Наталья Шнейдер
Хозяйка старой пасеки – 4

Глава 1

1.1

Мы так и не заснули в эту ночь. Было ли дело в моем юном теле, с его неукротимым буйством гормонов, или в том, что Кирилл оказался чутким и нежным любовником, а может – незачем врать самой себе – в том, что я влюбилась в него будто в первый раз в жизни, но мы никак не могли насытиться друг другом.

Мы лежали, обнявшись, и лунный свет – я так и не задернула шторы в спальне – пробиваясь через ветки деревьев, рисовал на обнаженных телах серебристые узоры. Мне хотелось завернуться в Кира целиком, и он, будто чувствуя это, прижимал меня к себе еще крепче, не выпуская ни на мгновение. Такой большой и сильный. Я вдыхала запах его разгоряченной кожи, тихонько касалась ее губами, прижималась щекой к его груди, слушая, как сильно и ровно стучит его сердце, пока мои руки скользят по его коже, пока его объятья согревают меня.

Мы шептали друг другу какие-то нежные, бессвязные глупости, и слова, которые днем были бы смешными и неуместными, сейчас обретали особый смысл – а может, мне так казалось, пока он гладил мои волосы и плечи. Потом слова заканчивались, и мы снова целовались. Сначала лениво и нежно, пробуя на вкус губы друг друга, будто успели это забыть, потом поцелуи становились все горячее, все требовательнее, пока я не начинала задыхаться от желания. Его руки опять исследовали мое тело – но не с благоговейной осторожностью первого раза, а с уверенностью человека, который знает, что нужен и желанен, но знает и как доставить удовольствие. Каждый раз, когда казалось, что предел достигнут, что больше уже невозможно, он находил новую точку на моем теле, от прикосновения к которой по коже пробегала волна огня, и я выгибалась в его руках, бессвязно умоляя о большем, чтобы потом снова затихнуть в его объятьях.

– Светает, – шепнул он, приподнимаясь на локте. – Я совсем тебя измучил.

– Вовсе нет. – Я потерлась носом о его грудь. – Кажется, я впервые за долгое, долгое время отдохнула по-настоящему.

Он тихонько рассмеялся.

– Ты мне льстишь. – Он приподнял мой подбородок, заглядывая в лицо. Большой палец погладил скулу. – Я должен был быть… сдержаннее. Благоразумнее. Но когда ты рядом, невозможно быть ни сдержанным, ни благоразумным.

– На себя посмотри. – Я на миг прикрыла глаза, отдаваясь ощущениям. Его пальцы, поглаживающие щеку. Моя нога, закинутая на его бедро. Благоразумие? Им и не пахнет. – Это ты заставил меня совершенно потерять голову.

Он с улыбкой покачал головой.

– Я думал, ты никогда меня не позовешь. А когда все же позвала – летел как на крыльях. И теперь… Ты сводишь меня с ума.

– Позвала? – не поняла я. – Когда это я успела? Кажется, последние две недели я видела тебя только во сне.

Он рассмеялся, и в этом смехе прозвучало чистое, незамутненное счастье. Он перекатился на спину, увлекая меня за собой, так что я оказалась у него на груди. Его рука легла мне на спину, поглаживая, по коже снова побежали мурашки.

– Ты позвала, – повторил он, глядя в потолок, на котором уже играли первые розоватые отблески рассвета. – И это было самое ясное и самое смелое приглашение, которое я когда-либо получал.

А получал ты немало, готова поспорить. Настроение резко испортилось, хотя какое мне дело до его бывших? Лучше подумать о том, что я сделала не так. Что он мог принять за приглашение? Ясное и откровенное приглашение?

Я сдалась с радостью и не собиралась жалеть о случившемся. Но мне нужно было понять…

– Кир, я не…

– Перестань, жеманиться тебе не идет. Именно в твоей прямоте и смелости особенное очарование. То, что отличает тебя от остальных и во что я влюбился без памяти.

Я смотрела на него, совершенно растерянная. Кирилл прижал мою голову к своей груди, гладя по волосам.

– Я думал… после того, как закончится это расследование, мне придется месяцами осаждать крепость. – И в его шепоте было столько едва сдерживаемых эмоций, что я на миг потеряла смысл его слов, слушая только этот горячечный шепот. – А ты… просто… позвала. Ты невероятная.

Я высвободилась из его рук, чтобы заглянуть ему в глаза. Внутри что-то тревожно сжалось.

– Кир, послушай. Я правда не понимаю, о чем ты. Я скучала. По-настоящему. Я думала о тебе. – Внезапная догадка заставила меня похолодеть. – Ты телепат?

Это ж невозможно, когда другой слышит каждую мысль – даже ту, от которой через миг самой станет стыдно. Да и вообще…

– Кто, прости?

– Умеешь читать мысли? Поэтому ты принял их за призыв?

– Я не умею читать мысли, и раз уж ты настаиваешь… – Он перевернулся на бок, уронив меня на кровать, потянулся к кителю, брошенному на пол. – Тебе не следовало впутывать в это Вареньку, пусть даже ради сохранения тайны. Но я не сержусь. Этот подарок куда ценнее, чем все, что я мог привезти тебе.

Я в совершеннейшем ступоре смотрела на амулет из медвежьего когтя в его руке.

Варенька! С ее дурацкими любовями в голове!

– В Мангазее считают, что если девушке удастся тайно царапнуть мужчину когтем с передней лапы медведя, он страстно полюбит ее. А в Скалистом краю… Это мощный оберег воина и охотника, и за это я тоже тебе очень благодарен. Однако в языческие времена такой подарок от женщины мужчине означал приглашение. – Кирилл провел пальцам по линиям на олове. – Да и узор нельзя интерпретировать двусмысленно. Треугольники – символ мужской силы, ромб с точкой внутри – женское, причем именно женское, не девичье… – Он осекся. – Глаша?

1.2

– Я голову откручу этой девчонке! – взорвалась я, слетая с постели.

Напрочь забыв, что дом спит, ни на одной двери нет задвижек и кричать бы совершенно не стоило.

Кирилл сообразил быстрее меня. Дернул обратно на кровать, подмял под себя, зажимая рот. Я задергалась вне себя от бешенства и унижения.

Так подставить! Из благих, так их и разэтак, намерений! Выставить меня опытной соблазнительницей, когда я просто пыталась успокоиться и…

Я готова была провалиться на месте от стыда. Но подо мной была кровать, а на мне – Стрельцов, одной рукой удерживающий над головой мои руки, а второй – по-прежнему зажимающий мне рот, опираясь на локоть. Не лягнуться. Даже не шевельнуться толком. Я все же попыталась. Дернулась раз, другой, еще и еще, пока не кончились силы.

– Тише, – шепнул Стрельцов. – Тише, пожалуйста. Ты перебудишь весь дом.

За окном закричал петух. Скрипнула дверь. Загремела цепь колодца. Эти звуки отрезвили меня. Кирилл, все это время пристально вглядывающийся мне в лицо, убрал ладонь – медленно, будто боялся, что я снова закричу.

– Дом и так просыпается, – прошипела я. – А твою кузину я бы разбудила прямо сейчас. Ведром воды в кровать.

– Ты. Не. Звала, – констатировал он. И что-то будто погасло на его лице.

У меня на глаза навернулись слезы, но я не отвела взгляд.

– Прости.

Он криво улыбнулся.

– За что? За эту чудесную ночь?

– Тебе больно.

Теперь его улыбка стала очень-очень грустной.

– Не в первый раз. Наверное, и не в последний. Переживу.

Я все-таки не выдержала – разревелась. Слезы покатились потоком, а я даже не могла вытереть их, потому что он все еще держал мои запястья.

Как глупо…

И вроде мне-то реветь нечего. Не я же была уверена, что меня зовут, ждут и любят, а эта уверенность оказалась всего лишь следствием дурацкой выходки романтичной девчонки. Это его обманули. Его заставили поверить, что я… что я такая смелая и решительная. Что я знаю, чего хочу. Что я готова.

Но почему-то было так больно, будто это меня предали. Может, потому, что где-то в глубине души, в той ее части, которую я старательно игнорировала, мне хотелось верить, что он пришел просто так. Что ему тоже было невыносимо после наших ссор. Что он тоже не мог уснуть. Что это взаимно – не только страсть, но и эта тянущая боль разлуки.

А оказалось – амулет. Приглашение. Почти приказ, если верить традициям Скалистого края.

Его тело на моем теперь казалось каменно-тяжелым. Вывернуться. Укутаться в одеяло и нареветься всласть.

Кирилл вздохнул. Чуть сдвинулся так, что я снова смогла дышать. Коснулся губами моей щеки, стирая слезинку.

– Глаша…

Я совсем неизящно шмыгнула носом.

– Глаша, посмотри на меня.

Я заставила себя встретиться с ним взглядом.

– Я повел себя как самонадеянный дурак. Так рвался к тебе, что не подумал, что послание и подарок были не от тебя.

– Я правда хотела сделать этот амулет для тебя, – призналась я. – Ведь это твой медведь. Твой трофей. Я хотела быть благодарной. А потом решила… что ты меня не так поймешь.

Я нервно хихикнула. Да что ты будешь делать, то слезы, то смех.

– И, как выяснилось, ты действительно не так понял.

Он выпустил меня. Сел, опершись локтями на колени, и от этой его внезапно сгорбленной спины я снова чуть не разревелась.

– Благодарной? – сухо повторил он. Обернулся, и лицо стало жестким. Повел рукой, очерчивая то ли меня, то ли развороченную постель. – И вот это – тоже благодарность?

Я задохнулась. Так бывает, когда наотмашь падаешь на спину и удар будто вышибает воздух из легких. Несколько мгновений пытаешься втянуть его, но можешь только раскрывать рот, будто рыба.

Наконец оцепенение прошло. Я сползла с кровати, стараясь не коснуться Стрельцова. Чтобы даже воздух, согретый моим телом, его не коснулся. Одним движением накинула на себя рубашку.

– Глаша…

Кажется, до него дошло. Он потянулся ко мне, я увернулась. Как будто это прикосновение могло отравить.

Тонкая ткань рубашки ощущалась доспехом. По крайней мере, сейчас я не стояла голой перед…

Перед кем? Кто он мне теперь? Кто мы друг другу? Еще пять минут назад я знала.

Я глубоко вздохнула. Всю спальню пропитал запах утоленной страсти. Надо будет проветрить, пока Варенька не сунула сюда нос с ее неизменным «ты спишь?».

И простыни…

Хотя девчонки все равно все поймут.

Господи, о какой глупости я думаю.

– Глаша, я не хотел…

– Но ты сказал.

Я шагнула к комоду, где лежал его вчерашний подарок. Положила топорик ему на колени.

– Это была не благодарность. Это была капитуляция. А теперь убирайся.

Долго-долго мы смотрели друг другу в глаза. Только бы не зареветь снова.

Он встал и начал одеваться. Быстро и четко, ни одного лишнего движения. Армейская выучка.

Интересно, покидая другие спальни, он одевался так же быстро и четко?

Я отошла к окну. Матрена прошла с подойником в хлев. Федька поднял ведро из колодца, перелил воду. Рядом маячила Стеша с коромыслом, но парень что-то сказал ей и, подхватив два ведра, направился к дому.

Жизнь продолжалась.

И одно разбитое сердце не стоило слез. Как он там сказал? Не в первый раз. И не в последний. Потому что бабы – дуры. Потому что я тоже дура.

– Пожелаю вам доброго дня, Глафира Андреевна, – раздалось за спиной.

Я не хотела оборачиваться, но вспомнила кое-что.

Кое-что, о чем он должен знать, пока его кузина не наворотила новых дел.

– Варвара тоже сделала такой амулет. Правда, с дубовыми листьями, а не с геометрией. И она собиралась подарить его Нелидову.

– Что? – выдохнул Стрельцов, белея.

– Надеюсь, он не знаком с языческими традициями Скалистого края.

Стрельцов вылетел за дверь.

И дом окончательно проснулся от громового крика:

– Варвара!!!

Я рухнула на постель, давясь истерическим смехом и слезами одновременно.

1.3

На завтрак собрались молча. Тишина за столом была такой плотной, что я старалась лишний раз не задевать ложкой о тарелку. Марья Алексеевна укоризненно качала головой, но тоже молчала, и я не знала, радоваться ли этому или ее байки хоть немного развеяли бы напряжение. Варенька сидела, опустив покрасневшие от слез глаза. Каша перед ней оставалась нетронутой. Стрельцов, мрачнее грозовой тучи, сверлил скатерть таким взглядом, будто собирался прожечь в ней дыру.

Я заставила себя запихнуть в рот ложку каши.

– Глаша, прости, я… – начала было Варенька.

– Трапеза священна, Варвара, – ледяным тоном прервал ее Стрельцов. – Все неприятные вещи обсуждаются вне столовой.

Я медленно прожевала. Подняла на нее взгляд.

– Извини. Сейчас я не могу говорить на эту тему.

Я отложила ложку.

– Прошу прощения. У меня много работы.

Выходя из столовой, я услышала:

– Поделом тебе, душенька. Нечего было в чужие дела свой хорошенький носик совать. Думала, ты в романе, где сплошь поцелуи да свадьбы? В жизни за глупости платить приходится.

Я ускорила шаг. Захотелось зажать уши, лишь бы не слышать этого. Марья Алексеевна наверняка обо всем догадалась. Кажется, один из ее мужей служил в Скалистом краю, и она, когда Стрельцов устроил кузине разнос из-за когтя с самого утра, сложила два и два.

– Да вы сами только и делаете, что лезете в чужие дела! – выкрикнула Варенька с отчаянием в голосе. – Только и слышу от вас поучения! Вспомнить хоть ваши рассказы, как вы кавалеру в объятья падали! Это же… непристойно!

– Варвара!!! – От рыка Стрельцова загремели стекла.

– Не шуми, граф, – осадила его генеральша. – Нашумел уже с утра, весь дом на ноги поднял. Сергею Семеновичу, бедному, до сих пор икается, поди, вон даже к завтраку не вышел.

Я почти услышала, как исправник скрежещет зубами.

– А тебе, графинюшка, я вот что скажу. Когда до моих годов доживешь, когда троих мужей в могилу проводишь, шестерых детей на ноги поставишь, да еще столько же в младенчестве похоронишь, вот тогда и ума наберешься. И сможешь тоже в чужие дела лезть, потому что будешь знать, где вмешаться, а где и промолчать. А пока нос не дорос – сиди и слушай, чему старшие учат.

Варенька разрыдалась. Пролетела мимо меня, едва не сбив с ног, и исчезла на лестнице.

Да когда же этот дурдом закончится?

Успокаивать ее я не собиралась. Честно говоря, мне до сих пор хотелось схватить графиню за грудки и трясти, пока мозги на место не встанут. Сопровождая все это увещеваниями, совершенно не подходящими для девичьих ушей. Но Марья Алексеевна справится с воспитанием юной барышни куда лучше меня.

А мне надо бы проветриться. Обычно пристроенные на толстых древесных ветвях ловушки для пчел в моих лесах обследовали деревенские мальчишки. Я платила им ползмейки в день и пятак за каждую найденную заселенную ловушку, так что они старались. Но сегодня, наверное, стоит сделать это самой. Я велела оседлать свою лошадку, которой так и не придумала имя, влезла в найденные в кладовой штаны, на мальчика-подростка, судя по размерам.

И выругалась про себя, увидев маячащего у конюшни исправника. Если сейчас он начнет воспитывать меня за непристойно выставленные на всеобщее обозрение ноги…

– Глафира Андреевна, вам не следует выезжать из дома одной.

Я вздохнула. Как бы не надеть ему на голову ведро с опилками, что стояло неподалеку?

– Кирилл Аркадьевич, а вам не следует разгуливать без дела, пока не раскрыто убийство моей тетушки.

И неважно, что я остаюсь главной подозреваемой.

А что, если он принял это за попытку подкупа? При этой мысли меня замутило, но я заставила себя вежливо улыбнуться.

– У нас, – где-то внутри меня передернуло от этого «нас», однако улыбка осталась на лице, – обоих есть обязанности. Мои – следить за порядком в усадьбе, ваши – следить за соблюдением закона и ловить разбойников с контрабандистами. Поскольку поездка по окрестностям никаких законов не нарушает, давайте не будем мешать друг другу работать.

Кажется, его тоже передернуло, или это просто ветка качнулась и бросила тень на его лицо. В следующий миг статуя командора вернулась.

– Мои обязанности включают защиту от опасностей жителей уезда. Даже тех, кто сам ищет неприятностей. Пока в уезде, как вы справедливо напомнили, орудуют разбойники и контрабандисты, вам не следует выезжать из дома одной.

– И что с меня взять разбойникам? Старые штаны? – Я демонстративно оттянула их на бедре. – Девичью…

Я осеклась. Нет. Разревусь. Не время сейчас иронизировать о девичьей чести.

– Гусар с предложением руки и сердца или купец с долговыми расписками – вот все, что мне угрожает сейчас. И с тем и с другим я как-нибудь справлюсь.

– Я настаиваю.

– Управляющий знает, где я. Со мной Полкан.

Полкан, сидящий поодаль, гавкнул.

– Пса могут пристрелить.

– Пса могут пристрелить, лошадь может сломать ногу, я могу оступиться на лестнице и свернуть шею или, как Савелий, разбить голову на собственной пасеке, – огрызнулась я, теряя терпение. Подвела лошадь к пню, служившему приступкой, взгромоздилась в седло, делая вид, будто не замечаю попытки Стрельцова подставить мне руки. – И если вы закончили свои поучения, всего доброго.

Я пустила лошадь рысью, но не прошло и получаса, как за спиной послышался галоп. Я обернулась. Метрах в трехстах от меня по дороге двигался серый конь с всадником, которого я узнала сразу же.

Да чтоб его! Я подавила желание дать лошади шенкелей. Все равно он легко догонит мою старушку. Охота таскаться следом – пусть таскается. Лишь бы близко не подходил.

Он и таскался от ловушки к ловушке. Сегодня, как на грех, все оставались пустыми.

Не подошел.

Что расстроило меня еще сильнее.

Я надеялась, что, наездившись и уходившись за день, усну. Но сон не шел. Я ворочалась с боку на бок, то скидывая покрывало, оттого что жарко, то укутываясь в него, потому что холодно. Подходила к окну, чтобы раскрыть его, и через пять минут – чтобы закрыть.

Когда я в очередной раз сражалась с оконной рамой, внизу стукнула дверь. Шаги на крыльце я узнала – и сердце сжалось. Да что это за издевательство, я его по шагам узнаю, хотя надо бы выкинуть из головы.

– Что, пес, не спится? – сказал Стрельцов.

Полкан заскулил.

Мне не надо было смотреть, чтобы представить, как мой пес – предатель! – кладет голову ему на колени и позволяет трепать за ушами.

– И мне не спится.

Снова короткий скулеж.

– Все-таки я свалял редкостного дурака.

«Гав», – ответил Полкан.

– Что, говоришь, не в первый раз?

«Гав!»

Повисла тишина. Открылась и закрылась дверь. Я вздохнула и направилась к постели.

За стеной раздались решительные шаги. Я метнулась к двери, чтобы заложить ручку хотя бы кочергой, но было поздно. Стрельцов шагнул в спальню, притворил за собой дверь.

– Глафира Андреевна, я должен…

– Кирилл Аркадьевич, если вы еще раз попытаетесь извиниться за то, что произошло ночью… утром… неважно. В общем, еще одно слово, и дворянскому совету придется срочно выбирать нового исправника. Потому что прежний не сможет исполнять свои обязанности по причине телесных повреждений, несовместимых с жизнью!

– Я не намерен извиняться. – Он резко выдохнул, будто собираясь сигать в прорубь. – Глафира Андреевна, будьте моей женой.

Глава 2

2.1

– Вы с ума сошли, – вырвалось у меня.

Наверное, надо было радоваться. Да любая нормальная женщина на моем месте обрадовалась бы.

Значит, я ненормальная.

– Да, – ответил он так спокойно, будто соглашался, что за окном ночь. – Я – исправник, который влюблен в подозреваемую в убийстве. Я – дворянин, который соблазнил барышню. Я мужчина, который оскорбил любимую женщину, но вместо того, чтобы на коленях умолять о прощении, просит ее стать своей навсегда. Это безумие. Но это честное безумие.

Я сглотнула вставший в горле ком.

– И что будет, когда разум вернется к вам? – Голос все же подвел, пришлось шептать.

Он не ответил. Только смотрел. Смотрел так, будто в моей власти было убить его одним словом.

И все же мне придется произнести это слово.

– Страсть проходит. Вы знаете это куда лучше меня – вы старше, и вы мужчина.

Как трудно было выговаривать это «вы» после всего, что было совсем недавно.

– И когда она пройдет – вы возненавидите меня за то, что я согласилась. Поэтому…

– Глаша, – перебил он меня. – Я не знаю, что будет потом. Я знаю, что сейчас возненавидел бы себя за трусость, если бы не сделал тебе предложение. Не торопись с ответом. Пожалуйста.

Я обхватила себя руками, чтобы согреться, хотя в комнате было тепло.

– Ты предлагаешь рубить собаке хвост по частям. Я не буду говорить о том, что твоя семья никогда не примет опозоренную девицу, что такой брак погубит твою карьеру. Ты знаешь это сам. – Слова царапали горло, сухие и колючие. – Все куда хуже. Я не могу согласиться. Не потому, что не хочу. Ты – живое воплощение законности и порядка. Даже не в силу должности. Ты так устроен. Долг и правила – вот то, что по-настоящему важно.

– Не только, – сказал он.

Я выставила вперед ладонь, словно эта жалкая преграда действительно могла его оттолкнуть.

Словно это могло что-то изменить.

– Я – ходячее нарушение всех правил. Мне никогда не быть образцовой женой… Даже если я буду очень стараться. И рано или поздно ты устанешь от моей неправильности. Захочешь меня исправить, как уже пытался не раз. Я начну беситься и делать тебе назло. Мы слишком разные и почти не понимаем друг друга. – Я криво улыбнулась. – Совсем недавно мы оба в этом убедились. Когда страсть схлынет… мы превратим жизнь друг друга в ад.

И если в моем мире можно было просто разбежаться и забыть о существовании второго, то здесь это навсегда. Даже если мы разъедемся в разные концы страны, все равно останемся связанными. Брак – это не только любовь. Это дети и деньги.

При мысли о детях внутри что-то заныло. Нет. Ребенок усложнит все еще сильнее – хотя бы потому, что здесь дети остаются с отцом.

Кирилл не спорил. Потому что он тоже все понимал.

– Я слишком тебя… – Я сглотнула. – …уважаю, чтобы обречь нас обоих на это. До конца жизни.

В голове снова промелькнула картинка – я потрясаю клюкой с воплем «Я тебе покажу “разврат!”», только сейчас от нее хотелось выть, а не смеяться.

– Ад? – переспросил он, и я едва различала его слова сквозь звон в ушах. – Я был в аду и выжил. Но женский язык язвит больнее горской сабли.

– Прости. – Слово вырвалось само, хотя мне не за что было извиняться.

– За правду не извиняются. – Он помолчал. – Долг. Правила. Уважение. Такие важные и правильные слова. Но в них нет места любви.

Я открыла рот, но он перебил меня.

– Я тебя выслушал. Теперь послушай и ты меня. – Он покачал головой. – Это неправильно. Ты – женщина, живешь чувствами, я мужчина, который должен руководствоваться голосом разума, а сейчас получается наоборот. Но с тобой все неправильно. И все же – если быть вместе с тобой, или тебе со мной, глядеть друг на друга трезво – это ад, то что сейчас? Что мы сейчас делаем друг с другом?

Я всхлипнула.

– Поэтому нам…

Он шагнул ко мне, взяв мои ледяные ладони в свои руки – горячие и сильные, несмотря ни на что. Вот только голос у него тоже срывался.

– Я не Варенька, которая считает, будто чувства главнее всего и любовь побеждает любые преграды. Будет сложно. Очень. Ты права, я – человек правил. Но ты – единственное исключение. Что, если я скажу, что влюбился в твою неправильность? В твою смелость быть не такой, как все? Что я не хочу идеальную жену?

– Что это безумие, – прошептала я.

Он улыбнулся.

– Я не боюсь ада, Глаша. Если он и научил меня чему – смерть приходит, когда ты сдаешься. Не когда кончаются силы, а когда заканчивается воля. Знать, что потерял тебя навсегда просто потому, что ты решила, будто знаешь меня лучше, чем я сам знаю себя… – Он склонился к моим рукам. Надо было отдернуть их, но пальцы дрожали и мышцы не слушались. Он коснулся моих пальцев губами. – Это куда хуже, чем ад.

Он на миг ткнулся лбом в мои руки, а когда выпрямился, передо мной снова был исправник. Спокойный и уверенный.

– Я уеду утром. Должен уехать: дела. Но когда это расследование закончится, мы закончим и этот разговор. Доброй ночи, Глаша.

Я не смогла выдавить ни слова. Только смотрела, как тихо закрывается за ним дверь. Пока не осела прямо на пол, когда ноги перестали меня держать.

2.2

Не знаю, как я пережила это утро. Завтрак под бесконечные байки Марьи Алексеевны, демонстративное молчание графини, вежливую улыбку Стрельцова. Бросала ничего не значащие слова, играла роль хорошей хозяйки, снова провожающей гостя. Я надеялась, что Варенька, разобидевшись, уедет вместе с кузеном, но она даже не заикнулась об этом, как и он.

Наконец стук копыт стих.

– Мужчины – как погода, то солнце, то гроза, – задумчиво заметила генеральша, глядя в окно. – Главное, чтобы дом крепкий был да крыша цела, и тогда все равно, что там на улице.

– Вот насчет крыши я как раз и не уверена, – хмыкнула я.

Генеральша со вздохом отошла от окна, обняла меня, и я едва удержалась, чтобы не ткнуться ей в плечо – теплое, материнское – и не разреветься.

– Милая, крыша в доме – это душа хозяйки. Ежели в ней разлад, то и весь дом прохудится. Скажи мне как на духу – он тебя обидел али ты его?

– Какая разница? – Я мягко высвободилась из ее объятий. – Когда два упрямых барана сходятся на узком мосту, неважно, кто кого первым боднул. Оба свалятся в реку.

– Да уж, упрямства вам обоим не занимать. Ну ничего. Лучшее средство от душевных мук – мозоли на руках.

И верно. Я мысленно перебрала список дел и, отринув все – подождут полдня, – направилась к дворнику.

– Герасим, научи меня ульи ладить.

Дворник на миг замер с поднятым молотком. Бывший староста Воробьева, работавший с ним рядом, перестал пилить, озадаченно глядя на меня. Герасим постучал указательным пальцем по лбу, тыкнул в меня, извлек из кармана церу, с которой теперь не расставался, но вместо того, чтобы писать, стал водить по ней пальцем, будто читая.

– Да я не о том, – отмахнулась я. – Я тебя научила теории. В смысле, какими должны быть ульи. Научи меня руками работать.

Вроде и невелика премудрость сколотить деревянный ящик с крышками. Однако и в этом хватало своих тонкостей. А главное – непривычная работа занимала не только руки, но и голову, не пуская в нее лишних и совсем ненужных мыслей. Там меня и нашел Нелидов с бумагами. Я была благодарна ему за это, как и за то, что он деликатно не замечал красных пятен на моем лице и опухших век.

Слава богу, у меня было слишком много дел и слишком мало времени для бесполезных страданий.

За обедом Варенька выглядела так, будто это была не скромная трапеза в деревне, а как минимум как прием у самой императрицы. Спина прямая, движения отточенные, вот только на лице застыло выражение странной решимости, а в глазах появился тот стальной блеск, что и у ее кузена.

Что эта девица опять надумала?

Марья Алексеевна тоже все замечала, но не торопилась расспрашивать, явно давая Вареньке самой начать разговор. Нелидов, чувствуя назревающее напряжение, так старательно смотрел в свою тарелку, словно впервые в жизни ел гречневую кашу. Я от души ему посочувствовала: мало ему хозяйственных забот, так еще и вокруг сплошная драма.

Когда подали десерт, графиня решилась.

– Марья Алексеевна, Глафира Андреевна, – начала она, и голос ее прозвучал на удивление твердо, почти официально. – Я хотела бы уведомить вас, что воспользовалась оказией и отправила письмо моему другу, Алексею Ивановичу. Я пригласила его посетить нас в Липках с дружеским визитом.

Она замолчала, обводя нас вызывающим взглядом. В наступившей тишине было слышно, как жужжит пчела, запутавшаяся в кисее занавески.

– Ты прекрасно знаешь, что твой кузен будет категорически против, – медленно произнесла Марья Алексеевна, не отрывая от нее взгляда.

– Именно поэтому я и пригласила Алексея Ивановича, – отчеканила Варенька. – Вы все – и Кир, и вы, и даже ты, Глаша, – судите о человеке, которого никогда не видели. Вы считаете меня глупым ребенком, неспособным отличить истинные чувства от фальшивых. Я хочу, чтобы вы увидели Алексея Ивановича своими глазами. Чтобы вы сами убедились, насколько он благороден, умен и как сильно вы все были несправедливы. К нему. И ко мне.

Значит, графиня разобиделась на вчерашнюю выволочку от Марьи Алексеевны и решила доказать, что нос у нее вполне дорос и она взрослая, умная дама, которая прекрасно разбирается в людях. И чувствах.

– Марья Алексеевна, а вы знакомы с Алексеем Ивановичем? – поинтересовалась я.

– Наслышана. Игрок и жуир.

Нелидов стиснул чайную ложечку так, что побелели пальцы.

– Вы несправедливы! – вспыхнула Варенька. – Вы тоже судите по мнению света, а свет никогда не способен оценить по-настоящему выдающуюся личность! Свет любит ординарных – покорных и посредственных, тех, кто не смеет ни выделяться, ни иметь собственного суждения!

– И к какой из этих категорий ты относишь своего кузена и князя Северского? – вкрадчиво спросила я. – Их обоих выбрало на должность дворянское собрание.

– Дворянское собрание – деревенские помещики! Они… – Она осеклась.

– Недостойны называться светом, – все так же вкрадчиво закончила за нее я.

– Я не то хотела сказать!

– Если спросишь моего мнения, Глаша, пусть приезжает, – добродушно улыбнулась Марья Алексеевна. – Нечасто в нашу глушь заглядывают столичные блестящие кавалеры. Один вон уехал… – Она подмигнула оторопевшей Вареньке.

Щеки зарделись.

– Пусть приезжает, – согласилась я.

Пусть Варенька посмотрит на него не посреди блеска столичного света, а в мирке, который стал ей привычен и понятен, среди людей, которых она все же любит и ценит, – иначе бы не старалась так доказать, что она права.

И мы посмотрим.

2.3

Лешенька не показался ни в ближайшие дни, ни на этой неделе. Мне было все равно. Потому что в назначенный день не явился и Медведев. Вместо него мальчишка, сын станционного смотрителя, привез письмо. Написанное корявым почерком с орфографическими ошибками. Но на ошибки мне было наплевать. А вот на содержание…

«Ваше благородие, Глафира Андреевна! Пишу Вам в великом смятении. Дорога на Липки, которая выглядела для меня путем радостным и прибыльным, нонеча стала непроезжей. Завелся на наших торговых путях не зверь лесной, а прямо Кот Баюн из старых сказок. Сидит высоко, речи сладкие ведет, да всякому, кто заслушается, сулит он погибель верную. Говорят, когти у него железные, и кто ему поперек дороги встанет, тому несдобровать. Я человек простой, сказкам тем не верю, да только и проверять на своей шкуре, правду ли бают, охоты нет. А потому сижу тихо и жду, пока найдется на того Кота удалец, что сможет его с высокого столба согнать.

Уповаю на Ваше благоразумие и прощаюсь в надежде на скорую встречу, когда дороги снова станут безопасны.

Нижайше вам кланяюсь, купец Медведев».

Я молча вручила письмо Нелидову. Внутри все клокотало от ярости. Этот… Кошкин, так его и разэтак, пытается перекрыть мне кислород. Чтобы у меня не осталось никакой возможности, кроме как пойти к нему на поклон. С его деньгами он может надавить на любого купца уезда.

Только ли купца?

Не может ли быть, что мое прошение «потерялось» в губернском суде не просто так? Помнится, Марья Алексеевна доходчиво объясняла мне механизм «подмазывания» правосудия. Не обязательно подкупать судью. Чиновники из низов, через которых проходит вся черновая работа с документами, получают жалование, недостаточное даже для нищенствования. А у них дети. И даже ничего особо незаконного делать не надо. Потерять прошение. Недоложить нужный документ. Перенести срок заседания суда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.