точки, либо танки, которые противник имел возможность перебросить к месту боя быстрее всего. Для борьбы с теми и другими, по взглядам 30-х годов, вполне хватало 37-мм пушки или даже 20-мм автомата – именно такими орудиями оснащалась пехота того времени в качестве противотанковых. Таким образом, даже Pz. II с его 20-мм пушкой (напомним – автоматической) и высокой надежностью являлся вполне подходящей машиной для маневренной войны даже по меркам конца 30-х годов. Да, он никак не был приспособлен к прорыву вражеской обороны, но тогдашняя тактика немецких танковых войск этого и не предусматривала.

В мае 1940 года «двоечка» оказалась бессильной против французских пехотных танков с их незначительной скоростью, но мощной броней. Однако та же тактика блицкрига подразумевала, что танки с танками не воюют. Пользуясь своим преимуществом в маневренности и управляемости, немецкие танковые подразделения должны были уходить от прямого столкновения с вражескими танками, против которых выбрасывался заслон из противотанковых пушек на механической тяге. Для штурма отдельных вражеских опорных пунктов немецкие танковые дивизии имели собственную полевую артиллерию 75-мм калибра, а также «артиллерийские» танки – Pz. IV, оснащенные короткоствольной пушкой такого же калибра. Это казалось достаточным – и в большинстве случаев на первом этапе войны действительно было достаточным.

Пехотным танком (они же танки НПП) по довоенным представлениям надлежало иметь солидную защиту, мощное вооружение (пулеметы и короткоствольные пехотные орудия, желательно – во множественном числе) при невысокой скорости и сравнительно небольшой дальности хода. На практике достичь таких качеств оказалось гораздо сложнее, ибо усиление брони и установка мощного вооружения требовали значительного утяжеления машины, для чего был нужен мощный двигатель, а главное – принципиально новая ходовая часть, значительно усиленная по сравнению с традиционными моделями.

Теория и практика

Надо сказать, что не только в 20-е годы, но и много позже, вплоть до Второй мировой войны, многие военные теоретики продолжали считать, что танки вполне способны действовать в прорыве и тылу врага без поддержки пехоты; моторизация пехоты все еще рассматривалась ими в основном как средство быстрой переброски по собственным тылам, а действия в глубоком вражеском тылу оставались прерогативой кавалерии.

Вот что по этому поводу писали советские военные теоретики:

«Стадия развертывания оперативного маневра рисуется в следующем виде. Механизированные соединения, стратегическая конница (1-й эшелон оперативного маневра), устремляющиеся в прорыв вместе с мощной штурмовой и бомбардировочной авиацией, встречными столкновениями ликвидируют подходящие пешком, на автомобилях оперативные резервы противника.

Дезорганизация тыла противника – узлов управления, снабжающих баз… производится рейдирующими механизированными соединениями и стратегической конницей, сопровождаемыми десантами с воздуха.

Одновременно войсковые соединения (второго эшелона оперативного маневра) развертывают маневр на автомобилях (автомобильный маневр), поданных из состава авторезерва главного командования…»[26]

Обратим внимание – речь идет не о моторизованной пехоте, а об обычной пехоте, временно посаженной на транспорт, выделенный из состава РГК. Во многом именно теория глубокой операции, а вовсе не блицкриг, стала порождением бедности – недостаточного уровня моторизации войск, когда из массы армии предполагалось выделять автономный кулак, по своей подвижности многократно превосходящий основные силы. Задачей этого кулака являлся не удар по уязвимым точкам вражеской тыловой структуры с последующим перехватом коммуникаций, а «размягчение» самой обороны вкупе с противодействием вражеским подвижным резервам, перебрасываемым к месту прорыва из тыла либо с других участков фронта.

Именно такими виделись действия механизированных сил творцам теории «глубокой» операции. Необходимость существования чисто моторизованных сил ставилась под сомнение – через пять лет уже упоминавшийся нами выше Ф. Новослободский в своей статье повторял то же самое:

«Войска, обладавшие только средствами оперативной подвижности, не имевшие в бою преимуществ перед обыкновенными, вызывали бы лишь ненужные расходы. Придача оперативной подвижности любому войсковому соединению может быть осуществлена путем перевозки специальными автотранспортными отрядами».

Проще говоря, моторизация пехоты – отдельно, танки – отдельно. Если мы не имеем средств на полную моторизацию, хотя бы в масштабах объединения, тогда отдадим приоритет танку как средству, дающему реальное и решительное превосходство, пусть лишь в определенном месте и в определенный момент. Между прочим, это один из вариантов все того же принципа Гудериана «Klotzen nicht Kleckern!» – «Бейте, а не шлепайте!», сиречь не пытайтесь достичь успеха везде, а сосредотачивайте максимум наличных средств и ресурсов в одном месте, где вы чувствуете себя наиболее сильными.

В данном случае Советский Союз, не имевший к началу 1930-х годов вообще никакой автомобильной промышленности, не мог даже надеяться соперничать с крупнейшими армиями мира по уровню моторизации. Но использование танков давало шанс уравновесить это отставание достижением преимущества в другой области, поэтому нет ничего удивительного в том, что советская военная теория сделала основной упор на танки, а не на подвижную войну, сиречь блицкриг. Хотя, как мы убедились, еще на рубеже десятилетий Калиновский прекрасно понимал суть блицкрига, сформулировав ее гораздо яснее, чем Гудериан.

Впрочем, спор о том, кто же был истинным «отцом» теории блицкрига – Гудериан, Фуллер, де Голль или Калиновский, – не имеют особого смысла, ибо надо учитывать одну важную вещь: на поле боя войска руководствуются не книжной теорией, а практическим опытом, полученным в ходе предыдущих боевых действий.

История не знает случаев, когда те или иные теоретические достижения позволяли добиться решающего перевеса над противником. Даже введение технических новинок давало эффект только тогда, когда сопровождалось технологической возможность применения подобных новинок в массовом порядке. Что с того, что дредноутную схему линейного корабля придумал в 80-х годах XIX века русский инженер Степанов, если впервые она была использована англичанами двадцать лет спустя? Первые многомоторные бомбардировщики были спроектированы и построены в России и Италии, но на ход боевых действий Первой мировой войны это не оказало ровным счетом никакого влияния и волнует сейчас только любителей искать родину слонов в своем Отечестве.

Зато реактивные истребители, причем второго поколения, впервые массово применил Советский Союз, сразу же добившись весомого влияния на ход боевых действий в Корее. И это при том, что технический приоритет в создании и применении реактивной авиации, безусловно, принадлежит немцам, а превосходство в общем количестве реактивных машин к началу 1950-х годов бесспорно держали Соединенные Штаты Америки.

Точно так же приоритет в изобретении блицкрига и приоритет в применении этой тактики на поле боя вполне может принадлежать разным людям и разным армиям. Более того, часто случается так, что, придумывая одну вещь, изобретатель создает совсем другую. Один из пионеров электрического освещения, русский ученый Лодыгин, вообще-то разрабатывал вертолет – разведывательный геликоптер с электромотором, питаемым с земли по кабелю. По его мысли, такое устройство должно было заменить на войне привязные аэростаты, используемые для наблюдения за противником. А электрическая лампочка предназначалась всего лишь для освещения кабины аппарата – но именно благодаря ей имя Лодыгина осталось в истории…

Вот и Гейнц Гудериан, в середине 1930-х годов пропагандируя необходимость создания танковых войск, представлял себе танковую войну совершенно не той, какой она оказалась пять-семь лет спустя. Внимательно читая его книгу «Внимание: танки!», с удивлением обнаруживаешь, что пишет он о совершенно другой войне – вовсе не той, что в реальности вела Германия. Бессмысленно искать в этой работе описание той тактики танковых войск, какую вермахт использовал в своих победоносных наступлениях 1939-1942 годов. Ее там просто нет.

Куда более развернуто оперативных приемов и принципов танковых действий Гудериан касается в своей послевоенной работе «Танки – вперед!», хотя и здесь скорее склонен обсуждать организационные, нежели теоретические моменты. Он не говорит даже тех элементарных вещей, что мы изложили выше. Конечно, можно заподозрить, что «Быстроходный Гейнц» чего-то недоговаривал, чтобы не облегчать жизнь потенциальному противнику, но, судя по всему, многие вещи просто казались ему самоочевидными, не требующими специального подчеркивания. Это вообще очень распространенная ситуация: специалист ведет речь для специалистов и опускает элементарное, а дилетант видит в этом пропуске особый смысл.

Следует оговориться, что блицкриг никогда и нигде не был сформулирован в виде единой теоретической доктрины. Это позволяет отдельным исследователями утверждать, что блицкрига как явления не было вообще – а немецкие победы были либо случайностью либо следствием крайне низких боевых качеств их противников.

Действительно, с военной теорией в Германии 1930-х годов вообще все обстояло очень плохо. Генералитет старой школы (к которой принадлежали Гальдер и Браухич) стремился воевать без риска, главным фактором победы считая превосходство германской армии в уровне организации и в боевых качествах солдат. Именно поэтому Гальдер жаловался, что «солдат нынче не тот».

Сторонники танков (их можно условно назвать «молодой школой») пропагандировали маневренную войну. В ней мотомеханизированные войска обеспечивали не только успех операций на окружение, но и быстрый разгром противника с быстрым завершением кампании. Отметим, что в быстротечной операции высокий уровень организации был особенно важен: любая рассинхронизация приводила к нехватке какого-либо ресурса и в итоге к поражению. Но высокие организационные качества германской армии и германских штабов были настолько очевидны, что никто не стал бы их специально прописывать в военной теориии и военной доктрине…

Однако существовала и третья сторона: нацистское политическое руководство. Находясь в конфликте со «старым генералитетом» (ниже мы подробнее остановимся на причинах этого конфликта), оно неизбежно должно было обратить внимание на «молодую школу». Но куда важнее то, что Гитлер как политик очень боялся войны на измор – впрочем, мы видели, что от нее предостерегал еще сам Шлиффен. И когда сторонники «танковой войны» предложили такое средство, Гитлер их активно поддержал.

Следует учесть, что произошло это довольно поздно – только в начале 1940 года, в ходе подготовки плана войны против Франции. Лишь по ее итоговому плану, известному как «план Манштейна»,[27] танковые войска, объединенные в танковую группу Клейста, стали главным инструментом разгрома противника в Бельгии.

Таким образом, блицкриг представлял собой выражение немецкого стиля войны, помноженного на новейшие теории танковых действий. Но не менее важно, что он являл собой представление о войне, существовавшее у нацистов как революционной партии: победу должен обеспечивать быстрый натиск, подавляющий противника психологически. Ведь именно так Гитлер добился своих внешнеполитических (а затем и военных) успехов в Австрии, Чехословакии, Польше: оппоненты (англичане и французы) оказались растеряны и деморализованы действиями Германии, в результате не решились дать им отпор – хотя стратегически имели такую возможность.

Французская кампания показала правоту Гитлера (и «молодых генералов»): подвижная танковая война обеспечивает быструю победу даже над противником, превосходящим численно и не уступающим технически. Здесь можно сказать, что такой результат был достигнут в первую очередь за счет использования маневренных сил. Однако мы имеем два примера, когда победа была одержана исключительно действиями по принципам блицкрига: Норвегия и Крит.

В Норвегии англо-французские силы имели явное преимущество и в морских, и в сухопутных силах. ОКХ было против этой операции, считая ее безнадежной. Гитлер был вынужден планировать «Везерюбунг» с помощью «конкурирующего ведомства», ОКВ. Он пошел на огромный риск – и выиграл.

Справедливости ради надо признать, что окончательную победу в Норвегии обеспечил успех на Западном фронте, вызвавший эвакуацию англо-французских войск. Но факт остается фактом: немцы смогли высадить десант и закрепить за собой плацдарм в условиях полного господства противника на море. Да, германский флот понес существенные потери – но потери британского флота оказались не меньше, а при таких условиях победа стороны, выполнившей свою задачу, является неоспоримой.

Следующим примером «чистого блицкрига» стал Крит в мае 1941 года. И вновь эта операция планировалась без участия ОКХ, силами ОКЛ (Главное командование «Люфтваффе»). И опять задача выглядела нерешаемой: британцы не просто господствуют на море – у немцев вообще нет флота, за исключением пары-тройки итальянских миноносцев. При этом силы противника на Крите вдвое превосходят все, что немцы могут собрать для высадки с воздуха, к тому же немецкие войска могут перебрасываться не сразу, а малыми порциями.

О превосходстве в технике говорить просто бессмысленно: британские войска имели многочисленную зенитную и береговую артиллерию и хорошо оснащались автотранспортом, у них были даже пушечные танки «Матильда». Парашютисты могли противопоставить всему этому лишь минометы и 37-мм противотанковые пушки, бессильные против 60-мм английской брони. Немцы имели лишь превосходство в воздухе, но по британским отчетам (не мемуарам и не позднейшим документам) воздействие «Люфтваффе» на сухопутные войска было в основном психологическим.

И тем не менее безумная операция увенчалась успехом. Британское командование было подавлено в первую очередь психологически: сначала оно ожидало высадки с моря, затем не смогло вовремя сосредоточить против парашютистов достаточных сил, потом постоянно запаздывало с принятием решения – и шаг за шагом отступало. Войска оказались деморализованы этим отступлением, в итоге превратившимся в бегство.[28]

Блицкриг, которого не существовало, победил.

«Никогда не сдавайся!»

Требования, сформулированные еще Сектом в наставлении 1921-1923 годов «Управление и взаимодействие родов войск в бою», подразумевали необходимость для офицера (а также солдата и унтер-офицера) обладать не просто рядом определенных знаний, а также неким набором привычек и навыков. Эти привычки и навыки можно было отработать только на практике, механическое заучивание уставов и наставлений (не говоря уже о теоретических работах) здесь не помогало.

Точно так же боевая реальность вносила коррективы в уже набранный на учениях опыт. И если мы еще можем проследить изменения организационной структуры под влиянием опыта боевых действий, то изменение личного (в том числе и плохо вербализуемого) опыта солдат и офицеров отследить крайне трудно. Можно лишь констатировать, что тактика блицкрига была гибкой и постоянно менялась как под воздействием полученного опыта, так и под влиянием обстановки.

Увы, чтобы руководство Красной армии до конца осознало ограниченность возможностей танков и определило оптимальный баланс пехоты, транспорта, артиллерии и бронированных машин, также требовался боевой опыт. Причем приобретенный не в специфических условиях Испанской войны, конфликта на Халхин-Голе или боев по прорыву линии Маннергейма, а в обстановке классических маневренных действий.

Соответственно полученному опыту менялась и структура танковых войск. Это происходило как в вермахте, так и в Красной армии. И в обоих случаях изменения были однонаправленными – уменьшалось количество танков, увеличивалась относительная численность артиллерии, транспорта и возимой пехоты. Очень часто встречается мнение о том, что недостаток танков в немецких танковых дивизиях сильно снижал их боевые качества. Однако в моторизованных дивизиях у немцев танков вовсе не имелось, но почему-то никто не воспринимает их как «неполноценные». Наличие или отсутствие танков значительно влияло лишь на возможность выполнения наступательных задач, причем в достаточно узком диапазоне условий. К примеру, как уже указывалось выше, для прорыва хорошо организованной обороны в первом периоде войны немцы свои танки старались не применять. В позиционной обороне танки также играют минимальную роль – для нее гораздо важнее общая численность войск, артиллерийская поддержка и масштабы подвоза боеприпасов. Последний критерий, кстати, является универсальным – наличие еды, патронов и снарядов гораздо важнее числа солдат, пушек и танков.

Иногда приходится слышать, что главным условием успешного блицкрига была хорошая связь и что именно поэтому возможность вести молниеносную войну «по немецкому образцу» – по крайней мере в первый период Второй мировой – имели только сами немцы.

Заметим, что этот тезис сам по себе уже противоречит легенде о «бедности» вермахта, которая якобы помешала оснастить его тем или иным видом оружия или снаряжения. Но, как мы уже отмечали выше, никогда не бывало, чтобы какая-то техническая или теоретическая новинка могла бы сама по себе переломить ход войны.

Любая попытка сделать ставку на «чудо-оружие» в ущерб остальным видам вооружений либо боевой подготовке неизбежно приводила к провалу. Исход противостояния всегда определялся общим техническим уровнем вооружения и оснащения, а также ресурсами сторон. В случае же их примерного равенства на первый план выходили подготовка войск и военное искусство противников.

Точно так же и исход каждой отдельной операции определялся комплексом факторов, из которых наиболее значимыми являются общая численность войск, их техническое оснащение и система управления. Даже связь является лишь одним из элементов системы управления войсками, весьма важным, но мало что решающим вне комплекса остальных. И что с того, что штаб 6-й немецкой армии получил известие о начале советского наступления под Сталинградом уже через полчаса, если начиная с 20 ноября 1942 года немцы не имели информации о состоянии своих коммуникаций!

Немецкое командование могло получать полную информацию о положении на участке прорыва – но в течение некоторого времени оно не знало и не могло знать, что творится в его собственном тылу, как далеко продвинулись прорвавшиеся советские войска, куда они направляются и какова их численность. И все это время наступающие части Красной армии могли действовать по первоначальному плану, не скованные необходимостью реагировать на непредусмотренные действия противника. Таким образом, связь отходила на второй план, заменяясь «домашними заготовками», помноженными на инициативу.

Да, в основу теории (точнее, практики) блицкрига было положено именно умение воспользоваться одним из факторов – тем, в котором атакующий имел преимущество над противником. Немцы верили в свое умение управлять войсками и сделали ставку именно на него – в сочетании с огромной подвижностью, позволявшей реализовать преимущество в управляемости в наиболее короткий срок. По умолчанию предполагалось, что противник, не успев реализовать свои возможности и преимущества, будет морально подавлен первыми поражениями и не просто утратит инициативу, но и лишится самой воли к победе.

Эти предположения блестяще оправдались во время Французской кампании – хотя многие немецкие генералы считали французов крайне опасным противником. Они опасались, что быстрого успеха против французской армии достичь будет крайне сложно – тем более что вермахт не имел преимущества ни в численности войск, ни в количестве танков и автотранспорта, ни в численности и качестве авиации. Вдобавок французские танки заметно превосходили немецкие по качеству защиты, а зачастую – и по мощности пушек.

Встречный бой 16-го немецкого танкового корпуса с 3-й и 4-й французскими легкими механизированными дивизиями под Анну 13 мая 1940 года принес немцам огромные потери. Некоторые историки даже уверяют, что французы выиграли его «по очкам», забывая, что в итоге поле боя все же осталось за немцами. Более того, на этом поле (и в брошенных ремонтных базах) немцами было захвачено множество французских танков, числившихся не потерянными в бою, а лишь поврежденными.[29]

Но самое важное: ситуации на главном направлении – южнее Седана – этот бой никак не изменил. Зато он научил немецких генералов в дальнейшем избегать столкновений танков с танками, памятуя о том, что немецкие танковые войска предназначены (и оптимизированы!) совсем для другого. К сожалению, этого до сих пор не понимает большинство военных историков, упорно сравнивающих количество танков, калибр их пушек и толщину брони… Ну а эффективное использование немцами зенитных орудий в качестве мобильного противотанкового резерва при отражении английского контрудара под Аррасом заставило союзников отказаться от попыток перехватить инициативу даже там, где у них – как выяснилось потом – были вполне реальные шансы на успех.

В ходе Французской кампании «туман войны» одинаково окутывал обе стороны. Но активными действиями немцы сумели не только перехватить инициативу – они смогли убедить противника в своем преимуществе даже там, где соотношение реальной численности и качества противостоящих сил такого преимущества не обеспечивало. Таким образом, главной целью блицкрига стал не собственно разгром противника, а создание у него впечатления, что любая инициатива заранее обречена на неудачу – то есть надо либо уходить в глухую оборону, либо сдаваться.

Что можно было противопоставить этой тактике? По сути, лишь одно – «никогда не сдаваться!», как гласит подпись к известной карикатуре с цаплей, проглотившей лягушку. Жертве блицкрига следует не просто продолжать сопротивление, но сопротивляться активно, сковывая инициативу противника и заставляя его отвлекать внимание и силы от тех мест, где он имел наибольшее позиционное и ситуативное преимущество. Конечно, если не учитывать заявления демагогов о том, что чрезмерно высоким потерям следует предпочесть сдачу в плен – а затем «пить баварское»… Правда, французы предпочли сдаться, а потом все равно оказались в числе победителей («Как, и они здесь?» – воскликнул Кейтель на подписании капитуляции). Но вывела их в победители отнюдь не судьба, а отчаянное сопротивление тех, кто предпочел глупую, бессмысленную и неэффективную борьбу разумной и осмысленной трусости…

Увы, тактика активного сопротивления повсюду при невозможности добиться решающего успеха хоть в каком-то месте, неизбежно выливается в многочисленные, часто разрозненные контратаки, зачастую проводимые без решающего превосходства в силах или против уже укрепленной противником позиции. Такие действия ведут к значительным потерям, кажущимся совершенно неоправданными. Действительно, если для успешного прорыва вражеской обороны требуется трехкратное превосходство – чему учат студентов на любой военной кафедре, – то не лучше ли вместо бесплодных и дорогостоящих атак уйти в глухую оборону, заставив противника нести аналогичные потери в атаке наших позиций?

Здесь мы сталкиваемся с еще одним парадоксом блицкрига, ускользающим от понимания многих исследователей. Оборона всегда подразумевает передачу права хода противнику – то есть утрату инициативы. Таким образом, противник получает дополнительное преимущество, причем отнюдь не абстрактное, а самое что ни на есть практическое. Не скованный необходимостью реагировать на наши действия, он может без помех сосредоточить максимум усилий на выбранном им направлении главного удара. После чего, даже при отсутствии общего превосходства в силах и средствах, враг без проблем совершает прорыв в нужном ему месте. В итоге наши войска, старательно избегавшие неоправданных потерь и не атаковавшие без надежды на успех, несут еще более высокие потери при поспешном отходе либо же оказываются в окружении. Те самые войска, которые мы так жалели и тщательно сберегали, избегая бесплодных контратак…

Да, тактика активного сопротивления опытному, а вдобавок численно и технически превосходящему противнику неизбежно влечет огромные потери, но эти потери все равно будут меньше, нежели при полном разгроме, который так же неизбежно последует, если отдать врагу право первого хода.

Беда в том, что в последние два-три десятка лет в общественное сознание усиленно внедряется мысль о том, что человек несет ответственность лишь за последствия своих действий – но не за бездействие. Тем более что в информационном мире представление о вещи и ее образ в сознании человека значат неизмеримо больше, нежели сама эта вещь или событие. В этом мире не составляет большого труда (хотя почитается за важное умение) найти тысячу причин, по которым действие не могло быть совершено, – даже в тех случаях, когда за бездействие предусмотрена уголовная или служебная ответственность.

При этот как-то само собой подразумевается, что мирозданием управляют некие мудрые законы[30], которые в отсутствие противодействия им сами обеспечат оптимальное развитие событий. Любая попытка противодействия этим законам мироздания скорее приведет к ухудшению ситуации, нежели к ее улучшению. Оправданием для активных действий может восприниматься стремление к личному успеху на локальном уровне – но никак не сверхличностная цель. И тем более не «счастье всего человечества». «Дон-Кихот благороден – но все же смертельно опасен» (Александр Городницкий).

В итоге оказывается, что человек, не исполнивший своего долга, но добившийся личного успеха (хотя бы на страницах своих мемуаров), воспринимается как победитель и образец для подражания – даже если его сторона потерпела поражение. Общее поражение отделяется от личного успеха, причинно-следственная связь между ним и невыполнением долга рвется, объявляясь недоказуемой. Логика при этом обычно оказывается крайне проста:

1. Если высший командир потерпел неудачу, то его приказы были неверны и глупы.

2. В таком случае и приказ, отданный нашему «локальному» победителю, был также глуп и бессмысленен.

3. Соответственно, его выполнение привело бы к еще большему ухудшению ситуации.

4. Напротив, мы видим, что отказ от выполнения приказа привел к пусть локальному, но все же успеху (вновь – хотя бы только на страницах мемуаров).

5. Вывод: совершенно очевидно и убедительно доказывается фактами, что отказ умного подчиненного от выполнения приказа глупого начальника был совершенно правилен.

Блицкриг и контр-блицкриг

Но вернемся к блицкригу. Мы увидели, что одним из важнейших факторов успеха молниеносной войны являлось психологическое воздействие на противника. Но не менее важной была и сбалансированность структуры войск, оптимизированность ее под выполнение определенных задач в определенных условиях.

В связи с этим часто возникает вопрос: если немцы экспериментальным путем, на основе боевого опыта пришли к некому «золотому сечению» танковой дивизии, подобрав для нее оптимальное соотношение танков, пехоты, артиллерии и транспорта, то почему в танковых войсках Красной армии такое соотношение до самого конца войны достигнуто так и не было?

Действительно, даже советский механизированный корпус 1944-1945 годов, по общей численности приближаясь к немецкой танковой дивизии, имел заметно больше танков, но в то же время меньше артиллерии, меньше транспорта, а значит, и менее развитые тыловые службы. Понятно, что автомобилей в армии не хватало – даже после того, как со второй половины 1943 года в войска начали массово поступать ленд-лизовские «Студебеккеры». Однако почему же нельзя было сократить выпуск танков и за счет этого увеличить выпуск грузовиков?

В конце 30-х годов один танк Т-26 по стоимости соответствовал семи гражданским грузовикам ГАЗ-ААА, то есть 10 тысяч «двадцать шестых» можно было «конвертировать» только в 70 тысяч грузовиков. Да и то лишь теоретически, поскольку в производстве техники ограничивающую роль играет не только и не столько цена, сколько количество рабочих рук, станочный парк, объем производственных помещений, наконец, возможности смежников по поставкам того или иного оборудования. Так, опыт Горьковского автозавода в 1943 году показал, что вместо одного легкого танка Т-70 (или самоходной установки СУ-76 на его базе) можно было изготовить только три грузовика. В 1942 году советской промышленностью было выпущено 12 тысяч легких танков – то есть, очень упрощая, можно считать, что вместо них имелась возможность построить 36 тысяч грузовиков.

Кроме того, было изготовлено 13,5 тысячи средних и 2,5 тысячи тяжелых танков. Считая средний танк по 6 грузовиков, а тяжелый – по 10-12, и напрочь забыв о том, что производство тяжелой гусеничной техники можно перевести на производство легкой колесной техники лишь с огромным трудом и большими потерями времени, мы получим в общей сложности 150 000 грузовиков, которые можно было бы произвести за 1942 год, полностью отказавшись от выпуска танков. Причем отказавшись не только на этот год, но и на всю будущую войну – ибо при обратном налаживании выпуска танков практически все пришлось бы начинать с нуля…

Что бы нам дала такая реструктуризация производства военной техники? За весь 1942 год Красная армия имела в своем составе (считая и потери) 470 000 единиц автотранспорта – в основном грузовых автомобилей. Таким образом, отказываясь от производства танков и от танковых войск вообще, мы бы смогли улучшить подвижность своей армии всего на треть – и все равно бы не приблизились к немецкому уровню моторизации.

Очевидно, что результат не оправдывал затрат. Более того, существует правило: если ты не можешь ликвидировать превосходство противника в какой-либо области, следует не пытаться любой ценой сократить его. Лучше сделать ставку на создание собственного превосходства в другой области и навязать противнику соперничество там, где ты будешь сильнее. Советский Союз был сильнее Германии в масштабах танкового производства[31] – и постарался полностью использовать это преимущество, переведя «моторизованную» войну в плоскость войны «танковой».

Эта война имела свои особенности. Созданные в 1942 году новые советские танковые и механизированные корпуса не были приспособлены к длительным автономным действиям в тылу противника – то есть их можно было облегчить, значительно уменьшив численность артиллерии и личного состава. Таким образом сильно облегчалось управление соединениями – немаловажный фактор при отсутствии у командиров достаточного опыта маневренной войны.

Зато большое количество бронированных машин придавало танковым и механизированным корпусам Красной армии высокие ударные качества, позволяя использовать их как для допрорыва вражеской обороны, так и в качестве мобильных противотанковых резервов. Большое количество танков в корпусе (свыше 200) позволяло посадить на броню треть, а то и половину своей мотопехоты – таким образом, не только отпадала необходимость в значительной части автотранспорта, но вдобавок ударный кулак стрелкового корпуса становился гораздо более маневренным, нежели немецкая танковая дивизия, обретая более высокую проходимость.

Безусловно, этот маневр ограничивался пределами автономности танка – боезапасом и дальностью хода по пересеченной местности. Однако быстро выяснилось, что появление большого количества советских танков даже в оперативном тылу противника вызывает моральный эффект не меньший, чем появление немецкой танковой дивизии во французском или советском тылу в 1940 и 1941 годах.

Конечно, быстро выяснились и недостатки советских танковых корпусов. Одним из главных оказалась их невысокая автономность, в результате чего танковые части сплошь и рядом оказывались в немецком тылу без топлива и боеприпасов. Однако в случае развала немецкой обороны на исход сражения это уже не влияло, тем более что у немцев обнаружилось еще одно слабое место.

На протяжении всей войны немецкие командиры всегда были склонны сильно преувеличивать численность противника. Особенно же сильно эта особенность стала проявляться в период неудач. Для немецких военных, свято уверенных в своем качественном превосходстве над любым противником, психологически было гораздо проще объяснить свое поражение многократным количественным перевесом врага. В результате мощь прорвавшихся в немецкий тыл танковых группировок тоже преувеличивалась, а за этим следовала избыточная реакция – против таких группировок сплошь и рядом бросались подвижные резервы, которые с гораздо большим эффектом можно было использовать в другом месте.

В итоге немецкие танкисты получали Железные и Рыцарские кресты и возможность для написания хвастливых мемуаров, но сражение при этом оказывалось проигранным. И происходило это именно потому, что танковые резервы вермахта вместо выполнения своей основной задачи регулярно занимались тем, что в шахматах именуется «пешкоедством».

Не будем забывать, что советский танк, в отличие от немецкого, был дешевым расходным материалом. Вдобавок численность личного состава в подобных отрезанных группировках, как правило, была весьма незначительной. Разгромить их было несложно, но при этом упускалась возможность использовать танки для «запечатывания» прорыва.

Очевидно, что для действий на стратегическую глубину ни танковые, ни механизированные корпуса образца 1942-1943 годов не годились. Поэтому с лета 1942 года советское командование начало формировать специальные танковые армии, состоявшие как из танковых, так и из пехотных соединений. Средством передвижения для последних должен был стать автотранспорт армейского подчинения – как и планировалось теоретиками середины 30-х годов.

Все неудачи или неполные успехи танковых армий формирования 1942 года с лихвой окупились действиями 3-й танковой армии в январе – феврале 1943 года. Пройдя за полтора месяца около 300 километров, 60-тысячная армия в ходе трех последовательных операций захватила 100 тысяч одних только пленных.

Потери армии также оказались весьма высоки – безвозвратно было потеряно 300 танков и около 15 тысяч человек (четверть от первоначального состава армии и порядка 20 % от всех прошедших через нее людей). Однако эти потери не шли ни в какое сравнение с масштабами достигнутых успехов: до сих пор ни одна советская армия не достигала подобных результатов, и даже победа под Сталинградом стала результатом совместной деятельности нескольких фронтов. Более того, чтобы остановить 3-ю танковую армию и отбросить ее из района Харькова, немцам пришлось ввести в бой 2-й танковый корпус СС – элитное соединение, превосходящее ее по всем параметрам, включая количество танков и численность личного состава. Именно тут вермахт впервые в массовом количестве использовал новейшие танки «Тигр».

Летом 1943 года советские танковые армии, в соответствии с полученным опытом, были переформированы по новым штатам, обеспечивающим им более высокую подвижность. Теперь они стали практически полным аналогом немецких моторизованных (танковых) корпусов. Аналогов немецких танковых групп (танковых армий) советское командование не формировало – отчасти все из-за той же нехватки автотранспорта, отчасти потому что осознавало трудности с управлением столь сложными войсковыми объединениями.[32] Иногда помимо танковых армий отдельные фронты формировали подвижные или конно-механизированные группы, состоявшие из нескольких танковых или механизированных корпусов, усиленных пехотными и кавалерийскими соединениями.

В целом советский вариант блицкрига отличался от немецкого более упрощенной структурой подвижных объединений, меньшим количеством артиллерии в подвижных войсках и в целом гораздо меньшей их автономностью. В то же время нехватка артиллерии отчасти компенсировалась ударной мощью танков, а сравнительно малая автономность – заметно более высокой подвижностью в оперативной глубине вражеской обороны. В результате там, где немецкий танковый корпус оказывался скован пуповиной «панцерштрассе», советская танковая армия получала гораздо большую свободу действий, пусть и на сильно меньший период. Более того, советскому варианту блицкрига оказалось гораздо труднее что-то противопоставить – именно из-за сокращения разрыва между танковой группировкой и наступающими за ней пехотными соединениями, а также из-за отсутствия чрезмерно длинных и крайне уязвимых коммуникаций.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Strategy Adventure»; это тот редкий случай, когда английский язык передает понятие точнее русского – с учетом многозначности термина adventure, обозначающего и приключение, и авантюру, и свершение.

Вернуться

2

А. И. Неклесса.

Вернуться

3

Вторая мировая война создала транспортную авиацию, обладающую значительной грузоподъемностью, и «довела» до практического применения реактивный двигатель. Кроме того, проблема снабжения крупных воинских группировок на Тихом океане привела к возникновению логистики, отработке средств связи, обнаружения (радар) и управления. В 1950-1960-е годы эти факторы, соединившись, способствовали триумфу пассажирской авиации и резкому увеличению мобильности населения ведущих стран мира.

Вернуться

4

В этом смысле экспансия Третьего Рейха являлась всего лишь попыткой увеличения национального ареала до невероятных масштабов, а проекты порабощения или физического уничтожения покоренных народов (типа плана «Ост») представляли собой лишь попытку закрепить безраздельное доминирование арийского национального меньшинства на завоеванных территориях. Япония официально декларировала строительство межнациональной империи («Восемь углов света под одной крышей»), но по сути лишь разворачивала понятие японской нации до масштабов «азиатской расы». Фактически же поведение япнцев в Китае имело вид именно национального противостояния.

Вернуться

5

Д. Бронштейн.

Вернуться

6

Презрение к «недочеловекам» роднит англосаксонскую цивилизацию с нацизмом. Впрочем, британские корни германского нацизма не являются секретом для исследователей, а modus operandi Британский империи в XIX веке до боли напоминает поведение нацистской Германии – с той разницей, что грубая сила (в виде не танков, но броненосцев) обычно лишь следовала за экономическим давлением со стороны «мастерской мира».

При этом викторианская Англия демонстрирует нам высоты и технического, и культурного прогресса, до сих пор завораживая воображение имперской эстетикой, строгой и утонченной одновременно. Оборотной стороной этого прогресса стала рационализация жестокости: «за ломку машины ломаются кости и ценятся жизни дешевле чулка» (лорд Байрон). Лишь усилия великого Дизраэли привели к ликвидации глубочайшего культурного раскола внутри самой страны, когда элита империи перестала рассматривать простолюдинов как недочеловеков, признав за ними право принадлежности к высшей нации. За пределами же своей метрополии Британия оставляла за собой расстрелянные с моря города и разрушенные экономики, мало заботясь о законности своих действий и вполне заслуженно снискав ненависть во всех концах мира.

Вернуться

7

С. Переслегин, «Операция „Шлиффен“» // Иные возможности Гитлера. М., СПб. АСТ., Terra Fantastica, 2001.

Вернуться

8

Центр Калининграда-Кенигсберга все еще состоит, преимущественно, из площадей, а на густозаселенном до войны острове Кнайпкоф осталось единственное здание, разрушенное, но не рухнувшее – кафедральный собор XIV века.

Вернуться

9

Правда, вероятнее всего, эта война не приобрела бы таких масштабов, как конфликт 1939-1945 годов. Не исключено, что в этом случае «настоящая» Вторая мировая случилась бы еще позже – и при другом раскладе воюющих сторон.

Вернуться

10

Мы имеем в виду конфликт между Францией и Германской Империей вокруг Эльзаса и Лотарингии, аннексированных немцами после войны 1870-1871 годов.

Вернуться

11

Конференция ввела понятие «стандартного водоизмещения», дала определение основным классам боевых кораблей, установила предельные для каждого класса водоизмещение и вооружение, наложила ограничения на темпы замены устаревших боевых единиц, задала максимальный тоннаж линейного и авианосного флота державучастниц. Конференция также ликвидировала англо-японский альянс и существенно ограничила экономические права Японии в Китае.

Вернуться

12

Их было пять: «Договор четырех держав», распускающий англо-японский союз и формально заменяющий его четырехсторонним соглашением; «Договор девяти держав», устанавливающий политику равных прав и «открытых дверей» в Китае; «Трактат о таможенном тарифе», регламентирующий торговлю великих держав с Китаем; «Вашингтонское соглашение», согласно которому Япония обязывалась вывести войска из Шаньдуня, вернуть китайской стороне железную дорогу Циндао – Цзинань и территорию Цзяочжоу; наконец, военноморской «Договор пяти держав».

Вернуться

13

Подробнее о взаимодействии нацистской партии с другими политическими силами Веймарской республики см.: А. Галкин. Германский фашизм 2-е изд-е. М.: Наука, 1989.

Вернуться

14

См. там же, с. 125-126.

Вернуться

15

По этой причине максимальное возмущение пакт Молотова – Риббентроппа вызывает у профессиональных пропагандистов, активно эксплуатирующих понятия морали и общечеловеческих ценностей. Напротив, спокойнее всего к пакту относились профессиональные политики правого толка, подобные Черчиллю.

Вернуться

16

Здесь нельзя не отметить, что даже гитлеровской Германии всетаки потребовалось предъявить стране и международной общественности хоть какой-то повод к войне, пусть даже явно сфабрикованный и неправдоподобный. Для нападения на Ирак весной 2003 года Соединенным Штатам и их союзникам не понадобилась даже такого шаткого основания.

Вернуться

17

(с) Владислав Гончаров. Статья написана специально для настоящей книги.

Вернуться

18

Германские основные принципы высшего командования войсками. Перевод Генерального штаба полковника Батюшина. Варшава, штаб Варшавского военного округа, 1912. Стр. 6.

Вернуться

19

Александр Свечин. Эволюция военного искусства. М.: Академический проект; Жуковский: Кучково поле, 2002. С. 16-17.

Вернуться

20

Александр Больных. Молниеносная война. Блицкриги Второй мировой: Яуза, Эксмо, 2008. С. 18.

Вернуться

21

Ф. Новослободский. Быстроподвижные войска и их назначение (По зарубежным взглядам) // Война и революция. 1935 (ноябрь-декабрь). С. 88. Выделение – наше.

Вернуться

22

Цит. по: Дж. Корум. Корни блицкрига.

Вернуться

23

Александр Больных. Молниеносная война, с. 18.

Вернуться

24

Александр Больных. Молниеносная война, с. 20-21.

Вернуться

25

К. Б. Калиновский. Проблема механизации и моторизации современных армий // Коммунистическая академия. Секция по изучению про блем войны. «Записки», том 3. М.: Соцэкгиз, 1931, стр. 27-64.

Вернуться

26

К. Б. Калиновский. Проблемы маневренной войны с точки зрения механизации и моторизации // Красная зве зда, 1930, № 161, 164.

Вернуться

27

Документы ОКХ показывают, что первоначально идея отрезать войска противника в Бельгии ударом через Арденны принадлежала именно Гитлеру. Манштейн сформулировал ее независимо от фюрера – однако его энергия позволила эту идею «продавить».

Вернуться

28

Позднее британские (и не только) историки и публицисты приложили массу усилий, чтобы найти оправдание столь невероятному поражению. Было сочинено (вполне сознательно) множество легенд, на разные лады объясняющих причины неудач британских войск. Зачастую эти легенды противоречат фактам – но имеют хождение до сих пор, поскольку удобны. Справедливости ради заметим, что послевоенные официальные военно-исторические работы этих легенд не содержат, они описывают события весьма честно и по возможности беспристрастно. См., к примеру: Gavin Long. Greece, Crete and Syria. (Australia in the War of 1939-1945. Series 1. Vol II). Canberra, 1953.

Вернуться

29

Так впервые проявился один из главных принципов танковой войны: безвозвратные потери боевых машин на поле боя играют малозначительную роль, ибо подбитые танки (причем обеих сторон) ремонтирует тот, за кем осталось это поле. Поэтому под Прохоровкой немцы уже активно использовали специальные подрывные команды, задачей которых было уничтожение подбитых вражеских танков, оставшихся в немецком тылу или даже на нейтральной полосе. И все равно основные потери в танках на Курской дуге вермахт понес не в танковых боях, а в ходе последующего отступления – когда советские войска захватили множество тыловых ремонтных баз, где скопились поврежденные танки, не занесенные в списки безвозвратных потерь.

Вернуться

30

Часто персонифицируемые в божестве, именуемом «невидимой рукой рынка».

Вернуться

31

Не будем, впрочем, забывать, что даже это превосходство ограничивалось достаточно узкой областью – количеством выпущенных машин, но отнюдь не их качеством. Советские танки могли превосходить немецкие по табличным параметрам – но были заметно менее надежны и ремонтопригодны. Немецкие танки были значительно более удобны в использовании, имели лучшую «эргономику», более качественную оптику и радиоаппаратуру, лучшую внутреннюю баллистику орудий. Однако это в буквальном смысле дорого обходилось немцам – и по относительной стоимости, и по трудоемкости производства немецкая техника (не только бронетанковая) была во много раз дороже советской. Войну недаром называют «торговлей металлом» – в этой торговле Советский Союз использовал рыночные законы куда более умело и успешно, нежели Германия, противопоставив массовое производство дешевого товара штучному производству товара высококачественного.

Вернуться

32

Заметим, что немецкая танковая группа 1940-1941 годов являлась объединением ниже армейского уровня. Преобразование танковых групп в танковые армии, произведенное в начале 1942 года, сопровождалось как минимум формальным усложнением и расширением их структуры – к примеру, в составе немецких танковых армий (как и в советских) появились немоторизованные соединения.

Впрочем, первая попытка создать «полноценную» танковую армию была предпринята ОКХ еще в середине июня 1942 года. Тогда в составе группы армий «Центр» появилась 2-я танковая армия – объединение из 2-й и 3-й танковых групп, а также 1-й кавалерийской дивизии. Однако других армейских структур (помимо штаба) в армии создано не было, а обе танковые группы на практике все равно управлялись штабом группы «Центр». Поэтому в середине июля 1941 года танковая армия была расформирована, практически не оставив следов в истории кампании 1941 года, а в собрании NARA ее документы оказались слиты с документами 2-й танковой армии формирования 1942 года, поэтому ускользнули от внимания исследователей.

Вернуться