# Архив миров №27:Код Тёмного Знамения

Алексей Рудь

В мире, где магия объявлена болезнью и подавляется технологией, бывший инквизитор Лев Волков, видящий реальность как ломающийся код, вынужден вернуться из изгнания. Его цель — остановить серийного убийцу-техноманта, использующего почерк его мёртвого напарника.

КНИГА: Код Тёмного Знамения

ПРОЛОГ

Воздух в подземном доке был мёртвым и тяжёлым, пропахшим озоном от сгоревшей техники и чем-то сладковато-приторным, словно испорченный мёд. Тишина, рождённая из хаоса, давила на уши гуще любого гула. Всего несколько минут назад здесь ревела сирена и рушились перекрытия. Теперь — только вакуум безмолвия, в котором пульсировала боль.


Лев Волков, тогда ещё не «Знамение», а просто оперативник Элитного Отдела, смотрел на спину напарника. Кирилл Петров стоял у центрального пульта, его фигура, всегда собранная и энергичная, сейчас казалась надломленной. Перед ним на терминале клубилось чёрное пятно. Не просто выключенный экран — нечто живое, пульсирующее, состоящее из асимметричных, рваных строк. Они вытесняли знакомые зелёные линии стабилизирующей сети, пожирая их, как болезнь.


«Стаб-сеть мертва, — голос Кирилла был ровным, слишком ровным для происходящего. — Полный отказ. Они не просто сломали её, Лев. Они её... переписали.»


Лев молча кивнул. Он видел. Видел, как знакомый ему мир рассыпался на глазах, превращаясь в нечто чужеродное и враждебное. Это был не взлом. Это было осквернение.


«Лаборатория «Янтарь», — прошептал Кирилл, оборачиваясь. Его глаза, всегда такие ясные, были полны ужаса, смешанного с горьким озарением. — Лев, они не понимают, с чем играют. Это не оружие. Это... болезнь. Болезнь самой реальности.»


Он сделал шаг вперёд, и его пальцы сжали свисток, висевший на шее. Старый, медный, детский свисток. Их личный, никем не санкционированный сигнал. Сигнал бедствия.


«Я должен их остановить. Должен показать им...»


Лев почувствовал ледяную тяжесть в животе. Протокол был однозначен. Любое отклонение, любая несанкционированная манипуляция с системным кодом каралась немедленной нейтрализацией. Он был инструментом. Инструмент должен выполнять свою функцию.


«Кирилл, не надо. Положи свисток. Есть процедура.»


«Процедуру?» — Кирилл горько усмехнулся. Его пальцы порхали над голографической клавиатурой, вызывая из недр системы новые потоки чёрного кода. — «Они превратили нас в оружие! А теперь хотят, чтобы мы слепо следовали инструкциям? Нет. Я покажу им истинную цену их контроля.»


Сирена взрела с новой силой. Над ними, сквозь перекрытия, послышался гул ударных модулей. Штурмовая группа. Соколов не стал бы ждать.


«Они здесь, — сказал Лев, поднимая свой излучатель. Рука не дрогнула. — Кирилл, прекрати. Это приказ.»


Кирилл посмотрел на него. И в этом взгляде не было ни ненависти, ни страха. Лишь бесконечная печаль и странная, недетская усталость.


«Ты тоже не видишь, да? — тихо произнёс он. — Сквозь туман, который они залили в наши головы. Они сказали, что код никогда не лжёт. Но они встроили ложь в самый наш код, Лев... В самый твой код.»


Его пальцы зависли над клавиатурой. Он поднёс свисток к губам. Это был не жест вызова. Это был жест отчаяния.


И в этот момент Лев выстрелил.


Ослепительная сфера кинетической энергии ударила Кирилла в грудь, отбросив его к терминалу. Раздался сухой, костный хруст. Голографические экраны взорвались ливнем искр.


Тишина вернулась. Густая, абсолютная.


Лев стоял, не двигаясь, глядя на бездыханное тело напарника. Воздух всё ещё пах озоном и мёдом. Где-то вдали слышались shouts и чёткие шаги. Его взгляд упал на маленький медный предмет, покатившийся по полу к его ногам. Свисток. Он медленно наклонился и поднял его. Медь была тёплой.


Он не видел, как последняя, неотправленная строка чёрного кода с терминала просочилась в резервные буферы, пометив их нестираемой сигнатурой. Он не знал, что смерть — это лишь одна из переменных в уравнении, которое задумал Кирилл.


Он знал только, что код не лжёт. И он только что выполнил свою программу.

ГЛАВА 2: «НЕВОЗМОЖНОЕ УБИЙСТВО»

Тело на мостовой было не просто трупом, а сообщением, написанным на языке сломанной плоти и искорёженного металла.

Лев видел его еще за двадцать метров до приближения, даже сквозь толпу зевак и мерцающее синее заграждение патрульных дронов. Он возвращался с очередной доставкой — партия термостабилизаторов для подпольной пивоварни в нижнем секторе — и привычным маршрутом свернул в короткую аллею, служившую переходом между двумя жилыми блоками. И вот, застыл, сжав в руке руль своего старого электробайка.

Его не отталкивал вид насильственной смерти. Он видел и не такое. Его поразила неестественность зрелища. Жертва, мужчина в дорогом, но теперь разорванном костюме, не просто лежал. Он был вписан в мостовую. Его тело образовывало странную, геометрически выверенную композицию с обломками развороченного асфальта и торчащими из-под земли оптоволоконными кабелями. Казалось, сама реальность исказилась вокруг него, отвердев в момент катаклизма.

Но самое главное — код. Даже с такого расстояния, сквозь приглушающий барьер его собственного подавителя, Лев видел его. Воздух над телом был не чист. Его пронизывали тонкие, почти невидимые нити черного кода. Они пульсировали, как вены на мертвой коже, сплетаясь в сложный, асимметричный узор. Узор, который он не видел пять долгих лет. Узор Кирилла.

Классифицировать: угроза. Уровень: максимальный. Источник: призрак. Невозможность.

Он заглушил байк, слез с седла и попытался слиться с толпой, сделать шаг назад, развернуться и уйти. Исчезнуть. Это не его дело. Это дело Инквизиции. Его прошлое.

— Волков. Стоять.

Голос был женским, твердым и лишенным всяких сантиментов. Из-за спины к нему подошли двое в серой униформе с шевронами Технической Инквизиции. Между ними парил маленький сканирующий дрон, его сенсоры уже жужжали, считывая его биометрию.

Лев не двигался. Он чувствовал, как холодок пробежал по его спине. Они знали его имя. Они его ждали.

Из-за заграждения вышла она. Мария Орлова. Ее код был таким же, каким он запомнил его с единственной официальной встречи полгода назад — упорядоченным, холодным, синим потоком данных, но сейчас по нему пробегали короткие, тревожные всплески оранжевого. Она была в стандартной форме, но без шлема, и ее влажные от дождя волны темных волос были туго стянуты у затылка. Ее лицо было молодым, но глаза смотрели с тяжелой усталостью, которую не скрыть никакой выучкой.

— Лев Волков, бывший оперативник ЭО-7, — отчеканила она, останавливаясь перед ним. Ее взгляд скользнул по его куртке курьера с уничижительной беглостью. — Ваше присутствие требуется.

— Я курьер, инквизитор Орлова, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мои присутствия требуют только по адресам доставки.

— Не сегодня, — парировала она и повернулась, жестом приглашая следовать. Дроны по бокам настойчиво пихнули его в спину.

Его провели за оцепление. Вблизи картина была еще более жуткой. Тело не было просто разорвано. Оно было… переписано. Костные структуры изменили свою форму, проступив сквозь кожу в виде странных, небиологических узоров. Металлические импланты жертвы, а их было много, не расплавились, а превратились в нечто среднее между кристаллом и жидким металлом, застывшим в момент трансформации. От всего этого исходил тот самый, знакомый до тошноты запах — озона и меда. Призрак из прошлого.

Мария стояла рядом, наблюдая за его реакцией.

— Мы проверили все базы, — тихо сказала она, чтобы не слышали другие техники. — Все известные сигнатуры техномантов, все уязвимости в системном коде. Ничего. Это… вне каталога. Как будто кто-то взял саму реальность и скомкал ее в этом месте.

Лев молчал, глядя на черные нити. Они были красивы. Смертельно красивы. Он чувствовал, как его собственный код, глубоко запрятанный, отзывается на них низкочастотной вибрацией, болезненным гулом в костях.

— Вы что-то знаете, Волков, — настаивала Мария. — Ваш старый отдел занимался подобными… аномалиями.

— Мой старый отдел расформирован, — отрезал он. — А я уволен. Вы читали мое дело.

— Я читала, что вас уволили по статье «нестабильность восприятия». Но не сочли угрозой. Иначе вы были бы не здесь, а в камере с подавителем на полную мощность. — Она сделала шаг ближе. — Этот человек — высокопоставленный инженер Синдиката. Он курировал проект по разработке новых генераторов «магического вакуума». Кто-то не просто убил его. Кто-то устроил демонстрацию. И я считаю, что вы единственный, кто может это прочитать.

Он хотел отказаться. Хотел сказать, что он всего лишь курьер, что его дар — это болезнь, которую он подавляет таблетками и изоляцией. Но его взгляд упал на центральный элемент всей этой композиции. Туда, где черный код был сгущен до непроницаемой темноты.

Там, в груди жертвы, где должно было быть сердце, зияла дыра. Но не пустота. В ней плавал, не касаясь краев, небольшой предмет. Медный, ничем не примечательный.

Свисток.

Тот самый. Его свисток. Свисток Кирилла, который он поднял в том доке пять лет назад. Свисток, который он хранил у себя в конторе.

Лев почувствовал, как земля уходит из-под ног. Это было невозможно. Он провел рукой по карману, ища свой подавитель, но тот был на месте, тяжелый и холодный. Это не галлюцинация.

Это было послание. Лично для него.

Мария увидела направление его взгляда и изменение в его лице.

— Вы узнали что-то.

Лев медленно повернулся к ней. Боль в висках вернулась, раскаленная добела. Он видел не просто тело. Он видел подпись. Узнаваемую, как собственное отражение в кривом зеркале. Он слышал эхо того самого голоса: «Они встроили ложь в самый наш код, Лев…»

Инструкции, протоколы, годы подавления — все это рухнуло в одно мгновение перед лицом невозможного.

Лев повернулся к Марии, и в его глазах не было ничего, кроме холодного понимания: «Это почерк Кирилла. Он мёртв. Но это его работа».

ГЛАВА 3: «ПРИНУЖДЕНИЕ»

Генерал Соколов улыбался так, словно предлагал партнёрство, а не заносил нож над горлом его свободы.

Кабинет в «Хрустальном дворце» был спроектирован для внушения благоговейного трепета. Стеклянные стены, сквозь которые открывался вид на парящие небоскребы Нового Ирия, идеальная, почти навязчивая тишина, нарушаемая лишь мягким гулом скрытых систем вентиляции. Воздух был стерилен, лишен каких-либо запахов. Здесь не было места ни озону, ни пыли, ни тем более — призракам.

Лев сидел в кресле, слишком мягком, чтобы быть удобным, и чувствовал себя образцом, помещенным под стекло. Его потрепанная куртка курьера была грубым пятном в этой отполированной до блеска реальности. Напротив, за массивным столом из цельного акрила, восседал генерал. Его униформа сидела безупречно, а лицо, испещренное сеткой морщин, казалось, было высечено из старого, выдержанного гранита. Но улыбка... улыбка была живой, хищной и абсолютно фальшивой.

— Лев, — начал Соколов, растягивая имя, как старый знакомый. — Признаться, я следил за твоей... гражданской карьерой. Восхитительно. Находить утешение в простоте. Ремонтировать вещи. Развозить посылки. После всего, что ты видел... это похвально.

Лев молчал. Он концентрировался на коде комнаты. Зеленые, плавные линии систем жизнеобеспечения, голубые контуры силовых полей в стенах. Он пытался найти в них изъян, слабость, но все было идеально. Как клетка.

— Однако, — генерал вздохнул, с притворной грустью, — простоте пришел конец. Инцидент в аллее. Ужасная история. И, как ты правильно предположил инквизитору Орловой, работа призрака.

Соколов сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе.

— Кирилл Петров. Блестящий ум. Нестабильный, трагически поврежденный, но блестящий. Его смерть была... необходимостью. Как и твое увольнение. Но, видишь ли, мы допустили ошибку. Мы считали его угрозу локализованной. Уничтоженной. Очевидно, мы ошиблись.

Он наклонился вперед, и его улыбка исчезла, сменившись деловым, холодным выражением.

— Он мертв, Лев. Мы провели дактилоскопию ДНК, сканирование остатков нейроимплантов. Тот труп в доке был им. Но его код... его «тень»... живет. И эволюционирует. Орлова права — это демонстрация. Но не для Синдиката. Для тебя.

Лев почувствовал, как сжимаются его кулаки. Он продолжал молчать. Любое слово могло быть использовано против него.

— Ты — единственный, кто может его видеть, Лев. Не так, как наши сканеры. Не как инквизиторы. Ты видишь его... изнанку. Его почерк. Ты думал, твой дар — это случайность? Побочный эффект? — Соколов мягко покачал головой. — Нет. Это специализация. Ты был спроектирован для этого. Чтобы быть противоядием.

Слова врезались в Левa, как ножи. Спроектирован. Он всегда чувствовал себя сломанным, бракованным. А оказалось — запрограммированным.

— Я — никто, — наконец, выдавил он. — Курьер. Я заплатил свою цену. Я вышел из игры.

— Игры? — Соколов поднял бровь. — Лев, это не игра. Это хирургическая операция по спасению города. И всего, что ты знаешь. И у тебя нет выбора.

Генерал провел рукой над поверхностью стола, и в воздухе возникла голограмма. Это была запись с камер наблюдения его конторы. Он видел себя, спящего за паяльным столом, видел, как он ест, как уходит на задания. И видел ту самую полку, где лежал свисток.

— Ты хранил сувенир, Лев, — голос Соколова стал тише и опаснее. — Вещественное доказательство с места ликвидации особо опасного преступника. По статье 14-Б это называется «сокрытие улик и пособничество». Наказание — психокоррекция и помещение в камеру с постоянным подавлением. Навсегда.

Лев замер. Он смотрел на свое изображение, на тот самый медный свисток, лежащий среди деталей. Они знали. Они всегда знали. И ждали подходящего момента.

— Альтернатива проста, — продолжил Соколов, вновь позволяя улыбке тронуть свои губы. — Ты возвращаешься. Консультантом. Помогаешь Орловой и ее группе отследить этот... черный код. Останавливаешь его. И после этого... можешь вернуться к своим посылкам. Мы даже вернем тебе твой сувенир. Неравноценный обмен, я знаю. Но лучшего я предложить не могу.

Это был не выбор. Это был приговор. С одной стороны — пожизненное заключение в цифровой темнице, где его разум будет разобран и стерт. С другой — возвращение в ад его прошлого, к боли, к «шуму», к призраку человека, которого он убил.

Он посмотрел в окно, на идеальный, отстраненный город. Город, который он когда-то защищал. Город, который сделал его оружием, а потом выбросил на свалку. И который теперь снова требовал его себе.

Он думал о коде. О лжи, встроенной в его основу. О свистке, который был не просто уликой, а ключом. Возможно, единственным ключом к той правде, что от него скрывали.

Боль в висках была уже не предупреждением, а знаком соглашения с реальностью. Он был инструментом. И сейчас его снова доставали из ножен.

«Ладно, — сказал Лев, глядя в пустоту за окном. — Но я хочу доступ к Архиву. Ко всему.»

ГЛАВА 4: «СВИСТОК»

Свисток на столе лежал как осколок другой жизни, маленький и смертельно опасный.

Теперь он находился не на полке среди радиодеталей, а в центре стерильного лабораторного стола в оперативном штабе Инквизиции. Его положили на белый адсорбирующий мат, будто биологический образец, и обнесли по периметру сканирующими датчиками. Мария Орлова и двое ее техников в синих комбинезонах с замиранием сердца наблюдали, как лазеры и спектрометры скользят по потускневшей меди, не находя ничего, кроме следов обычной коррозии и нескольких отпечатков пальцев — отпечатков Льва.

— Никаких скрытых чипов, наноконструкций, энергетических сигнатур, — развела руками одна из техников, снимая визор. — Это просто... свисток. Детская игрушка. Возможно, использовался как звуковой генератор для простейших акустических команд, но сейчас он функционально мертв.

Мария смотрела на предмет с нескрываемым разочарованием. Она надеялась на ключ, на разгадку, а получила бесполезный артефакт. Ее взгляд перешел на Льва, который стоял поодаль, прислонившись к косяку двери, с arms crossed. Его лицо было маской отстраненности, но она уловила едва заметное напряжение в уголках его глаз. Он что-то знал.

— Объясните, — потребовала она, отодвигая от стола техников. — Почему Петров оставил именно это? Почему это так важно для вас?

Лев не ответил сразу. Он смотрел на свисток, и его внутреннее зрение видело не медную безделушку. Он видел ауру, едва заметное дрожание воздуха вокруг него. Не черный код Кирилла, не зеленый стабильный поток. Нечто иное, призрачное, едва уловимое, как шепот в грохочущем зале. Это был не сигнал, а... отголосок. Эхо.

— Он не оставил его для вас, — тихо сказал Лев. — Он оставил его для меня.

Он подошел к столу, игнорируя предостерегающий жест Марии. Техники замерли. Лев не стал надевать перчатки. Он просто протянул руку и взял свисток. Металл был холодным.

— Все, что вы ищете... все данные, все шифры... они не в самом предмете, — произнес он, глядя на свисток на своей ладони. — Они в его резонансе. В памяти.

— Что это значит? — нахмурилась Мария.

— Это значит, отключите свои датчики и оставьте нас одних, — его голос прозвучал твердо, почти приказом.

Мария хотела было возразить, но увидела что-то в его глазах — не просьбу, а необходимость. Она кивнула техникам. Те, недовольно переглянувшись, покинули лабораторию, оставив их вдвоем в гуле аппаратуры.

— Ну? — спросила Мария, когда дверь закрылась.

Лев закрыл глаза. Он отложил в сторону свой карманный подавитель, ощущая, как привычный цифровой туман рассеивается, открывая мир во всей его болезненной, оглушительной сложности. Коды аппаратуры заструились вокруг него разноцветными реками. Боль вернулась, тупая и навязчивая, но он позволил ей быть. Он сконцентрировался на свистке. На его простоте. На его истории.

Он поднес его к губам.

— Что вы делаете? — встревожилась Мария.

— Вспоминаю, — ответил он.

И он дунул.

Звука не было. Во всяком случае, того, что можно услышать ушами. Но для Льва тишина взорвалась.

Мир поплыл, цвета смешались, стены лаборатории растворились. Его отбросило в память, не как в сон, а как в живую, дышащую реальность.

Он снова стоял в том самом доке. Запах озона и меда был густым и сладким, как сироп. Он видел Кирилла, живого, его лицо искажено не яростью, а отчаянной решимостью.

«Они не понимают, Лев! Они думают, что могут контролировать фундамент! Смотри!»

*Пальцы Кирилла порхали над голографическим интерфейсом. На центральном экране возникали схемы, которые Лев видел лишь мельком в самых засекреченных архивах ЭО-7. Проект «Янтарь». Графики фаз: «Подавление», «Стимуляция», «Ассимиляция». Имена. В том числе его собственное. Лев Волков. Протокол «Подавление».*

«Они не лечат «магию», Лев! Они ее калечат! Ломают! А нас... нас они строят из обломков! Ты должен увидеть!»

Кирилл повернулся к нему, и в его глазах стояли слезы. Слезы ярости и бессилия.

«Они врут! Они врут обо всем! О твоем прошлом, о моем... о том, что случилось с Алисой!»

Имя, как удар током. Алиса. Сестра Кирилла. Та самая, что погибла в «аварии».

«Она не погибла, Лев! Ее стерли! Ее код признали «нестабильным»! «Янтарь»... это не лаборатория, это скотобойня!»

Сирена. Грохот. Шаги штурмовой группы.

«Кирилл, прекрати! Это приказ!» — его собственный голос, молодой, жесткий, пропитанный ядом протоколов.

Кирилл посмотрел на него с бесконечной жалостью. Он поднес свисток к губам. Но это был не жест вызова. Это был жест отчаяния.

«Послушай... просто послушай...»

Он дунул.

И в этот раз Лев услышал. Не просто звук. Это была мелодия. Простая, детская, знакомая до боли. Колыбельная. «Спокойной ночи». Тот самый мотив, что их общий наставник, старый инженер, напевала им, когда они, юные рекруты, не могли уснуть после первых, самых жестоких сеансов «стимуляции».

Это был не сигнал к атаке. Это было предупреждение. Это был крик о помощи.

А потом — выстрел. Его выстрел.

Лев дернулся и открыл глаза. Он стоял все в той же лаборатории, опираясь о стол, чтобы не упасть. Ладонь, сжимавшая свисток, дрожала. Пот стекал у него по вискам. Перед ним стояла бледная Мария, ее рука была протянута к нему, как будто она хотела его поддержать.

— Что... что это было? — прошептала она. — Вы... вы кричали.

Он не слышал своего крика. Он все еще слышал ту мелодию. «Спокойной ночи». И видел глаза Кирилла в последний миг. Не глаза предателя. Глаза друга, пытающегося достучаться.

Весь его мир, вся его реальность, выстроенная на догмате «код не лжет», дала трещину. Если Кирилл говорил правду тогда, в последнюю секунду... это значило, что все, во что он верил, вся его служба, его миссия — была построена на лжи. Его собственная личность была построена на лжи.

Он медленно выпрямился. Его лицо было пепельно-серым. Он посмотрел на Марию, но не видел ее. Он видел систему. Синдикат. Соколова. Лабораторию «Янтарь».

Он опустил свисток в карман. Его голос, когда он заговорил, был тихим, хриплым и абсолютно безжизненным.

«Они врут, — прошептал он в темноту, и это было страшнее, чем крик. — Они врут обо всём».

ГЛАВА 5: «НЕДОВЕРИЕ»

Мария стояла у его порога, закутанная в плащ и в подозрение, её код вибрировал от сдержанной враждебности.

Он вернулся в свою контору под предлогом собрать личные вещи и «стабилизировать восприятие». На самом деле, ему нужна была хоть капля знакомого уединения, чтобы его разум перестал трещать по швам. Но покоя не вышло. Едва он переступил порог, как датчик на двери тихо пискнул, извещая о присутствии снаружи.

Он открыл. Ночной воздух окраин был холодным и влажным, пах дождем и гарью от дальнего мусоросжигателя. Мария стояла в луже тусклого света от неисправного фонаря, ее лицо было напряжено. Синий, упорядоченный код ее инквизиторской ауры был испещрен тревожными желтыми и алыми всполошами — вопросительными знаками и восклицаниями, направленными на него.

— Волков. Нам нужно поговорить, — заявила она, не дожидаясь приглашения. Ее взгляд скользнул за его спину, сканируя знакомый беспорядок с профессиональной подозрительностью.

Лев молча отступил, пропуская ее внутрь. Он чувствовал, как стены его убежища, и без того пошатнувшиеся, рушатся окончательно. Ее присутствие здесь было нарушением его последнего рубежа.

Дверь закрылась, заглушив уличный шум. Они стояли друг напротив друга посреди комнаты, заваленной деталями и схемами. Напряжение витало в воздухе, густое, как смог.

— Что вы от меня скрываете? — начала Мария, скинув капюшон. Ее глаза горели. — В лаборатории... это был не просто флешбек. Вы увидели что-то конкретное. Что-то, что заставило вас сказать... это.

«Они врут обо всём». Его собственные слова, произнесенные в полубреду, висели между ними.

— Я увидел то, что всегда было там, — ответил Лев, отворачиваясь и делая вид, что наводит порядок на паяльном столе. Его спина была напряжена. — Просто раньше я не позволял себе это видеть.

— Не играйте в слова! — ее голос дрогнул от разочарования. — Петров был террористом. Нестабильным гением, который едва не обрушил энергосеть сектора. Его ликвидировали по всем протоколам. Вами. А теперь вы говорите, что Синдикат... что мы лжем? На чем основаны эти обвинения? На видениях сумасшедшего техноманта, который манипулирует вами даже после смерти?

Она подошла ближе. Ее код кололся, как иголками. Недоверие. Разочарование. Страх — не перед ним, а за него. Она видела в нем инструмент, который дает сбой, и пыталась его «починить».

— Вы хотите знать, на чем? — резко обернулся он. Боль в висках пульсировала в такт его гневу. — На логике. Зачем Кириллу, если он был тем монстром, каким его выставили, оставлять мне свисток с... напоминанием? С колыбельной? Это же не оружие. Это личное послание. Послание, которое имело смысл только для нас двоих.

— Чтобы растрогать вас! Чтобы манипулировать вашей памятью, вашей травмой! — парировала Мария. — Он знал, что вы единственный, кто может его остановить. И он пытается вас нейтрализовать, посеяв сомнения!

— А Соколов? — тихо спросил Лев. — Он не манипулирует? Шантаж архивом? Угроза психокоррекцией? Это методы праведной силы, инквизитор Орлова?

Она отступила на шаг, словно он ударил ее. Ее код вспыхнул ярким алым — ярость, смешанная со стыдом. Она знала, что методы грязны. Но она всегда оправдывала их высшими интересами.

— Генерал делает то, что необходимо для безопасности тысяч людей, — сказала она, но в ее голосе уже не было прежней уверенности.

— Necessity, — с горькой усмешкой повторил Лев. — Удобное слово. Им можно оправдать что угодно. Вплоть до лжи о том, что случилось с сестрой моего напарника.

Имя «Алиса» повисло в воздухе, как призрак. Мария замерла.

— Что... что с ней случилось? — тихо спросила она.

— По официальной версии — несчастный случай. Но Кирилл, перед тем как я... перед тем как он умер, сказал, что ее «стерли». Ее код. В лаборатории «Янтарь».

Он видел, как ее лицо побелело. Как ее вера в систему, в протоколы, в Соколова, дала первую глубокую трещину.

— Это... это серьезное обвинение, — прошептала она. — Бездоказательное.

— Пока что, — согласился Лев. — Но Архив, доступ к которому я потребовал, должен содержать ответы. Или их следы.

Он смотрел на нее, и впервые видел не просто агента системы, а человека, стоящего на краю пропасти. Ее мир тоже трещал по швам.

— Я не прошу вас верить мне, Орлова, — сказал он, и его голос потерял резкость. — Я прошу вас допустить вероятность. Хотя бы на мгновение. Что не все так однозначно. Что ваш праведный Синдикат может оказаться не тем, чем кажется.

Мария молчала, борясь с собой. Долг, выучка, вся ее жизнь кричали ей, что он ошибается, что он сломлен, что им манипулируют. Но семя сомнения, которое он бросил, уже упало на благодатную почву ее собственных, тщательно скрываемых тревог.

— Завтра мы начинаем работу с Архивом, — наконец, сказала она, поворачиваясь к двери. Ее голос был снова ровным, официальным, но в нем уже не было прежней стальности. — Будьте готовы. И... будьте осторожны с тем, что ищете. Некоторые истины могут быть опаснее лжи.

Она вышла, не оглядываясь. Лев не стал ее провожать. Он стоял посреди своей разгромленной крепости и слушал, как ее шаги затихают в ночи.

Он наблюдал, как её силуэт растворяется в зелёных линиях кода города, и думал, что доверие — самая ненадёжная из всех возможных программ.

ГЛАВА 6: «ВЫБОР»

Дверь в Архив была не из металла, а из молчания, и она поглощала все звуки, включая эхо его шагов.

Лев остановился перед ней, чувствуя, как сжимается желудок. Это был не просто защищенный сервер. «Хранилище Истоков» располагалось в самом сердце «Хрустального Дворца», на уровне, куда не ступала нога даже большинства высокопоставленных инквизиторов. Стены здесь были не из стекла, а из матового черного полимера, поглощающего свет и радиоволны. Воздух был неподвижным и стерильным, как в гробнице. Единственным источником освещения служила тусклая синяя полоса, тянувшаяся по полу, ведущая к той самой двери. Она не имела ручек, панелей или сенсоров. Проще говоря, это был монолитный слиток титана и сплавов, вмурованный в стену.

Мария стояла рядом, ее лицо было бледным и сосредоточенным. Она держала в руке криптоключ — одноразовый чип, выданный лично Соколовым. Генерал предоставил доступ, но с условием: полная аудио- и видеотрансляция, и присутствие Орловой. Он отпускал поводок, но не выпускал его из поля зрения.

— Готовы? — тихо спросила Мария. Ее голос был глухим, приглушенным акустикой помещения.

Лев кивнул. Он не был готов. Он чувствовал себя так, будто подошел к краю пропасти, за которым лежала вся его жизнь, и сейчас ему предстояло узнать, была ли она правдой или искусной подделкой.

Мария поднесла чип к невидимой панели на стене. Раздался почти неслышный щелчок. Монолитная дверь бесшумно разошлась на две части, скользя в стены. За ней открылась темнота.

Они вошли внутрь.

Пространство Архива было небольшим и круглым. В центре стоял единственный кресло-кокон оператора, а вокруг, по стенам, мерцали стеллажи с серверными стойками. Но это не были обычные компьютеры. Это были блоки квантовой памяти, хранящие данные в сверхпроводящих кубитах. Воздух гудел на такой низкой частоте, что звук ощущался скорее костями, чем ушами. И повсюду, куда ни падал взгляд, Лев видел код.

Не зеленый бытовой, не оранжевый тактический. Это было море чистых, белых, плавно перетекающих данных. Информация в ее самом фундаментальном, необработанном виде. Это было одновременно прекрасно и пугающе.

— Сеанс авторизован, пользователь: Орлова М.С., консультант: Волков Л.А., — раздался бесстрастный электронный голос. — Огласите запрос.

Мария посмотрела на Льва. Ее взгляд говорил: «Это твой выбор. Твой шанс».

Лев сделал глубокий вдох. Он отложил в сторону свой подавитель. Боль ударила в виски с новой силой, но на этот раз он не сопротивлялся. Он позволил своему восприятию раскрыться, погрузиться в этот океан данных. Он искал не конкретный файл. Он искал резонанс. Отголосок того, что видел в памяти свистка.

— Проект «Янтарь», — четко произнес он. — Все связанные протоколы. И... все упоминания субъекта с кодовым именем «Алиса».

Эхо его слов затихло в гуле серверов. На мгновение ничего не происходило. Затем, в центре комнаты, возникла голографическая проекция древовидной структуры каталогов. Десятки папок, помеченных грифом «Совершенно Секретно».

Мария замерла, глядя на этот объем информации. Она, как и большинство, считала «Янтарь» мифом, страшилкой для новобранцев.

Лев подошел к интерфейсу. Его пальцы пробежали по голографическим меню. Он игнорировал основные отчеты, официальные сводки. Его взгляд искал скрытое. Удаленное. Помеченное на удаление, но оставшееся в виде теневых копий в глубинах квантовой памяти. Он видел пробелы в нумерации протоколов, нестыковки в датах.

И тогда он вспомнил. Вспомнил не цифры, а ощущение. Ту самую мелодию. «Спокойной ночи». Он закрыл глаза и пропел ее про себя. Не как песню, а как... алгоритм. Код доступа, зашифрованный в звуке, который оставил ему Кирилл.

Голографический интерфейс дрогнул. Один из файлов, помеченный как «поврежденный сектор», вдруг ожил. Его иконка изменилась, превратившись в символ, который он видел на терминале в своем воспоминании — стилизованную каплю янтаря, внутри которой был застывший светлячок.

Мария ахнула. — Что вы сделали?

— Вспомнил мелодию, — тихо сказал Лев.

Его палец завис над иконкой. За этим файлом лежала правда. Правда о нем. О Кирилле. Об Алисе. О том, что такое «Янтарь» на самом деле. Он знал, что Соколов наблюдает. Что это может быть последним его свободным действием. Но отступать было поздно. Ложь, в которой он жил, была уже невыносима.

Первый файл был помечен «ЯНТАРЬ-Протокол 0».

И Лев нажал на него без колебаний.

ГЛАВА 7: «ПОСЛАНИЕ»

На стене, где час назад была лишь штукатурка, теперь пылала строка кода, а под ней — детский рисунок музыкальной шкатулки.

Они вернулись в оперативный штаб после Архива, зараженные тяжелым, невысказанным знанием. Файл «Протокол 0» был не отчетом, а дневниковой записью основателя «Янтаря» — доктора Петра Орлова, отца Марии. Запись описывала не эксперимент, а одержимость: «Изоляция фундаментального кода реальности и его переписывание для создания совершенного, послушного мира». Упоминались «первичные субъекты», «фаза подавления воли», «ассимиляция нестабильных элементов». Имена не назывались, но Лев слышал в словах эхо своих кошмаров, а Мария — леденящее душу рациональное безумие в голосе собственного отца.

Они молча сидели в пустой лаборантской, пытаясь переварить это, когда сработала тревога. Не общая, точечное уведомление на планшет Марии. Нарушение периметра в их же штабе. В комнате отдыха для низшего персонала.

И вот они стояли перед стеной. Граффити было нанесено не краской. Код был выжжен в самом материале стены, тонкими, обугленными линиями, которые светились изнутри зловещим багровым светом. Он был простым, всего одна строка, зацикленная в бесконечность:

while (memory.exists) { erase(memory); }

Пока память существует — стирать память.

А под ним — та самая музыкальная шкатулка. Нарисованная углем, но с пугающей точностью. Лев узнал ее. Та самая, что стояла в их общей комнате в учебном центре. Та, мелодию из которой — «Спокойной ночи» — напевала им наставница.

— Это... невозможно, — прошептала Мария, оглядываясь. Комната была заперта изнутри, никаких камер наблюдения. — Никто не входил и не выходил. Датчики движения молчали.

Лев не слышал ее. Его взгляд был прикован к коду. Он видел не просто строку. Он видел почерк. Элегантный, ядовитый, знакомый до боли. Это был не взлом. Это было прорастание. Черный код Кирилла просочился сквозь слои реальности, как плесень сквозь бетон, и материализовался здесь, в самом сердце вражеского лагеря. Демонстрация силы и презрения.

Но послание было двойным. Код призывал к забвению. А рисунок — к памяти.

Лев медленно подошел к стене. Он игнорировал предостерегающий жест Марии. Он протянул руку, но не прикоснулся к стене. Он коснулся кода своим восприятием.

И снова мир поплыл. Не флешбек на этот раз. Голос. Чистый, без искажений, каким он помнил его до всего.

«Они стирают нас по кусочкам, Лев. Сначала воспоминания. Потом — личность. В конце — саму возможность помнить. Они боятся правды. А правда в том, что мы были первыми. Мы — прототипы. А прототипы либо уничтожают, либо ломают до рабочего состояния. Ты все еще позволяешь себя ломать?»

Голос умолк. Лев отшатнулся, пошатываясь. Багровый код на стене померк и погас, оставив после себя лишь выжженный узор и детский рисунок.

— Что это было? — Мария смотрела на него, и в ее глазах был уже не скепсис, а страх. Страх перед тем, с чем они столкнулись. Это было выше ее понимания.

— Он здесь, — хрипло сказал Лев. — Не физически. Его код... он стал частью системы. Как вирус. Он в сетях, в коммуникациях, возможно, в самих подавителях. Он везде.

Он посмотрел на рисунок музыкальной шкатулки. И мелодия, та самая мелодия, зазвучала у него в голове с новой силой. Это был не просто сигнал. Это был ключ. И вызов.

«Ты помнишь мелодию?» — прошептал Лев, и холодная игла страха вошла ему в сердце.

ГЛАВА 8: «ЛОВУШКА»

Ловушка сработала не на физическом проникновении, а на сходстве их с Марией кодовых сигнатур.

Координаты, оставленные «Призраком», привели их в заброшенный сектор энергоснабжения, где гигантские градирни стояли безмолвными угольными стражами над лабиринтом проржавевших труб и коридоров. Воздух был густым от влаги и пах металлической пылью. Лев шел первым, его восприятие было растянуто, как струна, сканируя пространство. Он видел асимметричные шестигранники багрового кода, мерцающие на стенах, как предупреждающие маячки. Это была тропа, которую оставил Кирилл. Слишком очевидная. Слишком приглашающая.

Мария следовала за ним в двух шагах, ее тактильный щит был активирован, излучая мягкое голубое сияние. Ее код, обычно такой упорядоченный, сейчас пульсировал в такт ее учащенному сердцебиению — короткие, нервные всплески желтого.

— Здесь, — Лев остановился перед массивной бронированной дверью, ведущей в главный распределительный узел. Кодовый замок был мертв, но сама дверь была испещрена тем самым черным узором. — Он внутри.

— Слишком просто, — прошептала Мария, озираясь. Ее инстинкты кричали об опасности. — Это открытая дверь. Буквально.

Лев кивнул. Его пальцы сомкнулись вокруг свистка в кармане. Он чувствовал себя на крючке. Но отступать было нельзя.

— Прикрывай меня.

Он сосредоточился на двери. Его разум погрузился в ее структуру. Это был не простой металл. В его коде были вплетены сложные защитные алгоритмы, сейчас деактивированные, но готовые проснуться. Он искал слабое место, точку входа. И нашел. Не брешь, а... шаблон. Паттерн деактивации, который казался до боли знакомым. Он видел его в своих собственных, самых ранних воспоминаниях о тренировках, о том, как его учили обходить базовые защиты Синдиката.

Не думая, его собственный код, глубоко запрятанный, откликнулся. Золотые нити, те самые, что он видел лишь в моменты крайнего стресса, дрогнули и потянулись к двери, повторяя тот самый паттерн.

Дверь бесшумно отъехала в сторону.

— Как ты...? — начала Мария, но ее вопрос утонул в грохоте.

Пространство за дверью было не узлом, а гигантским залом, уставленными рядами мертвых серверных стоек. И в тот миг, когда они переступили порог, мир взорвался.

Не огнем и осколками, а светом и звуком.

С потолка обрушилась паутина из ослепительно-белых энергетических лучей, плетя сложную, меняющуюся решетку. Стены пришли в движение, выдвигая тупые, молотообразные отростки. Пол под ногами поплыл, плитки сдвигались и раздвигались, пытаясь их разъединить.

Но самое ужасное было не в этом.

Ловушка не была случайной. Она была адресной.

Лучи, рассекавшие пространство, не просто преграждали путь. Они выстраивались в сложные последовательности, которые зеркалили тактические паттерны Льва — те, что он использовал годы назад в ЭО-7. Молоты били туда, где он инстинктивно пытался уклониться. Решетка смыкалась именно в тех точках, куда он собирался сделать шаг.

— Она читает тебя! — крикнула Мария, отскакивая от энергетического щита, который едва парировал удар по ее левому флангу — туда, где по ее тактике должен был прикрывать Лев. — Она предугадывает твои движения!

Лев метнулся в сторону, чувствуя, как раскаленный луч прошелся в сантиметрах от его лица. Боль в висках стала невыносимой, мир плыл в кровавом тумане. Он пытался мыслить иначе, ломать шаблоны, но это было похоже на попытку убежать от собственного отражения. Каждый его ход, каждая мысль о маневре — все это немедленно использовалось против них.

Мария попыталась применить стандартный протокол прорыва, ее код сгенерировал серию быстрых, точных импульсов. В ответ одна из стен испустила сферу хаотической энергии, которая, столкнувшись с ее щитом, не рассеялась, а поглотила его структуру и выбросила обратно усиленным, искаженным вихрем. Ее отбросило к стене, она крикнула от боли, сжимая раненое плечо. Ее щит погас.

— Не используй стандартные алгоритмы! — закричал Лев, уворачиваясь от очередного молота. — Он их знает! Он знает все протоколы Синдиката!

Он понял. Это была не просто ловушка. Это была лаборатория. Кирилл тестировал его. Проверял, осталось ли в нем что-то от того старого, запрограммированного оружия, или он изменился.

И тогда Лев перестал думать. Он перестал анализировать. Он просто действовал.

Вместо того чтобы уворачиваться от луча, он шагнул ему навстречу, в последний момент пригнувшись, позволив энергии прошуметь над головой. Вместо того чтобы искать укрытие, он бросился в открытое пространство, полагаясь на чистое, животное предчувствие. Он отключил тактику, оставив только инстинкт.

И ловушка дрогнула. Ей нечего было противопоставить хаосу. Лучи начали запаздывать, молоты били впустую.

Он добрался до Марии, подхватил ее и рванулся к выходу, который уже начинал закрываться. Его ноги сами знали, куда ступить. Его тело двигалось с грацией, которую он давно в себе похоронил.

Они вывалились обратно в коридор, и дверь с грохотом захлопнулась за ними, едва не защемив полы его плаща. Лев тяжело дышал, прислонившись к холодной металлической стене. Мария, бледная, сжимала раненую руку, из-под ее пальцев сочилась кровь.

Она смотрела на него не с благодарностью, а с ужасом и горьким пониманием.

«Он не просто ждал нас, — выдавила Мария, ее голос был срывающимся шепотом. — Он подстроил это под тебя. Ты — ключ».

ГЛАВА 9: «ПРИЗРАК»

Сообщение пришло с заброшенного ретранслятора, и его текст был стерильно чист, но стиль — безошибочно острый, как клинок.

Они находились в безопасном доме — крошечной, наскоро оборудованной квартирке в недрах жилого массива, где гул вентиляции сливался с гулом жизни тысяч людей. Мария сидела на краю походной койки, позволяя Леву обрабатывать ожог на ее плече. Рана была неприятной, но не опасной: энергетический вихрь оставил после себя не кровоточащий порез, а странный, похожий на витую проволоку узор, вписанный в кожу. Кодовая ожерельница. Еще одно послание.

— Он играет с нами, — сквозь зубы прошипела Мария, сжимая край койки белыми пальцами. — Как кошка с мышью. Эти ловушки... он мог убить нас там. Но не стал. Почему?

Лев молча накладывал антисептический гель. Его собственный разум был ареной, на которой сходились в бою ярость, страх и неистребимое, предательское любопытство. Кирилл проверял его. Но для чего? Чтобы доказать, что он все еще оружие? Или чтобы показать, что он может быть чем-то большим?

Внезапно планшет Марии, лежавший на ящике с припасами, издал тихий, но пронзительный сигнал. Не стандартное оповещение Синдиката, а чужеродная, трехуровневая последовательность гудков. Мария резко подняла голову, ее глаза расширились.

— Это... закрытый канал. Аварийный. Но он должен быть деактивирован...

Лев подошел и поднял планшет. На экране не было идентификатора отправителя, только текст, набранный моноширинным шрифтом на черном фоне.

Диагностика завершена. Целостность объекта "Волков" - 67%. Наблюдается отклонение от базовых параметров. Присутствуют аномалии в паттернах принятия решений. Интересно.

Ловушка была тестом. Вы прошли. Частично.

Вы ищете правду. Она в месте, где вас сломали, чтобы собрать заново. Где ее сломали, чтобы уничтожить.

Координаты приложены. Решайте.

Внизу светился набор цифр — не привычные геокоординаты, а последовательность, напоминающая идентификатор секторного шлюза.

— Это он, — прошептала Мария, смотря на экран через плечо Льва. — Как он взломал... это же аппаратура уровня "Голубей"!

— Он не взламывал, — голос Льва был пустым. Он отложил планшет. — Он уже был внутри. С самого начала. Его код — это червь, который проедает все системы. Он слышит нас. Он знает, что мы говорили об Архиве.

Он посмотрел на координаты. Место, где его «сломали, чтобы собрать заново». Лаборатория «Янтарь». Тот самый призрак, который преследовал его все эти годы. А фраза «где ее сломали, чтобы уничтожить»... это могла быть только Алиса.

— Мы не можем им доверять, — сказала Мария, но в ее голосе не было прежней уверенности. Она тоже смотрела на координаты. Это была зацепка. Первая реальная зацепка. И она вела прямо в сердце кошмара ее отца. — Это очевидная ловушка. Более изощренная, чем предыдущая.

— А что у нас есть еще? — резко спросил Лев. — Официальные отчеты, которые лгут? Архив, в котором самые важные файлы либо удалены, либо зашифрованы? Соколов, который шантажирует и манипулирует? — Он указал на планшет. — Это... это прямой источник. Пусть и враждебный. Пусть и безумный. Но он единственный, кто говорит с нами без протоколов и цензуры.

— Он убивал людей, Лев! — вспылила Мария, вскакивая. Ее рана дернулась, и она поморщилась от боли. — Он вырезал целые отделы Синдиката! Он техномант-террорист!

— А Синдикат? — его голос прозвучал оглушительно тихо в тесной комнате. — Они не убивают? Они не стирают? Не ломают? Чем их методы лучше? Тем, что прикрыты бюрократией и красивыми словами о «стабильности»?

Они стояли друг напротив друга, разделенные не только пространством комнаты, но и пропастью их опыта. Она — продукт системы, пытающийся ее исправить изнутри. Он — бракованное орудие, выброшенное системой и теперь вынужденное иметь дело с ее отбросами.

Мария отвернулась, ее плечи напряглись.

— Я не могу... я не могу просто так поверить ему. Рискнуть всем.

— Мы уже все рискнули, — напомнил он ей. — С того момента, как я согласился помочь. С того момента, как ты допустила, что твой крёстный и твои родители могут быть монстрами.

Его слова повисли в воздухе. Мария закрыла глаза, будто стараясь заглушить внутренний голос, который кричал ей о долге, о процедурах, о безопасности.

— Если мы сделаем этот шаг... обратной дороги не будет, — тихо сказала она. — Синдикат не прощает предательства.

— Это не предательство, — возразил Лев. — Это поиск правды. А правда, как он сказал, находится в месте, где нас ломали.

Он посмотрел на координаты, горящие на экране. Это был прыжок в неизвестность. В место, которое, по официальным данным, было стерто с лица земли пять лет назад после «катастрофического сбоя». В место, где, возможно, до сих пор тлеют костры прошлого.

Он чувствовал запах. Тот самый. Озон и мед. Он исходил не от планшета, не от раны Марии. Он исходил от этих координат. Призрачный аромат, тянущийся из глубины памяти.

Координаты светились в воздухе, и Лев знал — это либо спасение, либо самая изощрённая ловушка призрака.

ГЛАВА 10: «СПАСЕНИЕ»

Когда потолок обрушился, Лев не думал — он видел.

Они нашли «Янтарь». Не разрушенную лабораторию, а уродливый гибрид технологичного бункера и органического нароста, проросшего сквозь скальные породы на заброшенных нижних уровнях. Воздух был тем самым густым сиропом из озона и меда, законсервированным на годы. Стены, покрытые ржавыми подтеками, пульсировали изнутри призрачным свечением. Это место было живо. И оно их ненавидело.

Их встретили не дроны и не охранники, а сама локация. Лабиринт коридоров, который дышал, смещаясь и перестраиваясь, пытаясь их разделить. Голографические проекции, шептавшие обрывки их самых болезненных воспоминаний. Запах озона и меда стал настолько осязаемым, что его можно было почти попробовать на языке — сладковатый металл, предвещающий безумие.

Мария, сжав излучатель, шла рядом, ее лицо было маской концентрации. Она пыталась фиксировать маршрут, но ее навигатор показывал лишь хаос. Ее код, прежде такой упорядоченный, метался, пытаясь найти логику в этом кошмаре.

— Он здесь, — прошептал Лев, чувствуя знакомое статическое электричество на коже. — Не как наблюдатель. Как... архитектор.

И тогда все обрушилось.

Это был не взрыв. Это было растворение. Потолок перед ними не рухнул, а просто перестал существовать, рассыпавшись на миллиарды пикселей, открыв зияющую черноту, из которой хлынула стена ледяной, соленой воды. Не настоящей воды — сгустков кода, имитирующих давление, холод и удушье. Система подавления «Янтаря» атаковала не физически, а напрямую через их восприятие, пытаясь утопить их разумы.

Мария вскрикнула, отшатнувшись. Ее тактический щит, рассчитанный на кинетические и энергетические удары, беспомощно захлебнулся, поглощенный этим цифровым цунами. Вода-код обрушилась на нее, сбивая с ног, закручивая в воронку, которая тянула ее в черноту. Она пыталась плыть, бороться, но это было бессмысленно — она боролась с собственной нервной системой, которую кто-то переписывал.

Лев видел, как ее код, ее яркое синее сияние, начало меркнуть, поглощаемое всепоглощающей чернотой. Он видел панику в ее глазах, которые уже закатывались под веками. Он услышал ее беззвучный крик, тонущий в реве несуществующей воды.

И в этот миг что-то в нем щелкнуло.

Мыслей не было. Было только видение. Чистое, без примесей. Он видел не воду, а поток данных. Видел не черноту, а сбой в матрице реальности, дыру, созданную черным кодом Кирилла. Он видел, как этот код пожирает код Марии, стирая его.

Сотри меня. Но сохрани ее...

Слова призрака прозвучали в его памяти не как просьба, а как инструкция.

Его руки поднялись сами собой. Пальцы сцепились в странной конфигурации — не жест из учебников Синдиката, а нечто древнее, интуитивное. Боль в висках взорвалась ослепительной вспышкой, но на этот раз он не сопротивлялся. Он обнял ее. Позволил ей течь через себя, превратиться в топливо.

И он увидел их снова. Золотые нити. Фундаментальный код реальности. Они висели вокруг, нетронутые хаосом, совершенные и безмятежные. В обычное состояние прикоснуться к ним было бы самоубийством. Сейчас это было единственным выходом.

Он не стал их ломать или переписывать. Он не мог. Вместо этого он протянул к ним свое сознание. Он попросил.

И мир запел.

Золотые нити откликнулись. Они не изменили своей структуры, но их свечение усилилось, сконцентрировавшись в точке между Львом и тонущей Марией. Они сплелись в сложный, дышащий узор — не щит, не стену. Чашу. Чашу, сотканную из самого вещества мироздания.

Вихрь черной воды-кода ударил в эту золотую чашу и... остановился. Он не отскочил, не рассеялся. Он успокоился. Его ядовитые, рваные края сгладились, хаотичное движение замерло. Черный код все еще был там, но теперь он был заключен в совершенную форму, лишенную агрессии. Он стал просто данными. Безвредными.

Тишина.

Давление исчезло. Вода испарилась, оставив после себя лишь легкую, прохладную влагу в воздухе. Чернота над головой снова стала потолком, испещренным трещинами и подтеками.

Мария лежала на мокром полу, тяжело дыша, откашливаясь. Она была жива. Ее код, хоть и потрепанный, снова стабилизировался, омываемый остаточным золотым сиянием.

Лев стоял на коленях, опираясь руками о пол. Его трясло, как в лихорадке. Из носа текла кровь, а во рту был вкус расплавленного металла. Он чувствовал, будто его вывернули наизнанку и выскоблили душу. Цена была чудовищной.

Но когда он поднял голову и увидел, что Мария дышит, что она смотрит на него широко раскрытыми глазами, полными не ужаса, а изумления, он понял, что это того стоило.

Он смотрел на свои руки, с которых капала вода, смешанная с энергией, и впервые за долгие годы код внутри него не кричал от боли, а пел.

Глава 11: Флешбек

Память нахлынула не картинкой, а звуком — треском помех и сломанным голосом Кирилла в комлинке.

Вода, холодная и маслянистая, капала с обгоревших балок, отбивая дробный, похоронный ритм. Воздух в подвале лаборатории «Янтарь» был густым и тяжелым, пахшим озоном от короткого замыкания, ржавчиной и чем-то сладковато-приторным — законсервированным временем медом. Лев стоял на коленях, опираясь руками о холодный перфорированный пол, и пытался вдохнуть, но грудь не слушалась, сжатая в ледяной тиски.

Он не чувствовал боли от перенапряжения. Не чувствовал усталости в мышцах. Он чувствовал... тишину.

Внутри, там, где всегда стоял навязчивый, неумолкаемый гул сломанного кода, царила оглушительная, звенящая пустота. Тот золотой поток, что хлынул из него, чтобы спасти Марию, смыл все — и шум, и боль, и постоянный фонтан визуального мусора. Он оставил после себя лишь идеальную, почти божественную тишину. И от этого ему было хуже. Потому что в этой тишине не осталось ничего, что могло бы заглушить голоса из прошлого.

— Лев?

Голос Марии был хриплым, слабым. Она сидела, прислонившись к ржавой стене, прижимая ладонь к ране на плече. Ее униформа была прожжена, кожа почернела, но живой код ее биополя уже медленно, упорно латал повреждения, создавая призрачное голубоватое свечение. Ее глаза, широко открытые, были прикованы к нему. В них не было страха. Было потрясение. Почти — благоговейный ужас.

— Что... что это было? — прошептала она. — Я... я тонула. В цифровой смоле. Каждый байт моего сознания рассыпался. А потом... золото. Тепло. Как будто...

Она замолчала, не в силах подобрать слова.

«Как будто сама реальность тебя обняла», — закончил мысленно Лев. Он не сказал этого вслух. Он не мог. Его горло было сжато.

Он поднял взгляд. Комлинк Марии, валявшийся на полу, испускал последние судорожные искры. Именно через него на нее обрушилась атака системы безопасности «Янтаря». Атака, которая была настроена на его, левову, кодовую сигнатуру. Кирилл проверял его. Испытывал. И Лев прошел проверку. Ценой, которую он еще не мог осознать.

— Фундаментальный уровень, — выдавил он наконец, и его собственный голос показался ему чужим, осипшим. — Код, на котором все держится. Я... я всегда видел его обломки. Трещины. А сейчас... я его коснулся.

Он сглотнул ком в горле. Вкус меди и статики наполнял рот.

— Ты не сломал его, — Мария покачала головой, ее взгляд стал аналитическим, цепким. Инквизитор просыпался даже сквозь боль. — Ты его... убедил. Переписал. Я видела. Пусть на секунду. Лев, такого не может быть. Подавители... теория...

— Забудь теорию, — резко оборвал он, поднимаясь на ноги. Мир качнулся, но остался на месте. Стабильным. Цельным. Пугающе реальным. — Он вел нас сюда. К этому месту. Это логово. Или склеп.

Он окинул взглядом подвал. Это было сердце лаборатории. Массивные серверные стойки, покрытые толстым слоем пыли, гудели низким, нездоровым тоном. По стенам, словно паразитические лианы, тянулись пучки оптоволоконных кабелей, некоторые из них были перерезаны, и из них сочилось слабое, фосфоресцирующее свечение. В центре комнаты стоял один-единственный терминал. Древний, с монитором-кинескопом, который был мертв и черен.

И на нем, аккуратно положенный на клавиатуру, лежал свисток.

Не его. Тот, старый, он все еще лежал в его кармане. Этот был другим. Такой же формы, но отлитый из темного, почти черного металла. На нем не было царапин.

Лев подошел, движения его были скованными, как у робота. Он протянул руку, ожидая новой ловушки, атаки, чего угодно. Но ничего не произошло. Только гудел сервер, и капала вода.

Он взял свисток. Металл был холодным, инертным. Никакого кода. Никакой энергии. Просто кусок металла. Послание. Напоминание.

— Смотри, — сказала Мария, указывая на монитор.

От прикосновения свистка к клавиатуре, от микроскопической вибрации, экран мигнул. Загорелся. На нем не было никакого интерфейса, никакого рабочего стола. Только одна-единственная иконка в центре — схематичное изображение музыкальной шкатулки. Та самая, что была на стене в штабе Инквизиции.

Под ней мигала надпись: «ВОСПРОИЗВЕСТИ? (Y/N)»

Лев замер. Все его существо, вся только что обретенная гармония, взвыла в протесте. Он не хотел этого. Не хотел слышать. Он инстинктивно потянулся к карману, к своему свистку, к инструменту подавления, который всегда заглушал внутренний шум. Но шума не было. Была только тишина, и в этой тишине мелодия прозвучала бы как взрыв.

— Не надо, — хрипло сказал он. — Это ловушка.

— Вся эта лаборатория — ловушка, — парировала Мария, с трудом поднимаясь. Она оперлась о стену, ее лицо побелело от боли, но взгляд был твердым. — Он не стал бы убивать нас так... опосредованно. Не после того, как ты прошел его тест. Это сообщение. Последнее сообщение. Ты должен.

— Я не должен ему ничего! — выкрикнул Лев, и его голос грохнул эхом в тесном помещении. — Он убивал людей! Он пытался убить тебя!

— А ты убил его! — отрезала Мария. И тут же замолчала, поняв, что сказала. Она выдохнула. — Прости. Но... Лев. Правда не становится несуществующей от того, что мы закрываем на нее глаза. Ты научил меня этому.

Она была права. Проклятая инквизиторша была права. Он всю жизнь бежал от этого момента. От этого голоса. И сейчас этот голос нашел его в самом защищенном месте его разума — в тишине.

Его палец, холодный и нечувствительный, дрогнул и нажал клавишу «Y».

Монитор погас. На секунду в подвале воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь мертвым гулом. А потом из встроенных в серверные стойки динамиков, с шипением и треском, полилась мелодия.

Простая, детская колыбельная. «Спокойной ночи».

Но это была не та мелодия, что он слышал в своих кошмарах. Не искаженная, не зловещая. Она звучала чисто, печально, как призрак давно утраченного уюта. И вместе с ней поплыл запах. Слабый, едва уловимый. Озона и меда. Аромат его детства. Аромат лаборатории.

И тогда память нахлынула.

Не как картинка. Сначала — звук. Треск помех в комлинке. Дождь, барабанивший по куполу подземного дока. И его собственный голос, молодой, напряженный до предела, лишенный всяких эмоций, кроме служебного рвения.

*«Кирилл Петров. Сложи оружие. Процедура 7-альфа предписывает тебе сдаться».*

Лев ахнул и отшатнулся от терминала, ударившись спиной о серверную стойку. Он зажмурился, но это не помогало. Видение было не снаружи. Оно было внутри.

Он снова там. В доках. Вода по щиколотку, холодная и маслянистая. В нос бьет запах ржавчины и озона от перегруженных генераторов. Перед ним — Кирилл. Его напарник. Его Тень. Но не та, что была всегда — быстрая, ироничная, живая. Этот Кирилл стоял, как изваяние, его пальцы в крови, его форма инквизитора была изорвана в клочья. А вокруг... вокруг лежали тела. Техники. Охранники. Разобраны на части. Не оружием. Магией. Грубой, жестокой, рваной. Код смерти висел в воздухе багровым туманом.

— Что с тобой? — донесся до него голос Марии, испуганный, далекий.

Лев не ответил. Он был в прошлом.

«Лев... — голос Кирилла в комлинке был сломанным, на грани помех. — Лев, ты должен меня слушать. Они... они лгут. Все это время... лгали».

«Ты убил fourteen человек, Кирилл, — его собственный голос звучал как запись. Автомат. — Ты нарушил Кодекс. Ты стал угрозой. Обоснуй свои действия».

«Действия? — Кирилл горько рассмеялся, и смех его перешел в надрывный кашель. — Какие действия? Они... они стерли ее, Лев! Стерли!»

«Кого?» — спросил Лев-инквизитор, делая шаг вперед, его рука с излучателем была неподвижна.

«Алису! Мою сестру! Ее не было в аварии! Ее забрали! Как и нас! “Янтарь”, Лев! Проект “Янтарь”! Они не подавляют магию... они ее ассимилируют! Переписывают! Мы... мы не больные... мы... сырье!»

В подвале лаборатории Лев схватился за голову, пытаясь вырваться из тисков воспоминания. «Нет, — думал он. — Он бредил. Психический срыв. Данные подтвердили...»

«Предоставь доказательства, — требовал его голос из прошлого. — Сдайся, и мы разберемся».

«Нет времени! — крикнул Кирилл. И в его голосе послышалась знакомая нота — та самая, что всегда предшествовала их самым безумным, самым гениальным операциям. — Они активируют Протокол! Соколов... он не просто генерал. Он... отец. Основатель. Он...»

Голос Кирилла прервался. Он посмотрел на что-то позади Льва, и его глаза расширились от ужаса. Не от страха смерти. От страха чего-то большего.

«Они здесь. Слушай, Лев... запомни мелодию. “Спокойной ночи”. Это ключ... ключ к...»

И тут Лев, сегодняшний Лев, в подвале «Янтаря», услышал то, чего не слышал тогда. На фоне помех, едва различимо, сквозь голос Кирилла, просочился другой звук. Чистый, высокий звук. Свисток.

Не его свисток. Не свисток Кирилла. Другой.

И его прошлое «я» среагировало мгновенно. Как дрессированный пес. Звук был триггером. Код в его голове, тот самый, что сейчас молчал, тогда взвыл сиреной опасности, выбросив в кровь коктейль из адреналина и подавленных команд.

*«Угроза подтверждена. Манипуляция сознанием. Процедура 7-бета. Нейтрализация».*

«Лев, нет!» — это был крик. Крик отчаяния. И мольбы.

Но его рука уже двигалась сама собой. Излучатель жужжал, накапливая заряд. Оранжевый код смерти, идеальный, отточенный асимметричный шестигранник, вырвался на свободу.

Лев в подвале увидел это снова. Во всех подробностях, которые он тщательно вырезал из памяти. Он увидел, как луч чистой энергии пронзил грудь Кирилла. Увидел, как его глаза, широко открытые, не выражали ненависти. В них было... понимание. И бесконечная, вселенская жалость.

«Прости...» — прошептали его губы, уже не в комлинк, а прямо в дождливую тьму.

И тогда его бывший напарник, его Тень, его друг, рухнул в черную, маслянистую воду.

Воспоминание схлопнулось.

Лев стоял, прислонившись к серверу, и его всего трясло. Он дышал, как загнанный зверь. Перед глазами плыли пятна. Мелодия уже отзвучала. В подвале снова стояла тишина, нарушаемая лишь мертвым гулом и его собственными хриплыми всхлипами.

— Лев... — Мария подошла к нему, ее рука осторожно легла на его плечо.

Он отшатнулся, как от удара.

— Он... он не атаковал, — прошептал Лев, глядя в пустоту. Он чувствовал вкус крови на губах — он прикусил щеку, чтобы не закричать. — В тот момент. Когда я... когда я выстрелил. Он не собирался атаковать. Он пытался... он что-то показывал. В коде. Я видел! Я видел и проигнорировал! Классифицировал как «помеху»!

Он засмеялся. Коротко, истерично. Звук был уродливым и неуместным в этой гробовой тишине.

— Процедура 7-бета. «Нейтрализация цели при попытке ментального воздействия». Они... они встроили в меня триггер, Мария! Звуковой триггер! Я был оружием, которое стреляет по свистку! Как собака!

Его голос сорвался на крик. Он сжал кулаки, и ему захотелось биться головой о металлические стойки, лишь бы вышибить из себя этот образ. Образ человека, которого он убил, потому что его научили не видеть, не слышать, не чувствовать.

Мария смотрела на него, и в ее глазах не было осуждения. Был ужас. Но не перед ним. Перед системой, которая могла такое сделать.

— Свисток, который я услышал... в воспоминании... он был другим, — продолжал Лев, его разум, отточенный годами анализа, цеплялся за детали, пытаясь найти опору в этом хаосе. — Не его. Не мой. Чей-то третий.

— Соколов, — тихо сказала Мария. — Он был там. В протоколе сказано...

— В протоколе — ложь! — рявкнул Лев. — Он был там! И он дал сигнал! Он приказал мне убить своего же агента, потому что Кирилл узнал слишком много! Узнал про «Янтарь». Про ассимиляцию. Про...

Он замолчал. Его взгляд упал на терминал. Экран снова был активен. Иконка музыкальной шкатулки исчезла. Теперь на нем был текст. Простой текстовый файл.

Заголовок: ОТЧЕТ ОБ АССИМИЛЯЦИИ. ПЕТРОВА, Алиса.

Идентификатор: ЯНТАРЬ-Дельта-7.

Возраст: 12 лет.

Статус: НЕСТАБИЛЕН.

Причина отбраковки: Неподдающаяся контролю эмпатическая связь с фундаментальным слоем.

Решение: Активирован Протокол «ПЕРЕСАДКА». Перенос сознания в экспериментальную сеть хранения. Физическое тело ликвидировано. Инцидент оформлен как несчастный случай.

Примечание: Объект демонстрировал аномальную привязанность к брату, Кириллу Петрову. Рекомендовано усилить наблюдение за субъектом Петров, К. на предмет аналогичных проявлений.

Лев прочитал текст. Потом еще раз. Каждое слово впивалось в мозг как раскаленная игла. Это была не теория. Не домыслы сумасшедшего. Это был официальный отчет. Хладнокровный. Безэмоциональный. В нем говорилось об убийстве ребенка. Девочки. Сестры его напарника.

И в графе «Решение» стояло слово «ПЕРЕСАДКА».

— Святые небеса... — Мария, прочитавшая текст через его плечо, отпрянула. Ее рука дрожала. — Это... это не просто подавление. Они... они загружают сознание? Куда? Зачем?

Лев не отвечал. Он смотрел на последнюю строчку. «Рекомендовано усилить наблюдение за субъектом Петров, К.». Они убили его сестру. А за ним самим уже следили, как за потенциальным сырьем. Или угрозой.

Он поднял взгляд на Марию. Ее лицо было белым как полотно. В ее глазах бушевала война. Вера в систему, в которой она выросла, против леденящей душу правды, что лежала перед ней.

— Он не угрожал мне, — тихо, но очень четко произнес Лев, и в этих словах была вся горечь пяти прошедших лет. — Он просил о помощи.

И в этот момент мертвый гул серверов внезапно смолк. Свет в подвале погас, погрузив их в абсолютную, непроглядную тьму. На секунду. Потом загорелся аварийный красный свет, заливая комнату зловещим багровым сиянием.

Из динамиков, уже без всякой мелодии, раздался тот самый голос. Голос Кирилла. Но не сломанный, не отчаянный. Теперь он был холодным, чистым и безжалостным, как лезвие скальпеля.

«Ты вспомнил, Лев. Наконец-то. Теперь ты видишь истинную архитектуру лжи. Но твое пробуждение не осталось незамеченным. Система знает. Соколов знает. “Ястребы” уже в пути. У тебя есть выбор. Беги. Или останься... и помоги мне завершить то, что они начали. Протокол “Возвращения” ждет своего архитектора».

Голос умолк. В багровом свете их глаза встретились. Бежать? Куда? От системы, которая пронизывала собой весь город? Весь мир?

Лев посмотрел на свисток в своей руке. На черный, холодный металл. Он был не инструментом подавления. Он был символом рабства. И в тот момент, глядя в полные решимости и страха глаза Марии, Лев Волков понял, что бежать он больше не будет.

Он не угрожал мне, — осознал Лев, чувствуя вкус крови на губах. — Он просил о помощи.

Глава 12: Янтарь

Лаборатория «Янтарь» пахла озоном, мёдом и ложью, законсервированной на десятилетия.

Багровый аварийный свет заливал подвал, превращая серверные стойки в подобие исполинских, окровавленных надгробий. Воздух, и без того спертый, наполнился резким запахом перегретой электроники — лаборатория «Янтарь» агонизировала, уничтожаемая изнутри протоколами самоочистки, запущенными голосом Кирилла.

— «Ястребы»... — прошептала Мария, ее лицо в алом свете казалось мертвенным. Она инстинктивно потянулась к поясу, к оружию, которого при ней не было. — Они будут здесь через десять минут. Меньше.

Лев не отвечал. Он стоял, сжимая в руке холодный черный свисток. Тишина внутри него была взрывоопасной. Весь его мир — стройная, пусть и уродливая, конструкция из долга, послушания и подавления — лежала в руинах. И на его обломках бушевал холодный, безжалостный огонь ярости. Его использовали. Сделали орудием убийства. Внушили, что он спаситель, пока он исполнял роль палача.

— Мы не можем отсюда выбраться, — голос Марии дрогнул. — Все выходы заблокированы. Даже если бы мы могли... сканеры Синдиката уже выцеливают эту локацию. Мы как в банке.

— Тогда мы возьмем с собой банку, — тихо, но с такой сталью в голосе, что Мария вздрогнула, сказал Лев.

Он повернулся к терминалу. Экран был снова активен. Текстовый файл об Алисе исчез. На его месте мигал курсор в командной строке. Приглашение. Вызов.

> ЗАПРОС НА ПОДКЛЮЧЕНИЕ К ЯДРУ СЕТИ «ЯНТАРЬ». АУТЕНТИФИКАЦИЯ...

Лев не стал ждать. Он вытащил из кармана свой, старый, потертый свисток. Тот самый, что подобрал в доке. Он поднес его к встроенному в терминал сенсору.

Ничего не произошло.

— Мелодия, — резко сказала Мария. — Он сказал: «мелодия — ключ».

Лев замер. Детская колыбельная. «Спокойной ночи». Он слышал ее в кошмарах, слышал ее здесь, в подвале. Он... он знал ее. Не просто помнил. Он чувствовал ее паттерн. Так же, как чувствовал паттерны кода.

Он закрыл глаза, отсекая багровый свет, панику, голос Марии, предупреждавший о времени. Он погрузился в ту самую внутреннюю тишину, что осталась после золотого всплеска. И в этой тишине он нашел ее. Не как звук. Как структуру. Чистую, элегантную последовательность. Ноту за нотой.

Его пальцы сами потянулись к клавиатуре. Он не печатал команды. Он... воспроизвел мелодию. Не буквами, а серией быстрых, точных нажатий, выстукивая ритм, высоту, паузы. Это был не код доступа. Это был пароль, написанный на языке самой реальности.

> АУТЕНТИФИКАЦИЯ ПРОЙДЕНА. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, АРХИТЕКТОР.

Экран погас и снова зажегся. Теперь на нем был не текстовый интерфейс, а визуализация. Древовидная структура невообразимой сложности. Мириады файлов, протоколов, папок, соединенных золотистыми, pulsating нитями. Это было сердце «Янтаря». Его душа.

— Архитектор... — повторила Мария, глядя на экран с суеверным страхом.

Лев игнорировал ее. Его пальцы летали по клавиатуре. Он был как виртуоз, нашедший наконец свой инструмент. Он не искал. Он знал. Его дар, его проклятие, вело его сквозь лабиринт данных с интуитивной, пугающей точностью.

— Ищем что? — спросила Мария, подходя ближе, ее раненое плечо саднило с каждым движением.

— Все, — коротко бросил Лев. — Основополагающие меморандумы. Финансирование. Отчеты о... «ассимиляции». Цели проекта.

Он открывал файл за файлом. Большинство были зашифрованы или повреждены. Но те, что поддавались, обнажали картину такого масштаба лжи, что у Марии перехватывало дыхание.

МЕМОРАНДУМ 001: «...магия не болезнь. Это побочный продукт фундаментального кода реальности, к которому некоторые организмы обладают врожденным доступом. Наша цель — не лечение, а контроль. Ассимиляция. Мы должны не подавить магию, а стать ее единственными источником и распорядителем».

ОТЧЕТ ОБ ЭКСПЕРИМЕНТЕ «ПОДАВЛЕНИЕ»: *«Субъект В-017 (Волков, Лев). Возраст 7 лет. Демонстрирует уникальную способность к прямому визуальному восприятию структур кода. Фаза «Подавление» направлена на искоренение эмпатических реакций, дабы избежать «загрязнения» данных эмоциональным шумом. Методы: сенсорная депривация, негативное подкрепление, звуковые триггеры...»*

Лев пролистывал это, его лицо было каменной маской. Он видел графики, диаграммы, записи его собственных детских криков, классифицированных как «прогресс в десенсибилизации».

— Лев... — Мария положила руку ему на плечо, но он сбросил ее.

— Смотри, — его голос был хриплым. Он открыл другой файл. Видеозапись.

На экране — стерильная комната. Стекло, хром. В центре — мальчик. Лет десяти. Он сидит, уставившись в стену. Его глаза широко открыты, в них нет ни капли детской живости. Это был он. Маленький Лев.

В кадр входит человек в белом халате. В руках у него — свисток.

— Субъект В-017, — говорит голос за кадром. — Демонстрация триггерного отклика. Стимул — акустический.

Человек подносит свисток к губам. Раздается тот самый, пронзительный, высокий звук.

И маленький Лев на записи вздрагивает. Все его тело напрягается. Его глаза закатываются, зрачки расширяются. Он не кричит. Он замирает, превращаясь в статую. Искаженное, безэмоциональное лицо.

— Реакция подтверждена, — констатирует голос. — Переход в режим повышенной операционной готовности. Эмпатические центры заблокированы.

Запись закончилась.

Лев отшатнулся от терминала. Его тошнило. Он видел это. Он помнил это. Не как травму, а как... расписание. Как часть рутины. Его научили не чувствовать боли. Научили быть инструментом.

— Боже правый... — Мария прикрыла рот ладонью. Ее глаза были полны слез. Не только за него. За всю систему, построенную на этом.

Внезапно терминал завибрировал. На главном экране возникло новое окно. Большое, с гербом Синдиката. Это была прямая трансляция.

На экране был Генерал Соколов. Он сидел в своем кабинете в Хрустальном дворце. Его лицо было спокойным, почти отеческим.

— Лев. Мария. — его голос был ровным, без единой нотки гнева. — Вы проникли в зону, закрытую высочайшим уровнем секретности. Вы нарушили протокол. Но я понимаю. Вас ввели в заблуждение.

Лев замер, сжимая кулаки. Мария выпрямилась, инстинктивно принимая стойку «смирно», но ее тело сопротивлялось, дрожа от боли и ярости.

— Данные, которые вы видите, — это дезинформация, — продолжал Соколов, его ледяные глаза смотрели прямо в камеру, прямо на них. — Остатки проекта, от которого мы отказались. Им манипулирует Кирилл Петров. Его сознание, захваченное черным кодом, искажает архивы. Он мстит. Он хочет разрушить все, что мы построили.

— Он говорит правду? — шепотом спросила Мария, ее взгляд метнулся от экрана к Льву.

— Он врет, — без тени сомнения сказал Лев. Он смотрел не на лицо Соколова, а на код трансляции. Он видел его. Видел мельчайшие искажения, сглаживания, признаки глубокой ретуши и монтажа. Это была не живая речь. Это была запись, подогнанная под ситуацию. — Это запись. Он даже не знает, что мы уже нашли файл об Алисе.

— Вернитесь, — сказал Соколов с экрана, и его губы растянулись в подобие улыбки. — Вернитесь, и мы все объясним. Мария, твой крёстный беспокоится о тебе. Лев... мы можем все исправить. Вернуть тебя в строй. Ты — наше лучшее оружие. Не заставляй меня тебя ломать.

Слово «оружие» прозвучало как пощечина.

Трансляция прервалась.

В подвале снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь нарастающим гулом — уже не серверов, а двигателей десантных капсул где-то сверху. «Ястребы» выходили на финишную прямую.

— Оружие... — прошептал Лев. Он посмотрел на свои руки. Руки, которые могли видеть нити реальности. Руки, которые убили его друга.

— Лев, что мы будем делать? — в голосе Марии была паника, но и решимость. Она больше не смотрела на него как на угрозу или инструмент. Она смотрела на него как на единственного союзника в этом аду.

Лев снова повернулся к терминалу. Его ярость кристаллизовалась в холодную, алмазную твердость. Он был не оружием. Он был архитектором.

Он открыл меню передачи данных. Нашел внешний, незаметный канал, который, как он почувствовал, вел прямиком на орбиту. На станцию «Зеркало». Он не стал писать послание. Он сгенерировал пакет данных. Маленький, но емкий. В него вошли ключевые файлы: отчет об Алисе, меморандум 001, фрагмент видео с триггером. И короткая текстовая строка, набранная им самим:

«Я помню. Что дальше?»

Он отправил пакет.

Ответ пришел почти мгновенно. Не текстом. Одиночным файлом. Маленьким, без названия.

Лев открыл его.

Это была схема. Не лаборатории. Не станции. Схема нервной системы человека. С бесчисленными синапсами, нейронными связями. И в самом ее центре, в области, отвечающей за эмпатию и высшие эмоции, был яркий, багровый, асимметричный шестигранник. Знакомый шестигранник его собственного боевого кода. Но здесь он был вплетен в саму биологию. Не как инструмент, а как оковы. Как блокировщик.

И под схемой была подпись: «Протокол “Подавление”. Активен. Субъект: ВОЛКОВ, Лев.»

Лев смотрел на экран, и его разум, такой быстрый, такой аналитический, отказывался верить. Он всегда думал, что его дар — это врожденная аномалия, которую Синдикат помог ему обуздать. А боль, шум, неспособность чувствовать — цена, которую он платил за силу.

Но это... это было не обуздание. Это было калечение. Ему не помогали контролировать дар. Ему встроили в мозг программу, которая душила его истинный потенциал, оставляя лишь удобный, послушный инструмент для разрушения. Его личность, его прошлое, его страдания — все было искусственной конструкцией.

Сверху донесся оглушительный удар. Потолок задрожал, с него посыпалась пыль и крошка бетона. «Ястребы» начали штурм.

Мария вскрикнула, пригнувшись.

Лев не шелохнулся. Он сидел, уставившись на схему своего закованного в код мозга. Он видел паттерн. Тот самый паттерн, что он видел в заграждении перед тем, как убедить его измениться. Он был сложнее. Гораздо сложнее. Но это был код. А код... код можно было переписать.

Он поднял голову и посмотрел на Марию. В его глазах, всегда таких отрешенных, горел новый огонь. Не ярости. Не отчаяния. Целеустремленности.

— Я не оружие, — сказал он, и его голос был тихим, но он прозвучал громче любого взрыва.

Он потянулся к терминалу, чтобы сделать копию файла. Чтобы сохранить доказательство. И в этот момент, в самом низу списка файлов, его взгляд упал на него.

Он был скрыт среди системных папок. Маленький, ничем не примечательный. Но его метка резанула глаза, остановила сердце.

«ВОЛКОВ, Лев — Протокол “Подавление”»

Тот самый файл. Не схема. Исходник. Документ, с которого все началось.

Сверху раздался новый удар, и часть потолка обрушилась, завалив выход из подвала. Времени не было. Совсем.

Лев протянул руку. Курсор пополз к файлу.

На экране замигал файл с пометкой «ВОЛКОВ, Лев — Протокол “Подавление”», и мир перевернулся.

Глава 13: Архив

Его детство было расписано по фазам: «Подавление», «Стимуляция», «Ассимиляция», и ни в одной из граф не было слова «любовь».

Запах гари, пыли и собственного пота был густым и липким, как вторая кожа. Они сидели в тесном, душном помещении, которое когда-то служило машинным отделением для давно забытой системы вентиляции где-то на 35-м уровне Окраин. Ржавые трубы, оплетенные паутиной старых оптоволоконных кабелей, создавали над ними подобие металлического кровавого леса. Единственным источником света был мерцающий экран портативного терминала, который Мария каким-то чудом извлекла из тайника в своей старой, догражданской квартире.

Лев не помнил, как они выбрались. Вспышки памяти были обрывочными, как сломанный код: багровый свет, грохот взрывов, крики «Ястребов», холодная сталь трубы на его спине, когда он, почти без сознания, тащил обессилевшую Марию по бесконечным служебным тоннелям. Его тело ныло, каждый мускул кричал о перенапряжении. Но физическая боль была ничтожной по сравнению с тем, что творилось у него внутри.

Тишина, рожденная золотыми нитями, исчезла. Ее место занял оглушительный гул. Не внешний, а внутренний. Гул миллионов байтов информации, которые он скачал в последние секунды перед тем, как терминал в «Янтаре» превратился в груду расплавленного пластика. Данные, которые он еще не осмеливался открыть. Данные о себе.

— Держи, — хриплый голос Марии вывел его из ступора.

Она протянула ему автономный инжектор с обезболивающим и регенератором. Ее собственная рана на плече была уже аккуратно обработана, но лицо оставалось бледным, с синяками под глазами. Униформа инквизитора была сброшена в углу, замененная потертыми штанами и темной водолазкой, найденными в том же тайнике. Она выглядела уязвимой. Человечной. И от этого чужой.

Лев молча взял инжектор, приложил к шее и нажал кнопку. Холодная волна разлилась по венам, притупляя боль, но не касаясь той, что сидела глубже.

— Они объявили нас террористами, — сказала Мария, усаживаясь на ящик с инструментами напротив него. Ее голос был ровным, отчетливым, будто она докладывала о погоде. — Взрыв на исследовательском объекте. Гибель персонала. Уничтожение данных государственной важности. Наши лица уже в эфире.

Лев кивнул. Он ожидал этого. Соколов не мог позволить им уйти. Два вышедших из-под контроля оружия, знающих слишком много.

— Твой крёстный не теряет времени, — произнес он, и его голос прозвучал глухо.

Мария сжала губы. Признание боли мелькнуло в ее глазах и было тут же подавлено.

— Он не мой крёстный. Он — цель. Как и весь Синдикат.

Она посмотрела на мерцающий терминал.

— Мы не можем сидеть здесь вечно. Нам нужен план. А для плана нужна информация. Что мы принесли с собой?

Лев медленно перевел взгляд на терминал. Он был похож на заминированную дверь, за которой скрывалось чудовище с его собственным лицом. Он боялся. По-настоящему, до тошноты, боялся того, что найдет.

— Я... — он попытался сказать «не могу», но слова застряли в горле.

Мария поняла. Она видела его тремор, стеклянный взгляд. Она видела, как он сжимает и разжимает кулаки, пытаясь вернуть себе контроль.

— Ладно, — тихо сказала она. — Тогда я.

Она взяла терминал, ее пальцы уверенно забегали по сенсорной панели. Лев смотрел, как она подключает его к изолированной сети, запускает дешифраторы. Она была профессионалом. Даже будучи объявленной вне закона, она действовала по инструкции. Старая привычка.

— Файловая система... повреждена, но читаема, — бормотала она себе под нос. — Основные каталоги... «Администрация», «Исследования», «Субъекты»...

Она открыла папку «Субъекты». Список. Длинный, пугающий. Идентификационные номера. В-001. В-002... Д-015... П-008... Петрова, Алиса. Петров, Кирилл. И... Волков, Лев.

— Фазы... — прошептал Лев, глядя на структуру его собственной папки. — Посмотри на фазы.

Мария открыла его файл. И Лев увидел свое детство. Расписанное по фазам. Аккуратно, методично, как инструкция по сборке сложного механизма.

ФАЗА 1: «ПОДАВЛЕНИЕ»

Цель: Искоренение эмпатических и эмоциональных реакций, определяемых как «шум» и «помеха» для чистоты восприятия кода.

Методы: Сенсорная депривация (камера 4-Б), негативное акустическое подкрепление (триггер «Свисток»), химическая регуляция симпатической нервной системы.

Отчет: *«Субъект В-017 демонстрирует выдающийся прогресс. Реакция на триггер — мгновенная. Эмпатический отклик на визуальные стимулы (включая страдания других субъектов) снижен на 94%. Рекомендовано к переходу на Фазу 2.»*

Лев читал и чувствовал, как по его спине ползет ледяной пот. Он помнил белую комнату. Помнил звук. Но он всегда думал, что это... лечение. Исправление его broken мозга. А это... это была намеренная, методичная поломка. Его учили не чувствовать. Его калечили, чтобы сделать удобным.

— Лев... — голос Марии был полон ужаса.

— Читай дальше, — выдавил он.

ФАЗА 2: «СТИМУЛЯЦИЯ»

Цель: Развитие врожденной способности к визуальному восприятию кода реальности и манипуляции им на тактическом уровне.

Методы: Контролируемое воздействие на нестабильные участки кода, принудительная визуализация сложных структур, болевое подкрепление при ошибках.

Отчет: *«Субъект В-017 превзошел ожидания. Способен воспринимать код до 4-го уровня вложенности. Боевые алгоритмы усваивает со скоростью 287% выше нормы. Побочный эффект — хронические мигрени, бессонница, непроизвольная визуализация кода бытовых предметов. Определен как «приемлемый ущерб».*

«Приемлемый ущерб». Его боль, его кошмары, его неспособность видеть мир как нечто целое — все это было всего лишь статистикой в отчете. Строчкой в графе «побочные эффекты».

И тут он увидел ее. Фотографию. Маленький мальчик, лет девяти, с большими, слишком серьезными глазами. Он сидел за столом, перед ним — голографическая модель асимметричного шестигранника. А за его спиной, положив руку на его плечо, стоял человек. Высокий, в форме майора. Соколов. И на лице Соколова была не улыбка. Это было выражение удовлетворения мастера, рассматривающего удачно выполненную работу.

Лев отвернулся. Ему снова стало плохо.

— Дальше, — прохрипел он.

ФАЗА 3: «АССИМИЛЯЦИЯ»

Цель: Интеграция субъекта в общество в качестве скрытого оператора. Тестирование долгосрочной стабильности имплантированных поведенческих паттернов и триггеров.

Методы: Внедрение в структуру Инквизиции. Работа в паре с субъектом П-008 (Петров, Кирилл) для наблюдения за его «нестабильной» эмпатической моделью.

Отчет: *«Субъект В-017 полностью функционален. Триггеры стабильны. Воспринимается системой как высокоэффективный оператор. Протокол «Подавление» в невральной архитектуре активен и предотвращает нежелательные эмоциональные связи. Рекомендовано к этапу «Развертывание».*

«Ассимиляция». Его вся жизнь в Инквизиции. Его дружба с Кириллом. Все это был эксперимент. Он был крысой в лабиринте, а его напарник — еще одной подопытной крысой, за которой он должен был следить.

Он поднял взгляд на Марию. Она смотрела на него, и в ее глазах не было отвращения. Была жалость. И это было невыносимо.

— Все это время... — начал он, и голос его сломался. — Я думал, что я... что я испорчен. Болен. А они... они сделали меня таким. Они написали меня, как пишут код. С ошибками. С багами. С... с блокировками.

Он встал, его движения были резкими, неуклюжими. Ему нужно было двигаться. Нужно было что-то делать, чтобы не сойти с ума.

— Лев...

— Нет! — он круто повернулся к ней. — Ты понимаешь? Я не человек! Я не оружие! Я... я продукт! С фазами разработки! С отчетностью! С «приемлемым ущербом»!

Он засмеялся. Горько, истерично. Звук заполнил тесное помещение, отразился от ржавых труб.

— Они не просто использовали меня. Они меня создали. С нуля. Мои воспоминания... моя личность... все это могло быть... вшито. Собрано по кускам. Как думаешь, откуда у меня эти «воспоминания» о родителях, которых я не помню? О доме, в котором никогда не был?

Мария молчала. Она не знала, что сказать. Никакие слова не могли закрыть ту пропасть, что открылась перед ним.

Лев подошел к стене, уперся в нее лбом. Холод металла ненадолго приглушил жар в висках.

— Они забрали у меня все, — прошептал он. — Даже мою боль. Они присвоили ее себе, превратили в метрику эффективности.

Он глубоко вдохнул. Выдохнул. Когда он повернулся назад, его лицо снова стало маской. Но теперь это была не маска безразличия. Это была маска чистой, нерастраченной ярости.

— Хорошо, — сказал он, его голос снова стал низким и контролируемым. — Теперь мы знаем, что я такое. Продукт. С браком. — Он посмотрел на терминал. — Но у бракованного продукта есть одно преимущество. Он знает все слабые места производственной линии.

Он подошел, взял терминал из рук Марии. Его пальцы уже не дрожали.

— Соколов думает, что активировал мой триггер. Думает, что я — его послушное оружие. — В уголке его рта дрогнула едва заметная судорога. — Он ошибся. Он дал мне доступ к моему исходному коду. А я... я лучший в мире специалист по исправлению ошибок.

Он открыл файл с пометкой «ВОЛКОВ, Лев — Протокол “Подавление”». Не чтобы прочитать его. Чтобы изучить. Чтобы понять архитектуру своих собственных цепей.

Лев закрыл файл, но не мог закрыть правду: он был не пациентом, не учеником — он был продуктом. И его единственным шансом стать человеком было сделать то, для чего его и создали — найти слабое место в системе и нанести удар.

Глава 14: Испытание

Когда подавители отключились, мир не закричал — он завизжал.

Три дня. Семьдесят два часа, распавшиеся на бесконечную череду кошмарных видений из файлов «Янтаря» и лихорадочных попыток составить план. Любой план. Лев почти не спал. Когда он закрывал глаза, он видел схемы своего собственного мозга, испещренные багровыми шестигранниками, как шрамами.

Он изучил файл «Протокол “Подавление”» вдоль и поперек. Он понимал его архитектуру. Это была изощренная, многослойная нейросетевая блокировка, вплетенная в самые глубинные структуры его сознания. Она не просто гасила эмоции. Она фильтровала его восприятие реальности, пропуская только те данные, что были нужны для выполнения функции «оператор-инквизитор». Все остальное — боль, эмпатия, незапланированные связи, спонтанные мысли — классифицировалось как «шум» и подавлялось.

И она имела аварийный механизм. В случае сбоя или попытки взлома, протокол должен был запустить каскадное отключение высших психических функций, превращая субъекта в овощ. Идеальная защита от непокорного оружия.

— Ты не можешь его просто «взломать», — сказала Мария вечером третьего дня, наблюдая, как он в сотый раз прокручивает те же данные. Она разогревала на переносной горелке что-то безвкусное и питательное. — Это все равно что пытаться вытащить себя из болота за волосы. Нужен... внешний импульс. Рычаг.

Лев оторвался от экрана. Его глаза горели лихорадочным блеском.

— Рычаг есть. Боль.

— Что?

— Протокол активируется от сильных эмоций, верно? Чтобы их подавить. Значит, чтобы его перегрузить, нужна эмоция, которую он не сможет обработать. Чистая, нефильтрованная сенсорная информация. Мир... без его призмы.

Мария замерла с кастрюлькой в руках.

— Ты хочешь отключить внутренние подавители? Сознательно? Лев, это безумие! Ты видел, что написано в последствиях! «Кататонический ступор», «необратимое повреждение нейронных связей»!

— Я и так ходячее повреждение, — горько усмехнулся он. — А ступор... это если я сдамся. Я не сдамся.

— И как ты это сделаешь? У нас нет нужного оборудования. Нейрохирурга с собой не прихватили.

— У нас есть кое-что получше. — Лев посмотрел на свисток, лежавший рядом с терминалом. — Обратный триггер.

Мария поняла. Ее лицо вытянулось.

— Нет. Лев, нет. Это... это как сознательно вызвать у себя эпилептический припадок!

— Именно. — Он встал. Его тело было напряжено, как струна. — Система «Подавления» реагирует на свисток, переводя меня в боевой режим. Но что, если я не буду бороться? Что, если я... впущу в себя все, что он пытается заблокировать? Протокол не рассчитан на добровольную капитуляцию. Он рассчитан на подавление сопротивления. Если сопротивления не будет... он должен дать сбой.

— Это теория! На грани фантастики!

— Все мое существование — фантастика, Мария! — его голос прозвучал резко. — Я создан в пробирке, мои воспоминания — это, возможно, файлы, а моя боль — это строчка в отчете! У меня нет выбора! Я либо попытаюсь стать чем-то большим, либо Соколов пришлет «Ястребов», и я умру, как хорошее, послушное оружие, которое не сработало!

Они смотрели друг на друга в тусклом свете. Гул Окраин доносился сквозь металл стен, напоминая, что внешний мир все еще существует.

— Что мне делать? — наконец, тихо спросила Мария. Она капитулировала. Не перед ним. Перед неизбежностью.

— Не дай мне сломаться, — попросил он. И в его голосе, впервые, была не сталь, а уязвимость. Настоящая, человеческая уязвимость. — Если я... если я не смогу выйти обратно... ты должна будешь...

— Не договаривай, — резко оборвала она. — Ты выйдешь. Потому что иначе я лично пойду к Соколову и вручу ему свою голову на блюде. Понял?

Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.

— Понял.

Он уселся на пол в центре комнаты, скрестив ноги. Положил черный свисток перед собой. Сделал несколько глубоких, медленных вдохов, пытаясь унять дрожь в руках. Он не боялся боли. Он боялся никогда из нее не выйти.

— Готов? — спросила Мария, встав на колени перед ним. Ее руки были сжаты в кулаки.

— Нет, — честно ответил Лев. И поднес свисток к губам.

Он не просто дунул. Он вложил в этот звук весь свой страх, всю свою ярость, все свое отчаяние и свою волю. Это был не сигнал к атаке. Это был призыв. Призыв ко всему, что в нем было настоящим.

Пронзительный, высокий звук, знакомый до боли, прорезал воздух.

И сначала ничего не произошло. Только привычный, холодный спазм прошел по его позвоночнику. Режим «оператор». Боевая готовность. Эмоции — на нуле. Код — стабилен.

«Сопротивляйся!» — мысленно закричал он сам себе. «Не подчиняйся!»

Он представил, что это не команда. Это дверь. И он должен не закрыть ее, а распахнуть настежь.

Он мысленно ухватился за тот самый багровый шестигранник в схеме своего мозга и... потянул его на себя.

И тогда подавители отключились.

Мир не закричал. Он завизжал.

Стена перед ним перестала быть стеной. Она рассыпалась на мириады зеленых, синих, желтых строк кода, каждая из которых визжала, плакала, ржавела, размножалась и умирала одновременно. Перфорированный пол под ним зашевелился, как живой, его дыры превратились в глаза, смотрящие на него с немым вопросом. Гул вентиляции обрушился на его сознание лавиной — это был не звук, а физический удар, состоящий из миллиардов вибрирующих частиц, каждая со своим именем, своей историей, своей болью.

Он почувствовал запах. Не просто запах ржавчины и пота. Он почувствовал запах отчаяния Марии, страх, исходящий от таракана за стеной, металлический привкус собственного ужаса на языке. Он увидел биополе Марии — не как стабильный голубой контур, а как бушующее море багровых всплесков тревоги, серебряных нитей заботы и черных провалов сомнения.

Боль. Это была не метафора. Это было все. Его нервы горели. Каждая клетка его тела кричала под натиском нефильтрованной реальности. Его разум, годами обученный упорядочивать, классифицировать, подавлять, был разорван в клочья. Это был хаос. Ад. Белый шум мироздания, ворвавшийся в его черепную коробку.

Он закричал. Или ему показалось? Он не мог отличить свой крик от визга кода, от гула труб, от биения своего собственного сердца, которое стучало, как молот, выбивающий его из реальности.

«Я не могу! Я не могу!»

Он почувствовал, как его сознание уплывает. Каскадное отключение. Система пыталась спасти его, уложив в кататонический ступор. Это было легко. Просто отпустить. Утонуть.

И сквозь этот водоворот безумия до него донеслось что-то теплое. Что-то простое. Что-то... не кодовое.

Голос.

— ...ев! Лев! Держись!

Это была Мария. Ее голос был искажен, превращен в шипящий поток данных, но в его основе была... структура. Паттерн заботы. Он ухватился за него, как утопающий за соломинку.

— Я... здесь... — он попытался сказать, но его губы не слушались. — Шум... все... ломается...

— Я знаю! — ее руки схватили его за плечи. Физическое прикосновение стало еще одним якорем. Островком стабильности в бушующем океане. — Не борись с этим! Пропусти через себя! Ты же видишь код? Ищи паттерн! Не детали, Лев, паттерн!

Паттерн... Он заставил себя не смотреть на отдельные визжащие строки. Он попытался отступить. Увидеть общую картину.

И тогда он увидел.

Золотые нити. Те самые. Они были здесь. Не на каком-то фундаментальном уровне, доступ к которому требовал титанических усилий. Они были везде. Они сплетались в основу всего этого хаоса. Они не визжали. Они... пели. Тихо, почти неслышно под воем распадающегося мира. Это была музыка реальности. Гармония, на которую был наложен диссонанс его собственного восприятия.

Он потянулся к ним. Не чтобы переписать. Просто... прикоснуться.

И боль отступила. Не исчезла. Она осталась оглушительным гулом, но теперь он был не ее жертвой, а... наблюдателем. Он стоял в эпицентре урагана, но его ноги были на земле. Золотые нити обвили его сознание, как защитный кокон.

Он дышал. Рвано, тяжело, но дышал.

— Лев? — голос Марии стал четче.

— Я... я здесь, — он смог выговорить. Он открыл глаза. Мир все еще был кошмаром из мельтешащего кода, но теперь он видел в нем структуру. Порядок. Красоту, даже. Жуткую и невыносимую, но красоту.

И в этом хаосе, прямо перед ним, он увидел нечто, чего не должно было быть. Визуальный образ, встроенный в самый код стены. Не текст. Не схему. Картинку. Старую, зернистую фотографию.

Он узнал это место. Заброшенный транспортный узел на 12-м уровне. Там, где когда-то проходили высокоскоростные маглевы.

И под фотографией горела одна-единственная строка кода, написанная на языке, который он понимал без перевода. Координаты. И время. Завтра. 04:30.

Послание. От Кирилла. Оно было здесь все время, вшитое в саму реальность, но чтобы его увидеть, нужно было смотреть без фильтров.

Силы покинули его. Он рухнул на пол, судорожно хватая ртом воздух. Подавители не включились обратно. Но острая, режущая боль ушла, оставив после себя глухую, изматывающую ломоту во всем теле и оглушительную тишину. Настоящую тишину. Тишину после бури.

Он лежал, уставившись в ржавый потолок, и чувствовал, как по его щеке течет что-то горячее и соленое. Слеза. Настоящая, не классифицированная, не подавленная слеза.

Мария склонилась над ним, ее лицо было бледным, испуганным.

— Лев? Ты... ты в порядке?

Он медленно повернул голову. Его взгляд был ясным. Уставшим до смерти, но ясным.

— Нет, — прошептал он. — Но я... жив.

Он попытался сесть, и она помогла ему, подставив плечо.

— Я видел... — он начал и покачал головой. — Мы должны быть там. Завтра.

— Где?

— Он оставил нам записку. В коде самого мира.

Мария смотрела на него, и в ее глазах читалось миллион вопросов. Но она задала только один.

— Что ты чувствуешь?

Лев задумался. Он вглядывался внутрь себя, в ту рану, что зияла на месте протокола «Подавление». Там была боль. Стыд. Ярость. Но было и что-то еще. Что-то хрупкое.

— Все, — наконец сказал он. — Я чувствую все.

Он посмотрел на ее руку, все еще лежавшую на его плече. И он не отстранился. Он почувствовал исходящее от нее тепло. И это тепло было... приятным.

«Держись, — сказала Мария, её голос был якорем в бушующем море кода. — Держись за меня».

И он держался.

Глава 15: Охота

«Ястребы» охотились с грубой силой, «Голуби» — с холодным расчётом, и Лев впервые оценил изящество паранойи Кирилла.

Рассвет на Окраинах не приносил света. Он приносил смену оттенков тьмы — с угольно-черного на грязно-серый, пронизанный неоновыми подтеками рекламы и аварийными всполохами патрульных дронов. Воздух на 12-м уровне был густым от испарений с нижних этажей и запаха немытых тел.

Лев стоял в тени арочного проема, ведущего к заброшенному транспортному узлу. Его пальцы сжимали выступ ржавой балки так сильно, что металл скрипел. После вчерашнего мир все еще был слишком громким, слишком ярким. Код рекламных табло плясал у него на периферии зрения, назойливый и агрессивный. Шепот тысяч жителей трущоб, их усталость, их страх, их злоба — все это давило на его незащищенную психику, как физическая тяжесть.

Но в этом был и плюс. Он чувствовал приближение опасности не как абстрактную угрозу, а как конкретное искажение в сенсорном поле. Прямо сейчас он чувствовал два таких искажения. Разных.

— «Ястребы», — тихо сказал он, не поворачиваясь к Марии, стоявшей за его спиной. — Две группы. Сходятся с флангов. Стандартный протокол охвата.

Мария, прислонившись к стене, кивнула. Ее лицо было сосредоточенным. Она слышала то, что было недоступно ему — слабые щелчки в их имплантированных комлинках, обрывки шифрованных переговоров.

— Подтверждаю. Идут по сканерам. Ждут приказа на зачистку. Это — каток. Они просто сомнут все на своем пути.