Аля Озар
Кленовый лист

Синдни всегда была душой компании, той самой, кто превращает любой день в праздник. Шутки, смех, лёгкость – её визитная карточка. Но маска веселья тяжелее, чем кажется со стороны.

Когда рабочие будни в ресторане становятся похожи на бесконечное шоу, а даже близкие друзья не замечают усталости за улыбкой, Синдни остаётся один на один с тишиной.

И только Дэн – спокойный, молчаливый и слишком собранный – видит больше, чем она готова признать. Но его тишина для неё иногда страшнее собственных криков.

«Клиновый лист» – это история о том, что быть весёлым не всегда значит быть счастливым. О том, как трудно снять маску и позволить себе быть настоящей. И о том, что рядом может оказаться человек, который примет тебя и в смехе, и в слезах.

«Иногда улыбка – это не маска, а единственный способ удержать солнце в себе.»Аля Озар

«Маску можно носить годами, но она всегда оставляет следы на коже.»Эш Кроу

I

Утро пахнет выпечкой и электричеством. «Марти-Пало» просыпается, как большой зверь: тянется, щёлкает суставами розеток, греет бок кофе-машиной. Я иду по залу и ладонью приглаживаю скатерти – как волосы ребёнку перед школьной линейкой. Витают сахарная пыль, корица и амбиции.

– Доброе утро, семья, – говорю я. Из-за стойки выползает сонная Софья с ложкой, как с веслом.

– Утро… а можно вечер и зарплату?

– Можно обнимашки и контрольный список, – улыбаюсь. – Сначала – холодильники, потом – соусы, потом – улыбка. В этой последовательности.

Если буду молчать – заметят. Если буду слишком весёлой – тоже заметят. Мы застряли без яиц: поставщик «подвис на мосту». Омлеты – три первых позиции в завтраках. Счёт до трёх. Телефон.

– Привет, это Синдни, «Марти-Пало». Скажи честно: у тебя мост или луна в ретрограде? Мои яйца где-то в космосе, а гости – на земле.

Смешок в трубке.

– Десять минут.

– Пять. И я поставлю вам свечку. Настоящую.

– Восемь, – сдаётся он.

– Договорились. Восемь – тоже чудо, – подмигиваю Софье. Мир держится на торге и ободряющих жестах.

Пока мир держится на кофе. Брифинг на ходу: стажёр Ник, бариста Элиза, повар Тони, зал – Крис.

– Сегодня у нас корпоратив на тринадцать, романтический столик на двоих (если кто-то рядом лишний раз вздохнёт – сниму чаевые), и детский день рождения, но без шариков. Шарики – в сердце, ясно?

– А омлеты? – сразу Ник.

– Омлеты едут на белом коне. Пока – тост с авокадо и запечённым сыром. Честно говорим про задержку. Мы – люди, а не роботы.

Люди хмыкают. Плечи расправляются. Когда кто-то говорит «будет так», дышится легче. Сначала каши. Потом извинения. И никаких обещаний, которые не выдержим.

Двери распахиваются – зал распускается, как цветок. Первая мама с близнецами. Я приседаю на уровень глаз:

– Добро пожаловать! Секрет дня: съедаешь кашу – получаешь невидимый плащ.

– Правда? – шепчет один.

– На взрослых не действует. Взрослым остаются налоги.

Мама смеётся. Чудо дешёвое, эффект – как у фейерверка.

Чудо подаётся со скидкой 10% и холодной ложкой: сломалась подогревательная ванна на десертной станции.

– Феред, сними с линии, замени, перетяни провод.

– Ага, – тоном человека, которому поручили посадить лес. Но делает.

А что еще должен делать мастер на все руки? Все! Он у нас и плотник и электрик и еще тысяча и одна должность.

И вот момент, он приходит. С ранним солнцем, как всегда. Садится у окна, за столик, где лучше всего видно зал. Чашка чая, блокнот, телефон экраном вниз. Дэн. Мой тихий зритель. Я машу рукой. Он поднимает взгляд и улыбается так, будто нашёл в комнате правильную точку опоры. Совсем чуть. Но мне этого достаточно, чтобы в груди стало ровнее. Он не здесь ради меню. Ему нравится «видеть меня в живой стихии» – его слова. Он слушает между строк. Замечает, где я сгущаю краску, где пересаливаю шуткой.

– Мужчина у азиатской стойки, – шепчет Софья. – Стучит пальцем по телефону.

Я подхожу.

– Минутку. Наш рис решил стать поэтом и медитирует. Возвращаем его в реальность. Чай за ожидание?

– Мне бы заказ, у меня встреча, – режет он.

– Тогда так: сейчас салат за наш счёт, и я лично донесу ваш рис к двери через семь минут.

– Семь?

– Шесть с половиной. Это будет красиво.

Он кивает. Тони – взгляд «жарить молнию». Он понимает.

Делаю вид, что не слышу, как в голове трещит стекло: «Ты не справишься». Справлялась и не такое.

В половине одиннадцатого поставщик вбегает в зал с ящиками, как герой.

– Мои яйца! – хлопаю в ладоши.

Софа давится смехом в рукав. Иногда и мне нужно собственное шоу. Иногда – это алиби. Корпоратив пришёл раньше. Я переключаю зал, как прожектора: Тони ведёт, Крис – воду, Элиза – десерты. Детский день рождения – без шариков, зато с невидимыми плащами. Всё течёт правильно, пока не случается она.

Тридцать с чем-то. Пальто – как чек. Голос – как подпись. Ставит локоть на стойку.

– Девушка-менеджер. Два замечания.

– Слушаю вас.

– Официант позволил себе шутку. Я не за этим пришла. И десерт – со следами орехов.

Орехов нет. У нас для этого отдельная линия и паранойя. Но её горло – не место для моей уверенности.

– Всё в порядке? Реакций нет?

– Я успела заметить. Но сам факт. И – шутки уберите. Это ресторан, не стендап.

Внутри тихо трещит.

– Мне жаль, что вы почувствовали себя некомфортно, – мягко. – Мы можем быть серьёзнее. Даже я.

– Это будет впервые, – режет она и уходит.

Не все хотят чудо. Некоторым нужен покой и предсказуемость. Запоминаю.

– Тони, перепроверь десерты. Двойная маркировка.

– У нас и так…

– Ещё.

Голова просит воды. Я краем глаза ловлю Дэна: он переставляет свою чашку так, чтобы я увидела пустой стакан рядом. Не зовёт, не машет. Просто ставит воду ближе к краю – его «пей». Я пью на бегу.

Он говорит в десять раз меньше меня. Но его «пей» весит больше сотни моих «всё под контролем».

В полдень зал танцует быстрее музыки. Поставщик №2 приносит зелень, дети – кричат, корпоратив – аплодирует сам себе. Я – дирижёр этого оркестра ложек и взглядов. Несколько раз ловлю себя на том, что ищу глазами окно: там Дэн дописывает строчку в блокноте, иногда снимает фото. Один раз – меня. Я строю ему рожу: «Не смей». Он прячет улыбку в кружку.

У него небольшая строительная фирма. Успешная. Он не говорит об этом. Просто делает. Он всегда «делает» – молча. Я иногда завидую: как это – жить без шапито из слов? К двум я отдаю микрофон корпоративу, они и без меня умеют тосты. Ловлю благодарный взгляд ведущей – галочка: контакт был.

– Закрываем завтрак, – командую. – Перекатываемся в обед. Крис, салфетки; Элиза, сиропы; София, станция три – огонь.

Огонь – это я. Но мы пока не горим.

***

Дэн уходит незаметно – оставляет на столе счёт, подвинутую к краю чашку и листок из блокнота, сложенный пополам. Я его нахожу, когда у окна временно никого. На листке одно слово: «Дыши». Почерк квадратный, честный, как он сам. Я кладу бумажку в карман и возвращаюсь в цунами.

Дышу. Через раз.

После двух прихрамывает кофемашина – как коленка старого бегуна.

– София, резервная в бой.

– Принято.

– Крис, сообщи столу у окна про задержку, от меня – десерт «в утешение».

Мы вправляем мир, как кривую раму. По миллиметру.

Иногда кажется, что моя работа – чинить чужие дни. А свой – оставлять «на потом».

К четырём зал выдыхается. Я стою у сервисной, снимаю фартук, чувствую, как спина отпускает. Мир снова помещается в грудную клетку.И тут возвращается Она – та самая.

– Я хотела извиниться, – говорит неожиданно. – За резкость.

Я моргаю.

– Спасибо, что сказали. А мы ещё раз перепроверили десерты. Вы были правы – в маркировке напортачили, но не в составе. Мы всё поправили.

Она кивает, и уголки её рта впервые умеют быть мягкими.

– С шутками… это у меня. Сегодня не день.

– У всех они бывают, – отвечаю. – Иногда – год.

Мы улыбаемся друг другу, как люди, у которых заканчиваются силы, но остались манеры. Она уходит легче, чем приходила.

Маска пригодилась. Но не для того, чтобы прятать, – чтобы удержать мост до берега.

Вечер. Я тяну жалюзи, закрываю кассу, подписываю отчёт. Крис машет: «Пока, начальница». Элиза добавляет: «Сегодня вы были супервумен».

– Я сегодня была женщина без омлетов, – фыркаю. – И мы выжили.

– Вы всегда выживаете, – улыбается Софья.

– Давайте без героизма завтра. Пусть будет «просто хорошее».

Смеёмся. Гасим свет.

Снаружи пахнет мокрым асфальтом. С дерева падает кленовый лист и липнет к ботинку. Я снимаю его двумя пальцами. Лист – как ладонь: ничего не просит, ничего не обещает. Я прячу его в карман.

У входа, прислонившись к перилам, стоит Дэн. Телефон в кармане, руки свободны.

– Привет, – говорит он.

– Привет, – отвечаю. – Увёз бы меня на край света?

– Можно и до дома, – сухо шутит.

– Тоже вариант.

Мы идём рядом. Он не спрашивает «как прошёл день». Он и так видел.

Я могла бы рассказать ему про женщину без юмора, про яйца на мосту и про треск стекла внутри. Но он говорит:

– Поешь.

И этого хватает, чтобы я не развалилась.

В машине тихо. Он включает радио на едва слышный уровень – как будто ставит фон, чтобы мои мысли не слишком шумели.

– Ты много работала, – наконец говорит он.

– Сегодня – как обычно.

– Сегодня – больше.

– С чего ты взял?

– Ты смеялась даже там, где не смешно.

Я утыкаюсь лбом в холодное стекло окна и смеюсь снова – уже по-настоящему.

– Профдеформация.

– Усталость, – поправляет он. И замолкает.

Он говорит мало. Но каждое слово – как уровень в строительном пузырьке: показывает, куда завалилось.

У подъезда он глушит мотор, не спешит.

– Завтра забрать? – спрашивает так же просто, как «пей».

– Забери, – говорю. – И… спасибо за «дыши».

– Не за что, – кивает. – Это ты меня учишь – дышать громко.

– Неправда.

– Правда, – и чуть улыбается. Этого достаточно.

Поднимаюсь домой. Кухня встречает темнотой и запахом вчерашнего чая. Ставлю чайник, прислоняюсь к столешнице. Достаю из кармана кленовый лист и кладу между страницами блокнота. Пальцы дрожат не от усталости – от дозволения. Сегодня я позволила себе не спасать весь мир. Только накормить его. Этого хватило.

– Ну что, Синдни, – говорю себе в стекло окна, где город размыли огни, – ещё один день. Ты смеялась, ты ругалась, ты смогла.

Тишина уже не кусается. Она – тёплая. Как плед.

Маска – инструмент, а не кожа. И я имею право её снимать. Завтра – снова надену. Но уже по своей воле.

II

Утро дома начинается с чая. Кофе – это для ресторана, для гостей, для шоу. А чай – мой личный ритуал. Чашка дымится, я ставлю её на подоконник и, как всегда, думаю: «Надо что-то успеть до работы». Список всегда длиннее, чем день. Дэн на кухне чинит дверцу шкафа. Он делает это так спокойно, будто в мире нет ничего сложнее винта и отвертки. Иногда мне кажется, что его фирма успешна именно потому, что он умеет так – шаг за шагом, без паники, без слов.

– Если бы я была шкафом, – говорю, – ты бы тоже меня чинил?

– Ты не шкаф, – отвечает он, не поднимая глаз.

– Но если вдруг? Представь.

– Тогда я бы просто купил новый, – спокойно.

Я прыскаю. Он тоже усмехается – но только уголком рта. Для него это уже целый фейерверк. Он не играет в мои «шоу». У него нет этой потребности – всё превращать в репризу. Иногда я чувствую себя комиком на пустой сцене. А он – зритель, который всё равно пришёл.

– Сегодня корпоратив, – сообщаю бодро. – Буду ведущей вечера, стендап-комиком и, возможно, жонглёром.

– У тебя и так был вчера корпоратив, – напоминает он.

– Ну, у меня каждый день корпоратив. Я ведь Синдни.

Я театрально кланяюсь. Чай расплескивается через край.

«Я ведь Синдни». Как будто это должность. Как будто без неё я исчезну.

– Слушай, а если я когда-нибудь приду домой и просто молча упаду спать – ты удивишься?

Он откладывает отвертку, смотрит на меня так, будто читает текст на прозрачной бумаге.

– Нет. Я удивляюсь, что ты до сих пор не пробовала.

Первая трещина. Я улыбаюсь – по привычке.

– Молча? Я? Представь: весь город рухнет, потому что не услышал моих шуток.

– Может, ему от этого станет тише, – отвечает он и возвращается к дверце.

Я делаю вид, что обиделась. На самом деле – боюсь. Боюсь, что он прав. Отхожу к окну, делаю глоток чая и вижу во дворе девочку, которая на цыпочках тянется до качелей. Смешная. Упрямая. Как я когда-то.

И вот он Флешбэк.

Я в своём детстве, за столом, с раскрытой тетрадкой. Мама говорит:

– Будь лучшей. Улыбайся. Люди не любят грустных детей.

Я улыбаюсь. Челюсти болят, но я улыбаюсь. Вот и весь секрет. Я улыбаюсь с семи лет. Потому что иначе – «люди не любят».]

Чай остывает. Время бежит. Я натягиваю куртку, хватаю ключи.

– Пошли?

– Я заеду к тебе вечером, – отвечает Дэн. – Как всегда.

– Как всегда, – повторяю. И думаю: «А что, если однажды я не буду как всегда?»

***

Ресторан утром похож на аквариум: люди плывут в стекле окон, как разноцветные рыбы. Внутри пахнет корицей, свежим хлебом и чуть-чуть – железом кофейной машины. Я двигаюсь по залу так, будто дирижирую оркестром: здесь поправить скатерть, там улыбнуться, тут – кинуть лёгкую шутку, чтобы гость забыл, что у него на носу важная встреча.

– Улыбнитесь, сэр, – говорю мужчине с хмурым лицом. – У нас действует акция: «каждая улыбка = плюс десять лет жизни».

Он сначала морщит лоб, потом всё же смеётся. Маленькая победа. Я коллекционирую их, как другие собирают марки. Маленькие победы не кормят. Они лишь дают отсрочку. Но пока это работает – шоу продолжается.

Софья машет рукой из-за стойки:

– Синд, у нас звонок на линию!

– Я же на линии двадцать четыре на семь! – выкрикиваю и хватаю трубку.

– Алло?

– Алооо, моя знаменитая подруга, – голос Нессы льётся, как тёплый мёд. – Ты уже спасла мир? На личный невозможно дозвониться.

– Я каждый день спасаю, – отвечаю. – У меня это в графике.

Я вру. Сегодня я едва спасаю себя.

– Хотела спросить… – Несса делает паузу. – Ты вечером освободишься? У меня новые наброски, хочу показать.

Я смотрю на расписание. Там красным мигает «обеденное цунами», а вечером – закрытие.

– Вечером? Конечно, – бодро. – Я даже нарисую фейерверки на полях твоих рисунков.

– Ты чудо, – вздыхает она. – Только не утомляйся там.

– Я никогда не утомляюсь, – отстреливаюсь, как из рогатки. – Я же Синдни.

Мы смеёмся и прощаемся. «Я никогда не утомляюсь». Ложь, которая звучит красивее правды. Зал полон. Дети бегают вокруг столиков, как маленькие кометы. Официанты лавируют, но одна тарелка всё равно летит на пол – звон, хлопок, каша по плитке. Я хлопаю в ладоши:

– Бесплатный перформанс от кухни! Второй акт – через полчаса!

Кто-то смеётся, кто-то морщится. Внутри у меня дрожит – не все шутки спасают.

Сегодня публика трудная. Сегодня мои трюки ломаются.

К двум приходит корпоратив. Шумные, уверенные, с заказами «а сделайте всё идеально, у нас же праздник». Я улыбаюсь шире, чем обычно. Говорю тосты, наливаю уверенность в бокалы вместе с вином. И всё же чувствую – за спиной что-то трещит.

Шутки не держат потолок. Он всё равно прогибается.

На минуту выхожу в подсобку, прислоняюсь к стене, закрываю глаза. Телефон вибрирует. Сообщение от Дэна: «Пообедай». Всего одно слово. Я смеюсь сквозь усталость и отвечаю смайликом.

Он видит даже на расстоянии. Но я всё равно делаю вид, что у меня силы бездонные.

***

После полудня в ресторане – как оркестр в разгар симфонии: каждый звук накладывается на другой. Ложки звенят, чашки гремят, кто-то смеётся, кто-то спорит, кухня шипит и булькает, и всё это я должна удерживать в одном ритме. Я – дирижёр, и палочка у меня в руках.

Менеджер ресторана не сидит за столом с бумагами. Менеджер – это человек, который одновременно подстраивает свет, утешает гостя и ловит падающую вилку на лету. Если всё идёт гладко – значит, я делаю свою работу.

Я прохожу вдоль зала: столики полны, воздух тёплый, пахнет сливочным соусом и свежим хлебом. Повар Тони выкрикивает «заказ на два!» так, будто объявляет начало матча. Софья шипит на стажёра Ника, чтобы тот держал подносы ровно. Всё в привычном хаосе.

Хаос – мой корм. Но хаос изматывает быстрее, чем любые тренировки.

В углу пара спорит, наклонившись друг к другу. Я подхожу – улыбаюсь, шутка готова:

– Если спор о еде, я как арбитр: могу вынести вердикт в пользу десерта.

Они оборачиваются. Женщина смотрит на меня усталыми глазами, в которых нет места для смеха. Мужчина раздражённо стучит пальцами по столу.

– Нам уже двадцать минут не приносят заказ, – сухо говорит он.

– Мы ждём ребёнка, – добавляет она и кладёт руку на живот.

Я мгновенно замолкаю. Шутка разбилась, как стеклянный шарик.

Вот оно. Первый раз за долгое время смех не спасает.

– Простите, – говорю тихо. – Я немедленно уточню на кухне.

И бегу.

На кухне жар и пар, Тони весь в муке, руки у него в тесте.

– Где заказ на шестой стол?! – кричу.

– Горит, – огрызается он, – я один на два фронта.

– У них ребёнок, Том!

– У меня тридцать заказов, Синд! Я не робот!

Я тоже не робот. Но все делают вид, что я могу держать весь мир на руках. Я сама хватаю поднос, выкладываю блюда, проверяю: всё горячее, всё готово. Бегу к столу, ставлю тарелки.

– Простите за задержку. Тортик от нас – за счёт заведения.

Женщина кивает, мужчина молчит. Я улыбаюсь – шире, чем надо, шире, чем могу.И вдруг чувствую, как по спине пробегает дрожь. Внутри всё пусто. Словно батарейка, у которой внезапно кончился заряд.Я отхожу в подсобку, прислоняюсь к стене. Глаза закрываются сами. В груди тяжело, будто кто-то положил кирпич. Слёзы. Они уже здесь. Но у менеджера ресторана нет права на слёзы в смену. У менеджера есть только улыбка.

Телефон вибрирует. Несса.

– Ну что, супергерл, – звучит её голос, – ты ещё жива?

Я глотаю воздух, будто после бега.

– Жива. И улыбаюсь, как всегда.

– Ты врёшь, – мягко говорит она. – У тебя голос другой.

– Мне просто шумно здесь, – шучу. – Зал бурлит, как суп.

– Синдни… – она хочет сказать что-то ещё, но я перебиваю:

– Несса, вечером всё расскажу, ладно? У меня цунами.

– Ладно, – отвечает она. – Но пообещай, что ты поешь.

– Обещаю, – автоматически.

Мы прощаемся.

Я не поем. У меня нет сил даже пить. Я выхожу обратно в зал. Ставлю улыбку на лицо, как актёр надевает маску перед выходом.

Люди смеются, едят, празднуют. Мир снова крутится. Но внутри меня шестерёнки скрежетают так громко, что я боюсь – вот-вот услышат все.

***

Вечерний город пахнет мокрым асфальтом и выдохшимися огнями витрин. Люди идут по улицам, смеются, тащат пакеты, кто-то спорит, кто-то целуется у автобусной остановки. Я смотрю на них и думаю: у каждого свой маленький спектакль. У меня – свой. Ресторан наконец закрылся. Занавес упал, свет погашен, столы накрыты белыми скатертями, как спящими простынями. Я стою у двери, держу в руках ключи и чувствую, как спина ноет, будто я весь день носила невидимый рюкзак с камнями.

Я и правда носила. Он называется «улыбка».

У входа стоит Дэн. Прислонился к перилам, руки в карманах. Он, как всегда, спокоен, будто ждал не час, а пять минут.

– Готова? – спрашивает.

– Никогда, – смеюсь. – Но пойдём.

Мы идём к машине. Я болтаю – про гостей, про сломавшуюся кофемашину, про то, как Софья ругалась на стажёра. Он слушает молча. Иногда кивает. Иногда бросает короткое «угу». Моя болтовня – как шум воды. Он слушает, чтобы я не утонула.

В машине тихо играет радио. Какая-то джазовая композиция, саксофон плавно тянет ноту, и я впервые за день чувствую, что можно дышать глубже.

– Сегодня была тяжёлая смена? – спрашивает Дэн, не отрывая взгляда от дороги.

– Как обычно, – отвечаю.

– Нет, – спокойно возражает он. – Сегодня больше.

– Ты всегда так думаешь.

– Я всегда вижу.

Я отмахиваюсь, открываю окно. В лицо бьёт прохладный ветер. Он видит. Даже тогда, когда я делаю вид, что всё под контролем. И это пугает больше всего.

Дома встречает тишина. Я бросаю сумку у дверей, включаю свет. Моя квартира маленькая, но уютная: книги на полках, кружки на кухне, плед на диване. Всё моё. Всё знакомое.

Я снимаю обувь, иду на кухню, ставлю чайник.

– Чай? – спрашиваю Дэна.

– Ага, – отвечает он.

Пока вода закипает, я открываю окно. Ночной воздух пахнет листвой. Внизу шуршат машины, редкие прохожие спешат домой. Я опираюсь на подоконник и чувствую, как плечи опускаются. Осень приходит медленно. Когда никого нет – маска тяжёлая. Но её хотя бы можно снять.

– Что ты калякаешь? – спрашиваю я, когда Дэн достаёт из кармана свой блокнот.

– Не калякаю. Записываю.

– Что?

– Мысли.

– Звучит скучно.

– Зато правда, – отвечает он.

Я смеюсь, но внутри немного больно. Его правда – против моей игры.

После чая я иду в душ. Горячая вода смывает с меня запах ресторана – кофе, тесто, специи, чужие духи, чужие эмоции. Всё стекает в слив. Я стою с закрытыми глазами и думаю: вот бы всё можно было так смывать. Но некоторые вещи не смываются. Усталость. Одиночество. Страх, что однажды улыбка не включится.

Я выхожу, заворачиваюсь в полотенце. В зеркале – я сама, без макияжа, с мокрыми волосами, с красными от усталости глазами. Смотрю и не узнаю.

– Ну привет, незнакомка, – шепчу. – Как ты там держишься?

Не держусь. Но признавать это – страшнее всего.

На кухне Дэн уже налил новый чай. Сидит, склонившись над блокнотом. Я присаживаюсь напротив, тянусь за кружкой.

– О чём думаешь?

– О тебе, – отвечает он так просто, что я чуть не давлюсь чаем.

– Ой, только не романтика в стиле мелодрамы. У меня на это аллергия.

– Тогда я скажу иначе. Ты выглядишь уставшей.

– Спасибо, доктор. Отличная диагностика.

– Я серьёзно.

– А я – нет. Вот и баланс, – улыбаюсь.

Он смотрит на меня долго. Потом говорит:

– Хоть со мной можешь быть без шоу.

Я хочу. Очень. Но слова застревают. И я снова улыбаюсь.

– Без шоу? Ты что, знаешь рецепт тишины? – делаю смешную гримасу. – Я ведь умру от скуки.

– Нет, – качает он головой. – Ты выживешь.

Я замолкаю. Смотрю в кружку, где плавает кусочек лимона. Он медленно крутится, как стрелка компаса. Я не знаю, куда он показывает. Позже я ложусь на диван, заворачиваюсь в плед. Дэн рядом, листает телефон, молчит. В комнате тихо. Только часы на стене отбивают ритм. Я закрываю глаза и впервые за день позволяю себе ничего не говорить. Тишина. Она не кусается. Она обволакивает. И вдруг я чувствую – слёзы. Настоящие. Они подступают к глазам, я глотаю воздух.

– Эй, – шепчет Дэн. – Всё нормально.

– Всё нормально, – автоматически повторяю я.

– Тебе нужен отдых..

И кладёт руку на мою. Я отворачиваюсь, чтобы он не видел. Слёзы текут по щеке.

– Я ведь должна быть весёлой, – шепчу.

– Нет, – отвечает он. – Ты должна быть собой.

И вот впервые за долгое время я молчу. Без шуток. Без улыбки. Просто молчу. И это – честнее всего. Или нет ?

III

Усталость накапливается не шумом, а тишиной. День отгремел, ресторан сложил крылья, столы укрылись белыми простынями, как спящие. Я запираю дверь и улыбаюсь замку – будто он тоже мой гость, которому нужно сказать «до завтра». В стекле входной двери отражается город – мокрый, мерцающий, будто кто-то разлил по асфальту растаявший сахар. Сахар – липнет к пальцам. Усталость – к рёбрам. Я несу её, как тяжёлую сумку, которую никто не видит. Дэн ждёт у машины. Его спокойствие – как фонарь над подъездом: устойчивый свет без мерцаний.

– Готова? – спрашивает.

– Я всегда готова, – делаю реверанс, как диванная прима. – Смотри, блеск в глазах прилагается.

Он чуть улыбается. Совсем чуть – но мне хватает.

«Всегда готова» – старая ложь в новом платье. В салоне тихо играет джаз. Саксофон вытягивает вечер в длинную ноту – как карамель, которую тянут и тянут, пока не станет прозрачной. Я щебечу – про гостей, про перепутанный торт, про героический подвиг Тони, спасшего соус в одиночку.

– Представляешь, один мужчина попросил убрать из ресторана все шутки, – смеюсь. – Как будто в цирке выключить свет!

Дэн кивает. Внимательно. Спокойно.

Кивок – не разговор. Но и не молчание. Он слышит. Я злюсь на это «слишком спокойное слышит».

– Тяжёлый день? – спрашивает он.

– Да что ты! – взлетаю в тон. – Сплошной праздник. Я же Синдни: взмах – и зал сияет!

Я улыбаюсь так широко, как будто от этого включатся все уличные гирлянды. Они не включаются. Щёки болят. Снаружи – улыбка, внутри – судорога. Дома тёплая лампа на кухне делает из стола остров. Я бросаю сумку у двери, снимаю туфли носком о носок, вздыхаю:

– Чай?

– Я сделаю, – он уже ставит чайник, двигается неспешно, как человек, у которого внутри не штурм, а чертёж.Чай – это его язык. «Ты жива?» он говорит «чай». «Я рядом» он говорит «чай».

– Ну, как твои объекты? – подпрыгиваю на стул, ноги босые, как у ребёнка. – Забетонировали мир?

– Почти, – отвечает он. – Мир сопротивляется.

– Ему стоит поучиться у меня, – строю рожицу. – Я сопротивляюсь лучше всех.

Он смотрит внимательней. Я отвожу глаза.

Сопротивляюсь – да. Себе – больше всего.

Чай дымится. Лимонные колечки кружатся в кружке, как маленькие солнца.

– Сегодня ты была громче обычного? – спокойно.

– Я всегда громкая, – отмахиваюсь. – Это моя суперсила.

– И слабость, – добавляет он.

Слово падает, как гайка на кафель. Попали. Я слышу в себе хруст.

– Слушай, – улыбаюсь слишком широко, – а ты хотя бы иногда злишься? Ну немножко? Хотя бы на пробку на дорогах или на кривую полку в ИКЕЕ?

– Бывает, – спокойно.

– Когда?

– Когда сам с собой.

– Ох ты ж философ, – хохочу. – С тобой не потанцуешь.

Чай расплёскивается – тонкая жёлтая дуга по блюдцу.Шутка – цирк. Сегодня цирк горит.

– Спрашивай, – вдруг говорю. – Давай, спроси, как прошёл мой день.

– Я вижу, – отвечает он. – Ты устала.

– Нет, спроси словами! – вскипаю. – «Как ты?» – всего две! Две короткие!

Он ставит кружку, пальцы по столу – один, два, три.

– Как ты?

– Прекрасно! – выпаливаю, как из пушки конфетти. – Великолепно! Сияю и переливаюсь!

Тишина смотрит на меня, как строгий учитель.Я вру и слышу, как враньё скребёт по эмали.

– Ты злишься, – говорит он.

– Да! – поднимаюсь резким движением. – Потому что мне нужен не детектор усталости и не чайник с водой! Мне нужен человек, который хотя бы иногда выбрасывает из окна свои чертежи и орёт вместе со мной!

– Если мы оба начнём орать, – тихо, – кто из нас двоих останется держать?

– Ах, вот значит как, – смеюсь остро. – Я – проблема, ты – держатель мира? Каменная стена, у которой всегда всё «под контролем»?Он моргает медленнее обычного. Это его «больно».

– Быть «стеной» – тоже работа, – говорит он. – И я её не выбирал ради красивого титула.

– А я выбрала? – у меня срывается голос. – Я выбрала быть салютом для всех? Выбрала улыбаться, когда хочется осесть на пол и закрыть уши?!

Слова летят, как тарелки. Если б они были настоящими, пол уже звенел бы.

Я кидаю осколками. Потом всё равно собирать мне.Он берёт блокнот, закрывает. Тихо, как крышку на кипящей кастрюле.

– Я пойду, – говорит. – Чтобы ты могла подышать.

– Конечно, – делаю реверанс. – Уходить – твой любимый трюк.

Он смотрит. Долго. Так, будто меряет шагами расстояние между нами. Открывает дверь. Уходит. Щёлк. Зашёл. Вышел. Осталась тишина, в которой слышно, как пыль садится на подоконник. Я бряцаю посудой, включаю радио – там кто-то сладко поёт про вечную любовь, выключаю, иду в душ. Вода струится горячая, как оправдание. Моет плечи, ключицы, шею. Не моет внутри.

Внутри – не рана. Натира. От ремня, который носишь годами: «будь лучшей», «улыбайся», «держи». Возвращаюсь в кухню в полотенце и старой футболке. Волосы мокрые, как водоросли. На столе – две кружки. В одной – лимон уже сел на дно. В другой – пусто. Пустота – сильный напиток. Обжигает.

Тянусь к телефону. Один контакт – горячее стекло. Несса. Нажимаю вызов. Гудки как сердцебиение – тук, тук, тук.

– Алло! – её голос – как плед: мягкий, с крапинками. – Синд, ты?

В горле поднимается лавина. Ещё слово – и меня смоет. Я не выдержу собственного «плохо». Я надираю улыбку обратно.

– Да, это я! – звеню. – Просто хотела похвастаться: у нас сегодня был аншлаг, я блистала, как люстра в театре.

– Я так и знала, – смеётся Несса. – Расскажешь завтра. И поешь, пожалуйста.

– Конечно! – обещаю голосом отличницы. – Спокойной ночи!

Отключаю. Смотрю на экран: моё отражение – усталое солнце с растёкшейся подводкой. Снова солгала. Даже ей.

Кухня дышит холодильником. Часы жуют время. Тишина скребёт по стенам, как мышь. Я забираюсь на диван, укрываюсь пледом. Плед пахнет чистым порошком и чем-то детским, будто у меня есть прошлое, в котором нужно было только спать и просыпаться.

– Всё нормально, – шепчу полумраку. – Всё прекрасно.

Слова падают на ковёр и не отскакивают. Не прекрасно. И это не катастрофа – признавать. Я открываю рот – вместо голоса выходит воздух. В голове вертится утренний разговор: «Как ты?» – «Прекрасно!» Я бы хотела придумать другой ответ. Я бы хотела уметь его вынести на свет, как чашку чая – двумя руками, аккуратно.

Начинать – страшно. Но молчать – дороже. Телефон вспыхивает: от Дэна одно сообщение – «Дыши». Всего пять букв. Они ложатся на грудь не плитой, а ладонью. Я кладу ладонь поверх – ладонь на ладонь, как если бы он был рядом.

Я вдыхаю. Медленно. На четыре. Выдыхаю. На шесть. Сердце перестаёт стучать в виски, как мячи в спортзале. Шум в голове расслаивается: где кухня, где радио, где мои собственные шаги. Пишу ему: «Завтра расскажу правду». Стираю. Пишу: «Спасибо за чай». Стираю. Пишу: «Я». Точка. Стираю. Кладу телефон экраном вниз. Иногда молчание – это подготовка к словам, а не их отсутствие. Я заношу в тетрадь одну строку: «Маска – инструмент, а не кожа». Под ней – «научиться снимать без крови». Чернила впитываются медленно, как новая привычка.Город за окном тихо перетекает. Фонари расцветают жёлтыми кругами. Из темноты выплывает клиновый лист, прижимается к стеклу, как ладонь, и сползает вниз.

– Я увижу тебя утром, – говорю ему, как живому. – Утро всегда даёт второй шанс.Шанс – это не милость. Это работа. Завтра я попробую сказать «плохо» хоть шёпотом. Не миру. Ему. И себе. Я засыпаю под шум холодильника, как под далёкое море. В руках – плед, в кармане – телефон, в груди – маленькая щель, через которую уже тянет свежим воздухом. Не бурей. Воздухом.

Тишина всё ещё режет. Она мой нож..

***

Утро пахнет корицей и кипятком. Ресторан оживает медленно: первые гости ещё сонные, слипшиеся, как булочки в духовке. Я двигаюсь по залу с подносом в руках, улыбаюсь, подбадриваю, бросаю шуточки, чтобы никто не заметил, что сама я всё ещё держусь на тонких нитях.Вчерашняя ночь осталась в голове колючкой. Тишина, звонок Нэссе, который так и не стал признанием. Дэн ушёл. И всё же я знала: он всё равно появится утром.И он появился. Как всегда.

Сел к своему столу у окна. Заказал чай. Открыл блокнот. Молчал. Я смотрю на него издалека. Он – будто камень посреди реки. Поток гостей несётся мимо, официанты лавируют с подносами, а он сидит – и всё это течёт вокруг, не задевая. Я выдыхаю и иду к соседнему столику: кофе, круассаны, улыбка. Потом к другому: сок, яичница, ещё улыбка. Я смеюсь, жонглирую словами, как шариками. Но краем глаза всё время ловлю его силуэт. Маска работает на всех. Но не для него. И это бесит. В свободную минуту я подхожу к его столику. Наклоняюсь, ставлю локти на спинку стула, словно ведущая ток-шоу.

– Ну вот, и у нас теперь своё украшение зала. Экспонат. Статуя в углу, на счастье заведения.

Я улыбаюсь. Остро. Слишком остро.

Он поднимает взгляд.

– Статуя? – переспросил.

– А что? Ты сидишь неподвижно, пьёшь свой чай, молчишь. В музей бы тебя – и билет продавать.

Смеюсь— но смех с привкусом железа.

Дэн кладёт ручку, закрывает блокнот. Спокойно отвечает:

– Лучше быть статуей, чем вихрем, который ломает всё вокруг.

Я вздрагиваю. На секунду не нахожу слов.

– Ты сейчас про меня? – спрашиваю.

– Я про нас, – говорит он тихо. – Ты всё время бежишь. Я – всё время сижу. Может, поэтому мы всё ещё держимся.

Он делает глоток чая. Спокойно. Его спокойствие снова режет. Но режет не как равнодушие. Как зеркало.

– Держимся? – повторяю я, всё ещё улыбаясь. – Как канатоходцы? В любой момент можно сорваться?

– Именно поэтому, – отвечает он, – нам нужен баланс. Я резко выпрямляюсь. Чувствую, как внутри снова нарастает злость – за его равные интонации, за этот вечный «баланс». Но за спиной зовут гости: «Девушка, счёт!» Я поднимаю руку, делаю знак, иду к кассе. Работа снова глотает меня целиком. Я убегаю. Потому что убегать проще, чем слушать его тихие правды. Но когда оборачиваюсь через плечо, вижу: он всё ещё там. Сидит. Статуя, блокнот, чашка чая. И почему-то – это единственный якорь, который удерживает меня от того, чтобы сорваться прямо в середине зала. Бесит.

IV

Выходной. Это слово всегда звучит, как билет в парк аттракционов. Но сегодня оно – как пустая коробка: вроде подарок, а внутри ничего. Дэн на работе, объект: срочный заказ, звонки, строители, бетон, нервы. Я осталась дома. Чай в кружке остыл, книги на полке уставились корешками, плед лежит брошенный на диване.

Телефон пищит. Сообщение от Дэна:

«Покушай. Буду позже. На объекте завал».

Я закатываю глаза.

– Спасибо, мама, – бурчу в экран. – Ещё бы добавил: «шапку надень».

«Покушай» – забота. Но слышится как контроль. Я не люблю, когда меня держат за ребёнка. Чтобы отвлечься, набираю Нессу. Видео. Экран вспыхивает – и вот она, в своём саду. На ней куртка, волосы собраны, руки в перчатках. За спиной – мандариновые деревья, листья блестят, на земле золотые пятна.

– Синд! – улыбается она, поправляя камеру. – А я как раз обрезаю ветви. Зима близко.

– Ты как садовник-воин, – смеюсь я. – Вышла против холода с секатором.

– Ага, – кивает. – Эти малыши должны пережить морозы. Видишь, вот этот? – показывает на молодое деревце. – Его надо укрепить.

Я смотрю на её руки, на зелень вокруг. Она – в саду, живом и дышащем. А я – в квартире, где даже цветок на подоконнике забыл, что значит расти.

Я завидую. Но не признаюсь.

– Ты какая-то тихая, – замечает Несса. – Всё в порядке? Может, мне приехать?

– Да ты что! – вскидываю руки. – У меня всё супер. Просто выходной, я в режиме «диван-чай-сериалы». Ничего драматичного.

Улыбаюсь широко.Она щурится.

– Синдни…

– Нес, честно! У меня всё окей. Вот, даже улыбаюсь! Видишь? – корчу рожицу в камеру.Щёки снова болят. Маска снова сидит слишком плотно. Мы переходим на лёгкие темы. Я рассказываю про ресторан, как гость заказал «кофе без кофеина, сахара и воды», и как Софья чуть не свалилась от смеха. Несса показывает мне садовые лампы, которые Адам установил между деревьями.

– Кстати, как Адам? – спрашиваю я.

– Всё хорошо, – отвечает она. – Вон, возится вон там, видишь? – камера качается, вдалеке мелькает мужская фигура. – Помогает укрывать деревья.

– Золотой человек, – говорю. – Надо мне тоже такого завести.

Несса смеётся.

Она счастлива. Я радуюсь за неё – по-настоящему. Но это радость с привкусом горечи: я будто за стеклом, где всё это недоступно. Мы болтаем ещё минут десять. Потом Несса вдруг снова смотрит на меня пристально.

– Синд, ты уверена, что у тебя всё в порядке?

– Конечно! – хлопаю ладонью по колену. – Ты что, я же Синдни. У меня всегда всё супер.

– Просто… ты для меня тогда сделала очень много. Когда я была в депрессии, ты не отвернулась. Я не хочу, чтобы ты теперь сама осталась одна.

Я улыбаюсь, машу рукой.

– Нес, ты что, я железобетонная! Меня ничем не возьмёшь.

– Точно? – спрашивает она тихо.

– Точно-точно, – отвечаю бодро. – Честно-честно.

Мы смеёмся, болтаем ещё пару минут. Потом связь прерывается, экран гаснет. Тишина возвращается. Я снова одна. И улыбаюсь в пустую комнату. Улыбаюсь, пока не понимаю – зачем.

***

Паста получилась странной: чуть пересолила, но я всё равно съела. Хоть какая-то имитация ужина. Потом устроилась на диване, включила сериал, где люди живут чужими страстями и чужими катастрофами. На часах девять вечера. Я стараюсь не думать. Просто не думать. Выметать из головы всё, как мусор из коридора.

Не думать» всегда превращается в «думать сильнее». Шум двери заставил меня вздрогнуть. Щелчок замка, тяжёлый звук обуви в прихожей. У Дэна есть ключи от моей квартиры. У меня – от его. Почему мы до сих пор не живём вместе, никто из друзей понять не может. Они шутят: «Вы ходите друг к другу, как соседи по подъезду с ночёвками». Но у него квартира на другом конце города, а моя – в двадцати минутах пешком от ресторана. Так удобнее. Дэн входит, снимает куртку, аккуратно ставит ботинки в угол. Его лицо спокойно, будто день на объекте был прогулкой по парку. Садится рядом на диван.

– Всё окей на объекте? – спрашиваю.

– Как всегда, – отвечает. – Ничего страшного.

Ничего страшного. У него никогда ничего страшного. Я чувствую неловкость. В комнате пахнет томатным соусом и чуть подгоревшим хлебом, а он сидит так спокойно, будто пришёл не ко мне, а в музей.

И тут он поворачивается и спрашивает.

– Зачем ты всегда делаешь вид, что всё хорошо?

Я застываю. Слова упираются в горло, как пробка. Он попал прямо в центр. И от этого я хочу не плакать, а кричать.

– Может, потому что так проще, – выпаливаю. – Проще, чем каждый раз объяснять, что внутри всё валится!

– Я ведь вижу, – спокойно говорит он. – Зачем играть?

– А что мне остаётся?! – вскакиваю с дивана. – Ты думаешь, мне легко? Каждый день шоу, каждый день улыбки, а дома – каменная стена! Ты хотя бы раз можешь быть другим? Разозлиться? Закричать? Хоть что-то почувствовать?!

Слова летят, как ножи. Я знаю, что они острые. Но остановиться не могу.

Дэн поднимается. Его взгляд по-прежнему ровный, но губы сжаты.

– Если ты хочешь, чтобы я тоже играл в твоё шоу, я не умею. Я умею тлько быть собой.

– А быть собой – это молчать и уходить! – бросаю я.

Он надевает куртку, берёт ключи.

– Спокойной ночи, – говорит тихо.

Дверь захлопывается.

«Спокойной ночи» звучит, как приговор. Я остаюсь на диване одна. Экран мигает картинками сериала, герои продолжают смеяться, плакать, любить. А я смотрю на дверь и думаю: может, однажды он уйдёт – и не вернётся.

***

Утро начинается с тяжёлой головы. Будильник звенит, как надоедливый комар. Я выключаю его ладонью и долго смотрю в потолок. Вчерашние слова «спокойной ночи» всё ещё висят в воздухе, будто над кроватью приколот запиской.Я тянусь к телефону – ни одного сообщения. Ни от Дэна, ни от Нессы. Тишина. Тишина – хуже всего. Потому что в ней мои мысли звучат громче. Я собираюсь в ресторан механически: хватаю чёрные брюки, белую рубашку, волосы в пучок. Зеркало показывает усталое лицо, но я рисую улыбку маркером губ. Сойдёт. Для гостей всегда сойдёт.Дорога занимает двадцать минут. Я иду быстро, обгоняя прохожих, будто от этого зависит что-то важное. На самом деле – просто не хочу думать.

Ресторан просыпается с ароматом сладких булочек и хлеба. Я вхожу, и всё вокруг оживает: официанты машут, Софья кивает, Тони уже спорит с поставщиком по телефону. Я беру ритм – иду вдоль столиков, поправляю, бросаю первую шутку.

– Доброе утро! Кто улыбается на завтрак, тот не опоздает на обед!

Несколько гостей смеются. Но смех звучит слабее, чем обычно. Я знаю: это потому, что моя улыбка тоже слабее. Я произношу слова на автомате. Я шучу по памяти. Но внутри пусто, как в опустевшем зале после праздника.

– Синд, – тихо говорит Софья, подойдя ближе, – ты сегодня какая-то…

– Какая-то? – поднимаю бровь. – Я всегда какая-то. Обычно – яркая!

– Да, – усмехается она, – но сегодня яркая с серым оттенком.

Я закатываю глаза.

– Это всего лишь усталость. Ночью сериал смотрела, – вру легко.

Софья смотрит дольше, чем нужно, но ничего не говорит. Часов в десять зал уже полон. Я бегаю между столами, ловлю падающие ложки, комментирую пролитый сок как «эффект спецэффектов от кухни». Всё идёт, как обычно, но внутри каждый смех кажется натянутой струной, которая вот-вот лопнет.

И тут я замечаю его.Дэн сидит за своим привычным столиком у окна. Чай. Тот же спокойный взгляд. После вчерашнего его молчание кажется громче. Теперь оно не спокойствие, а стена. Между нами.

Я подхожу к нему между заказами, как будто случайно. Ставлю руки на спинку стула, смотрю сверху вниз:

– Ну что, вот и наша постоянная экспозиция. Статуя в углу, живая легенда нашего заведения.

Он поднимает глаза. Тихо отвечает:

– Лучше статуя, чем маска.

Я замираю.

– Прости? – спрашиваю, хотя слышала ясно.

– Ничего, – он закрывает блокнот. – Работай.

Его «ничего» звучит как «всё». Я чувствую, как внутри что-то ломается. Но вместо того, чтобы сказать, я бросаю через плечо:

– Ну да, у статуи хотя бы не болят щеки.

И убегаю к другому столику.

К полудню я шучу громче обычного. Слишком громко. Дети хлопают, взрослые улыбаются, но я сама себя почти не слышу. В голове крутится только одно: он сидит там, у окна, пьёт чай и смотрит. И я не знаю, чего в этом взгляде больше – заботы или разочарования. Я устала играть, но остановиться страшнее. В три часа он уходит. Не прощается. Просто оставляет деньги на столе и выходит. Я смотрю ему вслед через стеклянную дверь. И понимаю, что даже ресторан с сотней гостей никогда не будет таким шумным, как его тишина.

Вечером, когда зал пустеет, я снова сижу в подсобке. В руках телефон. Несса мигает в контактах. Я думаю: «Позвоню». Но палец зависает. Я не могу сказать ей правду. Если скажу – придётся признать.

Я пишу Дэну сообщение: «Ты всё ещё моя статуя?»

Удаляю.

Пишу: «У меня сегодня аншлаг. Все смеялись.»

Удаляю.

Пишу: «Я».

И тоже стираю. Молчание снова победило. Но завтра будет новый день. Новый зал. Новые шутки. И новые трещины.

***

Ресторан выдохнул вместе со мной. Я выключила свет, закрыла дверь на ключ, и зал погрузился в тишину, будто сцена после спектакля. Обычно я сразу бегу домой – усталость гонит, ноги сами знают дорогу. Но сегодня не спешу.На улице холодно. Осень цепляется за воздух жёлтыми листьями, но в дыхании уже чувствуется зима. Воздух хрустит – свежий, прозрачный, будто хрусталь. Я иду медленно, руки в карманах, шаги тихо стучат по тротуару. Иду медленно, потому что боюсь дойти. Дома – снова тишина. Дома – снова мысли. А я сегодня не готова слушать их громкий хор.Я пытаюсь не думать. Считаю фонари, разглядываю витрины, слушаю, как кто-то смеётся за углом. Но мысли всё равно возвращаются.

«Если бы я призналась… Если бы сказала Нэссе, что мне тяжело. Если бы сказала Дэну, что я не справляюсь… Может, было бы легче». Но я не могу. Не потому что нечего сказать. Потому что боюсь потерять образ. Образ «девочки-праздника». «Синдни – всегда весёлая». Если я разрушу это – останется ли что-то? Или люди отвернутся? Холод забирается в пальцы, в волосы, в горло. Я ускоряю шаг, но не спешу. Просто иду. На полпути к дому слышу звук двигателя. Машина приближается сзади, фары скользят по асфальту. Чёрная Kia останавливается у обочины.Окно опускается.Дэн. Конечно он. Кто же ещё? Его лицо освещено жёлтым светом фонаря. Всё то же спокойствие. Всё та же стена.

– Ты что, решила пешком в Антарктиду идти? – говорит он, тихо, но с иронией.

Я усмехаюсь.

– А что? Разминка. Полезно для здоровья.

– Садись, – кивает он.

Я стою, смотрю на него. Внутри всё колеблется: хочется броситься в машину, укрыться его теплом, но другая часть меня шепчет: «Если сядешь – снова придётся улыбаться». Или говорить правду. Я застываю на холодном тротуаре. Его молчание зовёт сильнее слов. Но я не знаю, что страшнее: сесть или пройти мимо.

– У мене только двадцать минут до дома, – говорю. – Прогулка полезна.

– Замёрзнешь.

– Я не сахарная, не растаю.

– Знаю, – отвечает он спокойно. – Но я всё равно здесь.

Я опускаю глаза. Вижу своё отражение в тёмном стекле его двери. Уставшее, неулыбчивое. Настоящее. Если он видит это отражение – значит, образ уже треснул.

Я делаю шаг к машине.Забираю.

– Я сама дойду, спасибо. – Мой голос звучит неуверенно. Но я замечаю как его рука что сжимает руль напрягает.

– Син..

– Я сама дойду , спасибо. – разворачиваюсь и иду в сторону дома. Спиной чувствую его взгляд. Потом шуршание шин, он едет какое время за мной и видимо не выдерживает, машина прибавляет ход и он исчезает за поворотом. Мне показалось или он разлился

–Ай, да брось, – говорю я себе. – Это же Дэн.

V

Утро просыпается на кухне: кофемашина дышит горячим паром, как маленький вулкан; в мисках шуршит сахар; стаканы звенят друг о друга тонко-тонко, как стеклянные кузнечики. Сегодня на столах должны быть скатерти. Я расправляю их: раз-два, как простыни на солнце. Поверх – вазочки, в них веточки эвкалипта. Свежий, зелёный запах, чтобы у людей внутри расправлялась грудная клетка.

– Доброе утро, семья, – говорю своей мини-армии.

Софья зевает так величественно, будто ловит в рот облака. Ник мнётся у стойки, прижимая к себе блокнот, как спасательный круг. Тони ругается с поставщиком, но плохо – без вдохновения.Остальные бегают по залу готовясь к открытиею. Поставщик всё ещё «в пробке», яйца приедут «через десять минут». Десять минут в нашем мире – это сорок два. Я делаю пометку: «завести альтернативу на завтра», иду запускать день.

– Сегодня без паники, – хлопаю ладонью по столешнице, чтобы задать ритм. – Ник, держи спину, поднос ровно; Софья, если гость хмурый – дарим ему улыбку, но не резиновую, настоящую; Тони, ты – маг огня и соли, твоя сковорода – барабан.

– Барабан без палочек, – бурчит Тони. – Но ладно.

– Все улыбаемся и машем, как пингвины из мадагаскара.

Открываем двери. Зал вдыхает. Наступает тёплый гул – как улей, только вместо мёда кофе и слова. Первые два столика – молодая пара и мама с ребёнком. Девушка в белом пальто прячет руки в рукава, как птица – клюв под крыло. Ребёнок глазами ловит свет, он как котёнок под лампой.

– Доброе утро! – кладу меню, и в этом «утре» у меня всегда больше, чем в двух словах. – Если улыбнётесь прямо сейчас, день станет на один градус теплее.

Они улыбаются. Чудо дешёвое, эффект – как от маленького костра.

Пока всё идёт по рельсам. Я держу темп, ловлю просьбы, гашу мелкие пожары. «Синдни на сцене» – надпись включена.

И тут взгляд – сам, без спроса – уходит в угол. К окну. Там, где всегда чай, блокнот и спокойные глаза.

Пусто.

Первый укол. Как будто в зуб попала ледяная щепка. Я мысленно щёлкаю пальцами – «конечно, у него объект, срочный заказ, рабочий форс-мажор». Мир не обязан подстраиваться под наши ритуалы. Но пустой столик – как выбитый кирпич в стене: ничего страшного, а взгляд всё равно туда.

– Синд! – Софья дёргает за рукав. – У третьих кофе, они уже по минутам считают.

– Несу! – иду легко, почти бегу, две чашки, молочная пенка – как облако на ложке. – Осторожно, напиток горячий, как ваша молодость!

Смеются. Маленькая победа №1.

И хоть я менеджере ресторана, я тут за всех, за официанта и за бармена, и наверно за еще за мойщицу порой. Пишу на полях мозга: «улыбки работают». Но в скобках: «на других».

К десяти зал плывёт полноводной рекой. Детское кресло скрипит – в нём принцесса с двумя косичками и серьёзными бровями. Мужчина в сером костюме трёт переносицу: ноутбук, телефон, три звонка одновременно.

– У вас будет лучший завтрак из возможных, – обещаю. – Потому что у меня сегодня премьера.

– Какая? – оживляется он.

– «Омлет под названием “мы всё успеем”».

Он усмехается. Маленькая победа №2.

Смотрю на дверь. Слышать бы его шаги, как фон. Пусто. Второй укол.

Ник несёт поднос, чуть кренится – я успеваю подхватить бокал.

– Держи центр, – шепчу. – Поднос – как сердце: если перекосится, разольётся.

– Понял, – кивает он серьёзно, будто я дала ключ к мирозданию.

Смешно и грустно: сама перекошена, а учу ровности.

Звонок от поставщика:

– Мы у подъехали.

– Вы – мои спасатели, – отвечаю. – Принесу вам по булочке в следующей жизни.

Тони выдыхает. Я подмигиваю ему. Команда втягивает воздух ровнее – как будто кто-то подтянул струны.

Третий укол – мысль: «Он не написал». Ладно. Работать.

Мимо окна проходит женщина с собаками, ветер пушит их шерсть, как ватную сахарную вату. Внутри – тёпло, пахнет корицей. Я ставлю перед столиком тарелки.

– Еда, – объявляю торжественно. – Топливо для подвигов.

Мама с ребёнком благодарит, и маленький шёпотом спрашивает:

– А подвиги настоящие?

– Самые, – шепчу в ответ. – Например, улыбнуться папе, когда он устал.

Придумала для чужих. Для себя – нет.

К полудню я превращаюсь в маятник: зал – кухня – касса – зал. Пролитый сок – «эффект спецэффектов от кухни», задержка – «рис ушёл на медитацию, уговариваем вернуться», кто-то просит «без лука, без перца, без соли и без… всего» – «мы называем это “чистый холст”». Смех, лёгкие вздохи, благодарности.

Софья подкрадывается сбоку:

– Синд, ты сегодня какая-то…

– Я всегда какая-то, – говорю на одной ноте. – Обычно – красивенная и скромная.

– Сегодня – красивенная и громкая, – мягко. – Слишком.

– Вот и отлично, – подмигиваю. – Мы ж не библиотека.

И снова взгляд – в угол. Пустой стол. У меня внутри щёлкает – как выключатель, который ещё работает, но уже искрит.

Если честно: я злюсь. На него – за «не пришёл». На себя – за то, что завишу от его явления. На весь мир – за то, что у него свои графики.

После часа дня приходит группа туристов – шестеро, яркие шарфы, громкие голоса. Я расставляю воду, подаю меню.

– Мы хотим попробовать всё местное, – говорит девушка с короткой чёлкой.

– Тогда начнём с главного местного блюда – моей улыбки, – объявляю. – Она бесплатная и пополняемая.

Они смеются. Маленькая победа №7? 8? Я уже не считаю.

Пустой столик считает секунды.

В разгаре – шум, гул, посуда, звон. Я ловлю синхрон – раз-два-три: «Софи – на пятый», «Ник – на шестой», «Тони – держи огонь», «Гарри – быстрее.» Мир упорядочен, когда я в центре. И всё равно внутри хрустит тонкий лёд.

Я беру телефон на бегу. Пусто. Ноль сообщений. Ноль пропущенных. Кладу обратно. Смешно: хотелa не думать – и думаю каждые четыре минуты. Зависимость называется «ожидание».

В три часа зал чуть отпускает. Я позволяю себе глоток воды у сервисной. Софья рядом:

– Может, поешь?

– Я питаюсь аплодисментами, – шучу и делаю драматический реверанс.

– Аплодисменты – плохой белок, – бурчит Тони из окна кухни. – Падает гемоглобин.

– Поднимем харизмой! – отвечаю.

Поднимем харизмой. Уронив всё остальное.

В четыре – снова волна. Детский праздник просит «торт без всего». Я организую: свечи – так, музыка – тише, мама – не плакать заранее.

– Готовы? – подмигиваю имениннице.

– Готовы, – кивает серьёзно, как генерал.

Свечи горят. Мы поём. Я снимаю маленький кусочек на телефон – «для памяти». На записи слышно моё «ура!» – на полтона выше, чем надо.

На полтона выше – значит, внутри я ниже.

Пять, шесть, семь… Время тугое, как жвачка. Ноги гудят, спина тянет, улыбка примерзает к лицу. Я держу курс: ещё чуть-чуть, ещё один круг по залу, ещё «добрый вечер», «приятного», «как вам всё?».

Пустой столик у окна глядит в меня пустотой, как зеркало, не отражающее.

К восьми мы закрываем двери. Я тушу музыкальный фон, собираю счета, проверяю кассу, вношу записи в журнал. Софья надевает шарф, Ник машет из дверей, Тони снимает фартук.

– Начальница, домой, – говорит Софья. – Пока не выросли корни на стуле.

– Сейчас, – киваю. – Минутку.

Эта «минутка» – всегда про дыхание. Когда останешься одна в полутьме зала и можно выдохнуть по-настоящему. Я прохожу взглядом по столам: ровные, тихие, как озеро без ветра. Витрина блестит – будто в ней хранятся чужие поцелуи.

Ключ в замке щёлкает, как подписание контракта. «Спектакль окончен. Завтра – снова». Я надеваю куртку, выхожу на крыльцо.

Воздух уже с морозцем. Осень шуршит последними листиками, зима пробует голос – хрупкий, стеклянный. Я спускаюсь по ступеням и, как всегда, машинально смотрю вдоль улицы…

Чёрная машина стоит рядом с фонарём. Kia.

У капота – он. Руки в карманах, шарф на шее, взгляд спокойный, как ровная вода.

Первый импульс – облегчение. Второй – злость: «сегодня не пришёл, сегодня молчал». Смешиваем – получается грубость во вкусе.

– Привет, – говорю. И улыбка выходит зажатой. – Тебя сегодня не было.

– Да, – отвечает. Спокойно. Стандартный его «да».

– На работе завал?

– Был. Разрулили.

– Понятно. – Я киваю, как официантка, что приняла короткий заказ. – Ну…

– Подвезти? – спрашивает он.

Я секунду топчусь на месте. Потом киваю:

– Подвези.

Выбираю тепло машины, не прогулку. Значит, ещё хочу быть рядом. Значит, ещё надеюсь.

Салон встречает тихим теплым воздухом. Он включает фары – свет режет мокрый асфальт, как нож мягкое яблоко. Музыка не играет. Только мотор и наши дыхания.

– Как прошёл день? – спрашивает он на втором перекрёстке.

– Как всегда, – отвечаю.

– Хорошо.

Секунда. Две.

Я чувствую, как слова поднимаются, как пузырь в кипящей воде:

– А почему ты… – начинаю и обрываюсь.

– Почему я не пришёл? – подхватывает он спокойно.

– Да, – выдыхаю. – Можно было хотя бы написать. Одно слово. Любое.

– Было некогда.

– Некогда? – повторяю чужим голосом. – За весь день – ни секунды?

– Я рулил объектом. Телефон в кармане. Не до сообщений.

Он говорит факты. Я слышу приговор.

– То есть… – я смеюсь сухо. – Мы у тебя теперь между плиткой и бетоном? Между сметой и прорабом?

– Не «мы», – поправляет. – «Сообщение». И да – бывает.

– Бывает, что тебе просто плевать, – роняю.

Он сжимает руль. Я вижу, как напряглась его рука – не кость, железо под кожей.

– Неправда.

– Правда! – голос взлетает. – Я весь день смотрела в угол – пусто. Я весь день слушала телефон – тишина. И что? Пришёл вечером – как будто ничего! «Подвезти?» «Да». «Как день?» «Как всегда». Ты из камня, Дэн. Из камня!

– Я пришёл, – тихо.

– Поздравляю! Фанфары и конфетти!

Сарказм – кислота. Корродирует всё, даже правду.

– Если тебе нужно, чтобы я сидел у окна каждый день, – говорит ровно, – скажи.

– Мне нужно, чтобы ты был. Не мебелью. Не статуей. Человеком! Чтоб писал «я задержусь», «я жив», «я думаю о тебе»!

– Я думал, – коротко.

– А я – откуда знать? Я не телепат!

– Мы поссорились вчера, – напоминание без укора. – Я дал тебе день.

– День? Для чего?

– Чтобы ты подышала. Подумала.

Слово «подышала» щёлкает в груди, как чужой ключ в замке. Не подходит.

– Не надо мной экспериментировать, – шиплю. – Я не лаборатория.

– Я – не экспериментатор, – вспыхивает он, впервые. – Я – человек, который пытается не разрушить всё к чёрту!

– А выходит наоборот! – кричу. – Потому что ты молчишь, а я ломаюсь!

– Потому что ты кричишь, а я не могу вывести крик на стройплощадку внутри себя! – повышает голос. – У меня тоже есть работа, ответственность, люди!

– А у меня? Я тоже держу людей! Ресторан – это не игрушка!

– Я это знаю. И я рядом.

– Рядом где? В пустоте? В молчании? В «подвезти?» и «как всегда»?

Мотор бубнит, светофор проходит жёлтым, я слышу, как в горле дребезжит воздух. Посторонний, как ложка не из того набора.

– Синд, – он сбрасывает скорость. – Я не умею по-другому. Я так устроен.

– Значит, мы не устроены друг другу, – выпаливаю. – Значит, мы – два разных языка, и ни одного переводчика.

– Может быть.

– «Может быть»?! – я смеюсь остро. – После всего – «может быть»?

– Я не хочу обещать того, чего не могу, – твёрдо. – Я не буду кричать, если мне хочется молчать. Как и ты не будешь молчать, когда тебе хочется кричать.

– Ты даже сейчас не пытаешься меня остановить, – шепчу. – Ты всегда отпускал.

– Я всегда уважал, – поправляет он. – Твою волю. Твоё «хочу» и «не хочу».

– Иногда уважение похоже на равнодушие, – бросаю.

– Иногда крик похож на манипуляцию, – парирует он.

Я свеча под куполом. Воздуха мало. Пламя дергается.

Машина сворачивает на мою улицу. Знакомые деревья, знакомый киоск, знакомый фонарь, где всегда отсыревает афиша. Дождь недавно брызнул и замёрз, на ветках – тонкие стеклянные ниточки. Красиво, черт.

– Останови у подъезда, – говорю.

Он тормозит плавно. Двор тихий, как лист бумаги.

– Спокойной ночи, – произносит он.

Слова ударяют, как зимой воздух в лёгкие.

Я открываю дверь, выхожу. Холод сразу царапает щиколотки.

– Отличной, – отвечаю. И хлопаю дверью – не от силы, от больного ритма внутри.

Если бы это был фильм, сейчас пошёл бы снег. Но нет: просто звук двигателя, как упрямое «да». Он не выходит. Не зовёт. Не держит за рукав. Машина – короткий нервный рывок – и с места, и вдаль, под фонарь, за угол. Красные огни мигнули – и растворились.На секунду мир становится слишком тихим. Я стою у подъезда, как потерянная доставка – «получателя нет».

Я поднимаю голову к окну своей кухни. Ещё не горит. И внутри тоже. Я касаюсь холодной двери.

– Я дома, – шепчу пустоте. – Я дома.

Подъезд пахнет чем-то старым – как школьная гардеробная. Лампочка мигает: один, два, пауза. Я поднимаюсь шаг за шагом, и каждый – как щелчок счётчика: «Не пришёл. Не написал. Пришёл – уехал».Квартира встречает меня тёмным прямоугольником. Я щёлкаю выключателем. Тёплый свет делает свой трюк – подмешивает мед в воздух.

На столе – забытой утренней мной – кружка. В ней застывшая корочка чая – как тонкий лёд

Вечер просто случился. А выводов – целая папка.

«Я зависима».

«Он – честен».

«Мы – разные».

«Я – всё ещё хочу, чтобы меня останавливали».

«Он – всё ещё верит в волю».

Я включаю воду, мою кружку, как будто это ритуал очищения. Хочется позвонить Нэссе – сказать «плохо». Но я опять не могу. Ложу телефон экраном вниз – как если бы так можно было спрятать правду. Сажусь у окна. На стекле запотевает круг – моё сегодняшнее солнце. Улицу размывает. Где-то там черная машина уже свернула на мост. Где-то там он держит руль и молчит.

«Иногда уважение похоже на равнодушие». Сказала я. Может, несправедливо. Но сегодня всё острое, как кромка льда.

Я беру блокнот. Пишу: «Пустой столик – больнее, чем пустая кружка». Потом зачёркиваю. Пишу: «Нужен переводчик». Потом: «Я попробую говорить тихо. Хоть раз». Идеально тихой ночью вдруг проезжает велосипедист, звонок тонко чирикает. Я улыбаюсь впервые за вечер – по-настоящему, как будто в груди завёлся маленький мотор.

Завтра я открою двери, расправлю скатерти, положу веточку эвкалипта. Скажу людям «доброе утро».

И, возможно, когда дойду до окна и увижу пустой столик – впервые сяду за него сама.

***

Утро началось с пустоты. Ни слова от него. Экран телефона светился белым, как белый лист, на котором никто так и не написал письмо.

Только Несса.

«Доброе утро! Как дела? Ты кушаешь?»

Я ответила ей на автомате, глупым смайликом, будто у меня всё нормально. Хотя внутри хотелось крикнуть: «Я не кушаю, я сижу и жду! Жду, как школьница у окна, когда он хотя бы напишет одно слово».

Ждать – самая унизительная работа на свете. Никто за неё не платит, но сил тратится больше, чем на смену в ресторане.

Я хожу по квартире. Чай остывает. Плед падает на пол. Телефон всё равно у меня в руке, хоть я и бросала его на диван уже пять раз. Пальцы жмут на экран так, будто можно выдавить из него сообщение.

Ничего.

И тогда я пишу сама.

«Больше не приходи.»

Просто так. Без «пожалуйста», без объяснений. Три слова – и точка.

Секунда. Две. Пять.

Ответ приходит быстро, слишком быстро:

«Хорошо.»

Одно слово. Холодное. Ровное. Лёд, который падает прямо в горячий чай и гасит весь пар.

Я смотрю на экран, и меня накрывает. Сначала злость: «Вот так? Вот так легко? Я сказала – и он ушёл? Даже не попытался, даже не спросил!»

Потом – страх: «А если это правда конец?»

А потом – пустота, которая жжёт сильнее, чем любые эмоции. Я сажусь на край дивана. Внутри всё опускается, как занавес после спектакля. И понимаю: я сама. Сама сломала. Сама отправила эти слова, не думая. Сама толкнула дверь, а он просто вышел.

Я всегда боялась, что он уйдёт. А в итоге выгнала сама. Чтобы проверить? Чтобы доказать? Чтобы убедиться, что он не держит?

Теперь знаю: не держит. Или держал – но уважил моё «не приходи». Мы разные. Может, всегда были. Я – фейерверк, он – стена. Я – слова, он – тишина. Я – праздник, он – будни. Мы держались на тонком балансе, как акробаты над пропастью. А я первой сказала: «Хватит».

Или это я придумала пропасть? Может, её и не было? Может, мы были не такими уж разными, просто я всё время искала драму, искала подтверждение, что меня любят, искала зрителя для своего шоу. А он не зритель. Он просто был рядом. Спокойно. Надёжно. А я не выдержала этой надёжности. Она показалась равнодушием. Я перепутала тишину с пустотой. Телефон лежит на коленях. Экран тёмный, но я всё равно смотрю на него. Жду, что он напишет ещё хоть что-то: «Ты уверена?» или «Почему?» или хотя бы «Поговорим».

Но нет. Он принял мои слова всерьёз. «Хорошо» – значит «хорошо».

И это «хорошо» больнее любого «прощай».

Я закрываю лицо руками. В голове мысли бьются, как птицы о стекло:

– Я разрушила сама.

– Я хотела проверить, а получила ответ.

– Я не знаю, хочу ли, чтобы он вернулся.

– Но знаю точно: без него пустота громче.

Я думаю: может, написать «прости»? Но пальцы не слушаются. Горло перехватывает. Словно признать ошибку – значит признать слабость. А я же «девочка-праздник», которая всегда улыбается и никогда не ломается.

А правда в том, что я уже сломалась. Только никому не показываю. Даже ему.Я встаю, хожу по комнате кругами. Плед, кружка, окно, снова диван. Внутри – шум, сильнее, чем в ресторане.

И вдруг понимаю: я не знаю, чего хочу. Вернуть его? Доказать, что могу без него? Показать, что я сильная? Или, наоборот, признаться, что мне страшно быть одной?

Я всегда боялась, что если перестану улыбаться, люди отвернутся. Что без маски я никому не нужна. А может, это я сама от себя отворачиваюсь?

Телефон снова в руке. Я открываю чат. Пишу: «Я не это имела в виду». Стираю.

Пишу: «Прости». Стираю.

Пишу: «Ты всё равно придёшь?». Стираю.

Экран пустеет снова.

И я понимаю: иногда страшнее всего – не чужие слова. Страшнее – собственные. Потому что они остаются.

Три слова. «Больше не приходи». Я сама поставила точку. А он просто принял её.

Я падаю на диван. В груди тяжесть, будто бетонную плиту положили. И думаю: «А может, он прав? Может, иногда надо молчать, чтобы не разрушить?»Слёзы подступают. Но я улыбаюсь. По привычке. Для самой себя. Для стены напротив.Потому что даже плакать я привыкла – с улыбкой.

VI

Гнев – это топливо, которое обжигает бак изнутри.

Я стою посреди кухни и чувствую, как оно подступает – горячее, липкое, вонючее. Вчерашнее «хорошо» всё ещё эхом стучит в голове. С каждым повтором оно превращается из слова в плевок.

– «Хорошо».

Серьёзно?

Три года вместе – и на всё, что осталось, он отвечает, как будто ему сообщили о погоде.Чайник вскипает. Я не выключаю. Пусть орёт. Хоть кто-то орёт. Она хотела войны. Хотела, чтобы он швырнул чашку, чтобы написал «ты не права», чтобы приехал, чтобы молчание треснуло. Потому что молчание – страшнее удара. Я хожу по кухне туда-сюда. Стены, будто сужаются. Воздуха мало. На столе – телефон. Чёрный, спокойный, как его глаза.

Я беру его, кладу, беру снова.

И думаю: если я сейчас напишу – он ответит. Обязательно ответит. Я заставлю его что-то чувствовать. Хоть ненависть. Ты хочешь, чтобы он кричал. Чтобы сказал «ты невыносима». Потому что тогда ты хотя бы живая.Пальцы дрожат. Я открываю чат. И пишу. Не думаю. Просто пишу.

«Знаешь, Дэн, я устала от твоего спокойствия. Оно, как бетон, под которым ничего не растёт. Мне кажется, я могла бы умереть рядом с тобой, а ты бы просто сказал: “да, грустно”. Ты – не человек, ты тишина, в которой задыхаются те, кто рядом. Я не хочу больше быть частью твоего ровного мира. Мне нужен кто-то, кто хотя бы умеет чувствовать. Прощай.»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.