Сергей Вяземский
Дело о погибшем символисте

Холодный свет газовых рожков

Пролетка, качнувшись на ухабе, замерла у массивной, облупившейся арки, ведущей в один из тех петербургских дворов, что напоминали скорее каменные колодцы, выгребные ямы для небесной хляби. Лютов расплатился с извозчиком, не глядя сунув ему монету, и шагнул под своды. Воздух здесь был гуще, неподвижнее, пропитанный запахами сырости, гниющего мусора и неизбывной кошачьей мочи. Фонарь над входом в парадную шипел, как злобный гусь, и проливал на мокрые плиты желчный, неверный свет. У дверей его уже поджидал городовой Фомич, грузный, обмякший мужчина, чье лицо под козырьком фуражки казалось вылепленным из серого воска.

«Здравия желаю, господин пристав», – выдохнул он облачком пара, переминаясь с ноги на ногу. Его сапоги хлюпали в невидимой луже.

«Что у вас?» – голос Лютова был резок и сух, как треск ломаемой ветки. Он не любил прелюдий.

«Так вот, в квартире номер семь… господин Вересаев, Адриан Захарович. Писатель. Дворник утром дверь обнаружил не запертой, заглянул, а там…» – Фомич неопределенно махнул варежкой в сторону темного пролета лестницы. «Нехорошо там, Игнат Арсеньевич. Срам один».

«Срам – это ваша работа, Фомич. Ведите».

Лестница была крутой и темной, со стертыми до глянца ступенями и стенами, покрытыми слоистой, как геологический разрез, штукатуркой. Пахло затхлостью, вареной капустой и мышами. Лютов поднимался, не держась за липкие перила, его начищенные сапоги отбивали четкий, размеренный ритм. Он мысленно проклинал всех писателей столицы, их привычку жить в мансардах, их склонность к театральным эффектам даже в вопросах собственной кончины. На четвертом этаже, у единственной двери, обитой потрескавшимся темно-красным сукном, их встретил мертвенный покой. Дверь была приоткрыта.

Фомич замялся, но Лютов, не дожидаясь приглашения, толкнул ее плечом и вошел.

Первое, что ударило в нос, – это не запах. Вернее, не тот запах, которого он ожидал. Воздух в передней был тяжелым, вязким, словно его можно было резать ножом. Смесь дорогого табака, пролитого вина, старых книг и чего-то совершенно чуждого – сладковато-пряного, как в церковной лавке. Ладан. Или какая-то заморская смола. Лютов поморщился. Он шагнул дальше, вглубь квартиры, и остановился на пороге комнаты, из которой лился тусклый свет.

Это была не комната. Это была внутренность больной, лихорадочной фантазии, вывернутая наружу и обретшая плоть. Пространство, казалось, корчилось и пульсировало под гнетом того, что с ним сотворили. Все стены, от высокого, с лепной розеткой, потолка до самого пола, были испещрены, изъязвлены, покрыты сложной и пугающей вязью белых символов. Круги, вписанные в треугольники, спирали, закручивающиеся в бездну, глаза без зрачков, неведомые буквы, похожие на переломанных насекомых, – вся эта каллиграфия безумия, казалось, сочилась со стен, стекала на пол, карабкалась на мебель. Газовые рожки на стенах шипели, и в их неровном, подрагивающем свете знаки оживали, тени от них сплетались в жутком танце.

В самом центре этого хаоса, на дорогом персидском ковре, лежало тело.

Оно было расположено с нарочитой, продуманной симметрией. Руки раскинуты, ноги вытянуты. Голова чуть запрокинута, открывая бледную, гладко выбритую шею. Покойный был молод, лет тридцати, с тонкими, аристократическими чертами лица, которые даже сейчас, в неподвижности, сохраняли отпечаток высокомерия. Темные, вьющиеся волосы разметались по ковру. Он был одет в просторную шелковую рубаху багряного цвета и черные брюки. Босой. Вокруг тела на полу был начертан огромный пятиконечный знак, заключенный в круг. Тело лежало точно в его центре, как жертва на алтаре.

Лютов молча, не двигаясь, окинул взглядом всю картину. Его мозг, приученный к порядку, к логике причин и следствий, на мгновение отказался обрабатывать увиденное. Это было не место преступления. Это была декорация, сцена для какого-то чудовищного спектакля. Он перевел взгляд с тела на стены, со стен на разбросанные повсюду предметы: курильницы из потускневшей меди, стопки книг в кожаных переплетах, человеческий череп, служивший, по-видимому, пепельницей, несколько пустых бутылок из-под вина, опрокинутый бокал, из которого на ковер натекла темная лужица. Все это было частью постановки, каждый предмет кричал о своей значимости.

«Вот, извольте видеть», – прошептал сзади Фомич, боязливо заглядывая приставу через плечо. «Чертовщина какая-то. Бесовские знаки».

Лютов медленно выдохнул. «Фомич, чертовщина – это когда протокол не составлен. Оцепите лестницу. Никого не впускать, никого не выпускать. Дворника ко мне. И пошлите за судебным лекарем, за доктором Шульгиным. Скажите, дело срочное и… необычное».

Он не договорил. Не было нужды. Городовой, обрадованный возможностью покинуть это место, поспешно ретировался, его тяжелые шаги загрохотали по лестнице.

Оставшись один, Лютов сделал то, что делал всегда. Он начал препарировать хаос, раскладывать его на составные части. Он заставил себя не видеть всей картины целиком, этого грандиозного и тошнотворного полотна. Его взгляд сузился, сфокусировался на деталях.

Первое. Символы на стенах. Нанесены белой краской. Мазки ровные, уверенные. Рука, державшая кисть, не дрожала. Это не было работой сумасшедшего в припадке. Это было methodical, almost painstaking work. Он подошел к стене, едва не коснувшись носком сапога одного из лучей начертанной на полу звезды. Наклонился, вглядываясь в линии. Краска свежая, еще не до конца высохшая, со специфическим запахом олифы, который едва пробивался сквозь ладанный дурман.

Второе. Тело. Он обошел его по кругу, ступая осторожно, словно по минному полю. Присел на корточки, не касаясь покойного. Лицо Вересаева было спокойным, почти безмятежным. Никаких признаков борьбы, никаких ссадин или кровоподтеков. Губы чуть приоткрыты, синюшного оттенка. Он осторожно взял покойного за запястье. Кожа была холодной, но не ледяной. Трупное окоченение уже начало развиваться в мышцах челюсти и шеи. Смерть наступила несколько часов назад. Поздним вечером или в начале ночи. На шее, руках, видимых участках тела – никаких следов насилия. Ни уколов, ни странгуляционной борозды.

Третье. Обстановка. Он встал и начал медленный, методичный осмотр комнаты. Двигался по часовой стрелке. Письменный стол у окна. Завален бумагами, исписанными витиеватым, неразборчивым почерком. Стихи. Лютов скривился. Чернильница, перья, сургуч. Все на месте. Он выдвинул ящик стола. Аккуратно сложенные рукописи, пачка визитных карточек: «Адриан Вересаев, поэт». Ничего необычного. В другом ящике – револьвер «Смит и Вессон» в кобуре. Лютов достал его, выщелкнул барабан. Все шесть патронов на месте. Не стреляли. Он положил оружие на место.

Книжные полки до самого потолка. Он пробежался взглядом по корешкам. Французские поэты вперемешку с трактатами по алхимии. Элифас Леви, Папюс, книги с каббалистическими символами на обложках. «Молот ведьм». На одной из полок стояла фотография в серебряной рамке. Молодая женщина с темными, огромными глазами и гордым, чуть презрительным выражением лица. Ее взгляд, казалось, следил за ним. Лютов задержался на ней на мгновение дольше, чем на всем остальном.

Он подошел к окну. Тяжелые бархатные шторы были плотно задернуты. Он отодвинул край. Окно выходило во двор-колодец. Створка была заперта изнутри на шпингалет. Он проверил второе окно – то же самое. Входная дверь, как сообщил Фомич, была не заперта, но прикрыта. Замок был исправен.

Значит, убийца либо ушел, не заперев за собой, либо был впущен добровольно, и Вересаев сам не запер дверь. Или… Лютов отогнал третью мысль. Он не верил в самоубийства, обставленные с такой помпой. Самоубийство – акт отчаяния, а здесь все дышало гордыней и представлением.

Вернулся дворник, Прохор, – маленький, иссохший старик с испуганными, выцветшими глазами. Он стоял на пороге, крестясь и бормоча что-то себе под нос.

«Кто нашел?» – спросил Лютов, не повышая голоса.

«Я, барин, я… – зашептал Прохор. – Утром обход делал, гляжу – дверь не на замке. Я постучал – тихо. Еще постучал. Ну, думаю, мало ли… приоткрыл, а там…» – он снова осенил себя крестным знамением. «Свят, свят, свят. Сатанинское отродье…»

«Когда в последний раз видели его живым?»

«Вчерась вечером. Часов в девять, может. Он возвращался. Не один».

Лютов замер. «Подробнее».

«С ним господин был. Высокий такой, в шляпе. Лица не разглядел, темно было. Они поднялись, и все. Больше я никого не видел».

«Гости часто бывали?»

«Почитай, каждый день. Все какие-то… шумные. Девицы, поэты эти… до утра сидят, кричат, стихи свои читают. А в последние дни тихо стало. Вот вчера только этот господин приходил».

«Хорошо. Идите, Прохор. И никому ни слова».

Дворник скрылся, и почти сразу же на лестнице послышались новые шаги, на этот раз уверенные и неторопливые. В комнату вошел доктор Шульгин. Это был полный, лысоватый мужчина лет пятидесяти, с усталыми, но умными глазами за стеклами пенсне. От него пахло карболкой и хорошим табаком – запахи, которые показались Лютову самыми приятными и здоровыми в этом проклятом месте.

«Игнат Арсеньевич, – кивнул он, ставя на пол свой саквояж. – Вы умеете находить самые живописные уголки нашего города».

Его взгляд скользнул по стенам, по телу, и в нем не отразилось ни удивления, ни страха. Лишь профессиональный интерес.

«Что скажете, Карл Федорович?»

Шульгин подошел к телу, опустился на одно колено. Его пухлые, но ловкие пальцы приподняли веко покойного, проверили зрачок, ощупали шею, грудную клетку. Он действовал без спешки, с сосредоточенностью часовщика.

«Интересно, – пробормотал он наконец, выпрямляясь. – Весьма. Никаких видимых повреждений. Абсолютно. Асфиксии нет, признаков утопления, очевидно, тоже. Кожные покровы чистые. Похоже на отравление».

«Яд?»

«Вероятно. Какой-нибудь алкалоид. Цианиды дали бы характерный запах горького миндаля. Морфий или опиум – резкое сужение зрачков. Здесь зрачки расширены, но не чрезмерно. Может быть, что-то из группы атропина. Белладонна, белена… Или что-то более экзотическое. Без вскрытия и анализа содержимого желудка – это гадание на кофейной гуще».

«Время смерти?»

«Судя по температуре тела и развитию rigor mortis, я бы сказал, от шести до восьми часов назад. То есть, где-то между десятью вечера и полуночью».

Шульгин снова оглядел комнату. «Какая безвкусица, – заметил он спокойно. – Вся эта мишура. Рассчитано на впечатлительных барышень. Полагаю, наш поэт сам все это и нарисовал?»

«Рука твердая, – отозвался Лютов. – Слишком твердая для человека, собирающегося отойти в мир иной».

«Или для человека, который уже принял яд, – согласился доктор. – Многие яды нервно-паралитического действия вызывают тремор, судороги. А здесь, посмотрите, – он указал на край звезды, начертанной на полу. – Линия идеальная. Проведена с помощью бечевки и гвоздя в центре, как циркулем. Холодный расчет, а не мистический экстаз».

Лютов кивнул. Его собственные мысли обрели точную формулировку. Расчет. Вот ключевое слово. Вся эта комната была одним большим, продуманным расчетом. Но с какой целью? Замаскировать убийство под ритуальное самоубийство? Отвлечь внимание от истинных мотивов?

«Осмотрите бокал, Игнат Арсеньевич, – посоветовал Шульгин, собирая свои инструменты. – И бутылки. Если яд был в вине, там могут остаться следы».

Он закончил свой осмотр и поднялся. «Заключение я подготовлю к утру, после вскрытия. Санитаров прислать?»

«Да. Через час».

Когда доктор ушел, Лютов снова остался один. Тишина в комнате стала плотнее, гуще. Шипение газовых рожков казалось голосом этого места. Он подошел к опрокинутому бокалу. Тонкое, дорогое стекло. На донышке застыла капля темно-красной жидкости с белесым осадком. Он взял со стола чистый лист бумаги и осторожно, кончиком ножа, соскреб немного этого осадка. Свернул бумагу в аккуратный пакетик и убрал в карман. Затем обследовал бутылки. Три пустых из-под дорогого французского вина. Одна была открыта совсем недавно – сургучная пробка лежала рядом. Он осторожно обнюхал горлышко. Тонкий винный аромат, и больше ничего.

Он снова прошелся по комнате, теперь уже вглядываясь не в общую картину, а в мельчайшие детали, в то, что выбивалось из общего строя. Пыль на книгах. Отсутствие пыли на некоторых. Значит, их часто брали в руки. Какие именно? Он запомнил названия. Пепельница-череп. В ней было несколько окурков дорогих папирос с золотым ободком. Марка, которую предпочитал сам Вересаев, судя по открытому портсигару на столе.

Он заглянул под стол, под диван, обитый потертым зеленым бархатом. Ничего. Его взгляд снова вернулся к телу, лежащему в центре этого нарисованного хаоса. Каким же надо быть самовлюбленным павлином, чтобы даже собственную смерть превратить в такое представление? Или это не его представление? Может, он был лишь актером, марионеткой в чужом спектакле?

Мысль о посетителе, о котором говорил дворник, не выходила из головы. Высокий господин в шляпе. Кто он? Друг? Враг? Соучастник этого ритуала? Убийца?

Лютов подошел к камину. Он был холодным, его не топили. На мраморной полке стояли бронзовые часы под стеклянным колпаком. Они остановились. Стрелки показывали без четверти двенадцать. Случайность? Или еще одна деталь постановки? Лютов не верил в такие случайности. Время смерти, указанное часами, почти совпадало с предварительным заключением Шульгина. Слишком аккуратно.

Рядом с часами стояла небольшая латунная шкатулка с восточным орнаментом. Он открыл ее. Внутри, на бархатной подушечке, лежали курительные шарики опиума. Несколько штук отсутствовало. Возможно, причина смерти была здесь. Но Шульгин говорил о расширенных зрачках, а опиум должен был их сузить. Не сходится.

Он уже собирался закрыть шкатулку, как вдруг заметил нечто чужеродное. Забившуюся в угол, почти невидимую на темном бархате. Это был окурок. Но не папиросы, а дешевой, скрученной из махорки папироски. Такой, какие курят рабочие на фабриках или портовые грузчики. Абсолютно неуместный предмет в этой богемной роскоши, среди дорогих папирос и опиумных шариков.

Лютов осторожно, двумя пальцами, извлек его. Окурок был смят сильными пальцами, потушен о дно шкатулки. Он поднес его к носу. Резкий, горький запах дешевого табака.

Он выпрямился, зажав окурок в ладони. Весь этот мистический маскарад, все эти знаки на стенах, пентаграммы, остановившиеся часы – все это вдруг потеряло свое значение, съежилось, превратилось в шелуху, в дымовую завесу. А в центре остался вот этот маленький, грязный обрывок реальности. Улика. Настоящая, материальная, понятная.

Посетитель, о котором говорил дворник, курил не дорогие папиросы. Он курил махорку. Он не принадлежал к миру поэтов и мистиков. Он был чужим здесь.

Лютов разжал ладонь и посмотрел на окурок. Холодный свет газовых рожков блеснул на его обветренном лице, и в серых глазах впервые за этот вечер появилось что-то похожее на интерес. Представление закончилось. Началась работа.

Театр теней и восковых фигур

Утренний свет, процеженный сквозь грязные стекла и тяжелый бархат штор, был скуп и немощен. Он лишь придал сероватый, трупный оттенок белому безумию стен и лицу покойного на персидском ковре. Лютов стоял у окна, глядя не во двор-колодец, а на отражение комнаты в стекле – призрачное, размытое, словно эскиз к уже законченному полотну. Работа, как он ее понимал, требовала порядка, а начинать ее предстояло в эпицентре хаоса. Он ждал. Ждал актеров, которые придут оплакивать своего премьера и разыгрывать следующий акт этой пьесы.

Они начали прибывать ближе к десяти, поодиночке и небольшими группами, привлеченные вестью, что разнеслась по богемным кофейням и салонам быстрее газетного экстренного выпуска. Их шаги на лестнице были неровными, голоса – приглушенными до порога и взлетающими до театральных высот сразу за ним. Первым вошел низкорослый художник в бархатной блузе, испачканной краской так живописно, что пятна казались частью замысла. Увидев тело, он замер, картинно прижав руку к губам, его глаза наполнились ужасом, который был слишком велик для его маленького лица. За ним вплыла дама в траурной вуали, сквозь которую, впрочем, просвечивали ярко подведенные глаза. Она издала протяжный, мелодичный стон и опустилась на ближайший стул, изящно заламывая руки в перчатках.

Вскоре комната, еще час назад бывшая молчаливым святилищем смерти, наполнилась шорохом платьев, запахом духов, лаванды и папиросного дыма, который смешивался с застарелым ладаном, создавая тошнотворную какофонию ароматов. Они двигались по комнате, как тени в паноптикуме, обходя тело, очерченное невидимой границей благоговения или брезгливости. Они касались стен с символами, словно пытаясь прочесть последнее послание пророка, шептались, вздыхали, стреляли друг в друга взглядами, полными скорби, любопытства и затаенного торжества.

Лютов наблюдал за ними из своего угла, неподвижный, как предмет мебели. Его помощник, Петр Самойлов, молодой человек с честными глазами и вечно удивленным выражением лица, уже прибыл и теперь стоял рядом, сжимая в руках папку для протоколов. Он смотрел на собравшихся с плохо скрываемым восторгом, словно попал на страницы модного романа.

«Игнат Арсеньевич, – прошептал он, – это же все… весь цвет. Вон тот, с моноклем, – критик Далматов. А дама в зеленом – поэтесса Ирэн Адлер, она ему стихи посвящала… Говорят, они были… близки».

«Близки к чему, Петр? – глухо отозвался Лютов, не отрывая взгляда от толпы. – К истине или к наследству?»

Самойлов смущенно кашлянул.

Лютов решил, что сцена достаточно насытилась эмоциями. Он вышел в центр комнаты, и его грузная, основательная фигура в простом суконном сюртуке мгновенно нарушила хрупкую композицию скорби. Разговоры смолкли. Десятки пар глаз уставились на него.

«Господа, – его голос прозвучал в этой комнате неуместно громко, как удар молотка по стеклу. – Пристав второго участка сыскной полиции Игнат Лютов. Мне необходимо будет задать каждому из вас несколько вопросов. Прошу по одному».

Он указал на маленький кабинет, смежный с гостиной. Там было чуть меньше символов на стенах и чуть больше воздуха.

Допросы превратились в фарс, как он и ожидал. Они входили в кабинет, садились напротив него и начинали вещать. Они не давали показаний, они творили эпитафии.

Художник, назвавшийся Всеволодом Брамским, говорил о «космической ране», нанесенной русской культуре, о «звезде, сорвавшейся с небослона». На прямой вопрос, когда он в последний раз видел Вересаева, Брамский закатил глаза и прошептал: «Мы виделись позавчера в астрале. Его душа была неспокойна. Темные вихри клубились вокруг его ауры».

Поэтесса Ирэн Адлер, откинув вуаль и обнажив заплаканное, но тщательно напудренное лицо, декламировала, что Адриан был «не человеком, но чистым духом, облеченным в хрупкую плоть». Она утверждала, что он предчувствовал свою гибель, что его последние стихи были пронизаны «танатологическими мотивами». Когда Лютов попросил ее уточнить, не говорил ли покойный о конкретных угрозах, она посмотрела на него с состраданием, как на неразумное дитя. «Угрозы? Ему угрожала сама серость этого мира, господин пристав. Пошлость бытия точила его, как червь – яблоко».

Критик Далматов говорил долго и путано, пересыпая речь французскими фразами и цитатами из Ницше. Из его потока сознания Лютов выудил одну крупицу факта: Вересаев в последнее время был одержим идеей некоего «великого делания», которое должно было даровать ему «власть над материей и духом». Что это означало, критик пояснить не мог, или не хотел, предпочитая рассуждать о «гностическом поиске» и «трансцендентальном прорыве».

Каждый из них лгал. Не обязательно о фактах – возможно, они их и не знали. Они лгали в самой манере своей скорби. Их горе было представлением, тщательно срежиссированным и исполненным для самих себя и друг для друга. Они были и актерами, и зрителями в этом театре теней. Лютов методично записывал их цветистые показания в протокол, его перо двигалось ровно и бесстрастно, превращая метафизические стенания в сухие строчки полицейского документа. Он чувствовал, как его терпение, обычно прочное, как канат, истончается до состояния паутины. Он искал трещину в этом монолите экзальтации, маленькую деталь, которая не вписывалась бы в общую картину.

И тут в комнате появилась она.

Она не вошла, а возникла в дверном проеме, словно материализовавшись из полумрака парадной. Шум в гостиной снова стих, но на этот раз тишина была иной – не выжидающей, а почтительной. Лютов поднял глаза от протокола и на мгновение забыл о вопросе, который собирался задать очередному свидетелю.

Это была женщина с фотографии. Княжна Лидия Орбельяни.

Вживую она была еще более поразительна. Высокая, с неестественно прямой спиной, она стояла в простом, но безукоризненно сшитом черном платье, которое не столько скрывало, сколько подчеркивало тонкую, сильную фигуру. Ее иссиня-черные волосы были собраны в тяжелый узел на затылке, открывая длинную шею и чистую линию челюсти. Но главным были лицо и глаза. Бледная, почти прозрачная кожа, тонко очерченные губы с чуть опущенными уголками и огромные, темные, как колодцы, глаза под изломом соболиных бровей. В них не было ни истерики, ни показного горя. Лишь глухая, застывшая печаль и ум, холодный и острый, как скальпель хирурга. Она несла свою красоту не как дар, а как бремя, с достоинством и легкой усталостью.

Она обвела комнату медленным взглядом, который, казалось, проникал сквозь людей и вещи. Ее взгляд не задержался ни на теле, ни на символах на стенах. Он остановился на Лютове. В нем не было ни страха, ни заискивания. Только спокойная, оценивающая внимательность.

Лютов поднялся. Что-то в этой женщине требовало этого жеста. «Княжна Орбельяни?»

Она слегка кивнула. Ее голос оказался низким, с легкой, едва уловимой хрипотцой, которая делала его еще более завораживающим. «Вы – пристав Лютов». Это был не вопрос, а утверждение.

«Прошу», – он указал ей на кабинет, жестом выпроваживая оттуда критика Далматова, который все еще пытался вставить в свои показания что-то о «воле к власти».

Когда они остались одни, и Лютов закрыл дверь, отсекая гул голосов из гостиной, он почувствовал, как изменилась атмосфера. Напряжение стало плотным, осязаемым. Он сел за стол, она – напротив. Ее движения были плавными и экономными. Она не теребила перчатки, не поправляла прическу. Она просто сидела, прямая и неподвижная, как фигура из черного базальта.

«Вы были близки с господином Вересаевым», – начал Лютов, снова констатируя факт.

«Я была его другом, – ровным голосом ответила она. Взгляд ее был прямым. – И единственным человеком, который говорил ему правду».

«И какой была последняя правда, которую вы ему сказали?»

На ее губах промелькнула тень улыбки, печальной и мимолетной, как зимнее солнце. «Что он заигрался. Что его театр поглотит его самого. Что маска, которую он носит, приросла к лицу, и скоро под ней ничего не останется».

Лютов внимательно следил за ней. Ее слова были так же метафоричны, как и у прочих, но в них не было фальши. Они звучали как диагноз.

«Вы говорите о его увлечении… всем этим?» – Лютов неопределенно кивнул в сторону гостиной.

«Адриан верил, что поэзия – это магия, способная изменять реальность. А потом решил, что и магия может стать поэзией. Он собирал вокруг себя восторженных глупцов, которые принимали красивую фразу за откровение, а сложный ритуал – за действие. Он был для них божеством. И ему это нравилось».

«А для вас он кем был?» – нажал Лютов.

Она на мгновение отвела взгляд, посмотрев на свои руки в черных перчатках, лежавшие на коленях. «Он был гениальным поэтом. И несчастным человеком, который отчаянно пытался стать чем-то большим, чем он есть. Пытался дотянуться до образов, которые сам же и создавал».

«Когда вы видели его в последний раз?»

«Позавчера вечером. Он приходил ко мне. Мы говорили».

«О чем?»

«О его новом замысле. Он говорил, что стоит на пороге великого открытия. Что скоро он докажет всем, что его учение – не пустые слова. Он был… возбужден. Как никогда прежде».

«Он упоминал об угрозах? О врагах?»

«У гения не бывает врагов, господин пристав. Только завистники. А их у Адриана было больше, чем поклонников».

Она произнесла это так спокойно, что фраза прозвучала еще весомее.

«Можете назвать конкретные имена?»

«Зачем? Вы и сами их скоро услышите. Они придут к вам первыми, чтобы излить свою желчь под видом гражданского долга».

Она словно читала его мысли. Лютов почувствовал укол раздражения, смешанного с невольным уважением. Эта женщина была не из тех, кого можно было сбить с толку или застать врасплох. Она вела свою игру, и правила этой игры знал только она.

«На фотографии в его комнате… это вы», – сказал он, меняя тактику.

«Да. Это подарок. Двухлетней давности». Ни тени смущения.

«Дворник утверждает, что вчера вечером, около девяти, Вересаев вернулся домой не один. С ним был высокий господин в шляпе».

Ее лицо осталось непроницаемым. «Я не знаю, кто бы это мог быть. Круг общения Адриана был обширен и весьма… специфичен».

Она поднялась, давая понять, что разговор окончен. «Если я понадоблюсь вам еще, вы знаете, где меня найти, господин пристав. Мой адрес есть в любой адресной книге».

Она вышла из кабинета так же бесшумно, как и вошла. Лютов смотрел ей вслед. Он не получил от нее почти никакой фактической информации, но узнал больше, чем за все предыдущие допросы. Он увидел трещину в монолите. Лидия Орбельяни не была частью этого театра. Она была его самым внимательным и, возможно, самым циничным зрителем. И она чего-то боялась. Этот страх прятался глубоко за ее холодным спокойствием, но он был там. Лютов умел чувствовать страх.

Не успела дверь за княжной закрыться, как Самойлов просунул голову в кабинет.

«Игнат Арсеньевич, там… пришел поэт Рогожин. Константин Рогожин. Он требует вас видеть. Говорит, у него есть сведения чрезвычайной важности».

«Вот и первый завистник пожаловал, – пробормотал Лютов. – Как по расписанию. Зови».

Константин Рогожин оказался полной противоположностью тому образу, который Лютов составил себе, исходя из слов княжны. Он не был ни высоким, ни статным. Худощавый, нервный человек лет тридцати пяти, с жидкими белокурыми волосами, прилипшими к вспотевшему лбу, и злыми, бегающими глазками. Одет он был в поношенный, но с претензией на элегантность сюртук. Он буквально ворвался в кабинет, не дожидаясь приглашения.

«Пристав Лютов? Я Рогожин. Константин Рогожин. Я поэт. И я пришел сказать вам правду об этом… самозванце!»

Он выпалил это на одном дыхании, и в его голосе смешались праведный гнев и плохо скрываемое злорадство.

Лютов молча указал ему на стул. Рогожин сел на самый краешек, наклонившись вперед, словно готовясь к прыжку.

«Я хочу официально заявить, – начал он, тыча в воздух костлявым пальцем, – что смерть Вересаева – это не потеря для русской словесности, а ее очищение! Он был шарлатаном! Гением саморекламы, а не поэзии! Он воровал чужие идеи, облекал их в мистический туман и продавал экзальтированным дурам и пресыщенным меценатам!»

«Это ваше литературное мнение, – спокойно прервал его Лютов. – Меня интересуют факты, относящиеся к его смерти».

«Факты? – взвизгнул Рогожин. – Вот вам факт! Его убили! И убил его кто-то из его же своры! Кто-то из этих сектантов, которых он поил вином и кормил баснями про эликсир бессмертия! Он же брал у них деньги! Крупные деньги! Обещал им вечную молодость, власть, что угодно! Они поверили, а когда поняли, что их обманули…» Он выразительно щелкнул пальцами.

«У вас есть доказательства? Имена? Суммы?»

«Доказательства! – Рогожин истерически рассмеялся. – Весь город гудит об этом! Спросите у купца Рябушкина, не вложил ли он десять тысяч в вересаевский проект по созданию философского камня! Спросите у вдовы генерала Мещерской, не отдала ли она фамильные бриллианты за право присутствовать на ритуале вызова духа Аполлона!»

Лютов записывал. Имена были ценнее любых проклятий. «Вы, как я понимаю, недолюбливали покойного».

«Недолюбливал? – глаза Рогожина опасно сузились. – Я его презирал! Он опошлил все, к чему прикасался! Он превратил высокое искусство в балаган, в спиритический сеанс для скучающих дам! Я говорил ему это в лицо! На последнем поэтическом вечере в «Логове Химеры» я назвал его тем, кто он есть – талантливым вором и торговцем воздухом!»

«Когда это было?»

«Неделю назад. Он еще пообещал стереть меня в порошок, уничтожить как поэта. Грозился… Но я его не боюсь! Правда всегда сильнее!»

Эта тирада выглядела бы убедительнее, если бы руки Рогожина не дрожали так сильно.

«Где вы были вчерашним вечером, господин Рогожин? Скажем, между десятью и полуночью?» – вопрос Лютова упал в раскаленную атмосферу комнаты холодным камнем.

Рогожин запнулся. Его лицо на мгновение утратило свой обличительный пыл. «Я? Я был дома. Один. Работал над новой поэмой».

«Кто-то может это подтвердить?»

«Я живу один, господин пристав. Поэту для творчества нужно уединение, а не свидетели».

Он сказал это с вызовом, но в его глазах мелькнула паника. Идеальный подозреваемый. Явный мотив – профессиональная зависть и личная ненависть. Слабое, никем не подтвержденное алиби. И слишком большая, слишком показная готовность сотрудничать со следствием.

«Благодарю вас за информацию, господин Рогожин. Вы нам очень помогли», – Лютов поднялся, давая понять, что допрос окончен.

Рогожин, явно не ожидавший такого быстрого завершения, смешался. Он, видимо, рассчитывал на более долгую и драматическую сцену. Он вышел, что-то бормоча себе под нос о справедливости и посмертном позоре.

Когда за ним закрылась дверь, Лютов еще несколько минут стоял неподвижно. Затем подошел к окну и чуть отодвинул тяжелую штору. День уже клонился к вечеру. Внизу, во дворе, санитары грузили в фургон обитый черной клеенкой короб. Представление действительно закончилось. Началась работа.

Он вернулся к столу и посмотрел на свои записи. Список имен, перечень мотивов, клубок из ненависти, обожания, денег и мистической чепухи. Все это было фасадом, декорацией. Он перебирал в уме лица: маска трагического художника, маска скорбящей поэтессы, маска желчного завистника. И холодное, прекрасное лицо княжны Орбельяни, которое не было маской, а скорее – зеркалом, отражающим все это уродство, но не впускающим его внутрь.

Он достал из кармана маленький бумажный пакетик и высыпал на чистый лист протокола смятый окурок дешевой махорки. Этот маленький, грязный обрывок реальности казался ему единственным подлинным предметом в этом театре теней и восковых фигур. Он был ключом. Лютов еще не знал, к какой двери, но был уверен – именно этот ключ, а не заклинания с исписанных стен, откроет ему правду.

Шепот в зазеркалье

Кабинет пристава в Сыскном отделении был обителью порядка, выстроенной посреди городского хаоса. Воздух здесь был сух, пах сургучом, дешевым табаком и холодной золой из чугунной печки. Бумаги на столе Лютова лежали не стопками, а бастионами, выстроенными с военной точностью. Каждый рапорт, каждое донесение, каждый протокол занимали свое, строго определенное место. Это был мир прямых углов и ясных формулировок, мир, где у каждого явления была своя карточка в каталоге и своя причина, поддающаяся логическому объяснению.

Сейчас посреди этого бастиона, на промокательной бумаге, испачканной чернилами, как на алтаре, лежали изъятые из квартиры Вересаева бумаги. Они были чужеродным элементом, вторжением кривых линий и туманных намеков в царство непреложных фактов. Лютов получил разрешение на полный обыск еще утром, но лишь к вечеру, когда город за окном начал растворяться в сизых сумерках, он смог уединиться с этими бумажными призраками. Самойлов был отослан с поручениями, не терпящими отлагательств, но на деле призванными лишь обеспечить его начальнику несколько часов тишины.

Он начал с вороха разрозненных листков, исписанных лихорадочным, рваным почерком. Стихи. Вернее, их зародыши, обрывки, метафизические судороги, застывшие в чернилах. «Лиловый сумрак пьет кровавый сок заката…», «Мой череп – чаша для вина забвенья…», «Сквозь трещины в эмали мирозданья сочится первородный мрак…». Лютов читал их не как поэзию, а как показания свидетеля. Свидетеля ненадежного, склонного к преувеличениям и истерии, но все же единственного, кто видел последние дни Адриана Вересаева изнутри. Он искал не образы, а факты, погребенные под ними. Искал имена, даты, намеки на страх или угрозу. Но находил лишь высокопарную тоску и тщательно культивируемое отчаяние. Это был язык не для общения, а для самолюбования. Пристав с отвращением отложил поэтические черновики в сторону. Они были лишь дымовой завесой.

Затем он взялся за переписку. Письма от восторженных поклонниц, полные туманных признаний и предложений принести себя в жертву искусству. Записки от издателей, где вежливые формулировки едва скрывали раздражение из-за сорванных сроков. Несколько писем от матери из провинции, написанных простым, корявым почерком, полных бытовых забот и тревоги о здоровье «ненаглядного Адрюши», которые, судя по всему, оставались без ответа. Ничего. Пустая порода.

И лишь на самом дне картонной папки, перевязанной выцветшей лентой, он нашел то, что искал. Три пухлые тетради в тисненых кожаных переплетах. Это не были обычные дневники. На обложке первой, из черной кожи, был вытиснен серебром уроборос – змей, кусающий собственный хвост. На второй, багряной, – перевернутая пентаграмма. На третьей, цвета старого пергамента, – странный знак, похожий на ключ и одновременно на стилизованный глаз.

Лютов закурил. Дым от его простой папиросы смешался с воображаемым запахом ладана, который, казалось, въелся в эти страницы. Он открыл первую тетрадь. Почерк здесь был иным, нежели в стихах. Не рваным, а каллиграфически выверенным, с причудливыми росчерками и завитушками. Это был почерк человека, убежденного, что он пишет не для себя, а для вечности. Записи велись нерегулярно, датировались не числами, а фазами луны или астрологическими событиями. «В ночь, когда Марс вошел в дом Скорпиона…», «На исходе тринадцатого лунного дня…».

Первые страницы были наполнены философскими эссе, размышлениями о гностиках, катарах, о природе зла и иллюзорности материи. Лютов пропускал эти пассажи, его взгляд, натренированный на вычленение сути в потоке словесной шелухи, скользил по строкам, выхватывая ключевые слова. И вскоре он их нашел.

«Великое Делание близится к завершению. Сосуд почти готов. Осталось лишь очистить металлы, отделить золото от свинца. Дух должен восторжествовать над косной плотью, воля – над роком».

Великое Делание. Эта фраза повторялась снова и снова, становясь лейтмотивом всего повествования. Лютов поначалу счел это очередной поэтической метафорой, но чем дальше он читал, тем яснее понимал: для Вересаева и его окружения это было нечто большее. Это была цель, проект, смысл существования. Он писал об этом с одержимостью алхимика, стоящего у своего атанора. Речь шла о какой-то грандиозной духовной трансформации, о достижении бессмертия и власти над реальностью. Лютов хмыкнул. В его мире «Великое Делание» обычно сводилось к получению крупной суммы денег или устранению конкурента. Он был уверен, что и здесь, за всей этой мистической риторикой, скрывается нечто столь же прозаичное.

А затем появилось и второе название.

«Собрание прошло успешно. Новички трепетали, в их глазах был священный ужас и восторг. Они еще не готовы понять истинную природу нашего пути, но семена посеяны. Дети Люцифера узрят свет, который несет их отец. Свет знания, свет свободы от ветхих догм. Я говорил им о падении как о высшем полете, о тени как об источнике всякого сияния. Они слушали, затаив дыхание. Особенно молодой химик, в его глазах горит подлинный огонь познания. Книготорговец же, как всегда, молчал, но его молчание весомее тысячи слов».

Дети Люцифера. Так они себя называли. Лютов откинулся на спинку стула. Картина начинала приобретать очертания. Не просто кружок по интересам, не салонные беседы за бокалом вина. Тайное общество. Со своими ритуалами, иерархией, целями. Вересаев был не просто участником, он был их пророком, их демиургом. Он упивался этой ролью. Страницы дневника были полны самолюбования. Он описывал, как манипулировал своими последователями, как играл на их страхах и надеждах, как вел их к «просветлению», которое, по сути, было лишь полной покорностью его воле.

«Они видят во мне проводника, но не понимают, что я и есть путь. Каждый их вздох, каждая мысль – лишь эхо моей воли. Я леплю их души, как гончар лепит глину. Я – их Пигмалион, а они – моя оживающая Галатея. Они готовы отдать все за каплю истины из моих рук: деньги, репутацию, даже жизнь. И они отдадут».

Пристав почувствовал знакомое, холодное раздражение. Он видел таких «пророков» и раньше, хоть и меньшего калибра. Мелкие мошенники, гипнотизеры, создатели финансовых пирамид. Механизм был тот же: найти человеческую слабость, жажду чуда, страх перед пустотой – и предложить взамен простую, пусть и лживую, истину. Вересаев лишь облек старое как мир шарлатанство в более изысканную форму. Он торговал не эликсирами молодости, а гностическими прозрениями. Но суть от этого не менялась.

Он перевернул несколько страниц. Тон записей начал меняться. В спокойное, самодовольное повествование стали вплетаться нотки тревоги.

«Снова этот спор. Он не понимает. Его прагматичный ум видит в Великом Делании лишь инструмент, грубый рычаг для переустройства материального мира. Он говорит о жертвах, о необходимости, о цели, оправдывающей средства. Он хочет превратить наш храм в политический застенок. Его холодная логика – яд для нашей веры. Он видит в Люцифере не светоносного гения, а лишь бунтовщика. В его глазах сталь, а не звездный свет. Я начинаю опасаться, что создал нечто, что уже не могу контролировать. Змей, которого я пригрел, может ужалить меня самого».

Лютов выпрямился. Вот оно. Первая трещина. Первый настоящий конфликт, не придуманный, а реальный. Вересаев не называл имени. Он всегда писал о членах своего кружка иносказательно: «химик», «книготорговец», «поэт» (явно не Рогожин, того он презирал открыто), «молчаливая дева». Но за этими масками скрывались реальные люди. И один из них, «прагматик со сталью в глазах», пошел против своего учителя.

Он листал дальше. Записи становились все более отрывочными, лихорадочными. Уверенность пророка сменилась страхом марионетки, осознавшей, что нити ведут не в ее руки.

«Сегодня он принес яд. Сказал – для опыта. Демонстрация власти над жизнью и смертью. Я смотрел на кристаллики в фиале, и мне показалось, что я смотрю в бездну. Он улыбался, но глаза его были как два колодца, затянутые льдом. Он говорил, что истинная воля не боится смерти, что она может пройти сквозь нее, как нож сквозь масло. Это было испытание. Для меня. Он проверял, насколько далеко я готов зайти. Или он просто показывал мне, чем все может кончиться».

Последняя запись была сделана за два дня до смерти.

«Великое Делание требует последней жертвы. Великий Магистр должен стать вратами. Он должен умереть, чтобы возродиться. Так он сказал. Он убедил остальных. Они смотрят на меня с ожиданием, с восторгом фанатиков. Они ждут чуда. А я вижу в их глазах лишь отражение своего конца. Я запер себя в лабиринте, который сам построил. Зеркала отражают не мое лицо, а тысячи масок. И за одной из них – лицо моего убийцы. Шепот в зазеркалье стал громче крика».

Лютов закрыл тетрадь. В кабинете стало тихо. Только слышно было, как потрескивает остывающая печь и как где-то далеко, на улице, крикнул разносчик вечерних газет. Шепот в зазеркалье. Пристав потер уставшие глаза. Он не верил ни в какие ритуальные жертвы и астральные врата. Он верил в человеческую низость.

Вересаев создал игру, но потом один из игроков решил изменить правила. Поэт заигрался в бога, а кому-то из его «апостолов» это надоело. Или же «пророк» стал мешать. Мешать чему-то более реальному, чем духовные поиски. «Прагматик», который хотел превратить храм в «политический застенок». Что это значило?

Мотив вырисовывался. Не ревность отвергнутого любовника, не месть обманутого вкладчика, не зависть литературного соперника. Все это было слишком мелко, слишком очевидно. Настоящая причина была внутри этого гниющего мирка, этого балагана под названием «Дети Люцифера». Внутренний раскол. Борьба за власть над умами и, что вероятнее всего, кошельками адептов. Вересаев потерял контроль над своей паствой и был устранен. Ритуальное убийство было лишь последней, самой грандиозной мистификацией, призванной скрыть банальный силовой переворот в секте. Убийца не просто лишил поэта жизни, он использовал его же собственный язык, его же символы, чтобы совершить идеальное, с его точки зрения, преступление, – то, в котором мотив растворяется в мистическом тумане.

В дверь осторожно постучали.

«Войдите».

На пороге появился Самойлов. В руках он держал поднос с чайником и двумя стаканами в подстаканниках. Выражение его лица было смесью любопытства и благоговейного ужаса.

«Я подумал, Игнат Арсеньевич, вам не мешало бы…»

«Ставьте», – кивнул Лютов, не отрывая взгляда от тетрадей.

Самойлов поставил поднос на угол стола, стараясь не нарушить геометрию бумажных стопок. Его взгляд прикипел к странным символам на переплетах.

«Это… его?» – шепотом спросил он.

«Его, – подтвердил Лютов. – Его исповедь. Или предсмертная записка, растянутая на три тома».

«И что там? Заклинания? Черная магия?» – в голосе помощника слышался неподдельный интерес.

Лютов взял стакан. Горячее стекло обожгло пальцы. Он сделал глоток. Чай был крепкий, горький, именно такой, как нужно.

«Там то, что бывает всегда, Петр. Гордыня, жадность, страх. И много, очень много красивых слов, чтобы все это прикрыть. Наш покойник возомнил себя новым мессией. Собрал вокруг себя дюжину экзальтированных особ и назвал их «Дети Люцифера»».

Самойлов присвистнул. «Вот оно что… Секта. А эти знаки на стенах, пентаграмма… Это, значит, их ритуалы?»

«Это декорации, – отрезал Лютов. – Ширма. Он писал, что они занимались неким «Великим Деланием». Искали бессмертие, власть над материей и прочую чепуху».

«А что, если… – Самойлов понизил голос до заговорщицкого шепота, – что, если они и вправду что-то нашли? И он не захотел делиться? Или, наоборот, хотел остановить их?»

Лютов посмотрел на своего помощника долгим, тяжелым взглядом. В глазах Петра плескался тот самый восторг, та самая жажда чуда, на которых Вересаев и строил свою маленькую империю. В эту минуту пристав понял, насколько сильным было оружие покойного поэта. Оно действовало даже здесь, в прокуренном кабинете Сыскного отделения, даже в пересказе скептика.

«Петр, – медленно произнес он, ставя стакан. – Единственное бессмертие, которое существует в этом мире, – это глупость. И единственная власть над материей – это туго набитый кошелек. Вересаев был шарлатаном, который торговал иллюзиями. Но в его пастве, похоже, завелся кто-то более практичный. Кто-то, кому надоели игры в мистику и захотелось реальной власти. Или реальных денег. Вересаев стал помехой. Его убрали. И обставили все так, чтобы мы с тобой пошли по ложному следу, запутались в этих их люциферах и астральных телах».

Он постучал костяшкой пальца по багряной обложке дневника.

«Убийца здесь, Петр. На этих страницах. Он скрывается за одним из этих прозвищ – «химик», «книготорговец», «прагматик». Наша задача – сорвать с него маску. Нам нужен список. Полный список всех, кто входил в этот вертеп. Всех, кто посещал его квартиру, кто слушал его бредни. Начнем с тех, кого мы уже допросили. Далматов, Брамский, поэтесса эта… Проверить их всех. Кто они, откуда у них деньги, с кем связаны. И особенно – Константин Рогожин. Его ненависть слишком проста, слишком театральна. Возможно, он лишь отвлекающий маневр. Но проверить надо. А я пока еще раз пройдусь по этим письменам. Может, между строк найдется что-то еще».

Самойлов, немного разочарованный крушением мистической версии, но воодушевленный ясным планом действий, кивнул и поспешил к выходу.

Лютов остался один. Ночь за окном окончательно вступила в свои права. Свет газового рожка на столе выхватывал из полумрака лишь стол, бумаги и его собственное лицо, резкое, с глубокими тенями под глазами. Он снова открыл дневник. Шепот в зазеркалье. Он должен был понять логику безумия, чтобы найти в ней холодный расчет убийцы. Он должен был сам заглянуть в это кривое зеркало, не боясь увидеть там нечто, что навсегда изменит его собственное отражение. Работа только начиналась.

Чернила и кровь

Кабинет пристава в Сыскном отделении был островом, омываемым ночной тишиной. За окном Петербург растворился в чернильной взвеси, оставив после себя лишь редкие желтые мазки газовых фонарей и глухой, утробный гул, который никогда не покидал город. Лютов сидел за столом, и свет единственной лампы под зеленым абажуром вырезал из полумрака строгий прямоугольник: его руки, лицо с резкими тенями в глазницах и разложенные на промокательной бумаге бумаги Вересаева.

Он уже несколько часов дышал этим чужим, лихорадочным воздухом, запертым в каллиграфических строчках. Дневники поэта лежали перед ним, три тома в тисненых кожаных переплетах, словно три ступени в преисподнюю духа, выстроенную из гордыни и самообмана. Лютов перелистывал страницы медленно, методично, как патологоанатом, исследующий больные ткани в поисках первопричины болезни. Его мозг, привыкший к прямолинейной логике фактов, с трудом переваривал эту вязкую смесь из гностических откровений, алхимических метафор и плохо скрытого упоения властью над чужими душами. «Дети Люцифера». Название отдавало дешевым театром, но люди, скрывавшиеся за ним, были настоящими. И один из них, «прагматик со сталью в глазах», как назвал его Вересаев, оказался убийцей.

Пристав отложил последнюю тетрадь и потер глаза. Голова гудела от чужих мыслей. Он чувствовал себя так, словно долго пробыл в душной, накуренной комнате, где говорили на незнакомом ему языке. Все эти «эоны», «демиурги», «астральные врата» – лишь пышная драпировка, скрывающая простую и уродливую конструкцию. Секта. Вожак. И раскол. Оставалось лишь найти имена и сопоставить их с масками, которые Вересаев так щедро раздавал в своих записях: «химик», «книготорговец», «молчаливая дева».

Он потянулся к стопке писем, отобранных ранее, чтобы еще раз просмотреть их на свежую голову, как вдруг его внимание привлекла тонкая книжица в простом картонном переплете. Это был сборник стихов, изданный малым тиражом, какого-то малоизвестного поэта. Лютов уже пролистал его днем и счел неинтересным. Но сейчас, под другим углом света, он заметил, что между последней страницей и обложкой что-то застряло. Сложенный вчетверо листок почтовой бумаги. Он аккуратно, кончиком ножа, подцепил его и развернул на столе.

Это было письмо. Без даты, без подписи. Почерк был угловатый, нервный, с сильным нажимом, словно пишущий не просто выводил буквы, а вколачивал их в бумагу. Лютову показалось, что он уже видел эти резкие, как удар хлыста, росчерки.

«Вересаев, – читал он. – Ты заигрался. Твоя сцена превратилась в балаган, а твои пророчества – в бредни для пресыщенных меценаток. Ты торгуешь воздухом и называешь это магией, ты облекаешь пустоту в красивые слова и считаешь себя демиургом. Но есть те, кто видит твою ложь. Ты играешь с огнем, который не ты зажег, и скоро он опалит твои павлиньи перья. Ты называешь себя пророком, но ты лишь обманщик, стоящий на пути у настоящего дела. Уйди с дороги. Это не просьба. Это последнее предупреждение. Те, кто следуют за тобой, ослеплены, но прозрение будет жестоким. И для тебя оно станет концом».

Лютов перечитал письмо дважды. Затем еще раз, медленно, вслушиваясь в каждое слово. Это был не лепет экзальтированного адепта. Это была холодная, концентрированная ненависть, облеченная в ту же витиеватую форму, что так любил покойный. Язык врага. Угроза разоблачением. И не только. «Конец» здесь звучал вполне определенно.

Он поднял листок к лампе. Бумага обычная, почтовая. Чернила фиолетовые, стандартные. Никаких водяных знаков. Но почерк… где же он его видел? Память, натренированная годами запоминать детали, подбросила ответ. Протокол допроса свидетелей. Показания поэта, который пришел сам, без приглашения, чтобы излить свою желчь на мертвого конкурента. Константин Рогожин.

Лютов положил письмо на стол, точно улику на судебном заседании. Картина обретала резкость. Мотив, который он счел слишком очевидным, слишком театральным, вдруг оказался подкреплен вещественным доказательством. Профессиональная зависть, помноженная на идеологические разногласия внутри литературного мирка. Рогожин в своих показаниях говорил почти то же самое, что и в письме, лишь другими словами. Он обвинял Вересаева в шарлатанстве, в опошлении высокого искусства.

Конечно, это могло быть простым совпадением. Многие в их кругу думали и говорили так. Но анонимное письмо с прямой угрозой – это уже не салонная критика. Это деяние.

Лютов встал и подошел к окну. Ночь за стеклом была непроницаема. Он не видел ничего, кроме собственного усталого отражения. Первая версия рассыпалась, версия с обманутыми вкладчиками была слишком прямолинейна. Но эта… эта линия была пропитана ядом личной неприязни. Она была живой.

Он вернулся к столу и нажал кнопку электрического звонка. Через минуту в дверях появился заспанный дежурный унтер-офицер.

– Послать двух городовых по адресу: Гороховая, сорок семь, квартира двенадцать. Привезти сюда поэта Константина Ильича Рогожина. Если окажет сопротивление – доставить силой. Исполнять.

Унтер-офицер козырнул и исчез. Лютов остался один. Он сел за стол и снова взял в руки письмо. «Чернила и кровь», – подумал он. Иногда между ними расстояние короче, чем кажется. Он положил листок в центр стола, рядом с остывшим стаканом чая, и стал ждать. Ночная охота началась.

Прошло больше часа. Лютов не двигался, словно впав в оцепенение, но его мозг работал с холодной точностью часового механизма. Он прокручивал в голове сценарии предстоящего допроса, выстраивал ловушки из вопросов, взвешивал каждое слово из первых показаний Рогожина. Он знал этот тип людей: самолюбивые, истеричные, живущие в мире собственных обид, где неосторожное слово критика равносильно удару кинжалом. Такие способны на многое в припадке уязвленной гордости.

Наконец, в коридоре послышались тяжелые шаги и возмущенный, высокий голос. Дверь распахнулась без стука, и на пороге возник Рогожин. Он был еще более жалок и одновременно более агрессивен, чем днем. Поношенный сюртук был надет наспех, белокурые волосы растрепаны. В его злых, бегающих глазках плескалась смесь страха и негодования. За его спиной маячили две внушительные фигуры в полицейской форме.

– Что это значит?! – взвизгнул он, обращаясь к Лютову. – На каком основании?! Я поэт, а не ночной вор! Вы не имеете права врываться ко мне…

– Имею, – спокойно прервал его Лютов, не вставая из-за стола. Он указал на стул напротив. – Садитесь, господин Рогожин. У нас будет долгий разговор.

Городовые, получив от пристава короткий кивок, вышли и притворили за собой дверь. Рогожин смерил Лютова ненавидящим взглядом, но подчинился. Сел на краешек стула, готовый в любую секунду вскочить.

– Я уже все сказал вам днем! – выпалил он. – Я сказал вам правду об этом… самозванце! И вместо благодарности вы присылаете ко мне этих ищеек!

– Вы сказали мне ваше мнение, – поправил Лютов, медленно подбирая слова. Его голос был ровным и лишенным всякой окраски, что действовало на нервы Рогожина сильнее, чем крик. – А меня интересуют факты. Вы утверждали, что говорили Вересаеву в лицо все, что о нем думаете.

– Да! И я не отказываюсь от своих слов! Он был бездарность, раздутая до гения! Он был опухолью на теле русской словесности! Его смерть – это благо!

– Вы также угрожали ему? – вопрос упал в тишину кабинета, как камень в колодец.

Рогожин запнулся. Его лицо на мгновение утратило свою обличительную маску, на нем проступила растерянность.

– Что?.. Я?.. Никогда! Я презирал его, но я поэт, а не убийца! Наши дуэли проходили на страницах журналов, а не в темных подворотнях!

Лютов молча, одним пальцем, подвинул по столу анонимное письмо.

– Ваш почерк, господин Рогожин?

Поэт уставился на листок. Он наклонился, его глаза забегали по строчкам. Лютов наблюдал за ним, не отрываясь. Он видел, как краска отхлынула от лица Рогожина, как на лбу выступили мелкие капельки пота. Пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.

– Это… это провокация! – прошептал он. – Я этого не писал!

– Экспертиза легко установит обратное, – ледяным тоном заметил Лютов. – Я задам вопрос еще раз. Вы писали это письмо?

Рогожин поднял на него взгляд. В глубине его глаз метался страх. Он открыл рот, закрыл. Его показная бравада испарилась, оставив лишь дрожащего, испуганного человека.

– Да, – наконец выдавил он. Голос его был едва слышен. – Писал. Но это было… это была метафора! Литературный прием! «Конец» – это конец его репутации, его влияния! Я хотел разоблачить его, написать разгромную статью! Уничтожить его как кумира, а не как человека!

– Странный способ анонсировать статью, – хмыкнул Лютов. – «Это последнее предупреждение». Звучит вполне материально. Когда вы его написали?

– Неделю назад. Или две… Я не помню! После того вечера в «Логове Химеры», когда он публично оскорбил меня, назвал графоманом и завистником! Я был в ярости… Я написал это в ту же ночь, но… я не отправлял!

– Не отправляли? – бровь Лютова медленно поползла вверх. – Тогда как же оно оказалось у Вересаева?

– Я не знаю! – голос Рогожина снова сорвался на визг. – Я оставил его на столе в редакции «Северного вестника», я там бываю… Думал, передать ему через общих знакомых, чтобы он понял, что я не шучу… А потом одумался, решил, что это недостойно. Что я выше этого. Я думал, я его выбросил… Кто-то мог взять его! Подбросить! Это его дружки! Они хотят свалить все на меня, я знаю!

Он говорил быстро, сбивчиво, захлебываясь словами. Лютов слушал молча, его лицо оставалось непроницаемым. История была слабой, шитой белыми нитками, но страх в глазах поэта был подлинным. Это был страх человека, попавшего в жернова, которых он не понимал.

– Хорошо, – сказал Лютов после долгой паузы. – Допустим. Давайте вернемся к ночи убийства. Ночь с понедельника на вторник. Вы утверждали, что были дома. Одна. И работали над поэмой.

– Да! Да! Я работал! – с готовностью закивал Рогожин, ухватившись за эту, как ему казалось, спасительную нить.

– И никто не может этого подтвердить, – констатировал Лютов.

На лице Рогожина отразилась паника. Он понял ловушку. Он сам предоставил полиции идеальный мотив, а теперь не мог доказать свое алиби.

– Я… я никуда не выходил! Я был дома! Клянусь!

– Ваших клятв недостаточно, господин Рогожин. У вас был мотив. У вас была возможность. И вы угрожали покойному. Картина складывается вполне законченная.

Лютов сделал паузу, давая своим словам впитаться, стать тяжелее. Он видел, как поэт съежился под их весом, как в его глазах отчаяние сменилось ужасом. Он довел давление до предела. Теперь оставалось ждать, сломается ли подозреваемый, или в его слабой защите найдется неожиданная опора.

– Нет… – прошептал Рогожин, качая головой. – Нет, вы не правы. Я… я солгал вам днем.

Лютов замер.

– Солгали? В чем?

– Я был не один, – Рогожин поднял на него затравленный взгляд. – И я был не дома.

– Где же вы были?

– В литературном салоне у графини Толбухиной. На Мойке. Там был поэтический вечер. Я читал стихи. Свои.

Лютов молча смотрел на него, ожидая продолжения. В его серых глазах не было ни удивления, ни доверия. Лишь холодный, взвешивающий анализ.

– Почему вы не сказали об этом сразу? – спросил он. – Алиби в присутствии десятков свидетелей, включая графиню, – это лучшая защита, какую только можно придумать. Зачем лгать и говорить, что вы были дома один?

Рогожин опустил голову. Его плечи поникли. Он вдруг показался маленьким и бесконечно несчастным.

– Потому что… – он выдавил из себя с трудом. – Потому что меня туда не звали. Я… я пришел без приглашения. Адриан был главной звездой вечера. Его ждали. Все ждали. А я… я просто хотел… я хотел, чтобы они услышали и меня. Я хотел доказать, что я не хуже него. Я пробрался в залу, дождался паузы и вышел на середину… и начал читать.

Он замолчал, переживая унижение заново.

– И что же произошло? – тихо подтолкнул его Лютов.

– Они… они слушали. Сначала было тихо. Мне даже показалось, что им нравится. А потом… потом кто-то засмеялся. Потом другой. Графиня сказала, что вечер – частный, и попросила меня удалиться. Это было… это было ужасно. Меня выставили, как мальчишку. Я не хотел, чтобы об этом позоре узнали все… особенно полиция.

Лютов откинулся на спинку стула. История была нелепой, жалкой, но в своей унизительности – пугающе правдоподобной. Она объясняла и ложь, и панику, и ненависть Рогожина к Вересаеву, который даже мертвым продолжал бросать на него свою тень.

– Во сколько это было? – спросил пристав.

– Я пришел около девяти. Читал, наверное, в половине десятого. Меня вывели где-то в десять. Я еще долго бродил по набережной… не помню, когда вернулся домой. После полуночи, точно.

– Кто там был? Назовите имена.

Рогожин начал перечислять. Он называл известные в богемном и светском Петербурге фамилии: критики, издатели, меценаты, поэты. Список был внушительным. И легко проверяемым.

– Граф Апраксин, – бормотал он, – критик Стасовский, издатель Суворин… поэтесса Мирра Лохвицкая… Далматов, тот самый, что был у Вересаева в квартире… Их было человек тридцать, не меньше. Все они меня видели. Все они видели мой позор.

Лютов молча записывал имена. Железное алиби. Даже более чем железное. Десятки свидетелей из высшего общества могли подтвердить, что в предполагаемое время убийства Константин Рогожин находился на другом конце города, устраивая публичный скандал. Он был слишком занят своим унижением, чтобы совершать убийство.

Линия, казавшаяся такой перспективной, рассыпалась в прах. Анонимное письмо оказалось не прелюдией к убийству, а лишь жалким выплеском зависти. Вся эта история с литературным соперничеством была именно тем, чем показалась Лютову с самого начала, – дымовой завесой. Только теперь он понял, что завеса была создана не убийцей, а самой жизнью, слепым стечением обстоятельств. Кто-то умело воспользовался этой очевидной, кричащей ненавистью, зная, что полиция непременно ухватится за нее.

Он поднял глаза на Рогожина. Тот сидел, ссутулившись, – сломленный, опустошенный человек, вывернувший наизнанку свою самую стыдную тайну. В нем не было ничего от хладнокровного убийцы. Только горечь и зависть.

– Можете идти, господин Рогожин, – сказал Лютов. Голос его был ровным, но в нем слышалась тень усталости. – Но не покидайте город. Возможно, вы нам еще понадобитесь. Как свидетель.

Рогожин недоверчиво поднял голову.

– Все?..

– Все. Мы проверим ваши показания. Если все подтвердится, к вам не будет претензий. По крайней мере, по этому делу.

Поэт медленно поднялся. Он постоял мгновение, глядя на Лютова с непонятным выражением – в нем смешались облегчение, стыд и даже какая-то странная, уязвленная благодарность. Затем, не говоря ни слова, он повернулся и вышел из кабинета, тихо притворив за собой дверь.

Лютов остался один в густой тишине. Он посмотрел на список имен в своем блокноте, затем перевел взгляд на анонимное письмо, лежавшее на столе. Главная улика превратилась в макулатуру. Самый очевидный подозреваемый оказался невиновен. Он снова был в исходной точке, в центре комнаты с загадочными символами на стенах. Только теперь он точно знал, что убийцу нужно искать не снаружи, не среди явных врагов и завистников. Убийца был внутри. Один из «Детей Люцифера». Один из тех, кто слушал проповеди Вересаева, смотрел ему в глаза и называл его учителем.

Он скомкал исписанный лист с показаниями Рогожина и швырнул его в сторону мусорной корзины. Комок ударился о стену и упал на пол. Первая версия зашла в тупик, упершись в стену чужого позора. Это означало, что пора перестать ходить вокруг да около и шагнуть прямо в зазеркалье, в которое так настойчиво заглядывал покойный. Туда, где прагматики со сталью в глазах обсуждали Великое Делание. И где-то среди них прятался тот, кто довел это делание до своего кровавого, но логичного конца.

Карта звездного неба

Утро пахло остывшим пеплом и безнадежностью. Лютов сидел за своим столом, превращенным в поле проигранного сражения. Бумаги, донесения, протоколы – все то, что еще вчера казалось оружием, теперь лежало мертвым грузом, арсеналом бесполезного железа. Версия с Рогожиным, такая стройная, такая земная и понятная в своей ядовитой зависти, рассыпалась в прах, оставив после себя лишь горький привкус чужого унижения. Пристав смотрел на аккуратно сложенное анонимное письмо и чувствовал, как следствие вязнет, погружается в туманную трясину мистификаций, из которой ему не за что было уцепиться. Он потер ладонями лицо, ощущая под пальцами сухую, уставшую кожу. В кабинете было холодно, хотя чугунная печка еще хранила слабое тепло.

Дверь скрипнула с деликатностью, на которую способен был только Самойлов, когда хотел о чем-то попросить. Помощник вошел, неся в руках стопку дагерротипных снимков, сделанных в квартире Вересаева. Лицо его было серьезным, но в глубине честных глаз горел тот самый огонек, который Лютов про себя называл «поиском чуда в стоге сена».

«Игнат Арсеньевич», – начал он с той почтительной робостью, которая всегда предшествовала неудобному предложению. – «Я тут снова смотрел на эти… знаки. Фотографии».

Лютов молча поднял на него тяжелый взгляд. Это молчание было страшнее любого окрика. Оно говорило: «Не трать мое время, Петр».

Но Самойлов, набравшись духу, продолжил. «Тут ведь не просто мазня, Игнат Арсеньевич. Посмотрите, как они выведены. Каждый завиток… Я подумал… А что, если это не для нас? Не для полиции? Что, если это язык, который мы просто не понимаем?»

«Язык безумия я понимать и не обязан», – отрезал Лютов, его голос был сухим, как треск старого дерева. – «Моя работа – переводить его на язык Уложения о наказаниях. И пока перевод не складывается».

«Так может, нужен толмач?» – не сдавался Самойлов. Он шагнул к столу и разложил перед приставом несколько фотографий. С глянцевой поверхности глянули спирали, глаза без зрачков, перечеркнутые треугольники. В холодном свете утра они казались еще более чуждыми и бессмысленными. «Я поспрашивал… Есть в университете один человек. Приват-доцент Волынский. Аркадий Иеронимович. Говорят, он о восточных культах, древних алфавитах и всякой такой премудрости знает больше, чем кто-либо в столице. Может, он взглянет? Просто скажет, что это. Вдруг это не просто набор знаков, а… что-то осмысленное?»

Лютов долго смотрел на снимки, потом на взволнованное лицо помощника. Мысль была абсурдной. Тащить вещественные доказательства к какому-то книжному червю, который, несомненно, начнет вещать о проклятиях фараонов и астральных телах. Это было противно всей его натуре. Это было признанием собственного бессилия. Но тупик, в который он зашел, был реален и холоден, как гранитные набережные. Рогожин отпал. Круг «Детей Люцифера» был замкнут сам на себе, говоря на языке, который действительно походил на бред сумасшедшего. Возможно, чтобы понять этот бред, и впрямь нужен был специалист по бреду.

«Хорошо», – выдохнул он, и это слово прозвучало как скрип тюремных ворот. Он почувствовал себя предателем собственных принципов. – «Собирайте снимки. Но если ваш доцент начнет рассказывать мне о влиянии Сатурна на урожайность репы, вы, Петр, лично пойдете опрашивать всех извозчиков от Знаменской до Пяти Углов. Пешком».

Лицо Самойлова просияло. «Никак нет, Игнат Арсеньевич! То есть, да! Слушаюсь!»

Квартира приват-доцента Волынского располагалась на Васильевском острове, в глубине старого доходного дома, чей фасад, казалось, держался лишь на силе привычки и многолетних слоях серой краски. Уже на лестнице их окутал специфический запах – нежилой, но и не мертвый. Запах старой бумаги, кожаных переплетов и слабой заварки. Дверь им открыл сам хозяин – сухопарый, невысокий человек в поношенном домашнем сюртуке, из-под которого виднелся безупречно накрахмаленный воротничок. Его лицо, обрамленное жидкой бородкой клинышком, было бы совершенно непримечательным, если бы не глаза за толстыми стеклами пенсне. Они были невероятно живыми, цепкими и чуть насмешливыми, словно их обладатель давно постиг какую-то важную истину о мире, но не спешил ею делиться.

«Пристав Лютов. А это мой помощник, Самойлов», – представился Игнат, чувствуя себя неуклюжим медведем, вломившимся в лавку древностей.

«Волынский», – кивнул доцент, не выказывая ни удивления, ни особого интереса. – «Прошу».

Он провел их не в гостиную, а прямо в кабинет, который, по сути, и был всей его квартирой и всем его миром. Комната была крепостью, выстроенной из книг. Стеллажи от пола до потолка теснились вдоль всех стен, заставленные томами в строгом, почти военном порядке. На огромном письменном столе, единственном свободном от книжных завалов пространстве, царила такая же педантичная упорядоченность: стопки исписанных листов, баночки с тушью разных цветов, перья, лупы, какие-то медные инструменты непонятного назначения. Воздух был неподвижен и пропитан все тем же запахом вековой пыли, но пыли не бытовой, а благородной, архивной.

«Чем обязан визиту сыскной полиции в мою скромную обитель?» – спросил Волынский, усаживаясь в глубокое кожаное кресло, которое протестующе скрипнуло. Он указал гостям на два жестких стула напротив стола.

Лютов молча выложил на полированную поверхность стола папку со снимками. «Нам нужна ваша консультация, господин доцент. Как специалиста».

Волынский с легким любопытством поправил пенсне и взял верхнюю фотографию. Лютов следил за ним, готовый к любому проявлению шарлатанства: многозначительным вздохам, туманным намекам, ссылкам на тайные знания. Но ничего этого не было. Доцент рассматривал снимок с бесстрастным вниманием энтомолога, изучающего редкое насекомое. Его тонкие пальцы с сухими, ухоженными ногтями осторожно перебирали фотографии одну за другой. Он молчал так долго, что Самойлов начал беспокойно ерзать на стуле. Лютов же, напротив, сидел неподвижно, как изваяние.

Наконец, Волынский отложил последний снимок и сложил руки на столе. Он посмотрел на Лютова поверх стекол пенсне, и в его глазах блеснул огонек почти веселого азарта.

«Весьма, весьма любопытно», – произнес он своим сухим, скрипучим голосом. – «Классический пример того, что принято называть „оккультной абракадаброй“. Рассчитано на то, чтобы произвести максимальное впечатление на профана и одновременно не сказать ничего по существу. Дилетантская мешанина».

Лютов почувствовал прилив глухого раздражения. Все именно так, как он и предполагал. Пустая трата времени. Он уже собрался подняться и прекратить этот фарс.

«Однако…» – продолжил Волынский, и это «однако» повисло в пыльном воздухе, заставив Лютова замереть. Доцент снова взял один из снимков, тот, где был изображен самый сложный узел символов над камином. Он постучал по нему ногтем.

«Однако автор этой, с позволения сказать, композиции, был вовсе не дилетантом. Напротив. Он был виртуозом. Гением стилизации. Посмотрите сюда». Он подвинул снимок ближе. «Вот этот знак. Неофит увидит в нем некий „демонический сигил“. Я же вижу здесь сильно измененный, но абсолютно узнаваемый символ финикийского алфавита. Букву „алеф“. А вот это, – он указал на другой элемент, – выдается за алхимический символ серы, но начертание, угол наклона перекладины… это из ранней греческой астрологической традиции, обозначение дома Марса. А вся эта вязь вокруг… это не просто завитушки для красоты. Это принципы построения гностического шифра-абраксас, где числовое значение букв играет ключевую роль».

Он говорил быстро, увлеченно, словно читал лекцию невидимой аудитории. Его пальцы порхали над фотографией, соединяя разрозненные элементы в единую, пугающую своей сложностью картину. Самойлов слушал, открыв рот. Лютов молчал, но его внутреннее напряжение достигло предела. Он чувствовал, как под его ногами начинает крошиться твердая почва фактов, но вместо болота под ней обнаруживается сложный механизм неведомой конструкции.

«Вы хотите сказать, что это не бессмыслица?» – хрипло спросил он, нарушая собственное молчание.

Волынский рассмеялся. Это был сухой, шелестящий смех, похожий на шорох переворачиваемых страниц. «О, нет, господин пристав! Это не бессмыслица. Это нечто прямо противоположное. Это – избыток смысла. Смысл, который так тщательно спрятан под слоями ложных смыслов, что почти неотличим от их отсутствия. Автор этого послания… а это, несомненно, послание… не просто хотел напугать или впечатлить. Он хотел быть понятым. Но лишь тем, кто обладает ключом».

Он откинулся на спинку кресла и посмотрел на Лютова с живым, почти хищным интересом.

«Вы имеете дело не с безумцем, впавшим в мистический экстаз. Безумец хаотичен. Его рука дрожит. Его символы плывут, искажаются под напором видений. А здесь… посмотрите на твердость линий. На выверенную геометрию. Это работа холодного, расчетливого ума. Ума, который наслаждается собственной сложностью. Это не молитва демону, господин пристав. Это – ребус. Кроссворд. Шифровка».

Лютов медленно выдохнул. Слово «шифровка» прозвучало в этой комнате, полной древних фолиантов, как выстрел. Оно вырвало все происходящее из туманного мира мистики и вернуло на знакомую территорию логики и умысла. Это был уже не шепот из зазеркалья, а конкретное, материальное доказательство.

«Вы можете… это прочесть?» – спросил Самойлов, его голос дрожал от волнения.

Волынский покачал головой. «Не сразу. Это не один шифр, а несколько, вложенных друг в друга. Матрешка. Внешняя оболочка – оккультная символика, рассчитанная на то, чтобы пустить по ложному следу таких, как вы, господа. Простите мой профессиональный цинизм. Внутри, я полагаю, скрывается система, основанная на нумерологии, возможно, на принципах гематрии. Чтобы ее взломать, мне нужно знать ключ. А ключа у меня нет. Мне нужны все изображения. В высоком качестве. И время. Много времени. И много крепкого чая».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.