Сергей Борисович Кузнецов, Ландыш Ахметшина
Ласковый мой…
Памяти Юрия Шатунова и Сергея Кузнецова

© Сергей Кузнецов, Ландыш Ахметшина, текст, 2025

© Ландыш Ахметшина, Сергей Кузнецов, фото из личных архивов, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

От автора

Дорогие мои! У вас в руках уникальная книга, которая писалась в режиме реального времени. Это уже ее третье издание. Из тиража в тираж книга дополнялась произошедшими и вновь открывшимися на момент издания событиями и фактами, связанными с Сергеем Кузнецовым и Юрой Шатуновым. В ее основе воспоминания поэта-композитора Сергея Борисовича Кузнецова о создании им группы «Ласковый май» с солистом Юрием Шатуновым, об их жизни до и после. Также книга описывает последние месяцы, дни и даже часы жизни легендарного Маэстро.

Изначально книга должна была быть совсем другой. В ходе написания Сергей Борисович решил поменять ее наполнение. По просьбе поклонников нами было принято решение, что книга будет отображать не только воспоминания, но и реальные события, которые происходили во время написания книги. Завершить изложение планировалось творческим вечером Сергея Кузнецова. Но в нашу жизнь вмешалось то, о чем мы и подумать не могли. И уже когда книга была практически написана и оставалась только часть, посвященная творческому вечеру Маэстро, жизнь Сергея Борисовича Кузнецова внезапно оборвалась. Мне сейчас очень больно писать эти строки. Ведь от имени автора должен был писать сам Сергей Борисович, а получилось, что пишу я. А я не писатель и никогда им не была. Моей задачей было просто помочь написать то, что Маэстро хотел донести до своих поклонников, немного описать происходящее с ним и его окружением в момент написания книги и моих визитов к нему. Но получилось, как получилось. Прошу не судить меня строго.

Я постаралась максимально сохранить слог Сергея Борисовича и Юрия Шатунова. Возможно, где-то это резонирует с правилами русского языка. Мне хотелось, чтобы читатель услышал их, их тон, интонацию. Это было очень непросто, но я старалась не потерять ни единого слова, донести до вас так, как говорил и писал именно Маэстро. В свете произошедших событий любая произнесенная им фраза на вес золота.

В этом издании книга дополнилась бесценными воспоминаниями друзей и коллег Сергея Борисовича и Юры Шатунова, которые спустя два года после безвременного ухода Легенд нашли в себе силы и поделились со мной событиями времен «Ласкового мая», в которых они непосредственно принимали участие.

Сергей Серков – участник «золотого» состава группы «Ласковый май», – поделится своими воспоминаниями о рождении, становлении, золотом времени, распаде группы, о дружбе и многом другом.

Музыкант и участник группы «Ласковый май», «Мама» (второй проект С. Кузнецова) и друг с детства Рафаэль Исангулов поделится своими воспоминаниями о Маэстро, первой встрече с Юрой Шатуновым, совместном отъезде в Москву и следовавших вслед за этим событиях.

Бессменный звукорежиссер Олег Андреев расскажет о Сергее Борисовиче, о работе Маэстро в студии. Кто, как не он, сможет приоткрыть завесу над творческим процессом Кузнецова? Михаил Карманов, клавишник групп «Мама» и «Маугли», поведает о разговоре, который состоялся между Сергеем и Юрой до ухода из «Ласкового мая», о душевной боли Кузнецова и как она связана с песней «Ты просто был» и многом другом. Марина Обрест – очевидец первых творческих шагов к своему звездному будущему еще совсем юного Юры в Акбулакском детском доме – поделится с нами событиями тех дней.

Также в книгу включена переписка Юры Шатунова с Оксаной Сотчевой. Глава «Ксюнчик привет» посвящена тайной любви вокалиста «Ласкового мая» и девушки, которая скончалась при трагических обстоятельствах. В основу главы легли рассказы Раисы Тихоновны, мамы Ксюши, Оксаны Моховой – подруги Ксюши – и дневник девушки[1].

Выражаю огромную благодарность всем тем, кто поделился своими воспоминаниями и позволил заглянуть в закулисье легендарной группы «Ласковый май»…

Конечно же, ты не предавал. И я понимаю тебя. Наша с тобой любовь была в самом зените. Но пришел он… Вы вместе уже с прошлого вечера, и я чувствую: вам хорошо. Ни тебя, ни его не смущает мое присутствие. Нет. Я не ревную. Я знаю, что он, наспех наигравшись с тобой, уйдет. И все-таки мне не по себе. Я помню, что ты сказал мне в те осенние дни 1987 года: «Не переживай, Кузь, все будет нормально. Он-то – всего на один день. А нам с тобой быть вместе дальше… Я не предам тебя. Не предам никогда. Даже тогда, когда я буду далеко… И ты, я знаю, будешь помнить о том, что я есть, и жду встречи с тобой. И люблю»»…

Я верю тебе! Ты ведь знаешь, что я всегда верил… мой первый снег…

Памяти Юрия Шатунова и Сергея Кузнецова посвящается…

Предисловие

Как я рождался – убей, не помню. Знаю только, что этот факт действительно имел место в 1964 году, в январе месяце, шестого числа, в городе Медногорск. Назвали меня Сергеем, а так как отца, хотя я его ни разу и не видел, звали Борис, то и отчество мне дали Борисович. Вот и получилось – Кузнецов Сергей Борисович.

Свое первое ощущение того, что я могу не только слышать, видеть, но и помнить, можно весьма осторожно отнести к тем дням, когда от роду мне было уже месяцев шесть-семь. В то время мы с мамой жили в бараке, хотя и назывался он общежитием, на территории дома отдыха «Оренбургский». А так как мама работала в этом заведении организатором по культуре, то, соответственно, дали ей комнатку в общежитии. В бараке.

Я и называю это ощущение первым воспоминанием в жизни. В комнате я был один, не считая какого-то серого мохнатого существа, которое появилось на печке. Оно шевелилось и рычало. Страшно я тогда испугался! Что это было? Не знаю. Знаю только с полной уверенностью, что к домашним животным это существо никак нельзя отнести, разве что к семейству домовых. Сильным было это впечатление, потому и запомнилось.

Проблем со мной в раннем детстве особо не было по тем причинам, что:

– иногда я бывал очень даже спокойным малым;

– до шести месяцев питался исключительно грудным молоком и из бутылочки;

– по переходе на более взрослое меню временами давал себя накормить, не выплевывая в разные стороны кашу, молочные смеси и другие ненавистные мне в то время блюда;

– года в полтора интуитивно осознал, для чего именно существуют туалеты, тем самым избавив маму от постоянных стирок;

– в больнице лежал всего лишь один раз с каким-то осложнением после простуды. Тогда мне было два года;

– руку ломал всего лишь один раз, и то по причине ветхости дерева, на которое залез в детском саду;

– по поступлении в детский сад иногда не устраивал истерик, когда мама меня туда отводила, но ненависть к этому заведению твердо сохранил вплоть до поступления в школу.

Был я тогда очень наивен и никак не мог предположить, что жизнь в детском саду была Раем по сравнению со школьной, в которую я сознательно вошел лет эдак в шесть.

Конечно же, хотя детские легенды об ужасах школьной жизни оказались существенно преувеличенными, к школе я адаптировался не сразу. Но до пятого класса включительно учился на «четыре» и «пять».

За это время я успел:

– поступить в музыкальную школу и вскоре бросить это «постыдное занятие, недостойное пацана»;

– приобрести опыт по срыву уроков при помощи горючих и взрывчатых веществ;

– получить несколько раз «уд» по поведению, но, видимо, это было случайно;

– поступить в пионерскую организацию, из которой чудом не был изгнан за посвящение в пионеры дворовой школьной собаки, которой я повязал галстук из чисто моральных соображений;

– попробовал разные сигареты и решил, что «Мальборо» меня устраивает более, чем «Прима»;

– ну и, наконец, просто понял, что в слове «мама» никак не может быть четыре ошибки, благодаря чему научился читать, писать и считать.

Видимо, учителя немного переусердствовали в обучении меня чтению, и, перейдя в шестой класс, а заодно и в другую школу, я стал отдавать предпочтение не произведениям программы школьной литературы, а более серьезным, на мой взгляд, творениям литературных классиков, тем самым заработав первую и, естественно, не последнюю двойку по столь любимому когда-то предмету. Впрочем, и с другими предметами дела обстояли не лучше… Причин тому можно было найти множество. В 13 лет я начал работать киномехаником. С раннего детства я мечтал об этом! И сбылась эта мечта так рано благодаря тому, что мама уже была директором дома отдыха и меня оформила на вышеупомянутую должность. Надо сказать, что выполнял я свою работу честно и с любовью, уйдя в неожиданный отпуск по совсем необычной причине. Дома случайно активировал детонатор, который используют для взрыва горных пород. Зря я это сделал. Большая потеря крови, множественные осколочные ранения, кома, серьезная травма правого глаза и, как следствие, – сложная операция, двухмесячный постельный режим с забинтованными глазами – это когда происходящее вокруг только слышишь, да и то после того, как последствия контузии прошли.

Было о чем подумать «мальчику» за эти семьдесят дней. И «мальчик» о многом передумал и многое познал! Он познал, что такое настоящая боль, стал понимать, как плохо приходится тем людям, которые навсегда лишены зрения. Он начал задавать себе совсем-совсем не детские вопросы и сам давал на них ответы. Узнав о том, что на соседней койке поселился десятилетний мальчик Саша, которого привезли из какого-то далекого поселка, и поэтому его никто не навещает, стал делиться с ним теми продуктами, которые приносила мама. А однажды проревел всю ночь, узнав о том, что Сашу привезли не лечить, а просто на формальное обследование… Поздно было лечить. Глаукома была в запущенной форме, и Саша никогда не будет видеть. НИКОГДА. Это страшно, когда ты видишь беспомощность и бессилие врачей, которые спасли твое зрение, но ничем не могут помочь Саше.

Когда сняли швы и повязку и мне разрешили понемногу вставать, я впервые увидел Сашкино лицо. Красивые и огромные выразительные глаза, которые никогда не будут видеть! Мы подружились. Я помогал ему передвигаться по отделению, водил в столовую, в игровую комнату, в туалет и душ. Сашка стал для меня как бы родным. Я рассказывал ему о своей жизни, он мне – о своей. Я знакомил его с миром, который он никогда не видел, прожив в нем 10 лет. А он знакомил меня со своим миром – миром теней и фантазий. Никогда я не видел его грустным, плачущим. Это я тихо ревел, когда он засыпал со мной в одной кровати после сказок, которые я читал или рассказывал ему перед сном.

Удивительно – за три месяца, проведенных в больнице, я познал куда больше, чем за мои 12 лет. Первую настоящую боль, изоляцию от мира света и красок, первое настоящее сочувствие и первую злобу на бессилие, на невозможность что-либо изменить, первую настоящую дружбу, хотя я бы назвал это другим словом. С тех пор я начал делить жизнь на части, на периоды. Да так, наверное, и у всех людей – ощущение «до и после…» Меня выписали, а Сашку перевели в другую больницу. Я пытался узнать, в какую именно. Оказалось, в Москву его отправили. Так вот и окончилась наша дружба. Больше мы не встречались.

Ну а после больницы в школу я пошел не сразу. Еще месяца два проторчал дома – такой вот режим назначили. А когда в школу вернулся, понял: я отстал в учебе. Отстал навсегда. Да и не было особого желания учиться. «Не хочу учиться, не хочу жениться, все бабы – дуры, весь мир – бардак, вокруг все построено на лжи и на лицемерии; сбор металлолома превращается в дежурное воровство железок одним классом у другого, и, если в этом мире и осталось немного правды, так она в том, что конец света не наступает лишь потому, что ему просто лень». К таким вот выводам я пришел в свои 13 лет, и единственным светлым лучиком правды и добра для меня оставалась мама. А еще Осень и музыка группы «Space».

Никогда особо не увлекался музыкой, а тут случайно услышал ЭТО, и перевернулось все во мне. Не… Не все так плохо! Кроме книжек, любимой работы, бутылки пива с сигаретой и первыми опытами есть еще и то, чего мне так не хватало в этом мире. Есть музыка «Space»!!! А времени для занятий на инструменте хватало. И я начал учиться. Сам. Без чьей-либо помощи.

Вот так постепенно и овладел инструментом. К тому времени – годам к 15 – созревавшая у меня в голове (или там еще где) «коварная» идея начала проситься наружу. С виду-то она, эта идея, казалась весьма безобидной: создать попсовую группу с направлением, которого еще никто не касался. Петь должен мальчишка лет 13. И петь не про «Взвейтесь кострами», а о своих проблемах, которых в 13 ох как много!!! Только взрослые так не считают. Они думают, что подростковые переживания – ничто по сравнению с их проблемами. Глядя на них, можно было предположить, что они и детьми-то никогда не были… Ну, это их дело. А мне нужно было как-то двигаться дальше. Решил я попробовать поступить в «музыкально-тракторное» училище. Это я его так называл…

Ну, пришел. Рассказал о своем неполном среднем образовании, упустив, конечно, тот факт, что и неполным средним его можно было назвать, лишь окончательно потеряв совесть где-то в подвалах и на крышах домов, где я проводил учебное время. Сыграл что-то там на пианино им. Рассказал, что музыке нигде не учился. Конечно, они, эти преподаватели, весьма были удивлены моими данными, но все же решили, что музыкальное училище – не экспериментальная лаборатория, а солидное заведение, и поступать туда надо с сочувствующими взглядами и подготовкой. Пусть и с неполным средним, но хотя бы с оконченными пятью классами музыкальной школы.

Ну, ничего не поделаешь. Пришел я с флагом капитуляции все в ту же музыкальную школу. С повинной, так сказать, явился. Раскаялся в своих малолетних грехах, в том, что бросил в детстве обучение музыке лишь по своей лени и наивности. Простили они меня. И договорились «стороны», и заключили устное соглашение о том, что «сей отрок обязуется за один год честно пройти весь курс пятилетнего музыкального образования, после чего, сдав с честью и достоинством все экзамены, получит аттестат об окончании этой самой школы».

Так оно и вышло. Окончил я за год весь курс обучения. Честно закончил и поступил наконец-то в музыкальное училище. Приняли меня на ДХО – это значит «Дирижерско-хоровое отделение» (не люблю хор!), получил я статус полноценного студента. Ненадолго, но получил.

Выходило так, что по предметам, которые мне нравились и были нужны, я получал «пятерки», а по основному предмету – дирижированию – были сплошные «тройки» да «двойки». Так же дело обстояло и с общеобразовательными предметами. Учителя почему-то настаивали на том, что я могу не подготовиться вовремя к сольфеджио, теории музыки, но математику и английский выучить обязан!

Я как-то намекнул им, что пришел вообще-то учиться музыке, но понят не был. С тем и ушел из училища, потеряв надежду на всякое музыкальное образование, надежду на взаимность (девчонка с того же отделения) и стипендию в размере тридцати рублей в месяц. И не жалею. Зато я обрел ощущение свободного времени, полную уверенность в том, что для того, чтобы писать музыку, совсем не надо учить русский язык и влюбляться в девочек. Ну и продолжал работать киномехаником. Правда, доставали вечерней школой: «Ну что тебе, трудно два раза в неделю сходить туда? Условия же нормальные! Пришел – пять, не пришел – четыре». Но и эту проблему я как-то обошел. А музыкой продолжал сам заниматься.

В 18 лет я достиг договоренности с Вооруженными Силами СССР об отсрочке по причине хирургического вмешательства в мой неокрепший организм. Вмешательство было пустячным, но неотложным и довольно болезненным. Короче, аппендикс, который люди издавна считают ненужным отростком в организме человека, в моем организме тоже оказался ненужным, но болел страшно. По этой причине и был безжалостно удален славными хирургами больницы имени Пирогова. Впрочем, безжалостно по отношению не к самому отростку, а ко мне. Помню операцию. Местная анестезия. Оперировали на двух столах. Я повернул голову и увидел на другом столе другую операцию, в подробностях… Этого я вытерпеть не смог, и мне дали наркоз. Странное сочетание: «наркоз» и «наркотик» имеют один корень.

Но, так как двух аппендиксов у одного человека быть не может, меня и призвали в армию в девятнадцать лет. Я, конечно, возмущаться не стал, а с честью пошел отдавать долг Родине. Только вот никак не мог припомнить, что и когда я у нее занимал. Служил в Войсках химзащиты. Служил как все. Особо не выделялся. Разве что однажды на комсомольском собрании поднял вопрос о полном несоответствии комсомольской организации задаче, поставленной перед ней. Но, как обычно, понят не был. И исключен с соответствующими последствиями. О чем ни грамма не пожалел. Хватит играть в ленинцев, притворяясь, что мне это по кайфу… По вечерам собирались в армейском клубе, играли песенки сомнительного содержания и сомнительных авторов типа меня. В то время я уже начал писать понемногу. Некоторые известные хиты, которые потом слушала вся страна, были написаны именно в армии.

Глава 1
«Мой Ласковый май»

Самолет разбежался по взлетной полосе и, словно птица, взмыл в небо, унося меня из шумного мегаполиса. Еще совсем недавно я и предположить не могла, что такая поездка в моей жизни вообще возможна. Хотя… первый звоночек, наверное, прозвучал именно тогда. Это было в конце декабря 2021‐го, на пороге стоял новый 2022 год. Я позвонила в прямой эфир «Радио-Комета Донецк». Мы дружим с ведущей одного из проектов этого радио. Поздравила дончан с наступающим Новым годом и попросила поставить песню группы «Дискотека Авария» «С Новым годом». Когда зазвучала песня, я поняла, что поставили не «Дискотеку Авария». Из динамиков звучала песня Сергея Борисовича Кузнецова «Новый год»! Конечно, я обрадовалась и этой песне. И, как сейчас понимаю, перепутали песни неслучайно. Видимо, 2021 год шептал о грядущих изменениях в моей жизни и предсказывал знакомство с легендарным поэтом-композитором Сергеем Кузнецовым. Но пойму я это значительно позже. А сегодня…

Три месяца назад как гром среди ясного неба пришло трагическое известие. В ночь на 23 июня 2022 года от сердечного приступа ушел из жизни певец, поэт-композитор, любимец миллионов, легендарный Юрий Шатунов. Эта весть ввергла в шок как армию его поклонников, так и тех, кто хоть мало-мальски был знаком с его творчеством. Сначала было недоверие новостным лентам: «Это фейк, это не может быть правдой!» А потом осознание: ЕГО больше нет, разбитые сердца, нестерпимая боль, удушающие слезы. И прощание… Такого потока людей Троекуровское кладбище не видело давно, и такого количества белых роз тоже. Их в этот день в Москве просто не осталось. Свыше 17 тысяч человек пришли проститься с народным любимцем. Стояли часами на тридцатиградусной жаре под палящими лучами солнца, чтобы отдать последнюю дань поистине народному артисту, ставшему для многих родным человеком, своим Юрочкой. Скорбь людей и горечь утраты не знала границ. И тут появляется ОН. Человек, для которого уход Юры – удар, огромная личная потеря. Человек, который создал этот образ сначала у себя в сердце, потом очень долго его искал, а когда нашел, вложил в него самое дорогое, что было у него, – душу и песни. Эти два человека, которые стали частицами друг друга, отныне оказались в параллельных мирах. Вот он подходит к гробу, который буквально утопает в белых розах, и, словно, не веря своим глазам, вглядывается в него. Взгляд потухший, полный горя, отчаяния, потерянности и боли, словно говорит: Ты что, Василич, вставай!!!

Потом еще какое-то время провел с самым родным Юркой. На прощание, в последний раз коснулся губами его холодного лба… и теперь, уже с вечной дырой в сердце, кровоточащей раной, тихой походкой на ватных ногах покинул зал… Сергей Борисович Кузнецов…

По пути к ожидающему его автомобилю до него доносились «Белые розы», которыми поклонники провожали Юру Шатунова в последний путь.

И уже садясь в автомобиль, Маэстро услышал громкие овации в свой адрес: «Кузя! Спасибо за Юру! Спасибо за песни! Спасибо! Спасибо! Спасибо!»

Этот полный страдания и оборванных надежд взгляд еще долго стоял перед моими глазами, отзываясь в сердце жуткой болью.

А потом появился чат в Telegram «Тимур и его Команда. Поддержим Сергея Кузнецова», Тимуром которого стала я. Именно в этом чате я предложила идею издать одну из документальных повестей Сергея Кузнецова. Идея была поддержана моей командой. У этого проекта было две цели. Донести до Сергея Борисовича слова поддержки, признательности, благодарности от поклонников. Чтобы он понял, что не остался один на один со своим горем, что рядом с ним теперь миллионная армия их с Юрой поклонников, и, конечно же, монетизировать тираж в пользу Сергея. Все это предполагалось сделать внутри чата из 70 человек.

Теперь идею оставалось согласовать с самим автором. До этого момента мы с Сергеем Борисовичем уже неоднократно общались по телефону. Первые два разговора меня просто трясло как липку. Он мне казался очень немногословным и серьезным. Я боялась что-то сказать не так. Наскоро поздоровавшись, приступала к решению назревших вопросов. В основном они касались лекарств для него и его мамы и доставки продуктов. Боясь надоесть разговором, завершала его как можно быстрее. Дальше все пошло легче, мы привыкли друг к другу, и Кузнецов стал как будто разговорчивее. И мы уже успели перейти на «ты» и довольно просто общались. И этот «переход» я запомню на всю жизнь. Это был наш четвертый или пятый разговор по телефону. Звоню, как обычно, в предыдущие разы:

– Сергей Борисович, здравствуйте, это Ландыш.

– Привет, Ландыш, а зовут тебя как? Ландыш – это НИК, как я понимаю, а по паспорту?

– Ландыш – так и есть!

– Так и зовут?

– Ну, да, – отвечаю я и слышу в ответ:

– Них@я себе…

Но каким тоном это было произнесено!!!

Потом какое-то время объясняю, что маме нравился цветок и в честь него она меня так назвала. Посмеялись. А я снова продолжила:

– Сергей Борисович, вы…

Он меня прерывает на полуслове:

– Что ты мне все выкаешь, давай на «ты»!

– Сергей Борисович, неудобно мне.

– Зато мне так удобно, – говорит он.

– Ну «ты» так «ты», Сергей Борисович, а ты можешь сказать…

– Какой я тебе Сергей Борисович! Я Кузя, зови меня просто Кузей.

– Какой же ты Кузя, не могу я так!!!

– Зато мне так привычней! Все близкие меня ТАК зовут. Так или никак…

– Ну, ок. Кузя! – сдалась я.

И вот набираю ему, чтобы поделиться мыслью об издании книги. Обрадовался, а выбор его пал на повесть «Моя история». Я попросила собрать фото и возможные наработки и оформить тот материал, который у него уже есть. На что он ответил:

– Фото и материал я тебе вышлю, расставь как чувствуешь, ты справишься.

Я с удивлением:

– Кузя, это же твоя книга, и тебе виднее, куда и что подойдет!

– Справишься. Я тебе доверяю.

Вот так и появилось в моей жизни это новое, ответственное занятие. По ходу работы над книгой к самой повести добавились отзывы и пожелания поклонниц Сергею Борисовичу, его стихи и многое другое. Как говорится, «аппетит приходит во время еды».

По мере готовности книги в «Тимуре» все чаще стали раздаваться призывы поделиться информацией о книге «Моя история» и с другими чатами. Там ведь тоже могут захотеть такую!

Таким образом, благодаря моим «Тимуровцам» вести о ней разошлись по социальным сетям, и стали прилетать заявки на книгу. Когда она была почти готова, я позвонила Сергею Борисовичу и попросила его оформить авторство. У книги должен быть автор!

Далее встал вопрос о ее печати. Поиск типографии не занял много времени. Выбор пал на «Перо», «Перышко», как ласково я ее называю. Поскольку книжный путь я проходила впервые, руководитель типографии сориентировала меня в верстке и объяснила, как подготовить ее к печати. Книга печаталась на средства поклонников, преимущественно «Тимуровцев». Каждый перечислял чуть больше положенного, собрали на дополнительный тираж, но лишних денег на оплату верстки не было. Пришлось все делать самой. Как научили, так и смогла. И вот, когда книгу стала сдавать в печать, в редакции задали вопрос:

«Оформлено ли на нее авторство? Это будет подарочная или полноценная книга, со всеми вытекающими моментами?» Мне объяснили некие тонкости книжного дела.

Поскольку я человек очень далекий от этого, решила позвонить Кузнецову и уточнить у него и про авторство, и про статус книги. На песни авторство оформлял и про книги, наверное, знает:

– Кузя, мы книгу оформляем через торговую палату, с авторством и всеми делами? – спрашиваю я.

– Ну, конечно, пусть уж все будет как положено, – отвечает он.

– А ты авторство на книгу оформил? – уточняю я у него, возвращаясь к уже ранее состоявшемуся разговору.

– Оно будет двойное, ведь книга только частично моя. И там есть текст от твоего имени, и это твой труд. Так будет честно.

Начинаю уговаривать, убеждать, что это его история.

– Нет, вдвоем, по-другому не получится, – говорит он. К тому же там есть текст от второго лица, а значит, я не могу быть единственным автором. Так нельзя!

Ну нельзя так нельзя.

– Тогда на обложке будешь только ты, а себя я запишу маленькими буквами, где выходные данные, хорошо?

– Нет! Где я, там и ты! Или так, или никак, – отрезает он. А как никак-то, если уже забронировано порядка 200 книг?! Люди ее ждут!

Позвонила в типографию, и процесс пошел. Пока печаталась книга, все чаще стали прилетать вопросы о возможности автографа Сергея Кузнецова. Он, конечно, очень удивлялся тому, зачем кому-то важна его подпись, но обещал подумать.

А тем временем в «Тимуре» все чаще стал подниматься вопрос о возможности подлечить Сергея Борисовича. Ведь XXI век на дворе. Возможно, есть уже новые методы лечения цирроза печени, которым, по словам самого Сергея, он страдал. Не всю же жизнь ему на «Гептрале» сидеть. Да и не помешало бы провести ему полное обследование, показать его хорошим врачам и хорошенько его пролечить. Маэстро должен жить! Жить и за себя, и за Юру.

Ведь он единственный и родной из «Ласкового мая» остался у поклонников творческого тандема после безвременного ухода Юры Шатунова. Решение единогласно было принято, осталось только озвучить его Сергею. Конечно, он очень долго сопротивлялся, не понимал, для чего это нам было нужно. Но под моим натиском сдался. У меня оставалось совсем мало времени до поездки. Нужно было с чего-то начать. Начала со знакомого врача гастроэнтеролога, который подсказал, какие анализы нужно сделать и какие обследования провести для ясности состояния его здоровья. Понятно, что речи о том, что Сергей сам пойдет в больницу сдавать анализы, и быть не могло, так как полным ходом шла подготовка к концерту, и времени у него не было совсем и, как мне кажется, желания особого тоже. Нашла выездную лабораторию.

Согласовали с Сергеем дату приезда лаборантов – 17 сентября.

И вот, долгожданный звонок из типографии. 13 сентября книга увидела свет и ожидала своего часа встречи с Маэстро. На радость поклонникам, Сергей Борисович согласился подписать каждую книгу! Приезжаю в типографию за книгами. Мне выдают 47 пачек, почти по три килограмма каждая.

Вызываю такси. Сотрудники типографии и таксист помогают их загрузить в багажник машины. Уже подъезжая домой, понимаю, что до девятого этажа книги мне придется тащить самой. Это, на минуточку, 141 килограмм мне нужно пропустить через свои руки. Хоть плачь! Таксист максимум их оставит на тротуаре. И тут мысленно обращаюсь к Юре:

– Ну, Юра, вся надежда на тебя! Помочь больше некому. Облегчи мне, пожалуйста, эту задачу! Машина подъезжает к подъезду. Таксист стопку за стопкой начинает выкладывать книги на тротуар у самой проезжей части дороги. Я закрепляю входную дверь в подъезд и начинаю таскать по три пачки (чтобы уж быстрей) к лифту. Сделала таким образом две ходки. На третьей в дверях подъезда появляется молодой человек и говорит:

– Вам помочь?

– Было бы хорошо, – радостно отзываюсь я.

Парень просит меня подержать двери и сам начинает носить книги сразу в лифт. Загрузил. Доехали до моего девятого этажа. «Помощник от Юры» перетаскал книги и ко мне в квартиру. Оказалось, парнишка шел делать ремонт к моим соседям по этажу. От денег за помощь отказался, но в благодарность получил книгу «Моя история». Очень обрадовался. А я мысленно поблагодарила Юру за помощь. Но как такое возможно, не понимаю до сих пор! Ну вот, книги дома, осталось отправить их в Оренбург для подписи Кузнецову.

До поездки остается две недели. Все оставшееся время с Сергеем занимаемся обсуждением нашей будущей, уже второй книги, которую было решено написать по просьбе поклонников. Ее наполнением, поиском фотографий.

Ну и, конечно же, моральной подготовкой Маэстро к его медосмотру. 16 сентября, за день до предполагаемых анализов, раздается звонок от Сергея, где он очень взволнованным голосом говорит:

– Лана, отменяй выездную лабораторию, анализы.

Завтра в студии работаем с 8 часов.

Меня дома не будет.

– Кузя, о чем ты говоришь, речь о твоем здоровье! Значит, поедешь чуть позже.

– Лана, у нас серьезная запись.

Я знаю, насколько важны ему эти выезды в студию, записи. Как-то в разговоре с ним он сказал: «Мы не работали (примечание автора: имеется в виду концерт) 15 лет! Очень много надо записать, успеть. Много работы».

Лихорадочно соображаю, что можно сделать в данной ситуации. Обследовать его нужно в любом случае!

– Кузя, а скажи, пожалуйста, по какому адресу находится твоя студия? – спрашиваю я.

Он называет адрес и замолкает…

– Отлично, – говорю я, – тогда лаборатория приедет к тебе в студию! Есть кому дверь открыть?

– Есть, – с удивлением в голосе говорит он.

– Вот и хорошо, – резюмирую я, – о времени сообщу позже.

Завершаю разговор. Сердце бешено колотится. Очень тревожно за завтрашний день. Только бы все срослось!

Утро следующего дня началось со звонка лаборантов, которые сообщили, что им не открывают дверь. И не отвечают на звонки. Спросонок еле сообразила, о чем идет речь. «Это еще что за…» – пронеслось у меня в голове, а лаборантов попросила не уходить и дождаться моего звонка. Начинаю дозваниваться до Кузи. На звонки не отвечает. Мысли начинают скакать с бешеной скоростью, строя разные догадки. А за дверями Кузиной студии в ожидании стоят лаборанты. Как же быть?! Делаю очередную попытку дозвониться:

– Да, Лана, привет! – слышу в трубке голос Сергея.

– Кузя, привет! Ты чего на звонки не отвечаешь? Там лаборатория за дверью ждет уже минут 15.

– Я не слышал, была запись. Сейчас открою, – отвечает Сергей.

– Ну, с добрым утром, Лана, – приветствую я себя после окончания разговора и с тревогой смотрю на телефон. Минут через 20 раздается звонок, и голос лаборанта сообщает, что все анализы взяты. «Ну, слава Богу, – выдыхаю я, – часть дела сделана», – и иду на кухню, ставлю чайник.

Осталось дождаться результатов. Только бы все нормально, только бы ничего страшного!!!

Но первые же результаты анализов стали тревожным звонком. Понадобились срочная консультация с врачами и дополнительные анализы. И все по второму кругу. На этот раз все обошлось без эксцессов, и анализы благополучно были взяты. Тягостное ожидание результатов анализов, в том числе на онкомаркеры. Все исследования были отправлены гематологу-онкологу, который назначил дополнительное обследование. Прогнозы были неутешительными. В больницу Кузя идти отказывался, говорил, что ему некогда этим заниматься, надо готовиться к концертам. Если и пойдет, то только после их завершения.

Общаясь с ним по скайпу, я не раз поднимала разговор о том, что ему в больницу надо «еще вчера». А он только смотрел на меня и говорил:

– Лана, зачем тебе это надо? Мне на кладбище уже прогулы ставят!

– Кузя, ты чего? Тебе еще жить и жить, и за себя, и за Юру. Не говори так, пожалуйста. Мы хотим, чтобы ты жил! – парировала я.

– А я не хочу, я устал, – сказал он, но в глазах мелькнула какая-то надежда.

После долгих уговоров он наконец-то сдался и пообещал, что, когда я приеду, мы вместе пройдем обследования, которые ему необходимы. Ну слава Богу! Я сжала кулачки и, как мантру, шептала: «Только бы пошел, только бы успеть, только бы не поздно…»

Далее дня два занималась тем, чтобы найти хорошую платную клинику в Оренбурге для прохождения всех обследований и врачей одним днем. Предстояло пройти четыре обследования и трех врачей разных специальностей. Еще один день предстояло выделить на прохождение КТ. Вроде все срослось. С Сергеем тоже удалось согласовать время между работой над нашей второй книгой и работой в студии. Осталось только все это осуществить. Тем временем настал день отправки книг в Оренбург, на подпись к Маэстро. Весь тираж поехал в студию на Туркестанской, чтобы оказаться в руках их автора Сергея Борисовича Кузнецова. До моего вылета на встречу к Маэстро оставалось четыре дня.

«Дамы и господа! Наш самолет приступает к снижению. Просьба пристегнуть ремни безопасности», – голос стюардессы вернул меня на борт. Самолет плавно совершал посадку в аэропорту «Оренбург».

Выйдя на трап, я вдохнула теплый сентябрьский воздух. Ветер шаловливо растрепал мои волосы. По телу пробежала дрожь, несмотря на очень теплую погоду. Но я знала, причина этого озноба вовсе не игривый ветерок, а жуткое волнение. И есть отчего. Ведь по ту сторону взлетной полосы меня ожидал основатель когда-то мегапопулярной группы «Ласковый Май», автор моих любимых «Белых роз» и «Падают листья», моего любимого «INTRO-Неизбежность» и «Пятого измерения» поэт-композитор Сергей Борисович Кузнецов. С некоторых пор он стал для меня просто Кузей, обычным человеком со своими маленькими радостями от работы в студии и подготовке к предстоящим концертам, со своими, как и у всех у нас, проблемами и заботами, со своими надеждами. Но мысль о масштабах его личности и о предстоящем личном знакомстве кидала меня в нервную дрожь. Как и принято в таких случаях, считаю до десяти, подавляю волнение и спускаюсь по трапу. Вперед, на встречу с Кузнецовым.

В одной руке чемодан, набитый подарками от поклонниц, в другой – охапка белых роз. Куда же без них? Выхожу из аэропорта и ищу глазами знакомое лицо.

А вот и он! В темной курточке нараспашку, знаменитых брюках в клетку и своей любимой бейсболке, когда-то подаренной Семеном Розовым.

Стоит, улыбается:

– Ну, привет, Ланочка, катастрофы не случилось? – приветствует меня Маэстро. Это его любимая фраза для авиаприбывших.

– Привет, Кузявочка, твоими молитвами нет, – отшучиваюсь я и крепко обнимаю Кузнецова, словно пытаясь впитать в себя все тепло «Ласкового мая».

– Кузявочка… меня так Василич называл, а цветы мне? – улыбаясь, спрашивает он.

– Как же без белых роз к тебе можно было приехать! Это от твоих многочисленных поклонниц с благодарностью и любовью! – говорю – и еще кое-что просили меня сделать, можно?

Маэстро снова улыбается. Включаю камеру телефона, прошу Сергея Борисовича передать привет и, исполняя просьбу поклонников, крепко обнимаю его и целую. То ли смущенный таким вниманием, то ли еще чем, Маэстро замирает с букетом белых роз в руках и какое-то время смотрит на меня, не отводя глаз. Лицо расплывается в довольной улыбке. Вывести Сергея Борисовича из оцепенения вызывается человек, с которым он приехал меня встречать. Подходит Юра Плотников, солист «Студии Сергея Кузнецова», а также его большой друг.

– Друг, телохранитель, продюсер, все в одном лице, – смеясь, представился сам Юра. Юра переводит свой взгляд то на меня, то на Кузю и наконец говорит:

– Кузя, Лана, садитесь в машину, ехать пора, – открывает дверцу, и мы размещаемся на заднем сиденье автомобиля.

Дорога до Оренбурга заняла минут 30–35. Едем по ярко освещенным улицам. Старинные дома свидетельствуют о вековой истории города. Я очень люблю такие места, наслаждаюсь поездкой. Несмотря на довольно позднее время, телефон Кузи не умолкает.

– Смольный отдыхает, – констатирую я. – Кузя, а в каком районе ты живешь, всегда там жил?

– Когда-то мы с мамой жили в Степном поселке (это окраина Оренбурга). Много лет мама стояла в очереди на квартиру. Дождались хорошую квартиру на девятом этаже нового дома.

Ой, как я был рад девятому этажу и близости крыши, все свободное время я там проводил. Это было моим любимым местом. Там очень хорошо. Днем ты прямо у синего неба, тучек или у дождиков, а ночью на тебя падают звезды. Да и видишь ты, казалось, больше, чем все, и знаешь (помните песню «На крыше» в исполнении Юры Шатунова? – Прим. автора). Сейчас живу на «Маяке». Не центр, конечно, но мне нравится.

А шедевры свои где писал?

– А это не здесь, это на Нагорной, 14а, недалеко отсюда. Тоже на Маяке.

Подъезжаем к обычной десятиэтажке на окраине города. Вокруг в основном небольшие частные домики.

– Ну, выходи, приехали, – говорит Сергей Борисович. Юра открывает дверцу. Достает мой тяжеленный чемодан с подарками.

– Как же ты это довезла-то? – спрашивает Плотников и, не дожидаясь ответа, уносит чемодан. Уже по пути к подъезду Маэстро показывает рукой куда-то вправо:

– Посмотри, Лана, вон там, минут пять по прямой пешком, «Дом Детства», где жил Василич. Совсем рядом. Сейчас уже темно, но завтра обязательно увидишь. Я там бывал почти каждый день.

За разговором дошли до лифта и поднялись на восьмой этаж. Просторный тамбур на две квартиры. Одна дверь приоткрыта. Нас уже ждут. Встречает мама Сергея Борисовича, Валентина Алексеевна: маленького росточка, очень хрупкая на вид, с необыкновенно красивыми голубыми глазами. Во взгляде чувствуются твердость характера и властность. Сразу же показывает мне мою комнату и предлагает чувствовать себя как дома. Приглашает на кухню поужинать: «Открывай холодильник, все, что хочешь, бери, ешь».

Но на эмоциях есть совсем не хочется, – вежливо отказываюсь и иду в комнату. Располагаюсь. Через несколько минут ко мне заходит Сергей Борисович. Я в это время, уже освоившись, с любопытством разглядываю комнату. Скромная, но просторная, все необходимое есть, и при этом ничего лишнего. На стене висит до боли знакомая фотография в рамке. Кузя, перехватив мой взгляд, говорит:

– Поклонники подарили, на концерте 15 февраля.

– Кузя, а кем был для тебя Юрка, ведь не просто коллегой по цеху, вокалистом?

Сергей Борисович сел на кресло, закурил сигарету. Я тихонько подсела рядом. С минуту промолчал:

– Нет, конечно! Василич был для меня родным человеком, Лана, он был мне как сын. Ведь когда мы с ним познакомились, ему всего-то было 13, а мне 22. Это было в ноябре 1986 года. В интернате я работал руководителем кружка художественной самодеятельности с 1984 года. Писал песни, вернее, они писались. И уже давно искал себе вокалиста.

Я точно знал, какой это должен быть солист. Он должен быть другой, не такой, как все. Начал искать такого в оренбургском интернате № 2. Я же в нем работал перед армией. И с бывшим директором закупили тогда аппаратуру на 20 000 рублей, по тем временам неплохую: синтезатор «Электроника‐003» и кое-что еще – можно было работать.

Я уже тогда мечтал создать музыкальный коллектив. Но пришла повестка в армию, и не случилось.

Из воспоминаний Рафаэля Исангулова

Изначально, когда не было Шатунова, Кузя готовил меня в солисты своей группы. Но в моей жизни появился футбол, и он был на первом месте. И вот тогда он мне говорил: «Когда-нибудь, Раф, мы с тобой будем известными». Я ему тогда ответил: «Ты что, Кузя, ты в своем уме, какой нафиг известным быть». А он сказал:

«Просто надо заниматься. Когда-нибудь у нас получится». По его просьбе меня зачислили в музыкальную группу на класс фортепиано. И не родители платили за меня в музыкальной школе, там что-то около семи рублей в месяц, а Кузя из своего заработка за меня платил. Это было в 1983–1984 г. Я целый год ходил в музыкальную школу, и за один год я прошел трехлетнюю программу. Кузя и сам дополнительно со мной занимался, он мне пальцы ставил, многое объяснял. Я был ленивым. Нужно было учить ноты, но я по жизни ничего учить не люблю. Но у меня был и есть абсолютный слух. Я на занятиях то, что мне преподаватель показывал, запоминал на слух. У меня дома не было фортепиано, надо же было еще дома заниматься. Кузя говорил: «Приходи ко мне». И я приходил к нему. Мы жили в соседних подъездах. Но, помимо этого, у меня был футбол. Игры, тренировки. И я иногда не ходил в музыкальную школу, Кузя меня ругал. Я все равно как-то занимался потихоньку. Технику какую-то приобрел и играл на инструменте.

Он тогда работал киномехаником в доме отдыха. И вот там мы собрали первую группу. Правда инструментов нам не хватало. Но мы что-то там играли, пытались. Потом в 1984 году Кузя ушел в армию. Прошло полтора года (через полгода он должен был уже вернуться) я ушел в армию. И в это время мы с ним уже только переписывались.»

По возвращении, в мае 1986 года, устроился в Оренбургский дом отдыха, проработал все лето. Но его закрыли на ремонт, и я решил вернуться в детдом. Все еще мечтал о создании своей группы и уже знал, какой она должна быть.

К тому же у меня уже были написанные в армии песни («Вечер холодной зимы», «Встречи», «Старый лес» и др.), и я потихоньку доводил их до ума. И солистом у меня будет только пацаненок, и он должен быть не таким, как все.

Я знал, как он должен выглядеть, какими чертами характера обладать, какой у него должен быть голос, слух и как он должен петь! Очень много ребятни прослушал. Да, были с голосами, и со слухом, и с характером, и даже с харизмой, но все не то.

Ох@еть, столько народу я переслушал, а нужного нет, но я точно знал: я его найду!

Друзья, видевшие бесконечную череду прослушиваний, оканчивавшихся ничем, советовали отказаться от этой идеи найти пацана. Им казалось, что со взрослыми будет работать легче и толку будет больше. Но нет, что-то меня двигало вперед, и я знал, что встреча с пацаном не за горами.

И в предчувствии чего-то, что вот-вот должно произойти, я ловил себя на размышлениях: «Ну что, авантюрист, начинается новый виток в твоей 21‐летней жизни. Значит, все-таки решил своего добиться? Ну-ну… Дерзай. А я наперед знаю, что ждет тебя дальше… Найдешь ты наконец-то этого пацана, которого так долго ищешь. Обязательно найдешь! Напишешь ты для него такие песни, которые никогда не пели в тринадцать лет мальчишки (на концертах, по крайней мере). Будет у тебя куча проблем и немного счастья из-за всего этого. Чем это обернется? После поймешь…

А все-таки, зачем тебе это? Крутишь кино, занимаешься чем попало со своими этими… Пьешь иногда водку в своей киноаппаратной… Ну а чего ты в музыку-то лезешь? Из училища ушел, бросил – не понравилось. Пробуешь что-то писать уже который год… Ну и что получается? Так себе… Дело твое, конечно, но я бы на твоем месте не ходила бы ни в какой интернат, не выпрашивала бы денег на инструменты, не искала бы Его… Жил бы тихой мирной жизнью «неудавшегося музыканта». Пацанов-то, их вон сколько!!! Выбирай и занимайся с ними музыкой… Да ладно, не обижайся! Шучу. Просто непонятны мне твои стремления… Жил бы без проблем. Работа, зарплата приличная, друзей вокруг тебя – тучи… Нравится твоим пацанам твоя музыка – вот и играл бы им. Нет же! ВСЕ бросил! Захотелось тебе сделать из детдомовца «звезду»! Делай …, и я сделаю!!!»

Если я что-то задумал, то обязательно дойду до конца.

Как-то ко мне заглянул Славка Пономарев. Он приехал сюда вместе с Тазикеновой. Слава – воспитанник Акбулакского детского дома. После окончания десятилетки он остался работать в детдоме кочегаром. Это была не работа его мечты, и он с радостью принял Тазикеновское предложение поехать в Оренбург вместе с ней. Здесь Слава устроился руководителем интернатского технического кружка. Пока Пономарев был занят картингами, ему было не до чего вообще, в том числе и до музыки. Но когда дела в техническом кружке пошли нормально, Слава заглянул в мою импровизированную студию. По натуре он был музыкантом, вернее, как и я, – любителем музыки. Виртуозно владел гитарой.

Мы сдружились, вместе восстанавливали уже раздолбанные в мое отсутствие инструменты. Как-то в один из вечеров мы со Славкой слушали шум ливня и размышляли над вечным «что делать?» И вот с этого-то все и началось. Он вдруг сказал: «Слушай, Кузь, мальчишка есть, Тазикеновский. Как поет, не знаю, но слух обалденный… Юрка Шатунов. Прослушай-ка ты его». Я, долго не думая, сказал: «Давай, поехали!» Мы сели в машину и погнали за пацаном.»

Из воспоминаний Марины Обрест:

«В то время моя мама работала в Акбулакском детском доме и меня постоянно брала с собой. Поэтому я знала всех воспитанников, со многими из них дружила. Тогда мне было лет 10–11. В ноябре 1985 г. в детдоме появился новенький мальчик 12–13 лет. Очень добрый, безобидный, ничем особенным среди других не выделялся. Юрка Шатунов. Учился он плохо, но принимал активное участие в жизни школы. Валентина Николаевна Тазикенова, директор, его конкретно взяла под свое крыло, практически заменив ему маму, которая умерла, и родственники определили его в интернат».

В интернат Юру определила его родная тетя Любовь Гавриловна, которая после смерти его мамы, Веры Гавриловны, стала его опекуном.

Уже до этого момента будущая звезда познала немало тягот этой жизни.

Сохранился рассказ бабушки Юры, Екатерины Ивановны (она ушла из жизни в 2002 г.), мамы Любови Гавриловны, изданию «МедиаКорСеть»* (Вика Зверева, Ашир Мурадов, Марат Амирханов «МедиаКорСеть» от 03.07.2007), в котором она рассказала о жизни Юры до интерната. Из пяти детей Екатерины Ивановны, проживавшей в деревне Савельевка, в живых осталось трое. Дочь Люба оказалась в Tюльгане. Валя – в Комсомольске. Сама Екaтepинa Ивановнa доживала свой век в деревне Старая Отрада у дочери Нины.

Из воспоминаний Екатерины Ивановны:

«Его воспитывала я. Постоянно отирался здесь (деревня Старая Отрада). Когда Верка-то Юрку народила, мужик ейный потребовал, чтобы выкинула она сына. Верка не согласилась и от Васьки, так, по-моему, его звали, ушла. Вышла за другого. Пили они много, оттого-то она и померла. Мужик не работал, а что иногда накалымит, тут же они и пропивали. Одну картошку ели, даже хлеба не на что было купить. Ну и новый мужик особо Юрку не жаловал, и здесь он лишним оказался. Поэтому приходил всегда ко мне, со мною был. А зять его в детдом отправил еще при живой матери. Но он там ни фига не учился, а только пел. А потом у нас слух прошел, будто Юрку в детдоме убили. Я собралась к нему и в Оренбург поехала. А Юрку тогда только туда привезли. Оказалось, что он живой, просто сбегал оттуда. Я ему гостинцев тогда привезла, он так рад был.

После смерти матери, многое Юра стал в себе держать, не больно-то говорил кому, что y него в душе творится. Когда ему, может, и плохо бывало. Kто знает. Бывало, что и плакал. Представьте – родственников много, a близкого человека рядом нет – очень тяжело для ребенка. Maть-тo его Bepa рано померла – сердце отказало, когда Юрке восемь лет было всего. А отец их бросил, когда мальчику еще и трех не исполнилось. Поэтому Юрка фамилию матери и носит.

Как сложилась судьба Юры дальше, на одном из каналов центрального телевидения рассказала Любовь Гавриловна:

«У меня было двое детей, дочери Татьяна и Наталья. Одной было 1,5 года, когда родилась вторая дочь. Мама болела у него сильно, и он в Кумертау учился, в интернате (от автора: именно в это время у Юры умерла мама). Когда умерла Вера, Юра пошел в семью к отцу Василию Клименко, он жил там же в Кумертау. Нашел отца, попросился, чтоб он взял его к себе. Но отец сказал, что у меня другая семья, ты мне не нужен здесь. После интерната я взяла опекунство и забрала его к себе. Дальше у меня случилась беда. Муж сделал аварию и его посадили. У меня остались на руках двое маленьких детей, и Юра был на опекунстве. Мне было тяжело в то время за ними за всеми смотреть. Год Юра прожил с нами, ему тогда было 12 лет.

Он не всегда был послушным ребенком, иногда не слушался. Но это не было причиной сдачи его в детский дом. У меня не было средств, возможности оставить его. В то время были детские 35 рублей, и пенсия 20 рублей.

Получилось так, что я уже перестала справляться с ним и он уже начал убегать из дома. И я пошла в отдел по опекунству и объяснила ситуацию. И предложила отправить его в интернат, так как, когда мама болела у него, он жил в интернате. Я подумала, что он, наверное, больше привык там, в семье моей ему может не нравится. После он начал петь, приезжал к нам, но, думаю, возвращаться к нам он уже не хотел. Сергей Кузнецов к нам несколько раз приезжал с Юрой и сказал, что он у вас будет артистом.

Из воспоминаний Марины Обрест:

«Юра как-то сразу прибился к ребятам, которые в группе, образованной Славой Понамаревым, занимались музыкой. В группу входили Саша Прико и Игорь Игошин. Впервые как солиста я Юру услышала на смотре революционной песни. После окончания конкурса на сцену вышли Саша Прико и Шатунов с гитарой в руках.

Юра спел песню Игоря Николаева “Старая мельница”. Песня зашла на ура. Им аплодировали стоя, а когда ребята стали уходить, мы за ними бежали и просили, чтоб они спели еще.

Как-то в конце октября или начале ноября 1986 г. Тазикенова собрала всех детей на “линейке” и сообщила, что ее переводят в Оренбург, в интернат № 2, и что хотела бы взять с собой старших детей для установки дисциплины. Шаг вперед сделали Алексей Андриевских и Слава Понамарев.

Спустя несколько дней после отъезда Тазикеновой с ребятами в Оренбург мы узнали, что Юрка сбежал к Валентине Николаевне.

Как-то Славка мне рассказывал, что это он познакомил Юрку с Сергеем Кузнецовым, руководителем кружка художественной самодеятельности при интернате, и там они все вместе занимались музыкой».

Прошло еще какое-то время. В интернат приехали Сергей Кузнецов с Аркадием. Они хотели забрать Сашу Прико и Игоря Игошина в Москву для создания группы. Им дали отказ. Тогда они их просто-напросто забрали без разрешения. Конечно после все это уладили, но директор интерната был уволен.

Сергей на какое-то время задумался, потом улыбнулся и продолжил:

– Когда впервые увидел Юрку в Акбулаке, он был весь гря-я-язный такой, пропахший табаком!

– Привет, – говорю. – Кузя.

– Привет. Юра. А курить есть?

– Есть, конечно. Покурил.

Вернувшись в Оренбург, я отправил его в душ. Он помылся и потом пришел ко мне, сел. Покормил я его. Уже после говорю: «Бери гитару, – он взял. – Что ты можешь?»

Он говорит: «Да я могу то, что захочешь». Говорю ему: «Ну спой что-нибудь». И он запел «На маленьком плоту…»

Совершенно неповторимый, уникальный вокал. Юрка полностью погрузился в песню и словно ее проживал. Невероятная харизма, и характер чувствовался. Какая-то фишечка во всем этом была! И тут я понял, что это тот самый пацан, которого я так долго искал в отношении вокала!!! Я его слушал и ох@евал! Это тот, кто мне нужен!!! Я радостный ему сказал: «Ну, хочешь ты или не хочешь, но тебе придется стать звездой».

Я еще тогда сел за «Электронику», сыграл ему мелодию песни «Вечер холодной зимы» и написал на маленьком кусочке бумаги ее слова. Сказал ему: «У меня кое-что есть. Давай попробуем».

Юра взял листок. Как-то неуклюже подошел к инструменту. Я начал играть мелодию, и Юра стал петь, правда, отставая от музыки, так как разбирал мои каракули:

                   «Еще не скоро до весны,
                   и звезды скрылись в снежных тучах.
                   Метели, вьюги холодны,
                   но этот вечер самый лучший.
                   Как верю я твоим глазам,
                   мы долго ждали этой встречи.
                   И необъятен шумный зал,
                   и этот вечер будет вечность»…

Вот так и начали работать. В этот зимний вечер Юра Шатунов впервые спел мою песню. В душе все ликовало, клокотало:

– Вот видишь! Нашел же ведь! Теперь работай над ним – время дорого сейчас для вас обоих стоит!»

Из воспоминаний Рафаэля Исангулова:

«Кузя мне писал, что работает в интернате с ребятами, занимается с ними музыкой. И уже практически перед моим дембелем, написал:

“Меня познакомили с парнем, феноменальный парень, феноменальный!!! Поет так классно, офигенно!!! Я нашел то, что всю жизнь искал. Правда, совсем юный, да еще и интернатовский. Он очень тяжелый по характеру. Разгильдяй, такой же, как ты, только повернут не на футболе, а на хоккее. За что мне такое? То одного нашел футболиста, а этот хоккеист. И мы с ним занимаемся. Я с ним борюсь”. Юрку он очень любил».

– Кузя, а как Юра отреагировал на твои слова, что ему придется стать «звездой»? Он понимал, что такое «звезда», что это ему вообще сулит?

– Да никак, ему в это время было как-то все равно. Значение слово «звезда» он не понимал.

Из воспоминаний Рафаэля Исангулова:

«Я когда-то с Юрой этой тему обсуждал, много-много лет тому назад, когда мы все были еще в «Ласковом мае». Он был еще совсем пацаном лет 15–16. Был тур. Мы то ли в поезде ехали, то ли в автобусе переезд был из города в город. Сказал, что, когда услышал от Кузи: “Хочешь ты этого или не хочешь, но тебе придется стать «звездой»”, я подумал просто, что он выпил или под каким-то кайфом. И сказал:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Редакция БОМБОРА не может подтвердить или опровергнуть подлинность писем Юрия Шатунова, о которых идет речь в книге (355–359 стр.), поскольку попытка связаться с законными наследниками артиста не увенчалась успехом. Однако автор книги Ландыш Ахметшина настаивает на правдивости рукописей в силу личного знакомства с мамой Оксаны Сотчевой – Раисой Тихоновной, которая и передала письма в редакции; Оксаной Моховой, девушки, у которой Оксана Сотчева жила (Прим. ред.)

Вернуться