Михаил Седов
Красная роза в черном вазоне

Бархатный занавес

Октябрьский дождь, мелкий и упрямый, как нищий у дверей собора, второй день подряд вымывал из Парижа последние краски. Он превращал шиферные крыши в мокрый графит, а огни фонарей – в расплывчатые акварельные пятна на асфальте. В своей квартире на острове Сен-Луи, где стены пахли старыми книгами и табаком, комиссар Жюльен Дюбуа сидел в глубоком кресле, глядя, как капли стекают по стеклу, словно слезы по невозмутимому лицу. В его руке был стакан, на треть наполненный янтарным кальвадосом. Напиток не согревал. Он лишь притуплял острые углы воспоминаний, которые в такую погоду всегда подступали ближе, шурша, как сухие листья по пустым аллеям.

Война научила его ценить тишину, но эта, послевоенная, была другой. Она не приносила покоя. Она была вязкой, тяжелой, наполненной невысказанными словами и неотпущенными призраками. Он сделал еще один глоток. Яблочный спирт обжег горло, оставив на языке привкус горечи и палой листвы – такой же, как у самого этого города, который отчаянно пытался нарядиться в блеск новой жизни, но под шелками и бархатом все еще носил шрамы.

Телефонный звонок пронзил тишину, как крик ночной птицы. Резкий, требовательный, он не оставлял сомнений в своей неотложности. Дюбуа поморщился, поставил стакан на стопку книг и поднял тяжелую бакелитовую трубку.

«Комиссар Дюбуа слушает».

Голос на том конце провода был молодым и нервным, принадлежал дежурному сержанту из префектуры на набережной Орфевр. «Комиссар, простите за беспокойство в столь поздний час. У нас вызов. Авеню Фош, семьдесят второй».

Дюбуа молчал, давая сержанту выложить все сразу. Авеню Фош. Это означало деньги, влияние и, как следствие, головную боль для полиции. Там не случалось банальных бытовых драк. Там трагедии разыгрывались за тяжелыми портьерами, под блеск хрусталя, и всегда имели привкус скандала.

«Убийство, комиссар. Жертва – баронесса Элен де Ламбер. Домработница нашла тело час назад».

Дюбуа прикрыл глаза. Имя было ему знакомо. Оно мелькало в светской хронике «Фигаро», в списках гостей благотворительных вечеров и патронов художественных выставок. Вдова стального магната, одна из королев послевоенного Парижа.

«Я выезжаю, – ровным голосом произнес он. – Оцепите все. Никого не впускать и не выпускать до моего прибытия. И скажите экспертам, чтобы не трогали ничего лишнего. Абсолютно ничего».

Он повесил трубку и несколько секунд неподвижно сидел в темноте, слушая, как дождь барабанит по карнизу. Еще одна смерть. Еще один клубок из лжи, страстей и денег, который ему предстояло распутать. Он поднялся, накинул на плечи слегка поношенный, но идеально скроенный пиджак, проверил, на месте ли в кобуре его «Мабузен», и потянулся за бежевым тренчем, висевшим на спинке стула. Плащ был его второй кожей, броней от парижской непогоды и чужих взглядов. Засунув в карман пачку «Gauloises» и зажигалку, он вышел из квартиры, не зажигая света. Тишина и полумрак были его единственными настоящими союзниками.

Черный «Citroën DS», посланный из префектуры, нес его по спящему городу. Дворники с трудом справлялись с потоками воды, размазывая огни витрин и светофоров по лобовому стеклу. Париж проносился мимо призрачным видением: величественный фасад Лувра, темная громада Нотр-Дама, пустые столики уличных кафе, прикованные цепями друг к другу до утра. Город казался вымершим, но Дюбуа знал, что это иллюзия. За каждым освещенным окном, в каждой темной подворотне продолжалась жизнь – или обрывалась.

Авеню Фош встретила его почтительной тишиной, нарушаемой лишь шелестом шин по мокрому асфальту и синим миганием полицейского фургона, припаркованного у роскошного особняка в османском стиле. Воздух здесь был другим – чище, прохладнее, пропитанным запахом мокрых каштанов и богатства. Дюбуа вышел из машины, поднял воротник тренча и шагнул под лепной козырек подъезда. У дверей его ждал молодой инспектор по фамилии Морель, бледный и взволнованный.

«Комиссар, – он кивнул, стараясь выглядеть собранным. – Мы оцепили этаж. Судмедэксперт уже наверху. Бригада криминалистов тоже».

«Что у нас?» – коротко бросил Дюбуа, входя в отделанный мрамором и позолотой холл. Лифт, похожий на инкрустированную шкатулку, медленно повез их на пятый этаж. Его тихий гул казался неуместным, почти кощунственным.

«Баронесса де Ламбер, шестьдесят два года. Вдова. Жила одна, не считая прислуги. Домработница, мадам Пикар, приходит три раза в неделю. Сегодня был ее день. Она пришла в восемь вечера, как обычно, у нее свой ключ. Дверь была не заперта. Она вошла, увидела… это… и сразу позвонила нам».

Лифт остановился с мягким толчком. Двери открылись, и Дюбуа шагнул в атмосферу сдержанной паники. В просторном холле квартиры толпились люди: двое патрульных, несколько экспертов в штатском. Пахло дорогими духами, воском для паркета и еще чем-то – слабым, едва уловимым, металлическим запахом, который Дюбуа узнал бы из тысячи. Запах пролитой жизни.

Квартира была огромной, обставленной с безупречным, хотя и холодным вкусом. Антикварная мебель, картины импрессионистов на стенах, китайские вазы эпохи Мин. Все кричало о статусе и состоянии. Но сейчас эта роскошь выглядела мертвой, театральной.

Дюбуа прошел в гостиную, которая была соединена с салоном широкой аркой. И сразу увидел ее.

Баронесса Элен де Ламбер лежала на персидском ковре у камина, разметав руки. На ней было вечернее платье из темно-синего шелка. Жемчужное ожерелье на шее было разорвано, и белые бусины рассыпались по ковру, как застывшие слезы. Лицо было искажено гримасой ужаса, а на шелке платья, в районе сердца, расплывалось темное, почти черное в тусклом свете пятно. Но не это бросалось в глаза. Вокруг тела царил хаос. Ящики комода были выдвинуты и опустошены, их содержимое – письма, безделушки, веера – валялось на полу. Фарфоровая статуэтка была разбита. Несколько книг были сброшены с полки. Картина выглядела так, будто здесь искали что-то ценное. Ограбление, закончившееся убийством. Самая очевидная и самая скучная версия.

Дюбуа медленно обошел тело, не приближаясь. Его взгляд профессионально скользил по деталям, фиксируя все. Он не доверял очевидным версиям. Очевидность чаще всего была маской, за которой пряталась куда более сложная и уродливая правда.

«Что говорит медэксперт?» – спросил он, не оборачиваясь.

Из-за его спины выступил доктор Жирар, пожилой, уставший человек с добрыми и печальными глазами. «Один удар, Жюльен. Тонким, острым предметом, возможно, стилетом или ножом для бумаг. Прямо в сердце. Мгновенная смерть. Судя по температуре тела, это произошло от трех до пяти часов назад. Точнее скажу после вскрытия».

Дюбуа кивнул. «Что-нибудь еще?»

«Следы борьбы. На запястьях синяки. Видимо, она сопротивлялась. Но недолго».

Комиссар присел на корточки, вглядываясь в рассыпанные жемчужины. «Грабитель был неаккуратен. Или очень спешил». Он поднял глаза на инспектора Мореля. «Проверили, что пропало? Драгоценности, деньги?»

«Сейф в спальне открыт и пуст, комиссар. Домработница говорит, что баронесса хранила там фамильные украшения и наличные».

Все сходилось в слишком уж гладкую картину. Слишком гладкую для такого места, как авеню Фош. Дюбуа поднялся и медленно пошел по комнате. Его ботинки тихо ступали по дорогому паркету. Он вдыхал воздух, пытался уловить чужой запах, след, который оставил после себя убийца. Но в воздухе висел лишь аромат духов баронессы – L'Air du Temps, запах гвоздики и гардении, – и пыли, поднятой суматохой.

Он заглянул в спальню. Там тоже царил беспорядок, но какой-то искусственный, срежиссированный. Шкаф был распахнут, одежда сброшена на пол, но небрежно, без ярости. Пустой сейф зиял в стене черной дырой. Это было не ограбление. Это был спектакль под названием «Ограбление». Убийца хотел, чтобы они поверили именно в эту версию. А значит, настоящий мотив был совсем другим.

Дюбуа вернулся в гостиную. Его взгляд снова и снова возвращался к телу, к этому островку насилия посреди застывшей роскоши. Он чувствовал, что упускает что-то важное, деталь, которая не вписывалась в общую картину. Он заставил себя отвести взгляд от жертвы и еще раз обвел комнату медленным, внимательным взглядом. Стены, мебель, предметы искусства… все было на своих местах, за исключением зоны вокруг тела. Все, кроме одного.

В дальнем углу салона стоял черный лакированный рояль «Pleyel». Его крышка была закрыта и отполирована до зеркального блеска. И на этой черной, безупречной поверхности стоял он. Предмет, который не мог, не должен был здесь находиться.

Дюбуа медленно подошел ближе. Его сердце, обычно бившееся ровно и глухо, как метроном, ускорило свой ритм.

Это был строгий, почти аскетичный черный вазон из матовой керамики. Простой цилиндр без единого украшения. А в нем, в идеальной симметрии, возвышалась одна-единственная роза. Она была огромной, с бархатными лепестками глубокого, кроваво-алого цвета. На темно-зеленых листьях дрожали крошечные капельки воды, словно ее только что принесли из сада. Цветок был безупречен. Не было ни единого изъяна, ни одного увядшего лепестка. Он был воплощением совершенства, застывшим мгновением абсолютной красоты.

Это было так неправильно. Так чужеродно. Этот объект не принадлежал этому интерьеру, полному позолоты и изящных изгибов. Он был как цитата из другой, более мрачной и жестокой пьесы, вставленная в салонную комедию.

«Морель!» – голос Дюбуа прозвучал резче, чем он хотел.

Молодой инспектор подбежал к нему. «Да, комиссар?»

«Это. Кто-нибудь трогал?» – Дюбуа указал подбородком на рояль.

Морель непонимающе посмотрел на вазон. «Нет, комиссар. Мы ничего не трогали, как вы и приказали. А что это?»

«Это вопрос, на который нам предстоит ответить», – пробормотал Дюбуа.

Он подошел еще ближе, почти вплотную. От розы исходил тонкий, пьянящий аромат, который странным образом смешивался с запахом смерти в комнате. Дюбуа наклонился, но не для того, чтобы понюхать цветок. Он рассматривал поверхность рояля вокруг вазона. Ни пылинки. Убийца поставил его сюда. Аккуратно, выверенным движением. Это не было случайностью. Это было послание. Визитная карточка.

«Сфотографируйте со всех ракурсов, – приказал он подошедшему криминалисту. – Потом аккуратно снимите отпечатки с вазона. И с рояля вокруг него. Я хочу знать, кто к этому прикасался. Цветок и воду из вазы – на экспертизу. Немедленно».

Люди в комнате засуетились, выполняя приказ. А Дюбуа не мог отвести глаз от этой композиции. Красное на черном. Страсть и траур. Жизнь и смерть. Это была сама суть того, что произошло в этой комнате, дистиллированная до простого и жуткого символа.

Убийца не просто лишил жизни баронессу де Ламбер. Он создал инсталляцию. Он оставил свою подпись, дьявольски изящную и высокомерную. Он не прятался. Он заявлял о себе. Он превратил убийство в акт извращенного искусства.

Дюбуа отошел к окну и распахнул тяжелую бархатную портьеру. Дождь все так же стучал по стеклу. Внизу, на авеню, огни редких машин отражались в бесконечных лужах. Город жил своей жизнью, не подозревая, что за этим занавесом из бархата и камня только что была сыграна первая сцена кровавой драмы. И этот цветок, эта идеальная алая роза в строгом черном вазоне, был не просто уликой.

Это была первая нота в смертельной симфонии, которая, как чувствовал Дюбуа всем своим истерзанным нутром, очень скоро оглушит весь Париж. Он достал сигарету, но не закурил. Лишь повертел ее в пальцах, глядя в мокрую темноту. Холод, не имевший никакого отношения к осенней погоде, медленно проникал под плащ, забираясь в самую душу. Впервые за долгие годы службы ему стало не просто тревожно. Ему стало страшно. Не за себя. А за тот мир порядка и смысла, который он так отчаянно пытался защитить и в существование которого верил все меньше. Этот убийца не просто нарушал закон. Он насмехался над самой идеей смысла. И ДюбуА понимал, что погоня за ним станет спуском в самые темные уголки не только парижского дна, но и его собственной души.

Фарфоровые осколки

Дым от сигареты Дюбуа поднимался к высокому, покрытому лепной паутиной потолку кабинета, сплетаясь с косыми столпами утреннего света, в которых плясали мириады пылинок – безмолвные свидетели всех дел, раскрытых и похороненных в этих стенах. Прошло два дня. Два дня, в течение которых роза с авеню Фош стояла в колбе на столе эксперта, а ее призрак – на крышке рояля в памяти комиссара. Отчеты, лежавшие перед ним на дубовом столе, были столь же безупречны и столь же бесполезны, как и сам цветок.

Роза принадлежала к редкому сорту «Baccara», выведенному всего несколько лет назад. Ее лепестки не содержали ядов, вода в вазоне была обыкновенной парижской водой из-под крана, а на матовой поверхности черной керамики не нашлось ни единого отпечатка, кроме смазанных следов перчаток. Убийца был призраком, оставившим после себя лишь эстетический манифест.

Дверь скрипнула, и в кабинет вошел инспектор Лоран Готье, молодой, энергичный, с лицом, еще не тронутым тем сортом усталости, что навсегда въедается в кожу тех, кто слишком долго смотрит в бездну. В руках он держал папку.

«Новости по баронессе, комиссар?» – его голос был полон энтузиазма, который Дюбуа находил утомительным.

«Никаких, – Жюльен стряхнул пепел в тяжелую мраморную пепельницу. – Ее финансовые дела в идеальном порядке. Врагов, если верить ее адвокату, не имела. Любовников, способных на такую страсть, – тоже. Она была скорее институцией, чем женщиной. А институции не убивают стилетом ради фамильных бриллиантов».

Готье положил папку на стол. «Тем не менее, версия с ограблением остается основной. Мы прорабатываем скупщиков краденого. Рано или поздно драгоценности де Ламбер где-нибудь всплывут».

Дюбуа посмотрел на напарника долгим, тяжелым взглядом. Готье верил в факты, в протоколы, в аккуратно подшитые бумаги. Он видел преступление как уравнение, которое нужно решить. Дюбуа же видел в нем уродливую поэму, которую нужно было прочувствовать, чтобы понять.

«Они не всплывут, Лоран. Грабитель, который способен вскрыть такой сейф, не оставляет после себя розу. Он оставляет грязь, спешку, страх. А здесь… здесь была только тишина. И этот цветок».

«Символ, возможно? – Готье пожал плечами. – Знак какой-нибудь банды? Мы проверяем…»

Их разговор прервал резкий звонок телефона на столе префекта полиции, чей кабинет находился за стеной. Сквозь толщу дубовой панели донесся приглушенный, но раздраженный голос начальника. Дюбуа знал, что речь идет о них. О деле баронессы. Пресса уже начала задавать вопросы, пока еще вежливые, но с каждым днем безрезультатности они будут становиться все острее.

Через минуту дверь снова открылась, и на пороге возникла секретарша префекта, мадам Бланшар. «Комиссар Дюбуа, месье Лефевр ждет вас».

Префект полиции Шарль Лефевр был человеком из другого теста, чем Дюбуа. Он прошел войну в штабе, а не в лесах под Компьенем, и его главным оружием всегда были связи и интриги. Он ненавидел дела, которые нельзя было быстро закрыть и красиво подать в газетах. Убийство баронессы было именно таким.

«Жюльен, входи, – Лефевр указал на стул перед своим массивным столом, напоминавшим саркофаг. – Закрой дверь».

Дюбуа подчинился. Воздух в кабинете префекта был густым от запаха дорогого одеколона и самодовольства.

«Что у тебя есть для меня? – Лефевр сцепил пальцы на животе. – Кроме твоих меланхоличных теорий о цветах. Газетчики уже обрывают мне телефон. Министр внутренних дел звонил утром. Авеню Фош – это не рабочие окраины Бельвиля. Люди там нервничают».

«У меня есть труп женщины, убитой с хирургической точностью, инсценировка ограбления и визитная карточка убийцы, о которой мы не можем рассказать прессе, чтобы не спровоцировать волну подражателей», – спокойно ответил Дюбуа.

«Вот именно! – Лефевр стукнул ладонью по столу. – Ты сам это сказал. Визитная карточка. Это какой-то маньяк. Психопат. Найди мне его, Жюльен. И побыстрее. Проверь всех сумасшедших, всех уволенных слуг, всех обиженных художников, которым баронесса отказала в покровительстве. Мне нужен результат, а не экзистенциальные терзания».

Дюбуа молчал. Он знал, что спорить бесполезно. Для Лефевра убийца был просто сбоем в системе, который нужно устранить. Для Дюбуа он становился темным зеркалом, в которое было страшно, но необходимо заглянуть.

«Мы работаем, месье префект», – это было все, что он сказал.

«Работайте лучше, – отрезал Лефевр. – Я хочу видеть отчет о задержании на своем столе к концу недели. Иначе этим делом займутся другие».

Угроза была прямой и недвусмысленной. Дюбуа кивнул и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. В приемной его ждал Готье с обеспокоенным лицом.

«Ну что?»

«Нам велено работать лучше», – Дюбуа прошел мимо него к своему кабинету. Настроение, и без того близкое к цвету мокрого асфальта, стало еще темнее. Он чувствовал себя бегуном, которого заставляют мчаться по лабиринту с завязанными глазами.

Телефон на его столе зазвонил в тот самый момент, когда он опустился в кресло. Дюбуа поднял трубку, ожидая услышать очередной звонок из лаборатории или от патрульных. Но голос был другим. Сухим, деловитым, голосом диспетчера из дежурной части.

«Комиссар, у нас вызов. Улица Жан-де-Бове, Латинский квартал. Обнаружен труп. Патрульный на месте говорит… он говорит, вам лучше приехать самому. Там… там кое-что похожее».

Сердце Дюбуа пропустило удар. Он не стал уточнять. Он уже знал. «Буду через десять минут».

Он схватил свой тренч. Готье вскочил со стула. «Что случилось?»

«Случилось то, – Дюбуа посмотрел на напарника тяжелым, потемневшим взглядом, – чего префект Лефевр боится больше всего на свете. У нашего маньяка появился вкус. И он решил продолжить свою коллекцию».

Латинский квартал встретил их суетой и запахом сырости, исходящим от древних камней. Улица Жан-де-Бове была узкой щелью между обветшалыми домами, куда едва проникал дневной свет. Здесь пахло иначе, чем на авеню Фош. Здесь пахло веками – пылью старых книг, кисловатым духом дешевого вина из бистро на углу, прелой листвой из крошечных, зажатых между домами двориков. Полицейская машина, перегородившая проход, выглядела здесь инородным металлическим чудовищем.

Антикварная лавка «Сокровища Времени» занимала первый этаж старого здания. Ее витрина, заставленная пыльными томами в потрескавшихся кожаных переплетах, потускневшим серебром и безглазыми фарфоровыми куклами, казалась порталом в ушедшую эпоху. У входа стоял молодой патрульный, тот самый, что звонил в управление. Его лицо было цвета газетной бумаги.

«Внутри, комиссар, – прошептал он. – Мы ничего не трогали».

Дюбуа шагнул через порог, и его тут же обволокла тишина, плотная, как паутина. Лавка была крошечной, забитой до отказа вещами, у каждой из которых была своя история. Книги громоздились до потолка, часы с остановившимися маятниками молча взирали со стен, граммофонные трубы напоминали диковинные медные цветы. Воздух был спертым, пропитанным запахом клейстера, которым хозяин, видимо, сам реставрировал книги, и слабым ароматом лаванды из саше, разложенных для отпугивания моли.

Тело лежало за прилавком, на полу, среди рассыпанных пожелтевших страниц вырванной из переплета книги. Это был пожилой мужчина, худой, в очках с толстыми линзами, съехавших на кончик носа. На нем был заношенный шерстяной жилет и нарукавники. Его седые волосы были спутаны и пропитаны кровью, запекшейся темной коркой у виска. Рядом с головой на полу лежал источник этой раны – тяжелый бронзовый пресс-папье в виде наполеоновского орла. Удар был один, точный и смертельный.

Готье присвистнул. «Совсем другой почерк. Никакой утонченности. Просто проломили череп».

«Ты ошибаешься, – тихо сказал Дюбуа. Его взгляд был прикован не к телу и не к оружию убийства. Он смотрел на прилавок.

Там, на расчищенном от бумаг пятачке потертого зеленого сукна, стоял он. Строгий черный вазон. И в нем – идеальная, кроваво-алая роза сорта «Baccara».

Второе представление. Другая сцена, другие декорации, другой способ убийства. Но подпись художника была той же. Безошибочной и высокомерной.

Дюбуа медленно обошел прилавок. На этот раз хаоса не было. Никакой инсценировки ограбления. Все стояло на своих местах. Лишь на полу, рядом с телом, белели осколки. Комиссар присел. Это была разбитая фарфоровая статуэтка пастушки. Мелкие, острые, как зубы хищника, черепки. Возможно, она упала во время борьбы, которой, судя по всему, и не было. А может, ее разбили намеренно. Еще один штрих к картине.

«Касса?» – спросил он, поднимаясь.

Готье подошел к старому кассовому аппарату. «Открыта. И пуста».

«Конечно, – усмехнулся Дюбуа без тени веселья. – Он забрал деньги. Чтобы мы снова подумали об ограблении. Он играет с нами, Лоран. Он водит нас за нос».

Прибыла бригада криминалистов и доктор Жирар. Началась привычная, похожая на мрачный ритуал работа: вспышки фотоаппарата, сбор улик, измерения. Дюбуа отошел в сторону, к книжным полкам, давая им работать. Он провел пальцами по корешку старого тома. Бодлер. «Цветы зла». Он усмехнулся своим мыслям. Убийца создавал свои собственные цветы зла.

«Жертва – Симон Лефевр, семьдесят два года, – доложил Готье, опросив соседку, испуганную старушку, которая и вызвала полицию, обеспокоенная тем, что месье Лефевр не открыл лавку вовремя. – Жил один, прямо здесь, в комнатке за лавкой. Тихий, безобидный старик. Ни врагов, ни долгов. Вся его жизнь была в этих книгах».

Баронесса и букинист. Свет и тень. Роскошь авеню Фош и нищета Латинского квартала. Что могло связывать этих двоих? Какая нить тянулась из шикарных апартаментов в эту пыльную, забитую хламом конуру? Дюбуа не видел ее. Он видел только пропасть между ними. И два одинаковых цветка, переброшенных через эту пропасть, как два лепестка ядовитого моста.

Когда они вышли из лавки, на улице их уже ждала стая. Репортеры. Они слетелись на запах крови, как вороны. Щелчки фотоаппаратов били по глазам, вопросы летели, как камни.

«Комиссар, это правда, что это второе убийство с похожим почерком?»

«Говорят, убийца оставляет цветы. Это так?»

«В городе серийный убийца, комиссар Дюбуа?»

Дюбуа молча шел сквозь толпу, его лицо было непроницаемой маской. Готье оттеснял самых назойливых. Но один из журналистов, юркий тип из «Paris-Presse» по имени Марсель, известный своим цинизмом и умением выуживать информацию, крикнул ему в спину:

«Ну же, комиссар! Париж хочет знать имя своего нового монстра! Как нам его называть? Убийца с розой? Или, может, Флорист?»

Слово повисло в воздухе. «Флорист». Оно было нелепым и точным одновременно. Оно прилипло. Дюбуа почувствовал, как по спине пробежал холодок. Теперь у чудовища было имя. Легенда начала писаться сама собой, на страницах вечерних газет. И это означало, что паника неизбежна. А давление на него и его людей станет невыносимым.

Он сел в машину и захлопнул дверцу, отрезая себя от шума.

«Возвращаемся на набережную, – бросил он водителю. – Быстро».

Он знал, что его ждет в кабинете префекта. Это будет не просто выговор. Это будет буря.

Лефевр был не просто в ярости. Он был в ужасе. Вечерний выпуск «Le Soir» с огромным заголовком «ПАРОВОЙ ТЕРРОР: ФЛОРИСТ НАНОСИТ ВТОРОЙ УДАР!» лежал на его столе.

«Ты понимаешь, что ты наделал, Дюбуа?! – префект мерил шагами кабинет, его лицо было багровым. – Два трупа за три дня! И теперь это! «Флорист»! Они дали ему прозвище! Они превратили его в героя романа! Завтра весь город будет говорить только об этом!»

«Они бы все равно узнали, – спокойно ответил Дюбуа, стоя перед столом. Он даже не присел. – Убийца не прячется. Он хочет, чтобы о нем говорили».

«А я не хочу! – взвизгнул Лефевр. – Я хочу, чтобы он сидел в камере в Санте! Я дал тебе неделю. Теперь у тебя есть сорок восемь часов. Сорок восемь часов, Дюбуа, чтобы дать мне что-то существенное. Имя. Зацепку. Подозреваемого. Мне все равно! Найди кого-нибудь, кто подходит под описание! Иначе, клянусь, я сниму тебя с этого дела и отправлю разбирать кражи кошельков на Северном вокзале!»

«Вы хотите, чтобы я арестовал невиновного?» – в голосе Дюбуа прорезался лед.

«Я хочу, чтобы паника прекратилась! – рявкнул Лефевр, ударив кулаком по газете. – Твои методы устарели, Дюбуа. Все эти твои прогулки под дождем и философские размышления. Нам нужны факты, улики, аресты! Готье, твой напарник, у него хоть голова на плечах есть. Он ищет связи, проверяет алиби. А ты что делаешь? Любуешься цветами?»

Дюбуа промолчал. Он развернулся и вышел из кабинета, не дожидаясь ответа. Унижение жгло где-то под ребрами, но его перекрывала холодная, ясная злость. Лефевр и ему подобные не понимали. Они пытались запереть океан в наперстке. Они видели отдельные преступления, а не цельную, чудовищную картину.

Он вернулся в свой кабинет и запер дверь. Готье тактично не стал его беспокоить. Дюбуа подошел к большому окну, выходившему на Сену. Сумерки опускались на город. Вода в реке казалась черной и густой, как застывшая смола. Огни на мостах и проплывающих бато-мушах зажигались один за другим, но они не разгоняли мрак. Они лишь подчеркивали его глубину.

Париж. Город-праздник. Город-призрак. Теперь он стал еще и сценой для чьего-то безумного театра. Дюбуа достал из ящика стола карту города и расстелил ее на столе. Взял два красных канцелярских флажка. Один он воткнул в респектабельный шестнадцатый округ, в точку, обозначавшую авеню Фош. Второй – в самое сердце старого города, в пятый округ. Между ними лежали километры улиц, тысячи жизней, целая социальная пропасть. И ничего, абсолютно ничего, что могло бы их соединить.

Кроме него. Флориста.

Дюбуа смотрел на два красных пятнышка на карте, словно на две капли крови. Он не знал, где убийца нанесет следующий удар. Но он знал, что это произойдет. Флорист только начал. Он собирал свой букет. И каждая новая смерть будет лишь очередным цветком в его гербарии ужаса. И задача Дюбуа была не просто остановить его. Его задача была – понять. Понять логику этого безумия, расшифровать язык его кровавого искусства. Потому что только так можно было предугадать его следующий шаг и сорвать его последний, самый страшный цветок, пока он не распустился. Он зажег сигарету, и в сгущающейся темноте кабинета ее огонек вспыхнул, как третий, крошечный и одинокий красный флажок.

Аромат тени

Утренний свет, процеженный сквозь грязные стекла окна на набережной Орфевр, был цвета застарелого ушиба. Он ложился на стопку рапортов, не делая их менее безжизненными. Дюбуа не спал. Ночь он провел в компании двух красных флажков на карте Парижа, бутылки кальвадоса и призрака по имени Флорист. Призрак оказался молчаливым собеседником, и теперь голова комиссара гудела низким, назойливым звоном, словно телеграфная линия, по которой передавали только одно слово: тупик.

Два мира, две жертвы, два убийства, столь же непохожих друг на друга, как псалом и непристойный шансон. И лишь одна нить, тонкая, как паутина, и алая, как артериальная кровь, связывала их воедино. Роза. Эксперт-ботаник из Jardin des Plantes подтвердил вчера поздно вечером: обе розы были идентичны. Сорт «Baccara», детище дома Мейан, новинка, капризная и баснословно дорогая. Цветок для тех, кто мог позволить себе не смотреть на ценники. Баронесса де Ламбер, безусловно, была из их числа. Но старый букинист, чьи манжеты были стерты до бахромы, а единственным богатством были чужие мысли в кожаных переплетах? Это не сходилось. Убийца принес цветы с собой. Он приходил к своим жертвам с даром, прежде чем отнять у них все.

Дюбуа отодвинул от себя остывшую чашку с кофейной гущей и посмотрел на Готье, который с методичностью отличника раскладывал по стопкам фотографии с мест преступлений.

«Лоран, бросай эти картинки. Они нам ничего нового не скажут. Мне нужен список. Полный список всех, кто торгует в Париже цветами класса люкс. Не уличные торговки с их фиалками, а те, кто поставляет букеты в Елисейский дворец, в особняки на авеню Фош, в ложи «Опера Гарнье». Те, у кого есть доступ к этому сорту, «Baccara».

Готье поднял глаза, в которых на миг промелькнуло облегчение от получения четкой, выполнимой задачи. «Думаете, убийца – один из них? Флорист в прямом смысле слова?»

«Я думаю, что наш убийца – эстет, – медленно произнес Дюбуа, растирая пальцами уставшие виски. – Он одержим деталями. Такая роза – это не случайность. Это выбор. А за каждым выбором стоит человек. Он должен был где-то их купить. Или вырастить. Узнай, где».

Пока Готье, вооружившись телефонным справочником и своим неутомимым усердием, начал обзванивать самые пафосные заведения города, Дюбуа снова погрузился в безмолвный диалог с фотографиями. Вот баронесса, застывшая в изломанной позе на дорогом ковре. Вот букинист, скорчившийся среди рассыпанных страниц. И там, и там – темное пятно цветка на фоне смерти. Словно подпись художника в углу полотна. Но что он рисовал? Какое послание зашифровал в этих жутких натюрмортах? Дюбуа чувствовал, что ответ лежит не в плоскости криминалистики, а где-то в области искусства, философии, в тех туманных сферах человеческого духа, где гениальность граничит с безумием. И это пугало его больше, чем любой бандит с ножом в темной подворотне.

К полудню список Готье был готов. Он состоял всего из четырех названий. Три из них были старыми, респектабельными домами с вековой историей. Четвертое же выделялось. Оно было новым, но за несколько лет успело приобрести почти мистическую репутацию. «Jardin de Moreau». Салон Жан-Пьера Моро на рю дю Фобур Сент-Оноре. Место, о котором говорили шепотом. Говорили, что Моро не просто продает цветы – он их творит. Что он способен вывести новый сорт ради улыбки клиентки или создать букет, который в точности передаст настроение симфонии Дебюсси. Его клиентами была вся элита Парижа – от жен министров до заезжих голливудских звезд.

«Начнем с него», – решил Дюбуа. Было в этом названии, в этой репутации что-то, что резонировало с изощренностью убийцы.

Рю дю Фобур Сент-Оноре дышала деньгами. Воздух здесь был пропитан ароматами дорогой кожи из витрин Hermès, тонкими шлейфами духов от Lanvin и почти неосязаемым запахом власти, исходившим от расположенного неподалеку Елисейского дворца. Салон «Jardin de Moreau» не имел кричащей вывески. Лишь строгие черные буквы из кованого железа над входом из темного, почти черного дерева. Фасад был скрыт за густой завесой плюща, и только два узких, высоких окна, похожих на бойницы готического замка, намекали на то, что находится внутри. Место было похоже скорее на закрытый клуб или частную галерею, чем на цветочный магазин.

Дюбуа толкнул тяжелую дверь. Тихий мелодичный звон колокольчика был единственным звуком, нарушившим почти церковную тишину, царившую внутри. Он шагнул с серой парижской улицы в другой мир. Здесь не было осени. Здесь царило вечное, влажное, благоухающее лето. Воздух был теплым и густым, насыщенным сложным, многослойным ароматом, в котором терпкая нота влажной земли смешивалась со сладким запахом орхидей, пряной гвоздикой и чем-то еще, экзотическим и незнакомым.

Помещение было высоким, с потолком из матового стекла, сквозь которое пробивался рассеянный, мягкий свет, словно в оранжерее. Стены были выкрашены в глубокий, почти черный цвет мха, на фоне которого живые растения выглядели как драгоценности на бархате. Это не был магазин. Это был храм. Храм, посвященный культу эфемерной красоты. Здесь не было привычных ваз с букетами. Цветы росли в массивных керамических горшках, вились по стенам, свисали с потолка причудливыми гирляндами. Каждый цветок, каждая ветка казались частью единой, тщательно продуманной композиции.

Из глубины зала, из-за зарослей гигантских папоротников, к нему вышел мужчина. Он двигался с бесшумной грацией танцора. На вид ему было около пятидесяти, он был одет в безупречно сшитый светлый твидовый пиджак и темные брюки. У него были мягкие, почти отеческие черты лица, добрые, чуть прищуренные глаза и теплая, обезоруживающая улыбка. Но Дюбуа в первую очередь обратил внимание на его руки. Это были руки хирурга или пианиста – с длинными, тонкими, артистичными пальцами. Они были ухоженными, но под ногтями виднелись едва заметные темные полоски въевшейся земли. Руки человека, который говорил с растениями на их языке.

«Добрый день, месье, – его голос был тихим, бархатным, обволакивающим. – Чем могу быть полезен? Ищете что-то особенное?»

«Комиссар Жюльен Дюбуа, уголовная полиция, – представился Дюбуа, показывая удостоверение. – Я бы хотел задать вам несколько вопросов, месье Моро».

Улыбка не сошла с лица флориста. Ни тени удивления или беспокойства. Лишь легкое, вежливое любопытство.

«Разумеется, комиссар. Прошу вас. Можем присесть здесь». Он указал на два плетеных кресла в углу, рядом с небольшим фонтаном, тихо журчавшим в зарослях водяных лилий. «Хотите кофе? Я варю превосходный».

«Нет, спасибо. Это не займет много времени». ДюбуА остался стоять. Он не хотел поддаваться этой убаюкивающей атмосфере. «Меня интересует редкий сорт роз. «Baccara».

Моро слегка склонил голову набок. «Ах, «Baccara». Великолепный выбор. Драматичный, страстный цветок. Настоящая трагедия в бархате. Да, разумеется, он у меня есть. Один из немногих в Париже, кто работает с ним. Этот сорт очень капризен».

«Вы ведете учет продаж?»

«Конечно, – Моро все так же улыбался. – Я знаю каждого своего клиента в лицо. И знаю предпочтения каждого. Для кого вы ищете? Позвольте угадать… Это для женщины с характером. Она не любит полутонов, не так ли? Для нее существует только черное и белое, любовь и ненависть».

Его проницательность была почти сверхъестественной. Он говорил о цветке так, словно описывал человека.

«Меня интересуют все ваши продажи этого сорта за последнюю неделю», – сухо уточнил Дюбуа.

«Это будет несложно, – кивнул Моро. – Этот цветок заказывают нечасто. Он слишком… обязывающий. Один момент».

Он удалился вглубь салона, скрывшись за стеной из орхидей. ДюбуА остался один. Он медленно пошел вдоль стены, рассматривая диковинные растения. Здесь были хищные венерины мухоловки, похожие на раскрытые капканы, черные каллы, чей изгиб напоминал застывшую змею, ядовито-яркие тропические цветы, казавшиеся искусственными. Это был сад красоты, но в ней было что-то тревожное, темное. Красота на грани уродства, жизнь, питающаяся смертью.

И тут он ее увидел.

Она стояла в дальнем, самом темном углу, спиной к нему, и рассматривала какое-то странное растение в высоком черном горшке. Оно было почти лишено листьев, состояло из переплетения колючих, узловатых ветвей, и на самом верху горел один-единственный цветок, похожий на каплю застывшей крови.

Она была высокой и стройной. Темные волосы были собраны в элегантный узел на затылке, открывая длинную, изящную шею. На ней было строгое платье цвета темного вина, которое идеально облегало ее фигуру. Она не двигалась, полностью поглощенная созерцанием цветка. В ее неподвижности была какая-то напряженная грация, словно у пантеры перед прыжком.

Дюбуа сделал несколько шагов в ее сторону. Он не знал, почему, но почувствовал неодолимое желание увидеть ее лицо. Словно она была ключом к той атмосфере тревоги, что витала в этом месте.

Она, должно быть, услышала его шаги. Она медленно обернулась.

Их взгляды встретились. И на несколько секунд Дюбуа забыл, где он находится и зачем пришел.

У нее были огромные, чуть раскосые глаза цвета горького шоколада. Взгляд был прямым, умным, немного насмешливым и абсолютно лишенным кокетства. Точеные, аристократичные черты лица, высокий лоб, четко очерченные скулы и рот, который, казалось, был создан для ироничных улыбок. Ей было около тридцати пяти, и ее красота была не из тех, что бросаются в глаза, а из тех, что медленно затягивают, как омут. В ней чувствовались порода, интеллект и какая-то глубоко запрятанная печаль.

Она не отвела взгляд, выдерживая его scrutiny с холодным спокойствием.

«Полиция теперь интересуется ботаникой, комиссар?» – ее голос был низким, с легкой хрипотцой, которая делала его еще более притягательным. Она видела его удостоверение в руке.

«Только когда ботаника становится частью моей работы, мадам», – ответил он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. Он подошел ближе. «Что это за цветок?»

Она перевела взгляд на растение. «Это японская айва. Chaenomeles. Некоторые считают ее уродливой. Но посмотрите, как эти колючие, изломанные ветви подчеркивают хрупкость и совершенство единственного цветка. Это драма. Конфликт формы и содержания. Не находите?»

Она говорила об искусстве, но Дюбуа слышал в ее словах нечто большее. Он почувствовал, как между ними возникло напряжение – не враждебное, но и не дружелюбное. Это было поле взаимного изучения, поединок двух умов, которые пытались прочесть друг друга.

В этот момент вернулся Моро с толстой бухгалтерской книгой в руках. Он остановился, увидев их вместе, и его теплая улыбка стала еще шире.

«А, я вижу, вы уже познакомились. Комиссар Дюбуа, позвольте представить вам мадемуазель Элизу Рено. Мадемуазель Рено – владелица галереи авангардного искусства на рю де Сен, одна из самых тонких ценительниц красоты в Париже. И моя постоянная клиентка».

Элиза Рено. Галерея. Искусство. Детали складывались в тревожную мозаику.

«Мадемуазель Рено, – Дюбуа слегка кивнул. – Простите, если прервал ваше… созерцание».

«Вовсе нет, комиссар, – она чуть улыбнулась уголками губ, но ее глаза оставались серьезными. – Я как раз уходила. Месье Моро, пришлите мне эту айву сегодня вечером. Она идеально впишется в мой холл».

«Как всегда, безупречный вкус, Элиза, – Моро склонил голову. – Будет сделано».

Она взяла свою сумочку и перчатки с маленького столика. Проходя мимо Дюбуа, она на мгновение задержалась. Ее взгляд скользнул по его лицу, усталому, небритому, по его поношенному тренчу. В ее глазах он прочел не презрение, а скорее… узнавание. Словно она видела не просто полицейского, а человека, знакомого с темными сторонами жизни.

«Баронесса де Ламбер часто покупала здесь цветы, – сказала она тихо, так, чтобы слышал только он. – Она была патронессой моей галереи. Ее смерть – большая потеря для мира искусства. И не только».

С этими словами она развернулась и вышла из салона, оставив за собой тонкий шлейф незнакомых, терпких духов и ощущение недосказанности. Дверной колокольчик звякнул, возвращая Дюбуа в реальность.

Он смотрел ей вслед, чувствуя, как в его расследовании только что появился новый, совершенно непредвиденный персонаж. Женщина, которая знала баронессу. Женщина, которая говорила загадками и смотрела так, словно знала о нем больше, чем он сам.

«Какая женщина, не правда ли? – мягко произнес Моро, подходя к нему с открытой книгой. – Настоящее произведение искусства. Как и те, что она продает».

Дюбуа оторвал взгляд от двери. «Вы сказали, она знала баронессу де Ламбер?»

«О, да. Они были очень близки. Мадемуазель Рено – протеже покойной баронессы. Элен де Ламбер помогла ей открыть галерею, ввела ее в высший свет. Очень трагично».

Дюбуа перевел взгляд на бухгалтерскую книгу. «Так что насчет моих роз?»

«Вот, комиссар, – Моро указал пальцем на строчку. – За последнюю неделю было всего три заказа на «Baccara». Первый – два дня назад, дюжина для приема в посольстве Испании. Второй – вчера, три цветка для декоратора мадам Арпель. И третий… третий был пять дней назад. Один цветок. В простом черном вазоне. Его заказала сама баронесса де Ламбер».

Дюбуа замер. Этого не могло быть.

«Баронесса сама заказала розу, которую нашли рядом с ее телом?»

«Именно так, – Моро с сочувствием посмотрел на него. – Она делала это каждую неделю. В один и тот же день. По вторникам. Она говорила, что это для нее… своего рода ритуал. Память о ком-то. Я не вдавался в подробности. Моя работа – доставлять красоту, а не задавать вопросы».

Новая деталь. Нелепая, абсурдная, она рушила все его построения. Если баронесса сама заказывала цветок, то убийца просто использовал его. Но откуда он мог об этом знать? И почему он повторил этот ритуал со старым букинистом?

«Кто-нибудь еще знал об этой ее привычке?»

Моро пожал плечами. «Я, мой доставщик. Возможно, ее горничная. Круг близких друзей. Например, мадемуазель Рено наверняка знала. Они часто обсуждали подобные… эстетические жесты».

Дюбуа чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Каждая новая информация не проясняла, а лишь запутывала дело. Он пришел сюда за ниточкой, а получил целый клубок, в центре которого теперь находилась загадочная владелица галереи с глазами цвета горького шоколада.

«Спасибо за информацию, месье Моро. Вы были очень любезны», – сказал Дюбуа, закрывая блокнот.

«Всегда рад помочь правосудию, комиссар, – Моро проводил его до двери. – Если вам понадобится еще что-нибудь… или просто захотите окружить себя красотой, чтобы отдохнуть от уродства вашей работы, – мой сад всегда открыт для вас».

Дюбуа вышел на улицу. Серый свет и шум города обрушились на него, как ушат холодной воды. Он глубоко вдохнул воздух, пропитанный выхлопными газами и запахом жареных каштанов, пытаясь избавиться от приторного, дурманящего аромата оранжереи Моро. Аромата цветов и тени.

Он не нашел здесь убийцу. Но он нашел нечто большее. Он нашел эпицентр мира, в котором вращались его жертвы. Мира, где красота была культом, страсть – ритуалом, а смерть – возможно, лишь очередным «эстетическим жестом». И в самом сердце этого мира стояла женщина, которая знала слишком много и говорила слишком мало. Элиза Рено.

Он поймал себя на мысли, что ему не терпится поговорить с ней снова. И эта мысль, не имевшая никакого отношения к служебному долгу, заставила его насторожиться еще больше. В его работе увлечение свидетелем было опаснее, чем пуля в спину. Оно делало слепым. А сейчас, в этом деле, где все было построено на полутонах и обмане зрения, слепота была равносильна смерти. Он зажег сигарету, и горький дым «Gauloises» показался ему самым честным и чистым запахом за весь этот долгий, странный день.

Шепот в Люксембургском саду

Он позвонил в галерею на следующий день после полудня, когда шум города достигал своего пика, надеясь, что его официальный тон потонет в этой какофонии и прозвучит менее надуманно. Голос Элизы Рено в телефонной трубке был именно таким, каким он его запомнил – низкий, ровный, без тени удивления, словно она ждала этого звонка. Он представился и, не дав ей возможности отказать, сразу изложил свою просьбу, замаскировав ее под служебную необходимость. Он говорил о коллекции баронессы, о необходимости понять ее круг общения, ее вкусы, которые могли пролить свет на мотивы преступления. Это была слабая, почти прозрачная ложь, и он знал, что она видит ее насквозь.

Она молчала несколько секунд, и в этой паузе Дюбуа услышал нерешительность, а шелест уличного движения за окном ее галереи. Затем она сказала: «Я не люблю говорить о смерти в замкнутых пространствах, комиссар. Стены впитывают слова, а потом отдают их по ночам. Встретимся в Люксембургском саду. Через час. У фонтана Медичи». И повесила трубку, не дожидаясь его согласия.

Он стоял с холодной трубкой в руке, чувствуя себя так, словно только что проиграл первый раунд. Она не просто согласилась – она назначила место и время, перехватив инициативу. Она превратила его допрос в свое приглашение.

Люксембургский сад в конце октября был похож на старого аристократа, который с достоинством принимает свою близкую кончину. Платаны роняли широкие, похожие на ладони листья, устилая аллеи шуршащим ковром из золота и меди. Воздух, прохладный и влажный, пах прелой листвой, сырой землей и далеким дымом жареных каштанов. Дюбуа пришел на пятнадцать минут раньше. Ему нужно было это время, чтобы настроиться, чтобы позволить меланхолии этого места проникнуть в него и стать его броней. Он не хотел идти на эту встречу полицейским. Он хотел быть наблюдателем, исповедником, охотником, который умеет ждать.

Он увидел ее издалека. Она стояла у длинного, заросшего мхом бассейна фонтана Медичи, глядя на циклопа Полифема, который из своей ниши вечно взирал на неверную Галатею в объятиях Ациса. Она была в строгом сером пальто с высоким воротником, из-под которого виднелся краешек шелкового шарфа цвета увядшей гортензии. Ветер трепал несколько темных прядей, выбившихся из ее идеальной прически. Она не смотрела по сторонам, не выискивала его взглядом. Она была полностью поглощена созерцанием каменной драмы, застывшей в веках. В ее профиле, четком на фоне потемневшего от влаги камня, была та же отстраненная красота, что и у статуй королев Франции, расставленных по всему саду. Красота, которая не просит восхищения, но требует внимания.

Он подошел бесшумно, по мягкой земле у кромки аллеи. Она обернулась лишь тогда, когда он остановился в двух шагах от нее. В ее шоколадных глазах не было удивления, лишь тень вопроса.

«Вы всегда приходите раньше, комиссар?»

«Только когда не хочу, чтобы меня застали врасплох, мадемуазель Рено».

Уголки ее губ дрогнули в намеке на улыбку. «А вы считаете меня противником?»

«Я считаю вас человеком, который знает больше, чем говорит. В моей работе это почти одно и то же».

Она отвернулась обратно к фонтану. «Трагическая история. Полифем. Он был чудовищем, но умел любить. Его любовь была такой же уродливой и огромной, как он сам. Он не мог предложить ей ничего, кроме своей силы и своей боли. И когда она отвергла его, он убил ее возлюбленного, раздавив его скалой. Он не смог обладать ее любовью, поэтому он увековечил ее страдание. Некоторые произведения искусства рождаются не из света, а из великой тьмы».

Дюбуа почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имевший отношения к осенней сырости. Она говорила о древнем мифе, но ее слова ложились на его мысли о Флористе с пугающей точностью.

«Вы хорошо разбираетесь в мотивах чудовищ, мадемуазель».

«Я разбираюсь в художниках, комиссар. А самый страшный художник – тот, кто использует в качестве холста чужую жизнь. Давайте пройдемся? От долгого стояния на одном месте мысли костенеют».

Она пошла по аллее, и он последовал за ней, идя чуть сбоку. Их шаги гулко отдавались в тишине сада, нарушаемой лишь шелестом листьев и далекими, приглушенными криками детей, запускавших кораблики в центральном бассейне.

«Итак, вы хотели поговорить о коллекции Элен, – начала она, словно речь шла о светской беседе. – Что именно вас интересует? Ее любовь к ранним импрессионистам или ее тайная страсть к фламандским натюрмортам?»

«Меня интересует ее страсть к одному цветку. Розе сорта «Baccara» в черном вазоне, которую она заказывала каждый вторник».

Он нанес удар прямо, без подготовки, наблюдая за ее реакцией. Она не вздрогнула. Лишь чуть плотнее запахнула пальто.

«Ах, это, – ее голос стал тише. – Да, я знала. Это была ее маленькая месса по ушедшим. Дань памяти».

«Памяти о ком?»

Она помолчала, глядя под ноги, на узор из света и тени, который ложился на дорожку от голых ветвей деревьев. «Элен пережила многих, комиссар. Двух мужей, сына, погибшего в Индокитае… Войну. Она говорила, что у каждого в душе есть свое маленькое кладбище. Ее роза была для всех безымянных могил на нем. Красный – цвет жизни, которую они потеряли. Черный – цвет ее вечного траура».

Ее объяснение было логичным, поэтичным и совершенно неудовлетворительным. Оно было слишком гладким, слишком законченным. Словно отрепетированным.

«И убийца знал об этом ритуале, – продолжил Дюбуа, не сводя с нее глаз. – Он использовал ее собственную мессу против нее. Превратил ее символ памяти в свою подпись».

«Возможно, – ее голос был нейтрален. – Или это просто дьявольское совпадение. Мир полон таких жестоких рифм».

Они вышли на широкую площадку перед Люксембургским дворцом. Небо было низким, свинцовым, и белизна каменного фасада казалась под ним почти болезненной. Элиза остановилась и повернулась к нему. Теперь свет падал ей прямо в лицо, и он увидел в ее глазах глубоко спрятанную усталость.

«Скажите, комиссар, почему вы пришли ко мне? Вы ведь не верите, что я могу назвать вам имя убийцы. Вы пришли, чтобы посмотреть, как я отреагирую на ваши вопросы. Вы изучаете меня, как энтомолог – редкую бабочку, пытаясь понять, есть ли яд на ее крыльях».

«Я изучаю всех, кто был близок к жертве, – его голос прозвучал жестче, чем он хотел. – Баронесса была вашей покровительницей. Вы были обязаны ей своим успехом. Иногда благодарность – тяжелое бремя. Иногда оно становится мотивом».

Она рассмеялась. Тихим, горьким смехом. «Мотив? Убить женщину, которая дала мне все, чтобы что? Чтобы унаследовать ее место в свете? Чтобы завладеть ее коллекцией? Поверьте, комиссар, я предпочитаю зарабатывать на свои картины, а не получать их по завещанию. Это гораздо интереснее».

Она снова двинулась вперед, в сторону английской части сада, где аллеи становились более извилистыми, а деревья росли свободнее, создавая ощущение дикого леса в сердце города.

«А что ваш мотив, комиссар Дюбуа? – неожиданно спросила она, меняя правила игры. – Что заставляет вас каждое утро вставать и идти на работу, где вы целый день смотрите на самые уродливые проявления человеческой натуры? Простое чувство долга? Вера в справедливость?»

Вопрос застал его врасплох. Никто никогда не спрашивал его об этом. Его работа была данностью, как погода или смена времен года.

«Я пытаюсь навести порядок в хаосе», – ответил он, подбирая слова.

«Порядок? – она остановилась у старой, замшелой скамьи, спрятанной в нише из подстриженного тиса. – Какая иллюзия. Хаос всегда побеждает, комиссар. Вы ставите одну книгу на полку, а в это время рушится весь стеллаж. Вы ловите одного убийцу, а в это время рождаются десять новых. Ваша работа – это попытка вычерпать океан ложкой. Неужели вы этого не понимаете?»

«А какова ваша альтернатива? Сидеть и смотреть, как волны поглощают город?»

«Моя альтернатива – создавать маленькие островки смысла в этом океане абсурда, – она провела рукой по спинке скамьи. – Картина, скульптура, идеальная композиция из цветов… Это тоже попытка упорядочить хаос. Запереть его в рамку. Придать ему форму. Сделать его безопасным, превратив в красоту. В этом смысле, мы с вами коллеги. Просто у нас разные инструменты».

Они стояли так близко, что он мог уловить тонкий аромат ее духов – что-то терпкое, древесное, с нотой горького миндаля. Он смотрел в ее глаза и видел в них не только интеллект, но и глубокую, застарелую боль. Такую же, какая жила в нем самом. Они были не противниками. Они были выходцами из одной и той же страны теней.

«Ваш Флорист, – продолжила она почти шепотом, – он ведь тоже пытается создать свой островок смысла. Только его инструменты – это нож и чужая боль. Он не просто убивает. Он создает композиции. Он верит, что в смерти есть своя эстетика. Он, как и Полифем, превращает чужое страдание в свое произведение искусства. Вы ищете обычного маньяка с жаждой крови, а искать нужно несостоявшегося гения, чья любовь к красоте мутировала в нечто чудовищное».

Ее слова были не просто догадкой. Они были диагнозом. Она описала убийцу так точно, словно заглянула ему в душу. Словно она знала этот тип людей.

«Откуда вы это знаете?» – его голос был глухим.

«Я вращаюсь в мире, где одержимость красотой – это профессия, комиссар. Я видела художников, готовых продать душу за идеальный мазок. Видела коллекционеров, готовых убить за редкую вещь. Грань между страстью и безумием очень тонка. Иногда достаточно одного неверного шага, чтобы ее перейти».

Они помолчали. В наступившей тишине был слышен лишь стук капель, падавших с веток на мокрую землю. Дюбуа чувствовал, что этот разговор вытягивает из него силы, но одновременно и проясняет что-то важное. Она не давала ему улик. Она давала ему ключ к шифру. Она учила его говорить на языке убийцы.

«Баронесса… У нее были враги в этом вашем мире одержимых эстетов?»

Элиза медленно покачала головой. «Элен не была игроком. Она была меценатом. Она покупала то, что ей нравилось, а не то, что было модно. Она судила сердцем, а не кошельком. Но… – она запнулась, словно подбирая слова, – у нее были призраки. Как и у всех, кто пережил войну и видел, как мир, который они знали, рассыпался в прах».

«Какие призраки?»

«Не те, что требуют мести или денег, комиссар. Скорее, те, что приходят во снах и напоминают о старых ошибках. О несправедливых решениях, принятых давным-давно. О талантах, которым не дали раскрыться, о судьбах, которые были сломаны по чьей-то прихоти. Мир искусства, особенно в те годы, до войны, был полем битвы, где репутации создавались и уничтожались за один вечер. Элен была частью этого мира. Иногда она была судьей».

Вот оно. Тонкая, едва заметная нить, которую она ему бросила. Не обвинение. Не улика. Просто направление. В прошлое. Довоенное прошлое.

«Вы говорите о чем-то конкретном?» – надавил он.

Она посмотрела на него долгим, пронзительным взглядом. В ее глазах он прочел предупреждение.

«Я говорю о том, комиссар, что вам стоит искать мотив не в бухгалтерских книгах баронессы, а в старых каталогах с выставок. Иногда самые страшные преступления вырастают из семян, посаженных десятилетия назад. Они долго зреют в темноте, а потом дают ядовитые всходы».

Она посмотрела на свои часы. «Мне пора. У меня встреча в галерее».

Она развернулась, чтобы уйти, но Дюбуа сделал шаг и мягко взял ее за локоть. Ее рука под тонкой шерстью пальто была хрупкой, но не слабой. Она замерла, но не отстранилась.

«Почему вы мне помогаете?» – спросил он тихо.

Она не смотрела на него. Ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, на серую гладь пруда.

«Может быть, потому, что я не хочу, чтобы этот… художник… создал еще одно свое произведение, – сказала она так же тихо. – А может быть, потому, что в вашем взгляде я вижу столько же призраков, сколько видела во взгляде Элен. И мне бы хотелось, чтобы хотя бы один из вас обрел покой».

Она высвободила свою руку, и на этот раз он ее не удержал. Он смотрел, как она уходит по пустой аллее, ее стройный серый силуэт медленно растворяется в туманной дымке сада. Она не оглянулась.

Дюбуа остался один. Холод пробирал до костей. Разговор оставил во рту привкус ржавчины и несбывшихся надежд. Он не получил от нее ни одного факта, который мог бы вписать в рапорт. Но он получил нечто большее. Он получил портрет врага. И смутное, тревожное ощущение, что Элиза Рено не просто свидетель. Она – часть этой картины, написанной кровью и лепестками роз. Возможно, одна из центральных фигур. А возможно – следующий холст.

Он сунул руки в карманы тренча и нащупал пачку «Gauloises». Закурил, глубоко затянувшись горьким дымом. Дым смешался с влажным воздухом сада, на мгновение создав вокруг него непроницаемую завесу. Он чувствовал себя еще более одиноким, чем до этой встречи. Она не развеяла его подозрения. Она придала им форму, вес и почти невыносимую элегантность. И она заставила его признаться самому себе в том, чего он боялся больше всего: его тянуло к ней. Не просто как к женщине, не просто как к загадке. Его тянуло к ней, как человека, тонущего в темноте, тянет к далекому, холодному и, возможно, такому же смертельному свету. Он бросил сигарету на мокрую землю и растер ее носком ботинка, словно пытаясь потушить не только огонек табака, но и новую, опасную искру, которая только что зажглась в его собственной душе.

Холодный мрамор министерства

Слова Элизы Рено остались в его сознании, как осколки стекла в ране: не смертельные, но ноющие при каждом движении мысли. Старые каталоги с выставок. Несправедливые решения. Судьбы, сломанные по чьей-то прихоти. Она дала ему не нить, а целый ворох шелковых шнурков, каждый из которых мог оказаться удавкой. Весь следующий день Дюбуа провел в подвалах Дворца правосудия, в царстве архивной пыли, которая въедалась в легкие и оставляла на языке привкус тлена. Он перелистывал пожелтевшие страницы газет конца тридцатых, вглядываясь в ряды имен в отчетах о вернисажах и художественных конкурсах, и чувствовал себя кладоискателем, который ищет не золото, а ржавый гвоздь на месте давнего распятия. Имена, имена, имена. Они сливались в сплошной гул прошлого, безликий и мертвый. Он не знал, что именно ищет. Он искал диссонанс, но вся эпоха звучала как один большой надтреснутый колокол.

Вернувшись в свой кабинет на набережной Орфевр, он застал Готье, склонившегося над схемой связей. Молодой инспектор с энтузиазмом первооткрывателя соединял имена жертв с десятками других, выстраивая логические цепочки, которые, как знал Дюбуа, вели в никуда.

«Комиссар, я кое-что нашел! – Готье ткнул карандашом в схему. – И баронесса, и букинист Лефевр пользовались услугами одного и того же нотариуса. Месье Дюран с улицы Риволи. Он вел их дела по наследству. Возможно, здесь есть какая-то связь…»

Дюбуа посмотрел на паутину линий на ватмане. Это была карта разума, который верил в порядок. Карта, на которой не было места для поэзии безумия.

«Весь Париж пользуется услугами дюжины нотариусов, Лоран. Это не связь, это совпадение. Мы ищем не общих юристов. Мы ищем общую рану, которую наш Флорист пришел посыпать солью».

Он сел за свой стол, чувствуя, как усталость заливает его свинцом. Разговор с Элизой выпотрошил его, оставив одну звенящую пустоту, которую не мог заполнить ни кальвадос, ни рутинная работа. Она заставила его смотреть не на улики, а в бездну человеческой души, и эта бездна начинала всматриваться в него в ответ. Он закурил, и горький дым «Gauloises» на мгновение показался единственной реальной вещью в этом мире теней и домыслов.

Третий звонок прозвучал не так, как предыдущие. В нем не было нервной спешки дежурного сержанта. Это был холодный, бесстрастный голос из коммутатора префектуры, который соединял его напрямую с кабинетом самого министра внутренних дел. Дюбуа замер с занесенной к пепельнице сигаретой. Такие звонки означали, что игра перешла на совершенно иной уровень.

«Комиссар Дюбуа? – голос на том конце был сухим и властным, как шелест ассигнаций. – С вами будет говорить министр Роше».

Дюбуа похолодел. Ален Роше был не просто министром культуры. Он был серым кардиналом Четвертой республики, человеком, чье влияние простиралось далеко за пределы его официальных полномочий. Он был одним из тех архитекторов послевоенного мира, которые умели строить дворцы на руинах и прятать грязь под дорогими коврами.

«Слушаю, месье министр», – произнес Дюбуа, выпрямившись в кресле.

«Комиссар, – голос Роше был гладким, как полированный мрамор, но под этой гладкостью чувствовалась сталь. – Я не буду утомлять вас предисловиями. Пятнадцать минут назад в своем кабинете в министерстве был найден мертвым мой заместитель, начальник управления изящных искусств, Пьер Дюваль. Обстоятельства… скажем так, требуют вашего личного и немедленного присутствия. И, комиссар… – Роше сделал едва заметную паузу, наполнив ее весом своей власти. – Приезжайте один. И будьте готовы к тому, что это дело перестало быть просто уголовным. Теперь это вопрос государственной важности. Жду вас у служебного входа со стороны улицы Риволи».

Связь прервалась. Дюбуа медленно положил трубку на рычаг. Готье смотрел на него с немым вопросом, его лицо вытянулось.

«Что-то случилось, патрон?»

Дюбуа поднялся, затушил сигарету с такой силой, будто давил гадину. «Случилось, Лоран. Наш Флорист устал от частных коллекций. Он решил выставить свою новую работу в государственном музее».

Министерство культуры располагалось во дворце Пале-Рояль. Его коридоры, выложенные черно-белой плиткой, гулкие и бесконечные, были артериями, по которым текла не кровь, а циркуляры. Воздух здесь был стерильным, пахнущим пчелиным воском, которым натирали старинные панели, и едва уловимым запахом вырождения. Это было место, где искусство превращалось в функцию, а вдохновение – в статью бюджета.

Человек в строгом костюме, представившийся начальником службы безопасности министра, встретил Дюбуа и безмолвно повел его по лабиринту коридоров. Их шаги отдавались гулким эхом под высокими сводчатыми потолками, расписанными аллегорическими фигурами, которые безучастно взирали на них с высоты своего позолоченного бессмертия. Они поднялись по широкой мраморной лестнице, ступени которой были стерты поколениями просителей и интриганов, и остановились перед массивной дверью из резного дуба. Два агента в штатском замерли по бокам, как современные кариатиды.

Начальник охраны тихо постучал и приоткрыл дверь. «Комиссар Дюбуа, месье министр».

Кабинет Пьера Дюваля был воплощением вкуса и статуса. Высокие, до потолка, книжные шкафы из красного дерева, за стеклами которых ровными рядами стояли фолианты в кожаных переплетах. На стенах, обтянутых темно-зеленым шелком, висели в тяжелых рамах подлинники Коро и Делакруа. Огромный письменный стол стиля ампир был завален бумагами, но даже этот беспорядок казался тщательно организованным. Все здесь говорило о человеке, который жил среди красоты, но воспринимал ее как работу.

Само тело было почти незаметно в этой подавляющей роскоши. Пьер Дюваль, мужчина лет шестидесяти, с холеным, породистым лицом и серебряными висками, сидел в своем глубоком вольтеровском кресле. Голова его была откинута на спинку, глаза полуприкрыты, на губах застыло выражение легкого удивления, словно его прервали на середине интересной мысли. На белоснежной рубашке, прямо над сердцем, расплылось небольшое, аккуратное кровавое пятно, похожее на экзотический цветок. На столе, рядом с бронзовой чернильницей, не было следов борьбы. Лишь опрокинутая чашка, из которой на стопку документов вытекла остывшая кофейная гуща, похожая на черную слезу.

Убийство было тихим, интимным, почти вежливым.

Дюбуа медленно обошел стол. Его взгляд был прикован не к жертве. Он искал другое. И он нашел это сразу.

На углу массивного стола, на тщательно расчищенном от бумаг пространстве, стояла она. Красная роза в черном вазоне. Здесь, в этом храме официального искусства, среди подлинных шедевров, эта простая и жуткая композиция выглядела как манифест. Как вызов. Как пощечина всей государственной машине. Она была криком первобытной, кровавой красоты в мире упорядоченной и кастрированной эстетики. Дюбуа почувствовал, как по коже пробежал мороз. Флорист не просто убил чиновника. Он совершил акт вандализма в самом сердце системы. Он повесил свою картину в главном зале Лувра, и эта картина была написана кровью.

Из тени у камина выступила фигура. Это был Ален Роше. Он стоял, засунув руки в карманы идеально сшитого костюма, и смотрел на Дюбуа с холодным, оценивающим выражением. В его глазах не было ни скорби, ни страха. Только досада. Словно он обнаружил некрасивое пятно на своем безупречном ковре.

«Как видите, комиссар, – его голос был тихим, но заполнял собой все пространство. – Наш ценитель прекрасного решил поднять ставки. Он больше не довольствуется буржуазными салонами и пыльными лавчонками. Теперь он жаждет признания на государственном уровне».

Дюбуа не ответил. Он подошел к креслу и осторожно, кончиками пальцев, коснулся еще не остывшей руки Дюваля. Затем его взгляд упал на пол у ножек кресла. Там, на темном узоре ковра, что-то блеснуло. Он присел. Это была запонка. Золотая, с небольшим сапфиром. Она вылетела из манжеты рубашки жертвы. Дюбуа не стал ее трогать, лишь отметил про себя.

«Кто его нашел?» – спросил он, поднимаясь.

«Его секретарь. Мадам Леруа. Он не отвечал на звонки, она вошла и… увидела. Сейчас она в моем кабинете, ей занимается мой врач. Она в состоянии шока, так что для допроса пока не годится».

«Место преступления оцеплено?»

Роше криво усмехнулся. «Комиссар, мы находимся в сердце правительства Франции. Все это здание – одна большая оцепленная зона. Никто не войдет и не выйдет без моего ведома. Ваши эксперты могут приступать к работе, но я хочу, чтобы это было сделано тихо. Без сирен, без толпы зевак у входа. Пресса не должна узнать об этом раньше, чем мы будем готовы сделать официальное заявление».

Дюбуа кивнул. Он понимал правила игры. Это была уже не полиция. Это была политика.

«Мне нужно поговорить с вами, комиссар, – Роше кивнул в сторону двери. – Наедине. Пройдемте ко мне».

Кабинет министра находился в том же крыле, но был зеркальным отражением кабинета его заместителя. Если у Дюваля царил культ прошлого, то здесь властвовало настоящее. Вместо старых мастеров на стенах висели огромные, нервные полотна модных абстракционистов – Сулажа, Матье. Мебель была низкой, функциональной, из светлого дерева и стали. Воздух был другим – кондиционированным, лишенным запахов, отфильтрованным от всех ненужных частиц, включая тепло.

Роше подошел к бару, встроенному в стену, и достал два тяжелых хрустальных стакана.

«Коньяк, комиссар?»

«Нет, спасибо».

«Зря, – министр плеснул себе на два пальца янтарной жидкости. – В ближайшие дни вам понадобится что-то покрепче кофе».

Он сел в низкое кожаное кресло и указал Дюбуа на стул напротив. Между ними был лишь стеклянный журнальный столик, на котором лежала единственная книга в дорогом переплете.

«Итак, Дюбуа, – Роше сделал маленький глоток, смакуя напиток. – Доложите мне. Что вам известно об этом… Флористе? Без газетной чепухи. Только факты».

Дюбуа коротко, без эмоций изложил суть дела. Две предыдущие жертвы, отсутствие видимой связи, modus operandi, роза. Он говорил, а Роше слушал, не перебивая, его глаза, холодные и внимательные, как у хирурга перед операцией, не отрывались от лица комиссара.

Когда Дюбуа закончил, министр несколько секунд молчал, покачивая коньяк в стакане.

«Ничего, – наконец произнес он. – У вас нет ровным счетом ничего. Ни мотива, ни подозреваемых, ни единой зацепки. Только трупы и цветы. Это не работа, комиссар, это импрессионизм. Красивые мазки, но никакой сути».

«Мы работаем над этим, месье министр».

«Мне нужно больше, чем работа. Мне нужен результат. И быстро, – Роше поставил стакан на стол. Звук был резким, как щелчок затвора. – Смерть баронессы – это трагедия для светских салонов. Смерть старого букиниста – пища для бульварных газет. Но смерть Пьера Дюваля… – он подался вперед, и его голос понизился, стал жестким и доверительным. – Это удар по государству. Это вызов. Это заявление о том, что никто не защищен. Что мы, власть, неспособны обеспечить безопасность даже в собственных стенах. Вы понимаете, какие это будет иметь последствия, особенно сейчас, на фоне алжирского кризиса и общей нестабильности?»

Дюбуа молчал. Он прекрасно все понимал.

«Паника, комиссар. Вот чего я боюсь. Паника – это ржавчина, которая разъедает основы государства. И я не позволю этому случиться. Поэтому слушайте меня внимательно. Это дело – ваш абсолютный приоритет. Вы получаете любые ресурсы, любых людей, любой доступ. Но взамен я хочу одного: оно должно быть закрыто. Не раскрыто, заметьте, а именно закрыто. В кратчайшие сроки».

Дюбуа почувствовал, как в груди нарастает холод. Он понял, к чему клонит министр.

«Я не совсем понимаю разницу, месье».

«О, я думаю, вы прекрасно все понимаете, комиссар. Вы не новичок в наших играх, – Роше снова откинулся в кресле, его лицо вновь стало гладким и непроницаемым. – Раскрыть дело – значит найти истинного виновного, кем бы он ни был, чего бы это ни стоило. Закрыть дело – значит представить обществу убедительную и, что самое главное, успокаивающую версию событий. Найти виновного, который устроит всех».

Теперь все было сказано прямо. Без обиняков.

«Вы предлагаете мне найти козла отпущения?» – в голосе Дюбуа прозвучала сталь.

Роше снисходительно улыбнулся. «Я предлагаю вам проявить государственный ум, комиссар. Пьер Дюваль был не просто чиновником. Он был хранителем многих тайн. Культура, знаете ли, это не только картины и книги. Это еще и большие деньги, репутации, политические альянсы. Если вы начнете копать слишком глубоко в его личной жизни, в его делах… боюсь, вы можете выпустить на волю таких демонов, по сравнению с которыми ваш Флорист покажется безобидным садовником. Вы можете навредить интересам Франции. А этого ни вы, ни я не хотим, не так ли?»

Он встал и подошел к огромному, во всю стену, окну, за которым виднелись строгие, симметричные сады Пале-Рояль.

«Взгляните на это, комиссар. Порядок. Гармония. Симметрия. Вот что такое цивилизация. Это воля человека, навязанная дикой природе. Ваша работа – делать то же самое. Навязывать порядок хаосу преступного мира».

Он обернулся. Его лицо в контровом свете было почти неразличимо, превратилось в темный силуэт.

«Сейчас по Парижу бродит много недовольных. Разного рода радикалы, анархисты, экзальтированные поэты, которые ненавидят государство и все, что оно символизирует. Пьер Дюваль был символом. Ярким. Возможно… возможно, вам стоит поискать в этом направлении? Это была бы очень понятная, очень логичная версия. Политическое убийство, замаскированное под действия маньяка. Это сняло бы панику с обывателей и позволило бы нам заодно прижать к ногтю кое-какие экстремистские ячейки».

Он подбросил ему наживку. Аккуратно, элегантно. Ложный след, который уводил от грязного белья министерства в сторону удобных и беззащитных врагов.

«Я ищу убийцу, месье министр. А не политического оппонента», – тихо, но твердо произнес Дюбуа.

Роше несколько секунд смотрел на него, и в темноте силуэта Дюбуа почувствовал, как холодный взгляд министра взвешивает его, оценивает его упрямство.

«Вы хороший полицейский, Дюбуа. Возможно, даже слишком хороший для нашего времени, – наконец сказал он, и в его голосе прозвучало нечто похожее на сожаление. – Но поймите, сейчас не время для идеализма. Сейчас время для эффективности. Я не приказываю вам, комиссар. Я лишь указываю на приоритеты. Найдите мне убийцу. Любого. Но сделайте это быстро. Пока эта история не вышла из-под контроля и не похоронила под собой не только репутацию моего министерства, но и вашу собственную карьеру».

Это была угроза. Вежливая, облаченная в форму отеческого совета, но оттого не менее реальная.

«Ваши эксперты могут начинать, – Роше вернулся к своему столу, давая понять, что разговор окончен. – Мой секретарь передаст вам все необходимые пропуска. Держите меня в курсе. Лично. О каждом вашем шаге».

Дюбуа кивнул, развернулся и вышел. В коридоре его ждал тот же безмолвный охранник. Когда тяжелая дверь кабинета министра закрылась за его спиной, он почувствовал, как с плеч упало напряжение, но на его место пришла глухая, ледяная ярость.

Он шел по гулким мраморным коридорам, и холод камня, казалось, проникал в него через подошвы ботинок. Он только что вышел из кабинета, где ему недвусмысленно предложили совершить сделку с совестью. И он понял, что теперь у него два врага. Один – безумный художник, который убивает во имя красоты. А второй – холодный, расчетливый политик, который готов пожертвовать истиной во имя порядка. И Дюбуа еще не знал, кто из них опаснее.

Флорист оставлял после себя трупы и цветы. Роше и ему подобные оставляли после себя ложь, которая отравляла саму ткань реальности.

Когда он вышел на улицу, сырой парижский воздух показался ему чистым и свежим, как после грозы. Он достал сигарету, но рука его слегка дрожала. Он посмотрел на серое небо, затянутое облаками. Дело Пьера Дюваля стало точкой невозврата. Теперь это была не просто охота на маньяка. Это была битва за право называть вещи своими именами. Битва, в которой он был почти один. И цена поражения в этой битве была гораздо выше, чем просто еще один нераскрытый «висяк». Ценой была его собственная душа.

Красная сельдь в Сен-Жермен

Дождь перестал быть событием и превратился в состояние атмосферы, в постоянную серую влагу, которая пропитывала плащи, мысли и газетные заголовки. Выйдя из министерского склепа Пале-Рояль, Дюбуа не поехал сразу на набережную Орфевр. Он пошел пешком, без цели, позволяя городу омыть его, смыть с него липкий налет чужой воли, чужой лжи. Он чувствовал себя шахматной фигурой, которую только что передвинул невидимый игрок на заранее проигрышную клетку. Предложение министра Роше не было просто циничным советом; это был приказ, облеченный в бархат, ультиматум, поданный на серебряном блюде. Ищи там, где светло, а не там, где потерял. Найди нам монстра, которого мы сможем понять и скормить толпе.

Он шел вдоль Сены, глядя на ее свинцовую, равнодушную воду. Река несла в себе отражения мостов и облаков, перемалывая их в мутную, зыбкую картину, лишенную четких очертаний. Такой же стала и правда в этом деле. Теперь у каждого факта была тень, отброшенная политикой. Каждая улика могла быть не ступенькой к истине, а камнем, подброшенным ему под ноги.

Когда он вернулся в префектуру, Готье встретил его у двери кабинета, его лицо было смесью нетерпения и тревоги. Молодой инспектор держал в руках свежие газеты. Заголовки кричали, захлебываясь истерикой: «ФЛОРИСТ БЬЕТ В СЕРДЦЕ РЕСПУБЛИКИ!», «ТЕРРОР В ПАЛЕ-РОЯЛЬ!». Имя Роше не упоминалось нигде. Утечка была дозированной, хирургически точной.

«Патрон, весь город стоит на ушах! Звонки не прекращаются. Префект рвет и мечет. Что там произошло?»

Дюбуа прошел к своему столу, бросил на него мокрый тренч. Он посмотрел на схему связей, которую Готье так тщательно чертил вчера. Паутина фактов, которая теперь казалась детским рисунком.

«Произошло то, Лоран, что наше расследование получило нового куратора. И его не интересуют наши схемы. Он хочет, чтобы мы написали финал для этой пьесы. Быстро и разборчиво».

Готье не понял. Его прямой, честный ум еще не был приспособлен к таким кривым зеркалам. «Но как? У нас нет ничего, что связывало бы Дюваля с баронессой или букинистом!»

«Значит, эта связь нам больше не нужна, – Дюбуа достал сигарету, закурил. Дым показался ему единственным честным веществом в этой комнате. – Нам указали новое направление. Политическое. Радикалы, анархисты, вся эта пена, что кипит на бульваре Сен-Жермен. Люди, которые ненавидят государство в лице месье Дюваля».

На лице Готье отразилось недоумение, которое быстро сменилось профессиональным азартом. Это была понятная, конкретная задача. Враг был осязаем. У него были адреса, имена, политическая программа.

«Сен-Жермен… – задумчиво произнес он, уже роясь в картотеке. – Там сейчас кого только нет. Экзистенциалисты, сюрреалисты, троцкисты… Они все ненавидят буржуазию, к которой принадлежали и баронесса, и Дюваль. Это может быть…»

«Это может быть чем угодно, – прервал его Дюбуа. Его голос был ровным, лишенным всяких эмоций. – Начинай копать, Лоран. Проверь все досье на известных смутьянов. Но начни с другого. Начни с личной жизни баронессы де Ламбер. Мы искали деловых партнеров, наследников. А давай поищем тех, кого она бросила. Отвергнутая страсть – это тоже своего рода радикализм. Самый древний и самый опасный».

Он сам не до конца понимал, почему дал это второе поручение. Возможно, это была инстинктивная попытка сопротивляться, удержать в руках хотя бы одну нить, не спущенную ему сверху. Или, может быть, это был отголосок его разговора с Элизой Рено, ее слов о чудовищах, рожденных из тьмы.

Квартал Сен-Жермен-де-Пре жил по своим законам, дышал другим воздухом. Здесь запах денег и власти уступал место смеси ароматов свежесваренного кофе, едкого дыма «Gitanes», пыли из книжных лавок и едва уловимого флера интеллектуального снобизма. Дюбуа сидел за столиком в «Les Deux Magots», делая вид, что читает «Le Monde», и наблюдал. Он чувствовал себя чужаком, антропологом, попавшим в племя, чьи ритуалы и язык были ему непонятны. Молодые люди в черных свитерах с высоким горлом и серьезными лицами спорили о Сартре и Камю, их слова тонули в джазовых импровизациях, доносившихся из подвального клуба напротив. Девушки с подведенными черным карандашом глазами и безразличными лицами курили одну сигарету за другой, словно участвуя в соревновании по изящному саморазрушению.

Это был мир идей, мир поз, мир бунта на продажу. Они презирали буржуазный порядок, но пили кофе по цене обеда рабочего из Бельвиля. Мог ли Флорист выйти из этой среды? Дюбуа сомневался. В преступлениях убийцы была холодная, почти математическая точность, дисциплина маньяка. А здесь царил культ хаоса, культ прекрасного беспорядка. Убийства Флориста были классической сонатой, исполненной на виолончели из человеческих костей. А здесь звучал рваный, диссонирующий бибоп.

Готье нашел его на следующий день. Он ворвался в кабинет Дюбуа, возбужденный, как гончая, напавшая на след. В его руках был тонкий рапорт.

«Патрон, у меня есть! Марк Рива. Двадцать шесть лет. Художник. Авангардист. Снимает мансарду на улице Сервандони. И, что самое интересное, – Готье сделал драматическую паузу, – он был последним официальным любовником баронессы де Ламбер».

Дюбуа отложил ручку. «Подробнее».

«Отношения были бурными. Она – его меценат, он – ее молодой гений. Классическая история. Но три месяца назад она его бросила. Судя по показаниям ее горничной, мадам Пикар, это был грандиозный скандал. Он устраивал сцены, кричал, что она ничего не понимает в настоящем искусстве, что она просто старая кошелка, покупающая себе молодость. В последний раз он приходил к ней за неделю до убийства. Горничная слышала, как он кричал: «Ты еще пожалеешь об этом! Я тебя увековечу так, что весь Париж содрогнется!».

Готье победоносно посмотрел на Дюбуа. Мотив был налицо. Угроза была произнесена. Картина складывалась.

«Что с его алиби на вечер убийства баронессы?»

«Никакого, – Готье почти светился от удовольствия. – Говорит, что был один в своей студии, работал. Пил. Никто его не видел с полудня до следующего утра. То же самое в день убийства Дюваля. Он был на какой-то пьянке в Латинском квартале, но ушел рано, около девяти вечера. Никто не знает, куда».

«А Лефевр? Букинист?»

«Здесь сложнее, – признал Готье. – Прямой связи нет. Но его студия в двух шагах от лавки Лефевра. И, как говорят, Рива постоянно был в долгах. Возможно, он пытался ограбить старика, тот его узнал, и…»

Это было слабое место. Очень слабое. Но для начальства, жаждущего результата, оно могло сойти за прочную балку.

«Характер?» – спросил Дюбуа, хотя уже представлял себе ответ.

«Вспыльчивый, заносчивый, агрессивный. Несколько раз задерживался за драки в барах. Считает себя непризнанным гением, ненавидит всех и вся: буржуазию, критиков, правительство… Пьер Дюваль, как глава управления изящных искусств, несколько раз отказывал ему в участии в официальных выставках. Так что и здесь есть мотив – профессиональная месть».

Готье откинулся на спинку стула. «Патрон, это он. Ревность, месть, безденежье. Весь букет. Он идеально подходит. Это наш человек».

Дюбуа молчал. Он смотрел в окно на серую реку. Да, Марк Рива подходил. Он подходил слишком хорошо. Он был словно вырезан из картона по лекалам, предоставленным министром Роше. Бунтарь, презирающий власть. Обиженный любовник. Неуравновешенный психопат. Идеальный козел отпущения. Интуиция, этот старый, больной пес, который спал где-то в глубине его души, заворочалась и глухо зарычала. Что-то было не так. Все это было слишком просто. Слишком грубо.

«Поехали, посмотрим на этого гения», – сказал он, поднимаясь и накидывая тренч.

Студия Марка Рива располагалась под самой крышей старого дома на улице Сервандони, в двух шагах от Люксембургского сада. Лестница была узкой, винтовой, со стертыми деревянными ступенями, пахнущей сыростью и кошками. Чем выше они поднимались, тем сильнее становился другой запах – резкий, химический дух скипидара и масляных красок.

Дверь им открыл сам Рива. Он был высоким, костлявым, с копной взъерошенных черных волос и горящими, лихорадочными глазами. На нем была испачканная краской рубаха, надетая на голое тело, и старые вельветовые штаны. Он не был пьян, но в его зрачках плескалось то нервное, электрическое возбуждение, которое бывает от бессонницы, алкоголя или слишком долгого пребывания наедине со своими демонами.

Он смерил их презрительным взглядом. «Что нужно полиции в храме искусства? Пришли арестовать мои картины за оскорбление общественного вкуса?»

«Комиссар Дюбуа, – представился Жюльен. – Мы можем войти, месье Рива? У нас к вам несколько вопросов».

Рива усмехнулся, но отступил в сторону, пропуская их внутрь. Мансарда была одним большим, заваленным хламом помещением. Единственное, огромное, выходящее на север окно было заляпано краской и грязью, и сквозь него в студию проникал тусклый, рассеянный свет, похожий на тот, что бывает на дне аквариума. Пространство было полем битвы. Вдоль стен громоздились холсты – огромные, агрессивные, покрытые яростными мазками чистых, кричащих цветов. На полу валялись пустые бутылки из-под вина, засохшие тюбики с краской, грязные тряпки, стопки книг. В углу стоял старый диван с вылезшими пружинами, на котором спал тощий черный кот. Воздух был густым, его можно было резать ножом.

«Располагайтесь, если найдете где, – Рива махнул рукой в сторону хаоса. – Только не садитесь на эскизы. Они стоят дороже, чем вся ваша полиция вместе с министром культуры».

Дюбуа остался стоять, медленно осматриваясь. Его взгляд цеплялся за детали. За набросок женского тела, яростно перечеркнутый углем. За незаконченный портрет, в котором черты лица были искажены до неузнаваемости, превращены в гримасу боли. В этом хаосе не было ни капли той холодной, выверенной эстетики, которая была присуща Флористу. Здесь была стихия, ярость, выплеснутая на холст. Не хирургический скальпель, а топор мясника.

Готье, не привыкший к таким декорациям, начал сразу, по-деловому. «Месье Рива, вы были знакомы с баронессой Элен де Ламбер?»

«Знаком? – Рива расхохотался. – Милый мой слуга закона, я ее трахал. Я ее любил. Я ее ненавидел. Я ее писал. Это немного больше, чем «знаком», не так ли?»

«Вы угрожали ей, – Готье сверялся со своим блокнотом. – За неделю до ее смерти вы сказали, что «увековечите ее так, что Париж содрогнется».

«Конечно, сказал! – Рива подошел к одному из холстов, повернул его к ним. На картине было изображено женское лицо, распадающееся на геометрические фигуры, из глазниц текли красные слезы. – Вот! Вот мое бессмертие для нее! Я хотел написать ее портрет. Портрет ее страха, ее пустоты, ее увядания! Я хотел содрать с нее эту маску благополучия и показать червей, которые копошатся у нее в душе! Это и есть настоящее искусство, а не те сладенькие пейзажики, что она вешала у себя на стенах!»

Он говорил страстно, размахивая испачканными в краске руками. Он был актером, упивающимся своей ролью проклятого поэта.

«А где вы были в ночь с десятого на одиннадцатое октября?» – невозмутимо продолжал Готье.

«Здесь, – Рива обвел рукой студию. – Пытался выблевать на холст весь этот ваш паршивый мир. Пил. Может, спал. Я не отмечаю время в календаре, инспектор. Время – это буржуазный предрассудок».

«Вас кто-нибудь может это подтвердить?»

«Мой кот, – Рива усмехнулся. – Но он не любит разговаривать с полицией. У него принципы».

Дюбуа молчал, он просто наблюдал. Он видел браваду. Видел злость, обиду, горечь. Он видел талант, отравленный желчью. Но он не видел холода. Он не видел того ледяного, запредельного спокойствия, которое должно было быть у человека, способного поставить идеальную розу рядом с телом своей жертвы.

«А Пьер Дюваль? – спросил ДюбуА тихо, вклиниваясь в допрос. – Вам знакомо это имя?»

Рива резко повернулся к нему. Его взгляд стал жестче. «Чиновник. Кастрат от искусства. Человек, который решает, что такое красота, исходя из сметы. Он трижды заворачивал мои работы с Салона. Говорил, что они «деструктивны». Конечно, деструктивны! Я хочу разрушить ваш уютный мирок, построенный на лжи и лицемерии! Так что да, я не стал бы плакать на его могиле. Я бы принес туда бутылку дешевого вина и выпил за то, что одним идиотом в мире стало меньше».

«Достаточно, чтобы убить?» – так же тихо спросил Дюбуа.

Рива на мгновение замер. Его бравада дала трещину. В глубине его лихорадочных глаз Дюбуа увидел нечто похожее на испуг. Он понял, что это уже не игра.

«Убить? – он снова рассмеялся, но смех прозвучал фальшиво. – Я художник, комиссар, а не мясник. Я убиваю на холсте. Это честнее. И за это не сажают в тюрьму. Пока что».

Готье посчитал это признанием. Он сделал знак Дюбуа. Все было ясно. Мотив, угрозы, отсутствие алиби, агрессивное поведение. Полный набор.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.