Агата Богатая
сама виновата

триггер

В последнее время меня триггерят новости о случаях, связанных с домашним насилием. Задавая вопрос почему, мне на ум приходит только один ответ – я сама прошла через личный ад.

Но, странное дело, мою историю память превратила в капсулу, к которой долгое время у меня не было желания прикасаться. Нет, я ходила к психологам и к психотерапевтам. Наверное, они мне помогли справиться с мучительными воспоминаниями и не винить в произошедшем саму себя.

И все же. Те события в одном из отрезков жизни запечатались в моем сознании навсегда. Хотя мне, разумеется, советовали забыть о кошмаре. Но ужас нашего существования состоит в том, что память хранит все.

Для чего? Имея такой опыт, нормальный человек, вряд ли снова будет искать таких же болезненных ощущений. Как показывает статистика, жертвы, пережив однажды насилие, как ни странно, опять оказываются в странных мучительных отношениях, словно не видят никакого другого сценария своей жизни и не способны выйти из замкнутого круга.

Есть ли из этого выход, спрашиваю себя я? Может ли жертва, попавшая в лапы к тирану, выбраться из западни? Что нужно сделать, чтобы тебя не били? И нужно ли вообще что-то делать, ведь такая постановка вопроса априори звучит парадоксально и нелепо?

Человека нельзя бить ни при каких обстоятельствах, это же очевидно. Но почему тогда бьют и бьют самые близкие люди? И те, которых мы паталогически любим, кому отдаем все свое сердце? Почему?

Все эти вопросы задавала самой себе я тогда, когда оказалась в капкане трагедии и продолжаю задавать сейчас, хотя в моей жизни на данный момент нет ни одного повода, чтобы размышлять о насилии.

Но что тогда заставляет меня снова и снова возвращаться в тот день и в тот час, когда все это произошло? Зачем мне это? И есть ли в этом анализе прок и ценность? Не для меня, но хотя бы для других жертв, которые именно сейчас находятся в том же состоянии, в котором пребывала когда-то я?

Есть ли в этом моя вина, которая долгое время съедала меня изнутри, и которая до сих пор заставляет о себе вспоминать временами в виде мучительной рефлексии на резонансные преступления, связанные с садизмом?

Мне хочется снова систематизировать и проанализировать природу этого явления в сегодняшнем времени, когда прошло много лет, и мои раны от боли и унижения частично затянулись.

Но продолжают ныть, если к ним прикасаться. Как это было?

природа насилия

– Эви. – Задаю я вопрос своей помощнице по дому, которая по совсметительству еще и шаманка. – Почему мне хочется вспомнить ЭТУ историю? Есть ли в моем желании некоторая ненормальность?

– А ты у себя спроси. – Отвечает она серьезно.

– Нет никаких ответов. – Вру ей я.

И по инерции смотрю в окно. Там бирюзовое небо в розоватых разводах. Изумительное сочетание цветов, которое меня завораживает. На этом полотне отчетливо вырисывываются тоненькие веточки берез и летающие черные птицы. И купола Храма, звуки колока которого доносятся до моих ушей.

Мы ,по обыкновению, проснулись очень рано. Эви ночевала в нашей квартире, чтобы не возвращаться в тайгу. Ее дом очень далеко от города. Это неудобно, когда погода портится. А она испортилась прямо перед Новым годом.

Дождь и слякоть. Это удивительно. Снег с его покровами мне нравится больше. И кажется, что белые покрывала все прячут и все исправляют. Чистота. Но сегодня кругом грязь и лужи, которые зима пытается снова заморозить. Голодедица.

Рядом мельтешит моя кошка Принцесса. Она мечтает выловить хотя бы одного голубя. И не потому что она агрессивная или злая. Это в ее природе – быть охотницей.

– Это природа? – Вдруг кидаю Эви я.

Она медленно кивает головой и улыбается. Лицо ее озаряется светом. Эви невероятно красива.

– Всегда будут тираны и жертвы. Охотники и добыча. Мы остались животными. Так устроен мир. – Констатирует шаманка, обескураживая меня своим заявлением.

– Мы же....– Теряюсь я. – Социальные существа....

– Инстинкты. – Снова поясняет моя гуру. – Они остались.

– Но есть законы. Общество. – Спорю с ней я.

– Наказание – это лишь следствие поступков, но не их предотвращение. – Отрезает меня шаманка.

– Ты хочешь сказать, что насилие нельзя устранить или победить? – Недоумеваю я.

– С природой вообще невозможно бороться. – Перебивает меня Эви.

– Но люди поворачивают русла рек вспять. Создают роботов и клонов. Вырубают деревья....– Привожу примеры я, разгоряченная откровением шаманки.

– А толку? – Щурит глаза она. – Каков результат?

Я, сбитая с толку, молчу.

– Пойдем лучше завтракать. – Предлагает моя помощница, стараясь закончить наш странный диалог и намекая на то, что мой муж уже проснулся и ждет от меня сырников и горячего кофе.

А он и правда стоит уже в дверях гостиной совершенно бодрый и смотрит на нас с Эви с недоумением.

Я послушно иду ставить турку на плиту и сотейник с овсянкой, все еще размышляя о сказанном. И игнорирую заказ мужа на еду из творога. Сегодня мне лень заморачиваться с тестом. Каша сварится быстрее, это очевидно.

Утренний пейзаж меняется – птицы перестают хаотично чертить линии в небе. Медленно из-за горизонта появляется огромный шар, освящая собой всю эту картину. Будет морозно, отмечаю про себя я.

-

бьет – значит любит?

Когда муж удаляется на работу, а Эви возвращается в тайгу, я, оставив грязную посуду на столе, начинаю вспоминать. Именно тот кусок своей жизни, когда со мной ЭТО произошло. Но зачем?

Как будто в унисон страхам моей души, наша кошка мяукает так сильно, что нервирует меня. Я пытаюсь не обращать внимание на вопли Принцессы. Это ее бунт против нашего с мужем "домашнего насилия". Мы не выпускаем это чудовище в подъезд, поскольку боимся ее исчезновения.

Такое мы уже проходили. Это ужасно. Невыносимо. Как будто теряешь ребенка. Нет уж…

Принцесса сбегает из дома всякий раз, когда открывается входная дверь. Носиться по подъезду зимой – не самая лучшая идея, даже если это подъезд элитной многоэтажки. Утром куда приятнее укутаться во что-то уютное и теплое, а не заниматься физкультурой.

Потому да, Принцесса должна смириться со своей несвободой. Но не хочет быть покорной узницей – истошно вопит аж…три часа кряду. Мои уговоры и угрозы сдать ее обратно в приют не помогают.

Я беру кухонное полотенце и с силой хлопаю по подлокотнику кресла, изрядно разозлившись на дикий ор кошки. И так делаю несколько раз, борясь с желанием кошку просто придушить.

И отмечаю про себя этот парадокс – я проявляю свою жестокость, а ведь сильно люблю Принцессу. Настолько, что не продала бы ее ни за какие сокровища. Тогда почему я так легко могу с ней расправиться? И специально беру тряпку, чтобы напугать хлопками бедное животное?

От страха Принцесса забивается под тяжелые портьеры и сидит там долгое время, не понимая, что происходит. И навсегда уже успокаивается, забыв о требовании выпустить ее прогуляться на улицу.

Полдня я мучаюсь чувстовом вины, впрочем, как всегда, когда я проделываю такие трюки. Мне стыдно и невыносимо от того, что я не умею держать себя в руках. И еще одна история снова не дает мне покоя, к которой я причастна.

И в которой я уже не жертва, как в ТОМ самом случае, а тиран. Но почему человек так легко переходит из амплуа жертвы в роль тирана? Неужели такова наша Природа, как пояснила шаманка?

Нет, я не бью кошку, поскольку понимаю, что в гневе я могу ее просто убить. Или покалечить. Какая-то сила растет во мне всякий раз, когда раздражение перетекает в агрессию. И другая сила ее удерживает – это осознание, что Принцессе будет больно.

Можно ли регулировать эти состояния вот такой злости и чувства раскаяния? И виновата ли Принцесса в том, что меня довела?

Все эти параллели я провожу, пока мучаюсь угрызениями совести и пытаюсь достать забившуюся в угол Принцессу. Она смотрит на меня своими нежными и совершенно жалостливыми глазами с недоумением – как такое может быть?

И не верит в то, что ее любимая мама способна на такое преступление. Но тут же подставляет мне свой животик и мурлыкает умиротворенно при моих попытках осторожно погладить ее по шерсти.

– Она же тебя любит, – звучит какой-то голос внутри меня, – а ты с ней так. Это не она – чудовище, а ты, которая сорвала свою беспомощность на ней.

Тираны – беспомощны в своей любви. Бьет – значит любит, анализирую я ответы, которые приходят мне на ум. Те, которые меня били, любили. Или нет?

В какой-то дурацкой книге я читала о феномене садо-мазохизма. Это тоже одна из форм любви. Когда насилуют – тоже любят. Что-то подобное звучало в эссе ученего или просто чудака и философа.

И снова на ум мне приходит история, в которой я – жертва.

про потаскух

Антон – самое отвратительное мое воспоминание, которое всякий раз заставляет понижать самооценку и вообще сомневаться в своих умственных способностях. Но наш роман и даже сожительство случилось, а значит и такой опыт в моей жизни был. Его не забудешь и не вычеркнешь из памяти.

Сегодня я вряд ли связалась бы с мужчиной, похожим на него хотя бы внешне. Совершенно не мой типаж. Но что заставило меня в тот вечер поддаться его напору? Моя неуверенность в себе? Привычка бояться отказа? Глупость? Вера в хорошее? Одиночество?

Или обычная беспечность, которая вырастает тогда, когда ты отправляешься c подругой в ночной клуб развлечься и немного перебираешь с алкоголем? Подробностей я уже не помню.

Или помню, но не хочу вспоминать? Никаких красивых ухаживаний и пафосных фраз – только помутнение в рассудке, громкая музыка и .....странное возбуждение от наглости мужчины, которого я едва знаю.

Последний пункт – самый постыдный. Самый ненормальный. О котором я стесняюсь поведать психологам. Не то, что психологам – себе в первую очередь! О безумном желании секса. Просто секса здесь и сейчас.

Женщину принято осуждать за ее естественные желания. Тогда почему Природа нас одарила ими? Почему в нас есть гормоны, заставляющие отдаваться первому встречному без всяких прелюдий?

Что это за история? Что за извращенность? Что за распущенность? Хотела бы я спросить у себя я. Этот голос слышу я в своей голове, похожий на менторский тон мамы, строгой учительницы, которая повторяет:

– Не вздумай раздвинуть ноги перед мужиком сразу же. Так делают только падшие девки, которых используют, как унитаз для слива грязи. Никто и никогда на тебе после этого не женится. А ты такая мягкотелая, что способна поддаться любому наглецу из подворотни! Принесешь в подоле – вышвырну за порог!

Мне тогда как раз исполнилось тринадцать, и у меня только начались первые месячные. Моя кровь испачкала светлое платье и белые трусики. И мне не удалось скрыть этот момент от мамы, потому что я не понимаю, что со мной происходит. Я слишком наивна и слишком запугана, чтобы разбираться в тонкостях женской физиологии.

Я – отличница и послушная девочка. И вдруг со мной происходят эти странные и постыдные вещи! Причем, в присутствии кучи наших родственников, которые с любопытством смотрят на меня.

Теперь не будет так, как было раньше, почему-то уверена я. В мей жизни что-то изменилось – я стала другой. Настоящей женщиной, а не девочкой. И это очень серьезно. И имеет миллион оттенков. Раз, и ты уже не порядочная и любимая, а просто потаскуха, как минут пять назад уверяла мама.

Как это ужасно – стать шлюхой! Шлюх используют и никогда на них не женятся. Быть шлюхой – быть всегда униженной и что-то типа второго сорта. А что может быть ужаснее для женщины?

Но почему тогда я отдаюсь Антону буквально через несколько минут после нашего знакомства, когда он силой затаскивает меня в мужской туалет? И испытываю при этом самый настоящий оргазм? Это от выпитого вина или от моей распущенности? Отчего все это?

Отвращение к самой себе и стыд заставляют меня вернуться в тот самый момент, когда я слышу голос Антона:

– Ты, грязная тварь, у тебя, течка. Ты мне испачкала белые джинсы. Сейчас заставлю тебя все это вылизать!

Дикий ужас во мне смешивается со стыдом и с желание отменить это недоразумение, стать снова послушной, а значит любимой.

Антон хватает меня за волосы и пытается поставить на колени, но кабинка туалета слишком узкая для таких манипуляций. Дверь неожиданно открывается, и я оказываюсь полуголой перед толпой мужчин, которые делают вид, что все нормально, но, кажется, им интересен сам процесс.

Зачем я здесь и почему мне так плохо, пытаюсь понять я, борясь с приступами тошноты? Но не успеваю окончательно прийти в себя и, начинаю рыгать прямо на кафельный пол в туалете. Потом падаю от слабости в эту жижу, ощущая всю ее липкость и гадость.

про психологов

Мой очередной клинический психолог – это очень тучная дама в шубе из меха рыси. Брюнетка с восточной внешностью – сильно подведенные черным карандашом глаза, неестественные кустистые брови, такие же искусственные губы. Некрасивая, но самоуверенная.

– Попытайся вспомнить каждую мелочь. – Требует чужая женщина, которая просит называть себя Светой и обращаться к ней на "ты".

Я пытаюсь выудить из своей памяти подробности, которые мы будем с психологом обмусоливать и за которые мне почему-то стыдно. Есть стойкое ощущение, что Света меня осуждает. Это читается в ее фразах.

– Ты кончала, когда тебя насиловали все эти мужики? – Бьет меня по больному незнакомка с отвратительными бровями и макияжем из фильмов ужасов.

Сегодня мы подошли к теме группового изнасилования, которое случилось со мной еще в студенческие годы по моей глупости. Этот факт самым прямым образом влияет на мою историю с Антоном. Мне нужно на этом моменте заплакать или начать заламывать руки, но ничего такого со мной не происходит. Я просто сижу на диване в кабинете специалиста, который помогает людям с ПТСР, и смотрю в окно.

Снег падает крупными хлопьями, и хочется долго гулять, сходить в парк, где уже построили ледяные городки и украсили высоченную елку, кататься с горок и упасть в сугроб. Долго лежать в снегу, как в детстве. И рассматривать снежинки, которые прилипнут к варежкам. И окунуться в самое настоящее счастье.

– Ты слышишь меня, Агата? – Повышает на меня голос раздраженная Света.

И я не могу понять, зачем я сама выбрала психолога, которая ненавидит красивых блондинок. Во мне появляется желание встать с этого до невозможности серого дивана и уйти. И сказать только одну фразу очень толстой женщине в шубе из натурального меха:

– Иди на хуй! И не смей меня осуждать!

Во мне борются отличница, которая привыкла слушать властную маму, и хабалка, выжившая во всем этом аду. Я молчу и продолжаю быть невыносимо отрешенной и холодной. Хотя Светлана ждет от меня эмоций и драмы. И мое поведение ее, я это отчетливо осознаю, раздражает. Именно поэтому она зачем-то накинула на свое рыхлое и безобразно огромное тело шубу, хотя в кабинете душно.

Но необратимость со мной уже случилась. Ничего не изменить. И нет смысла истязать себя неуместной истерикой. Так думаю я, продолжая мучиться дурацкой психотерапией.

Хотя, нет – ни о чем я не думаю. Только фантазирую, рассматривая огромную городскую площадь в окно и пытаясь докопаться до самой глубины своего подсознания.

Пора, наверное, успокоиться и начать жить. Но я снова и снова вляпываюсь в какие-то тупые и жесткие истории. Вот и сейчас Антон выжег меня изнутри и заставил страдать, но я продолжаю с ним жить и его содержать, унижаться перед ним, тянуть резину в отношениях, у которых нет никакого будущего.

Или есть? Есть ли шанс у страсти? Или это не страсть, а обычное звериное желание секса, которым мы наслаждаемся с моим новым любовником бесконечно? И это занятие стало моим наркотиком. И спасением от вечной душевной боли, которую я периодически заглушаю транквилизаторами и водкой.

Но я не алкашка, в этом я пытаюсь себя убедить, когда мои коллеги указывают мне на то, что от меня воняет перегаром. И что мои ежедневные опоздания на работу их утомили. Именно поэтому шеф вызывает меня на ковер и предупреждает о том, что если я не завяжу с таким образом жизни, меня ждет увольнение.

От досады я снова записываюсь на прием к психологу и покупаю себе по дороге домой пару бутылок пива. Завтра выходной, и мы проведем его вместе с Антоном, как обычно, в постели.

– Я хочу в туалет. – Вдруг слышу свой голос я, когда Светлана что-то записывает в своем блокноте и объясняет мне причины моей ненормальности.

– Время нашей втречи еще не закончено. – Обрывает меня она, но я почему-то встаю с дивана и иду к выходу.

– Мне насрать. – Говорю ей я, направляясь к двери, чтобы успеть по нужде.

У меня – вечные проблемы с ЖКТ. И это еще одна моя драма. Однажды я не добежала до туалета прямо на улице. Впрочем, такие явления происходят со мной с детства. Маму всегда это нервировало и доводило до бешенства.

И Антона тоже. Он – Скорпион по гороскопу и реагирует на любую мелочь с присущей ему гиперболизацией чувств. Каждый раз меня спасает то, что любой наш скандал заканчивается каким-то ненормальным сексом.

Когда я оказываюсь одна в туалете, то выдыхаю. В этот раз повезло не опозориться. Жаль, что придется вернуться к Светлане, чтобы одеться и забрать свою сумочку. И продолжать эти чертовы сеансы!

Зачем я на это подписалась!

про бывших балерин

Когда Света меня отпускает, я шустро выбегаю из ее кабинета, чтобы вернуться домой. Вернее на квартиру, которую нашел нам Антон, но оплачиваю ее почему-то я. Одну комнату. В других двух живет хозяйка – Надежда Ивановна, спивающаяся балерина, со своим сожителем, каким-то вором в законе, очень добродушным маленьким мужичком в татуировках Пашей.

Сама холупа – это хрущевка с совдеповским ремонтом. Обстановка в квартире из тех же времен – ковры на стенах, сервант, но без хрусталя, чайные сервизы со сколами, тарелки из общественных столовых.

Наша комната – это конура с единственным очень старым обоссанным диваном и креслом из девяностых, которое воняет собачьей шерстью. Но с балконом, вид с которого открывается на кладбище.

Покойники – это лучшие соседи, поскольку никогда вас не потревожат. Когда я возвращаюсь с работы, то однозначно выбираю короткую дорогу – через погост. Там всегда стоит тишина, поскольку могилы заброшенные. На этом месте построили целый больничный комплекс. Очень удачно, кстати, размышляю я.

Если тебе приходит в голову мысль сдохнуть, то можно, например, лежа на каком-нибудь восьмом этаже кардиологии, смотреть в окно и размышлять о смерти – рядом, кстати, остался старенький морг.

Когда я прохожу мимо одноэтажного строения с решетками на окнах, то всегда заглядываю внутрь через стекла, пытаясь хоть что-то в них разглядеть. Но ни разу мне еще не удалось встретиться с тем, как разделывают трупы. Темно и ничего не видно.

С очень добродушной, но беспробудной алкоголичкой Надеждой Ивановной мы часто болтаем о жизни и о смерти, когда выходим на балкон покурить. Паша периодически сдает ее под капельницы, и это очень удобно – психдеспансер тоже рядом и даже не окружен колючей проволокой, как в дешевом кино про сумасшедших.

С Надей мы каждый вечер опрокидываем по стопке водки, если Паша куда-то исчезает. Поскольку для хозяйки квартиры – ее сожитель авторитет. Она его боится паталогически, но продолжает злоупотреблять.

– Он меня однажды бил до такой степени, – вспоминает Надя, – что сломал все пальцы на руках и ногах. Теперь мне сложно справляться с ревеле и глиссе.

– Но растяжка осталась! – С восхищением замечаю я, зная, что моя собутыльница с радостью распластается в очередном шпагате, чтобы меня удивить.

Что Надя, разумеется, и пытается изобразить, выбрасывая одну ногу перпендикулярно полу. Выглядит она в исполнении этого трюка комично, поскольку какие-то облегающие ее штаны тут же распарываются по шву в районе промежности, обнажая интимные части тела этой давно уже несвежей дамы. Мне становится смешно и стыдно одновременно, но Надя продолжает выделывать комичные па, натужно, пытаясь не грохнуться в очередной раз прямо посреди тесного коридора квартиры.

Потом тащит меня в свою комнату к станку, чтобы продолжить удивлять сохранившейся физической формой. И с тоской произносит:

– Заебалась малехо. Беленькая есть у тебя? Паша разруливать уехал. Давай ебнем? Твой тоже, кажется, воторой день дома не ночует? А ты, как лохушка, сидишь и ждешь его. Дура ты – Агата! Скоро Антоха пиздить тебя начнет за покладистость, как мой меня. Но меня утилизировать давно пора, никудышняя я танцовщица и хозяйка так себе. А ты – образованная, в погонах. И красивая! Чего этого гада то терпишь? Ебет хорошо?

Меня накрывает тревога от того, что Антон, не предупредив меня, куда-то пропал. Такие трюки он проделывает со мной с завидной регулярностью, утверждая, что он не обязан передо мной отчитываться, поскольку я – не его жена.

Я, естественно, закатываю своему сожителю истерики, пытаюсь дозвониться до его сестры или друзей. Но бесполезно. Так будет и в этот раз, решаю я, соглашаясь скоротать вечер со своей хозяйкой и доставая из сумочки бутылки с пивом. Потом мне придется идти еще за водкой.

Ну а каким еще сопособом разогнать тоску? Впрочем, можно отправиться в гости к той самой моей подруге Ирме, с которой мы периодически куражились по ночным клубам. Но теперь мой стаус не позволяет мне куда-то смыться на выходные. Я позиционирую себя почти замужней женщиной. И убеждена, что должна дождаться Антона дома.

Надя сидит за кухонным столом – трясущимися руками откупоривает бутылку со спиртным, продолжает меня накручивать и стращать. Выглядит она жутко – от былой красоты, которую я видела на старых ее фото, не осталось и следа. Худоба. Одутловатость щек. Грязные жидкие пергидрольные волосы, затянутые в пучок, жуткий татуаж бровей, глаза с рыбьим блеском. Изуродованное побоями тело.

– Ну че уставилась то? – Хамит мне Надя. – Страшна? Если останешься со своим прихлебателем, в такую же превратишься. Сиськи то у тебя и ляжки сейчас зачетные, а у меня во – ноль и кости!

При этих словах моя собутыльница задирает громадную мужскую футболку и оголяет свое тощее тело в синяках. Секса в нем нет никакого, но Паша, тем не менеее, продолжает жить с этой алкоголичкой. Надеясь, наверное, на то, что в конце-концов отожмет ее трехкомнатную квартиру.

– Дочь моя, Ксюшенька, после изнасилования повесилась. – Откровенничает Надя. – С тех пор и пью, как тварь. Скорее бы уже сдохнуть. Паше, наверное, отпишу свою конуру. Пусть мужик хоть на старости лет найдет свой угол. Ведь всю жизнь провел у хозяина. Да ты наливай еще! Завтра не на работу?

Длинные монологи Нади прерывает телефонный звонок. Я испуганно беру трубку, надеясь на то, что это Антон объявился. Но это, как всегда, не он.

ПТСР

Дома спокойно, и эта тишина меня немного нервирует. Я привыкла к вечному хаосу в своей жизни – к шуму и крику, к паталогическим разборкам из тех времен, когда я жила на квартирах. Но сегодня в моей жизни есть только комфорт.

Мы приобрели с мужем элитную недвижимость в хорошем районе. Наши соседи – влиятельные люди без материальных проблем. У меня есть домработница Эви, которая помогает мне по хозяйству. Я ни в чем не нуждаюсь. И не работаю.

Мое утро размеренное и лишено тревог. С красивыми и вкусными завтраками, с созерцанием ландшафтов из окна, с размышлениями. Мне не приходится теперь напрягаться и бесконечно решать денежные и бытовые проблемы.

Я замужем. И муж, наверное, меня любит. И я его тоже, это очевидно. Мы путешествуем и отдыхаем в хороших отелях. Мне нравится проводить большую часть свободного времени в бассейне, заниматься своими хобби или весь день пробыть в спа-салонах. Это должно расслаблять и наполнять счастьем.

Особенно в загородном доме, в котором мы живем летом. И где все те же гармония и умиротворение. И снова рядом моя любимая Эви, гуру и подруга, помощница и самый близкий и дорогой для меня человек. Но я не ощущаю счастья.

И имею фобии, бессонницу, небольшой логоневроз, частичную потерю слуха, несколько заболеваний, связанных с гормональными нарушениями, лишний вес, ношу очки и ОКР-щик со стажем. Почему? Что не дает мне расслабиться и начать жить? И можно ли в моем случае начать все сначала?

Об этом я размышляю, набирая текст в редакторе для очередной книги и отвечая на звонок мужа, который предлагает на выходные отправиться в деревню и попариться в бане, погулять в хвойном лесу и растопить русскую печь. Я соглашаюсь, радуясь, как дитя, что выберусь на свежий воздух.

Поскольку окончательно превратилась в затворницу и редко выхожу на улицу, благо есть доставка продуктов и помощница Эви. И возможность оплачивать услуги тех, кто может о тебе позаботиться. Это удобно, черт возьми. И освобождает от ненужных социальных контактов.

Недавно мои соседи, шумная многодетная семья, съехали, поэтому тишина стала еще значительнее. Не слышно детских воплей за стеной и окриков всегда раздраженной мамы, которые наводили на меня ужас из детства. Но я не могу выдохнуть, прислушиваясь к шуму в подъезде и за окном. Мне все время кажется, что сейчас случится что-то невыносимое.

Что кого-то убьют или изнасилуют, как меня однажды. Или произойдет какая-то необратимость. От тревоги я решаюсь сварить себе яйцо всмятку и перекусить. И сварганить бутерброд из авокадо и кусочков буженины.

Я привыкла заглушать свою депрессию чем-то вкусненьким. Потому что завязала с алкоголем и антидепрессантами. Но не могу отказаться от всевозможных шипучек, которые можно быстро растворить в стакане воды, выпить и тут же уснуть.

К ним я прибегаю везде – даже если нахожусь в аэропорту. Это помогает мне не мыть так часто руки. От этой привычки я все еще не могу избавиться, хоть и отдала кучу денег психологам и врачам.

Еще мне нравится стерильная чистота и складывать белоснежные полотенца стопочками. Эта мания во мне укрепилась еще со времен сожительства с Антоном, садистом, который меня чуть не уничтожил.

Но зачем я снова возвращаюсь к теме насилия? Неужели моя душевная боль настолько меня мучает, что мне легче умереть, чем жить с комфортом? Да что со мной не так?

мама

Света снова возвращает меня в тот период, когда началась деградация моей личности. Мне нужно отказаться от этого специалиста, но я, как мазохистка, снова и снова наношу себе раны. Только уже не в буквальном смысле этого слова. Как раньше. А морально над собой издеваясь.

– Давай вернемся к теме твоего поноса. – Давит на меня очень толстая психолог с безобразными бровями, которые я мысленно удаляю лазером. И рисую в своем воображении другие – я художник и в полной мере способна увидеть настоящую красоту.

– Мне удалось с этим справиться. – Оправдываюсь я. – Микрофлору в желудке восстановили врачи, хотя и не верили в то, что такое возможно после попытки суицида с помощью медикаментозного отравления.

Когда я дохожу до слова "суицид", то замолкаю и начинаю хватать ртом воздух, вспоминая, как сразу же после того, как сбежала от своих насильников, наглоталась таблеток. И как лежала в реанимации. Долгое время жалея о том, что осталась жива.

После такой трагедии тяжело собрать себя по частям. Поэтому я до сих пор выгляжу несколько отрешенной и неэмоциональной. Так говорит мне педагог по ораторскому мастерству – что во мне нет эмоций. И что нужно уметь интонировать.

Зато косметологи меня хвалят, поскольку на моем лице – вечная маска ребенка и нет морщин. Как будто я навсегда осталась в том возрасте, когда мне запрещено было плакать.

– Заткнись! И не устраивай мне драму! – Кричит мама, запирая меня в темном туалете, когда я пачкаю свои штаны. – Съела дерьмо? Только попробуй снова насрать в штаны, убью!

У меня открывается рвота. Она смешивается с фекалиями, которые заставила меня съесть мама, и с кровью, которая хлещет из моего разбитого носа.

– Сколько тебе лет, Агата? – Тормошит меня Света. – Когда это произошло?

– Мне, кажется, не больше двух-трех лет. – С трудом выговариваю я, испытывая острое желание отмыться от всей этой гадости. – Я – вундеркинд, который с трех лет цитирует всего Онегина, но не может приучиться к горшку.

– Ты хочешь вымыть руки и прополоскать рот? – Спрашивает у меня Света. – Может опять хочешь в туалет?

И тут же другие голоса всплывают в моей памяти. Много мужских голосов, которые повторяют одно и тоже:

– Вот вода, иди подмойся, грязная шлюха. Пизду хорошо вычисти. Жопу и рот. Мразь.

Я, запертая в заброшенном доме толпой отморозков, послушно иду мыться в обычном ведре. Рядом на низенькой табуретке лежит кусок хозяйственного мыла. И какая-то половая тряпка, которой мне нужно вытереться насухо. Я – голая и действительно грязная. Но мне не холодно и уже не противно. Мне все равно. Все движения мои автоматические.

– Ты сама виновата. – Слышу в своей голове чей-то голос. – Не нужно было надевать такую короткую юбку и садиться в машину к посторонним. Видишь, к чему может привести такая глупость?

Это девяностые годы.

Но они переплетаются у меня с другим периодом. К тем голосам примешивается строгий мамин тон:

– Ты сама виновата. Не вздумай реветь. Я тебя, скотину, убью.

Она замахивается на меня ремнем, а я прикрываю свою голову руками. Неуклюже пытаюсь вытереть всю ту грязь, которая от меня осталась, но не справляюсь с этим.

И снова получаю несколько ударов от мамы по голове. Потом проваливаюсь в темноту.

В моем мозгу всплывают куски группового изнасилования, реанимация, ухмыляющееся лицо Антона.

Отчетливо вижу я его огромный беззубый рот, который говорит почему-то маминым голосом:

– Ты – мерзкая шлюха и дрянь. И никому никогда будешь не нужна. Никто и никогда на тебе не женится.

Очень грубый голос Светы превращается в звериный ор. Она становится живее, чем обычно.

– Агата. Почему ты не плачешь? Плачь! Кричи! Колоти вот эту подушку руками! Представь, что она – это твоя мама и все эти насильники! – Кричит мне она, подавая в руки какой-то мягкий предмет.

Но я сижу, как мертвая, ничего ей не отвечая.

– Агата! – Опять тормошит меня она. – Кричи! Кричи, слышишь! Ори и плачь!

Она встает со своего кресла, хватает меня за плечи и трясет со всей силы, потом бьет по щекам.

Но мне не больно, потому что Антон лупит меня сильнее. Особенно во время секса, когда приходит в экстаз. Мне стыдно появляться на работе, поскольку все мое тело в царапинах и в синяках. Но, кажется, я перестала чувствовать боль.

– Наши встречи придется отменить. – Сдается Света. – Я передам тебя своему коллеге. Психиатру. Твой случай запущенный.

В ответ я ничего ей не говорю. Мне становится абсолютно все равно, что будет дальше. Кажется, что я смотрю какой-то один и тот же повторяющийся фильм, который порядком мне надоел.

по понятиям

В тот момент, когда мы с Надей уже хорошо навеселе звонит почему-то Паша. Не на мой, а на ее телефон. Я имею некоторую тугоухость, поэтому путаю звонки на своем телефоне с чужими. Но уже адаптировалась к своему недугу настолько, что отказалась от инвалидности и вполне справляюсь с работой по специальности.

У меня два высших образования. Одно из которых юридическое, поэтому моя работа связана с госслужбой.

По испуганному лицу Нади я понимаю, что звонит Паша, который хочет узнать, трезвая ли она или нет. Та сует мне в руки телефон и просит сказать, что она куда-то вышла – к соседке, в магазин, в туалет.

Надежда Ивановна понимает, что если вернется ее сожитель, то он начнет над ней издеваться, как только я уйду на работу. Но у меня выходные, поэтому моя хозяйка спасена.

Паша живет по понятиям и никогда не лупит Надю в присутствии посторонних, сохраняя свой имидж порядочного зека. Он вообще производит впечатление очень правильного и вежливого старика, который умеет слушать и общаться. Меня он называет "малышом", впрочем, как и свою Надюшу, тоже "малышом".

Но это не останавливает его от того, чтобы периодически свою сожительницу воспитывать – лупить всем, что попадется под руку.

– Я ее спасаю. – Оправдывается он, когда мы вместе с ним курим на кухне и пьем чай. Я завариваю себе один пакетик, а Паша сразу десять – такая у него привычка чифирить.

Когда он смачно отхлебывает густую черную жидкость из граненного стакана в подстаканнике, который по всей вероятности, кто-то стащил когда-то из поезда, я рассматриваю его руки в наколках. Они(руки) – жилистые, с расплющенными узловатыми пальцами, в синих рисунках. На голой груди – купола и кресты.

Паша всегда сгорблен и любит почему-то сидеть на корточках, облокотившись на стену и внимательно вглядываясь в мое лицо.

– Ты много страдала. – Вдруг выдает он. – Малыш, мой малыш. Отмаливать тебя надо. Хочешь, я тебе помогу? У меня есть кореш. И он, в натуре, святой отец. Не веришь?

С этими словами он показывает простенький крест на своей впалой груди, которую обтягивает обычная майка-алкоголичка и добавляет:

– А с моей найдой прекращай посиделки. Угробит она тебя. Конченная баба и тебя втянет в это дело. Эту старую блядь имел весь район, а я ее отбил, отмыл и приголубил. Теперь выбиваю из нее всю дурь. Без этого нельзя, сечешь?

Паша появляется на пороге квартиры, когда я что-то начинаю мямлить в телефон, многозначительно высталяет свой указательный палец без одной фаланги вперед и произносит:

– Не пизди. Ты не умеешь. Ты....мое дите....бедная…ты бедная....

Потом он меня обнимает и начинает плакать. Я, пользуясь моментом, от него ускользаю, вызываю такси и уезжаю к своей подруге Ирме, прихватив с собой бутылку. Мне необходимо продолжить вечер, потому что я точно знаю – Антон загулял и вернется только через неделю. Такое я уже проходила.

Когда я выбегаю из вонючего подъезда на улицу, слышу истошные крики Нади – Паша начинает ее воспитывать, жестоко, как обычно. Но я боюсь вмешаться в эту историю. Впрочем, наши соседи тоже остаются равнодушными и никогда не вызывают полицию. Паша объяснил им, что это не по понятиям.

как вляпаться в говно

– Ты меня извини, но как ты, умная и красивая баба, могла вляпаться в такое чудовище? – Выдает Ирма, когда я приезжаю к ней в гости.

Этот вопрос она задает мне всякий раз, когда изрядно пьянеет. Мы сидим на ее малюсенькой кухне, поскольку она вся в долгах и умудрилась потерять почти всю свою недвижимость и бизнес. Поэтому беспробудно пьет, а я ее поддерживаю.

– Я люблю его. – Упираюсь я, имея ввиду Антона. – Перестань называть его таким отвратительным эпитетом.

– Ну он же, твою мать, даже двух слов связать не может! – Орет Ирма, отхлебывая пиво из бокала и стуча кулаком по столу! – Это надо умудриться переругаться со всеми моими гостями – и этому твоему придурку удалось! Хамил в прошлый раз, когда ко мне приезжали, между прочим, люди со связями. Вел себя неадекватно. Быдло же, а не мужик! Еще и не работает! Где-то шляется! И на рожу – ну такое себе – шелудивый потасканный кот! К тому же, рыжий! Таких экземпляров у тебя никогда не было!

– Эти твои люди со связями тоже хороши – провоцировали его! Давай не будем! – Обижаюсь на правду я.

И вспоминаю гнусный скандал, который чуть не закончился мордобоем между одним самуверенным гостем со связями и моим Антоном. Он, как обычно, перебрал с алкоголем и стал нарываться на грубость. Получил то, чего добивался, а мне пришлось извиняться и оправдываться. И с позором вернуться домой.

– Ну а это убожество, в котором вы живете с какими-то алкашами? И вынудил же тебя еще за это и платить! Это оксюморон, моя дорогая! Неужели этот, как его там, Антон, ебет так хорошо, что ты превратилась из здравомыслящей дамы в драную кошку? Вот увидишь, он тебя скоро так отпиздит, что костей не соберешь! – Продолжает подруга. – Я ведь ведьма и знаю точно все, что произойдет!

Ирма не врет, конечно. Ее интуиция, как правило, не дает сбоев. Но где она была, я имею ввиду ту самую хваленую интуицию, когда ее хозяйка промотала столько денег? И почему Ирма самой себе не сделает расклад и не разгадывает узоры в кружке с кофе, а всегда призывает к этому меня?

Я, как обычно, тасую колоду карт, выкладывая из нее рисунки на столе. Это наше любимое занятие – совмещать полезное с приятным. Потом мы с Ирмой едем в кабак продолжать движуху, как выражается Ирма. Ее муж Алекс на реабилитации в больнице. И у него инвалидность.

– Ну кто бы осуждал то! – Огрызаюсь я, имея ввиду паталогическую страсть подруги к приключениям и к вечному поиску любовников.

– Ты, блядь, не сравнивай! Меня и себя! Я – разорившаяся неудачница – у меня долгов, как конь наеб! И на носу пенсия! Недееспособный муж и сын, который на игле. Удивительно, как я воообще не вздернулась от безнадеги! – Конфронтирует меня Ирма. – А ты....ты же худая, красивая, а подбираешь всякий неликвид…Ну, Агата, что с твоей самооценкой! Отдаваться нужно минимум за квартиру или за хорошие деньги. Но зачем сосать этому чмошнику, который уже как полгода выносит тебе мозг и кормит обещаниями разрулить все дела и выпутаться из финансовой жопы? И вечно таскается и ночует у каких-то там родственников, которые его покрывают. Но где вероятность, что это не какая-нибудь бывшая из жен!

Ирма от возбуждения становится фиолетово-малиновой и продолжает свою психотерапию, как она выражается, но я ее не слушаю, раскладывая карты на столе и размышляя про себя о том, куда мог пропасть Антон.

– Слушай. А давай развеемся! – Предлагает вдруг Ирма, намекая на ночной клуб. – Ебаться то все равно хочется. Твой то тебя отодрал и смылся. Хоть какой-то толк от таких альфонсов! А мой лежит увальнем в богадельне!

– Ты предлагаешь опять начать куролесить? – Недоумеваю я.

– Не предлагаю – требую! – Ревет Ирма, напяливая на себя со скоростью цирковой обезьянки норковую шубу и вызывая такси. – Едем куражиться и снимать мужиков! Хочу свежего мяса!

про расплату

Эви возвращается ко мне через несколько дней, потому как нет никакой надобности в ее вечном присутствии. В квартире – стерильная чистота, которую я поддерживаю, как в операционной. Мне так комфортнее – знать, что все поверхности обработаны хлоркой. Чтобы перебить этот назойливый запах, я зажигаю ароматные палочки с благовониями во всех комнатах.

Пространство наполняется дорогими нотами бахура, ладана, мирры и сандала. Для того, чтобы расслабиться, я капаю немного эфирного масла лаванды на горящую свечу в гостиной. И собираюсь угостить свою помощницу зеленым чаем с непременными шоколадными конфетами ручной работы.

Она уже выполнила мои задания и теперь имеет немного свободного времени, чтобы со мной поболтать.

– Ты все еще сосредоточена на книге? – Спрашивает у меня шаманка.

– Ага. Прямо сама рождается. Нетерпеливая, но не совсем простая история. Не для каждого. Мои воспоминания. – Отвечаю я, добавляя к столу вазочки с цукатами и орешками.

– Эта история может кого-то спасти или заставит понять причины таких болезненных отношений. И что из них практически нет никакого выхода. Такая сцепка – тиран и жертва очень сильная. Эти двое нуждаются друг в друге. И каждый из них в душе является тем, кого к себе притягивает. Хотя я не люблю это объяснение – притягивать. – Учит шаманка.

– Я с тобой согласна. – Говорю я. – В то время я была жертвой для мужчин и садисткой для своей собаки, которая умерла только из-за меня. Я морила своего Бона голодом и заперла его в клетке. Он умирал мучительно.

– Ты все еще не можешь простить себя за этот поступок? – Интересуется моя гуру.

– И не прощу никогда. – Отрешенно произношу я. – И, пожалуйста, не повторяй, что моя жестокость – следствие издевательств надо мной тех подонков. Я и сейчас могу обойтись с Принцессой не самым лучшим образом. Не нужно меня оправдывать.

– Агата. Не начинай свои самобичевания. – Просит Эви. – Ваша кошка живет лучше, чем многие люди. И то, что ты иногда шлепаешь полотенцем, чтобы ее напугать и успокоить – мелочи. Она в порядке.

– Эви. Сегодня я научилась справляться с гневом. И бью посуду, если меня что-то ужасно злит. Но почему тогда во мне было столько равнодушия и жестокости? Почему и как мне с этим жить? – Почти кричу я.

– Потому что во всех людях есть какие-то части. Нам запрещают проявляться в своем гневе или в своей развращенности. Но это все равно наши тени. И они однажды становятся явными. Особенно, когда есть сильное давление. Ты – дитя своей садистичной матери. И равнодушного отца. Я не оправдываю насилие, но оно было, есть и будет. Здесь точка. – Аргументирует Эви, становясь похожей на адвоката.

– Не продолжай, пожалуйста. – Прошу ее я.

– Твоя душа пострадала. Она зацементировала свою злость, смешанную со страхом. И вылилась в твои отвратительные поступки. В твое самоуничтожение. Вся твоя жизнь до сегодняшнего момента – это медленное самоубийство, которое не случилось однажды. – Перебивает меня Эви. – Исцеление невозможно. Это как пожизненная инвалидность. Но и приступы скорпионизма по отношению к самой себе – не выход. Продолжай жить. Собственно, Вселенная дала тебе этот шанс. – Шепотом вещает шаманка.

– Как мне все искупить? Как оплатить все то, что я натворила? – С недоумением восклицаю я.

– Ты заплатила за все сполна. Каждый из нас платит и будет платить по счетам. Нет в этом мире ничего бесплатного. – Подытоживает Эви.

– И еще....– добавляет она, немного помолчав, – оставь эти попытки справиться с болью с помощью психологов. Они ничем тебе не помогли и не помогут.

– Но как тогда быть? – Удивляюсь я.

– Раненую душу может спасти только безусловная любовь. Она часто бывает у детей к своим матерям, а реже – наоборот. Но ты не состоялась ни в том, ни в этом качестве. Значит нужно научиться любить просто все живое вокруг – открыть свое сердце. – Советует гуру, улыбаясь загадочно.

– Я боюсь довериться миру. – Признаюсь ей я.

– Понимаю. – Соглашается Эви. – Помни, что в каждом из нас есть как тьма, так и свет. И что ты не одна в этом мире. Стражники Вселенной сопровождают нас на всем нашем пути. Это Ангелы или высшие сущности, называй как хочешь. Но они знают о нас больше, чем мы сами.

От мягких интонаций Эви мне становится легче и спокойнее. Она словно гипнотизирует меня своими вкусными речами. Погружаясь в какой-то транс, я засыпаю. И просыпаюсь от того, что надо мной склоняется муж, чтобы укрыть меня уютным пледом.

На часах уже ночь. А Эви давно вернулась в тайгу.

родом из детства

Возвращаться домой во времена моего переселения с квартиры на квартиру мне не хотелось из-за вечной неустроенности. Что всегда ожидало меня после тяжелого рабочего дня? Пьяная Надежда Ивановна и вечно философствующий Паша, убогость обстановки, потертые совдеповские ковры и обшарпанные стены. Комната со старой мебелью, напоминающая конуру для собак.

Громко сказано – домой. Какой это дом – съемное жилье, из которого тебя в любой момент могут выгнать? У тебя есть хозяин или хозяйка, как у питомца. Но даже о своих питомцах хозяева часто заботятся лучше, чем в тот момент Судьба – обо мне. Хотя чего сетовать?

Из плюсов – я имела работу с пусть небольшим, но стабильным окладом, к которому прибавлялись периодические премии. Их я копила на путешествия. Но когда в моей жизни появился Антон, лишних денег у меня практически не оставалось – я содержала нас обоих, поскольку мой сожитель беспощадно врал мне, что весь в долгах и ищет способ решения проблемы.

Но, разумеется, ничего для того, чтобы справиться с финансовыми трудностями, Антон не делал. Его вполне устраивало то, что я оплачиваю аренду, коммунальные платежи, покупаю продукты и расплачиваюсь за те шмотки, в которые он любил наряжаться, покупаю ему дорогой парфюм, сигареты и алкоголь. Никто, уверена, не отказался бы от такой щедрости.

Я сама посадила себе Антона на шею, отчаянно влюбившись в него. Он же, уверенный в том, что мне с ним сильно повезло, наглел с самого первого дня нашего знакомства. И приглашал меня в рестораны за мой счет, бесконечно обесценивал все, что я для него делала, мог игнорировать меня или, наоборот, хамить, грубо критиковать меня как любовницу или как хозяйку. И жестоко проходился по моей внешности, хотя, повторюсь, для этого не было ни одного повода.

Но я, затюканная своей властной мамой с детства, сама искала в себе недостатки и имела массу комплексов, хотя любая женщина мечтала бы иметь ту генетику, которой с избытком одарила меня природа.

На мое искаженное представление о себе наложился отпечаток еще тех событий, которые были связаны с групповым изнасилованием в студенческие годы. Я считала, что сама виновата, раз оказалась в такой отвратительной ситуации. Мои насильники, удерживая меня несколько недель в качестве сексуальной рабыни на хатах, внушили мне, что я – ничтожество и что мной можно только пользоваться.

Попав в капкан жизни, я с трудом из него выбралась, но осталась навсегда травмированной. Впрочем, как объясняли мне потом психологи, шаманы и гуру, я не могла выбрать никакой другой путь, кроме как путь перманентного издевательства над собой. Почему? Потому что такая история мне была знакома и понятна с детства.

Вторым плюсом было мое блестящее образование, способность трезво мыслить. Но долгие годы отличной учебы не сделали из меня миллионершу. Я не смогла построить карьеру, поскольку не имела нужных связей для этого. Но наивно полагала, что для того, чтобы занять жирную должность, нужно много работать и самообразовываться. Как же я ошиблась!

А уж мое аналитическое мышление и вовсе оставило меня, когда я фанатично прицепилась к Антону, отказываясь рассмотреть в сожителе приспособленца и обычного негодяя. И продолжала одаривать его своими ресурсами – золотыми печатками и цепочками, хорошими кожаными ремнями, запонками, выручать деньгами. Благо, отец тогда занялся небольшим бизнесом, и периодически и мне подкидывал немного денег. Не просто так – я подрабатывала продавцом меховых изделий по выходным или в праздничные дни. Это помимо основной работы.

Но, оказавшись в обществе мужчины без принципов, я и сама постепенно деградировала, пристрастившись к самым дурным привычкам и не замечая своего падения. Которое становилось очевидным для окружающих. Каждый, кто наблюдал за моей ситуацией, уверял меня в том, что я совершаю ошибку, вступая в эти болезненные отношения, и что нужно одуматься и бежать без оглядки от морального урода.

Я же упрямо отбивалась от здравых аргументов одним лишь – "я его люблю", хотя ни о какой любви не могло быть и речи. Это была лишь какая-то безумная страсть, желание постоянно совокупляться с мужчиной, который в своих замашках походил на животное.

Что это был за феномен? Только спустя годы, я смогла себе его объяснить.

амплуа

Моя измученная душа страдала так сильно, что единственным утешением моим стали вспышки сексуального наслаждения, которые перемешивались с грубостью и насилием. В те моменты, когда Антон начинал меня оскорблять или устраивать мне скандалы, а потом переходил к сексу, я испытывала странное нечеловеческое возбуждение.

И отдавалась ему с каким-то диким отчаяньем. И он отлично это прочувствовал. Когда в нашем союзе наступало временное затишье, я начинала испытывать тревогу и беспокойство. Тишина и покой на меня давили. Полное безразличие Антона меня пугало и било по самооценке.

Он мог со мной не разговаривать неделями, куда-то исчезать или пренебрегать мной. Такие же трюки проделывала в детстве со мной мама – она была в двух состояниях – ледяной и властной королевой или издерганной и раздраженной многодетной матерью, доведенной жизнью до садизма.

Но, не поверите, когда мама все же обращала на меня внимание, путь в такой грубой форме, это было лучше, чем быть для нее пустым местом. Никем. И я, бедная малышка, старалась всеми силами заслужить ее расположение. Исправить те ошибки или то свое поведение, к которому она постоянно придиралась.

Тогда мне сложно было понять, что заслужить любовь нарцисса невозможно. Мама всю жизнь была поглощена только своей персоной и на хотя бы малейшую эмпатию оказалась не способна. Она делала вид, что является заботливой и очень порядочной матерью, чтобы заслужить себе одобрение в глазах социума.

За закрытыми дверями происходили ужасные вещи, о которых мне стыдно и страшно вспоминать. Меня она била, как и остальных своих родных и приемных детей, за все и всем, что попадалось ей под руку. Более того, она придумала целую систему наказаний от запирания в темном туалете до стояния часами в углу на коленях и вымаливания прощения.

Но самыми чудовищным было то, что мама избивала нас, детей, раздевая до гола. Мое тело в те моменты утратило всякую ценность. Чередой шли унижения и оскорбления и внушение аксиомы, что это я – дрянь и порочное чудовище, из которого следует выбить всю гадость. И перевоспитать.

Со стороны все выглядело идеально. Я не жила среди маргиналов или в нищете. Нет. Мои родители, напротив, считались уважаемыми людьми. И росла я в довольно-таки сытых условиях, имела игрушки, хорошую одежду, посещала престижные школы, выезжала к морю несколько раз в год. Разве этого мало, чтобы твое детство казалось совершенно безоблачным!

Отец мой занимал крупную руководящую должность, а мама – педагог по вокалу. В глазах посторонних людей она вообще выглядела почти святой, а папа – карьеристом, прекрасно обеспечивающим свою семью.

Мама всегда повторяла, что она – это святое. И я должна была в это поверить и во все те принципы, которые она проповедовала, будучи, к тому же, жутко религиозной матроной.

Самое смешное состояло в том, что и бить то меня было не за что – я росла послушным вундеркиндом, дрессированной собачкой, которую показывали с пафосом своим многочисленным гостям амбициозные родители.

А я зевак удивляла, развлекала и умиляла. Исполняла, к тому же, еще обязанности старшей сетры-няньки. И к своему амплуа ужасно привыкла.

про прощение

– Я хочу забыть и отпустить все то, что со мной произошло. – Признаюсь я Эви. – А еще мне советуют простить. Не держать зла.

Она смотрит на меня внимательно, как обычно. Только Эви умеет так заглядывать в зрачки и читать ваши мысли. В этом и есть ее какое-то волшебство.

– Кто советует? Психологи? Твои коучи? – Улыбается она.

– Хорошие люди. Очень религиозные. И психологи тоже. – Отвечаю ей я, улыбаясь почему-то в ответ.

– Нам дана память, чтобы помнить. И если бы была такая необходимость в том, чтобы все забылось, память это стерла бы. Значит эти воспоминания и есть твой ресурс. – Отвечает моя умная шаманка.

– Но, в конце концов, трагедия в прошлом. И со мной порядок. Другая история. – Упираюсь я.

– Ты ведь продолжаешь общаться с мамой и любить ее. Это и есть в некотором роде прощение. Великодушие. И этого уже много, Агата. Тебе не кажется? – Удивляется Эви.

– Но это уже не та бесконечная любовь, которую транслировала маленькая Агата. Нет абсолюта. – Сетую я.

– А тебе это нужно? Ведь мама не просила тебя простить. Она уверена в своей невиновности. – Констатирует Эви.

– Так и есть. – Вздыхаю я.

– И не нужно ждать от нее этого жеста. Она такая и другой не будет. Ее душа не способна к другому. Ты изменилась и раскаялась в жестокости и продолжаешь раскаиваться и страдать. Это другое. – Почти сердится моя гуру.

– Но люди говорят, что меня это может разрушить – непрощение. – Спорю с Эви я.

– А разве то, что уже произошло, не разрушило тебя? Не изуродовало твою душу? Ты ведь только спустя годы собрала себя по частям. Склеила. Создала. Нашла. Обрела опору. – Продолжает шаманка.

– Да. Мне есть за что себя любить и уважать. – Соглашаюсь с Эви я.

– Есть за что уважать. А любить себя нужно без условностей. Но ты все еще не научилась делать это сполна. Вот в чем ужас того, что произошло. Что человек, попав потом в иные условия, с трудом адаптируется к ним. С трудом позволяет себе быть счастливым и богатым, успешным, любимым, баловнем Судьбы. А ты ведь родилась везучей, как ни крути. – Убеждает меня моя гуру.

– Но мама. Моя мама…– Перебиваю я Эви.

– Она столкнется со своими же убеждениями сама. И это будет ее опыт. Поймет ли она чудовищность свои поступков? Думаю, да. Но ей с этим жить. И ты не знаешь, что там в душе. Отпустить ли твои истории? Да. Эта книга, скорее всего, и есть твой способ окончательно дать место тому, что прошло, но что все равно никуда не денется. – С жаром повествует гуру.

И становится красивой и красноречивой. Убедительной. Емкой в высказываниях. Правдивой. Основательной.

Эви, где и когда я тебя нашла? Если мне и повезло, то будем считать, что в этом. А еще в том, что я все еще жива. Живу. Радуюсь. Хотя бы иногда.

А сегодня нарядила елку и жду Нового года. Чудес и какого-то волшебства. Как та девочка Агата, которой дарили вкусные конфеты, платья, игрушечные сервизы и кукол. Но которая нуждалась в любви.

природа унижений

Когда мы возвращаемся к Ирме домой, она предлагает мне остаться ночевать у нее. Уже почти утро. Мы лихо провели время. Плясали. С нами знакомились мужчины. Ирма даже выудила то, что планировала. На примете у нее есть один парень, который будет ее очередным любовником, чему она очень рада.

– Слушай, этот Максим, как он тебе? Как он вообще на меня повелся, такую пьяную и старую? – Заводится она, когда мы сидим уже утром на ее кухне и снова курим, гадаем и пьем пиво. И вспоминаем кураж ночного клуба.

У нас похмелье. А у меня – выходной. От Антона нет никаких вестей. Я переживаю об этом, но совершенно не знаю, что делать. Всех его друзей и родственников я уже обзвонила, включая и его родную сестру Анжелку, которая наврала мне, что он пока у нее. Антон, скорее всего, зависает у очередной бабы.

В этом он мне потом признается, обвинив в том, что я – сама виновата. Минет в моем исполнении – говно. А поза наездницы и вовсе никуда не годится. Это здорово пнет в очередной раз мою самооценку. Я ведь, как маньяк, нашла в себе тысячу несовершенств.

– Вот моя вторая жена сосала смачно, горловой могла делать, а первая и вовсе давала в попу зачетно. А что ты? Даже не стараешься и вечно тебе больно. Скучный с тобой секс, моя милая. Трудиться надо. – Отчитывает меня Антон.

И придумывает наказания для своей непослушной девочки – порку, унижения, плевки в лицо, пощечины. От которых какая-то моя часть страдает, но другая Агата старается исправиться. Смотрит порно, чтобы стать лучшей, напяливает на себя что-то сексуальное. Соблазняет.

– Твой борщ – говно. – Продолжает Антон. – Курицу жрать невозможно. Что ты за хозяйка?

Эти же слова говорила мне когда-то мама. Она с педантичностью учительницы, которая никогда не работала в школе, находила за что мне поставить очередную неудовлетворительную оценку.

С Ирмой хорошо. Мы спим вместе с ней на большом раскладном, но неудобном диване. Она меня обнимает и говорит в полудреме, что Антон – подонок. И что его нужно бросать. И хвалит мою жареную картошку, которую я умею делать так, чтобы ломтики не ломались.

А утром Ирма варит нам кофе и готовит завтрак. И я не хочу возвращаться в то убожество, в котором вынуждена жить. Но почему-то тоскую по Антону.

– Оставайся у меня навсегда. – Предлагает Ирма, которая вдруг превратилась из разорившейся и пьющей женщины в заботливую маму. – Алекс еще долго будет в больнице. Сын у свекровки. О ком мне заботиться? Я буду тебя провожать на работу, а вечером встречать. Ты – мой Ангел – Хранитель.

– У меня Антон. – На репите повторяю я.

– Он тебя когда-нибудь убьет! Эта скотина только и способна жить за твой счет и по бабам шляться. Где он сейчас? Кстати, Макс знает еще одного нашего хорошего знакомого – Олега, помнишь? – Снова оживает Ирма.

Она уже завела тесто, чтобы сварганить пирог с клюквой, который в ее исполнении кажется мне настоящим верхом кулинарии. Или я слишком голодна?

– Какой Олег? – Удивляюсь я.

– Олег – это тот парень, который ....ну у него еще смешная такая жена – Верка. Они, кстати, разводятся. И он забухал. Живет у Макса. С Максом не все так однозначно. Твой придурок ревновал тебя, ну вспомни, Агата! – Орет Ирма, бегая по кухне с сигаретой в руке и накрывая на стол.

Второй этаж. Хрущевка. Но в квартире уютно и тепло. И пахнет вкусным. Падает снег. Его я набираю в руки, когда выхожу на балкон покурить. Хочется праздника и волшебства. На носу Новый год и Рождество.

– Будешь со мной праздновать? – Кричит Ирма из кухни. – Я осетрину запеку в духовке. Свекровь передала. Берегла ее ради такого торжества. И манты с тобой будем лепить. Выпьем шампанского. Здорово будет!

Она присоединятся ко мне, румяная, немного отекшая с похмелья, но задорная, берет в руки хрустящий снег и прикладывает его к своему лицу. Балкон незастекленный – мы стоим с ней в сугробах, выскочив покурить прямо в тапочках и в домашней одежде.

Вдруг Ирма становится серьезной и выдает:

– Господи, Агата. Ну какая же ты хрупкая и нежная. Красавица! Зачем тебе этот Антон? А мне, кстати, сон хуевый приснился. Давай зайдем и я расскажу. Разгадаешь?

зачем изменяют

Мы не успеваем разгадать повторяющийся и тошнотворный сон Ирмы. Он обо мне. Подруга хоть и спивается, но интуиция у нее все еще отменная. Которую, кстати, Ирма не слушала в то время, когда сорила деньгами.

На пороге ее тесной квартиры появляются мужчины, которых я уже видела. Это вчерашний Макс, с которым Ирма сделала быстрый секс в туалете ночного клуба, и тот самый Олег, но уже без своей смешной клоунессы Верки.

Из всех гостей Ирмы я почему-то запомнила именно ее, эту очень высокую брюнетку Верку с длинными запутавшимися волосами. Она весь вечер, изрядно захмелев, веселила публику дикими историями, которые подавала с юмором, неуместно жестикулируя и кривляясь.

Ее муж, тот самый Олег, наоборот, выглядел весь вечер угрюмым, сосредоточенным. Какая странная пара, тогда подумала я. Что свело этих людей вместе? Он – широкоплечий голубоглазый спортсмен, слегка разжиревший в талии, ниже ее на две головы в росте, пытается цитировать Бродского, но как-то флегматично. Обычный вахтовик. Неинтересный, но вполне симпатичный.

Верка же, напротив, дылда с худющими костлявыми ногами и широким мясистым лицом. Тонкие злобные губы, маленькие черные глазки, отсутствие манер, неряшливость, но претензия на образованность.

Глядя на меня, эта дама, держа в руках почти бычок от сигареты, тут же предлагает свои услуги:

– Я – психолог. Это Олежка – так себе, трудяга. Клиенты у меня есть, ну реально же! Тебе, моя девочка, помощь нужна.

И все сидящие за столом смеются. Хотя что смешного то?

Верка приглашает на медленный танец зачем-то моего Антона. Тот, довольный и, как обычно, пьяный, соглашается и смотрит на меня, ожидая жеста ревности. Сильно тискает свою партнершу в смешном танце. Прижимает к себе откровеннее, чем следовало бы. Но муж Верки не обращает на это никакого внимания.

Наверное, он или куколд или просто слишком тупой, чтобы что-то предпринимать, думаю я, внимательно наблюдая за этой сценой. Или самоуверенный. Нормальный муж должен реагировать на откровеннй флирт жены.

Из всех гостей не танцуем только я и тот самый Олег. Кто-то курит на балконе, кто-то обнимается. Все, как всегда. Но мы остались за столом. И выглядит это странно. Потом музыка заканчивается и гости снова возвращаются к водке и вину.

Ирма выглядит энергичной и веселой. Пытается гостям угодить. Приносит закуску и салаты из кухни в комнату, где как раз накрыт стол для гостей. Их много – человек двадцать точно. Пары. Холостяки, друзья ее мужа. Ее подружки, вульгарные особы в коротких юбках и с кричащим макияжем дешевых женщин.

Вдруг под столом я ощущаю чью-то руку у себя на колене. И пытаюсь одернуть ее, точно понимая, что это не Антон – он все еще занят Веркой, с которой курит на балконе.

Олег продолжает задирать мне юбку и засовывать пальцы в трусы. Я должна возмутиться и пожаловаться на эту бесцеремонность своему любовнику. И врезать пощечину наглецу. Закричать. Остановить это безобразие. Но мне....почему-то нравится то, что творит со мной чужой мужчина, которого я вижу впервые. Я возбуждена настолько, что хочу его.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.