Сергей Вяземский
Дело о госпитальной сестре

Тихий яд в палате номер семь

Паровоз выдохнул с усталым, надсадным шипением, окутав перрон клубами серого, пахнущего гарью пара. Станислав Арсеньевич Белозерцев шагнул из вагона на мокрую, щербатую брусчатку и плотнее запахнул воротник тяжелого драпового пальто. Калуга встретила его мелким, назойливым дождем, который превращал октябрьский воздух в холодную, взвешенную в пространстве муть. Город, едва видневшийся за зданием вокзала, казался размытым акварельным наброском, где все краски смешались в единый унылый тон. На перроне царило то суетливое, но приглушенное движение, что стало привычным для любого тылового города империи: носильщики с тележками, офицеры, отдающие короткие распоряжения, и женщины в темных платках, чьи глаза искали в окнах прибывшего поезда знакомые лица, но чаще находили лишь пустоту.

Возле столба с эмалированной табличкой «Выходъ въ городъ» его уже поджидала грузная фигура в полицейской шинели. Мужчина, лет сорока пяти, с пышными, прокуренными усами и лицом, которое могло бы показаться добродушным, если бы не цепкий, изучающий взгляд маленьких, глубоко посаженных глаз. Он неторопливо раздавил папиросу каблуком и шагнул навстречу.

– Господин юрисконсульт Белозерцев? – голос был с хрипотцой, под стать погоде. – Захар Пантелеевич Захарченко, местный пристав. Добро пожаловать, так сказать, в нашу вотчину.

Белозерцев молча кивнул, протянув руку в безупречной кожаной перчатке. Рукопожатие пристава было крепким, крестьянским.

– Депеша из Ставки пришла только вчера вечером, – продолжал Захарченко, пока они шли к поджидавшей их пролетке. – Сразу не поверил. По такому-то делу… человека вашего уровня.

– Уровень дела определяется не местом, а обстоятельствами, господин пристав, – сухо ответил Белозерцев, усаживаясь на влажное кожаное сиденье. – Введите меня в курс. Телеграмма была лаконична.

Пролетка тронулась, колеса зашелестели по мокрым листьям, налипшим на булыжник. Город медленно проступал из тумана: двухэтажные купеческие дома, темные окна гимназии, редкие прохожие под зонтами. Война здесь чувствовалась иначе, чем в прифронтовой полосе. Она не кричала разрывами снарядов, а шептала – траурными повязками на рукавах, пустыми глазницами лазаретов, забитых до отказа, и неестественной тишиной, висевшей над улицами.

– Третий случай за месяц, – начал Захарченко, выудив из портсигара новую папиросу. Он не закурил, лишь вертел ее в толстых пальцах. – Все в губернском земском госпитале. Все – офицеры, идущие на явную поправку. Первый – штабс-капитан Григорьев. Осколочное в ногу. Уже готовился к выписке. Умер ночью. Врачи написали – «паралич сердца». Списали на последствия ранения, на контузию. Бывает. Через десять дней – поручик Якушев. Простреленное плечо, рана чистая, почти зажила. Та же история. Ночью, тихо, без крика. И снова – сердце. А третьего дня – капитан Сомов, артиллерист. Шрапнелью секло спину, но ничего жизненно важного. Уже сидел в постели, писал письма. Вечером ему сделали последнюю перевязку, а утром нашли холодным. И опять, будь оно неладно, «сердечная недостаточность».

– А главный врач? Что он говорит? – взгляд Белозерцева был прикован к мелькавшим за окном домам, но все его внимание было сосредоточено на словах пристава.

– Доктор Штерн, Лев Борисович, – Захарченко наконец чиркнул спичкой. – Светило. Из Риги. С началом войны сам вызвался госпиталь организовать. Руки золотые, говорят. Спасает тех, от кого все отказались. Он разводит руками. Говорит, война истощает организм, нервы. Что сердце у фронтовиков – как изношенный механизм, может отказать в любой момент. Звучит логично. Но три раза подряд, с одной и той же поправкой… Губернатор занервничал, написал в Ставку. Вот вы и здесь.

Пролетка остановилась у массивного здания из красного кирпича, бывшего прежде женской гимназией. Теперь над парадным входом висел флаг с красным крестом. Воздух здесь был гуще, тяжелее. Он пах карболкой, несвежими бинтами и тем едва уловимым, сладковатым запахом тлена, который не могли вытравить никакие дезинфицирующие средства. Из распахнутых окон второго этажа доносился протяжный стон.

Главный врач Штерн принял их в своем кабинете, просторном, с высоким потолком и огромным дубовым столом. Он был высок, представителен, с ухоженной седеющей бородкой и умными глазами за стеклами дорогого пенсне. Врач излучал спокойствие и компетентность. Он говорил тихо, но внятно, подбирая точные формулировки, словно ставил диагноз.

– Я чрезвычайно рад, что делу придано такое значение, господин Белозерцев, – произнес он, сложив тонкие пальцы в замок. – Поверьте, эти смерти для меня – не только трагедия, но и личный профессиональный удар. Капитан Сомов был моим пациентом. Крепкий организм, воля к жизни… Я был уверен в его скорейшем выздоровлении.

– Тем не менее, он мертв, – голос Белозерцева был лишен всякой интонации. – Я бы хотел осмотреть тело и палату. Немедленно.

Штерн на мгновение поджал губы. Едва заметное движение, длившееся не дольше удара сердца, но следователь его отметил. Это было не удивление и не досада. Это было что-то иное – оценка. Холодная, быстрая оценка нового игрока, появившегося на поле.

– Разумеется, – кивнул врач, поднимаясь. – Тело еще в нашей импровизированной покойницкой. Я распорядился не отправлять в часовню до особого указания. Следуйте за мной.

Они прошли по длинному, гулкому коридору. Мимо тянулись палаты, из которых доносились стоны, кашель, обрывки бредовых фраз. Белозерцев видел изможденные лица, забинтованные головы, ампутированные конечности, лежащие поверх серых казенных одеял. Госпиталь был метафорой всей страны – израненной, страдающей, но еще цепляющейся за жизнь из последних сил.

Покойницкая располагалась в бывшем гимназическом карцере – маленькой холодной комнате в подвале. На деревянном столе, накрытое простыней, лежало тело капитана Сомова. Белозерцев медленно снял перчатки.

– Оставьте нас, – бросил он Захарченко и Штерну.

Когда дверь за ними закрылась, он стянул с покойного простыню. Капитан был мужчиной лет тридцати, с волевым, обветренным лицом и светлыми, чуть выгоревшими усами. На груди виднелся след от георгиевского креста. Белозерцев методично, сантиметр за сантиметром, осмотрел тело. Ни следов борьбы, ни уколов, ни синяков. Кожа была бледной, с легким синеватым оттенком. Выражение лица – умиротворенное, почти спокойное. Словно человек не умер, а просто очень глубоко заснул. Он тщательно осмотрел роговицу глаз, заглянул в рот, проверил состояние ногтей. Ничего. Абсолютно ничего, что указывало бы на насильственную смерть. Это было чистое, профессиональное убийство, замаскированное под естественные причины. Яд, не оставляющий следов, или что-то еще, более хитроумное.

Затем он поднялся в палату номер семь. Это была большая комната, бывший класс, в которой стояло шесть коек. Кровать Сомова у окна была уже пуста, аккуратно застелена. Белозерцев начал осмотр с той же педантичной медлительностью. Он проверил тумбочку: стопка писем, перевязанных лентой, недочитанный номер «Русского слова», иконка Святого Георгия. Проверил стакан с водой, личные вещи под кроватью. Ничего подозрительного. Он опросил соседей по палате. Все они спали и ничего не слышали. Лишь один, молодой прапорщик с перевязанной рукой, вспомнил, что поздно вечером, уже после отбоя, к Сомову заходила сестра милосердия.

– Которая? – вопрос Белозерцева прозвучал резко.

– Воскресенская. Анна Николаевна, – прапорщик смутился. – Она самая тихая. Всегда придет, спросит, не нужно ли чего. К капитану она часто заходила. Он ее очень уважал. Говорил, у нее рука легкая.

Вернувшись в кабинет Штерна, Белозерцев сел напротив врача.

– Сестра Анна Воскресенская, – произнес он, словно пробуя имя на вкус. – Расскажите мне о ней.

Штерн снял пенсне и принялся протирать стекла кусочком замши. Движения его были выверенными и неторопливыми.

– Анна Николаевна – одна из лучших наших сестер. Самоотверженная, исполнительная, безмерно сострадательная. Дочь покойного московского профессора. Образованная, из хорошей семьи. Настоящий ангел милосердия. Солдаты ее боготворят.

– Этот «ангел» дежурил в ночь смерти капитана Сомова?

– Да, это была ее смена.

– А в ночи, когда скончались поручик Якушев и штабс-капитан Григорьев? – Белозерцев подался вперед, его серые глаза впились в лицо врача.

Штерн помедлил с ответом, сверяясь с лежавшим на столе журналом дежурств. Эта микроскопическая пауза говорила следователю больше, чем любые слова.

– Да, – наконец произнес он, и в его голосе прозвучала нотка тщательно скрываемого удивления, будто он сам только что совершил это открытие. – Какое странное совпадение. В обоих случаях она тоже была на дежурстве. И последней общалась с покойными. Помогала им выпить лекарство перед сном, поправляла подушку… Оказывала, так сказать, последнюю заботу.

Следователь поднялся. Вся первоначальная картина дела, размытая и неопределенная, внезапно обрела фокус. В центре ее теперь стояла тихая, самоотверженная сестра милосердия, чей путь странным образом пересекся с тремя внезапными смертями. Сострадание, доведенное до крайности. Забота, оборачивающаяся гибелью.

– Я хочу поговорить с ней, – сказал Белозерцев.

За окном дождь усилился. Крупные капли барабанили по стеклу, словно отбивая тревожный, неотвратимый ритм. Багровая тень войны, казалось, сгустилась в стенах этого госпиталя, и Белозерцев чувствовал, что под маской благодетели и милосердия здесь скрывается зло, куда более холодное и расчетливое, чем ярость фронтовых атак. Имя этому злу, возможно, было Анна Воскресенская.

Холодный взгляд сострадания

Ему выделили одну из комнат в административном крыле, бывшую учительскую. От прежней жизни здесь остались лишь темные прямоугольники на выцветших обоях, где когда-то висели портреты и карты, да едва уловимый запах меловой пыли, который не смогли вытравить ни время, ни въевшийся госпитальный дух карболки. Белозерцев распорядился принести простой стол и два жестких стула. Он поставил их друг напротив друга с выверенной точностью, так, чтобы свет из высокого окна падал на лицо допрашиваемого, оставляя его собственное в полутени. На столе он не разместил ничего, кроме чистой промокательной бумаги и массивной чернильницы. Любой предмет мог стать точкой опоры для взгляда, отвлечь, дать мгновение на обдумывание ответа. Ему же нужна была полная, стерильная концентрация.

За окном дождь сменил тактику: он перестал барабанить и теперь тихо, неотступно сочился с низкого неба, покрывая стекло серой водяной пленкой, сквозь которую госпитальный двор с его мокрыми деревьями и редкими фигурами санитаров казался сценой из подводной жизни. Белозерцев не садился. Он стоял у окна, спиной к двери, и ждал. Он слышал, как ее привели – тихие шаги по коридору, короткий, почтительный стук, скрип отворяемой двери. Он не обернулся, давая тишине в комнате настояться, стать плотной и тяжелой.

– Господин следователь, вы хотели меня видеть? – голос был ровным, без дрожи, но очень тихим. В нем не было ни вызова, ни заискивания. Только усталость.

Он медленно повернулся. Анна Воскресенская стояла у порога, не решаясь войти дальше. Высокая, стройная, в безупречно белом переднике и такой же косынке, из-под которой выбивалась лишь одна светлая, непокорная прядь. Ее лицо было бледным, почти прозрачным, и оттого большие голубые глаза казались еще темнее и глубже. В них не было страха, который он ожидал увидеть. Не было и любопытства. Была лишь бездонная печаль, как у человека, который слишком долго смотрит на чужие страдания и часть их навсегда поселилась в нем самом. Руки ее, чуть покрасневшие и огрубевшие от постоянного мытья и работы, были спокойно сложены на переднике.

– Прошу, садитесь, – Белозерцев указал на стул. Сам он обошел стол и сел напротив, оставшись в тени.

Она села, выпрямив спину, как подобает воспитанной барышне. Положила руки на колени и замерла, устремив взгляд куда-то ему за плечо, на мокрое стекло. Она не ерзала, не теребила край передника. Ее спокойствие было неестественным, почти вызывающим. Или же оно было последним прибежищем души, дошедшей до предела.

– Ваше имя Анна Николаевна Воскресенская? – начал он ровным, лишенным эмоций голосом, словно зачитывал протокол.

– Да.

– Вы работаете сестрой милосердия в этом госпитале с мая сего года?

– С конца апреля.

Он сделал едва заметную пометку в уме. Точность в деталях. Хороший знак. Или очень хороший лжец.

– Вы ухаживали за капитаном Сомовым?

При упоминании фамилии ее плечи едва заметно дрогнули. Она опустила взгляд на свои руки.

– Да. Он был моим пациентом с того дня, как его привезли.

– Расскажите мне о его последнем вечере. Подробно. Все, что вы видели, слышали, делали. Начиная с девяти часов вечера.

Она подняла на него глаза. Теперь в них появилось что-то еще – недоумение. Словно она не понимала, какое отношение ее рутинные обязанности могут иметь к внезапной трагедии.

– В девять вечера был обход. Я раздавала лекарства. Капитану Сомову был прописан бромистый калий для спокойного сна. Он плохо спал последние дни, его мучили боли. Я принесла ему порошок, разведенный в воде. Он выпил. Поблагодарил.

– Он был один в этот момент?

– В палате было еще пятеро раненых. Но я не знаю, спали они или нет. Я говорила с капитаном вполголоса.

– Что было дальше?

– Я поправила ему подушку. Он попросил притушить лампу, сказал, что свет бьет в глаза. Я выполнила его просьбу. Он спросил, буду ли я дежурить всю ночь. Я ответила, что да, до восьми утра. Он улыбнулся и сказал: «Тогда я спокоен, сестрица. С вами не страшно». Это были его последние слова. Ко мне.

Ее голос не дрогнул, но Белозерцев отметил, как она на мгновение плотнее сжала пальцы. Он слушал не слова. Он слушал паузы между ними, интонации, дыхание. Он искал фальшь, заученную речь, малейший признак того, что эта история – выдумка. Но рассказ звучал буднично и просто. Слишком просто для заранее подготовленной лжи.

– Вы давали ему что-нибудь еще? Другие лекарства? Питье? Еду?

– Нет. Только прописанный доктором Штерном порошок. И стакан с водой, который всегда стоял у его кровати.

– Вы сами готовили этот порошок?

– Нет, мы получаем их в аптеке, уже расфасованными по дозам. Моя задача – лишь развести его водой и проследить, чтобы больной принял лекарство.

Она отвечала четко, как на экзамене. В ее ответах была точность профессионала, привыкшего к дисциплине. Белозерцев сменил направление атаки.

– Капитан Сомов был сложным пациентом?

На ее лице впервые отразилось живое чувство – тень теплого воспоминания.

– Он был самым терпеливым из всех. Никогда не жаловался, хотя я знала, как ему больно. Всегда старался подбодрить других, шутил. Писал много писем жене… и сыну. Он очень гордился своим сыном, показывал мне его карточку. Мальчик, лет шести, в матросском костюмчике… – она осеклась, и в ее глазах блеснула влага. Она быстро моргнула, отгоняя непрошеную слезу.

Белозерцев молчал, давая ей справиться с собой. Он видел перед собой не холодную убийцу, не истеричку. Он видел женщину, искренне оплакивающую своего пациента. И это не укладывалось в ту версию, что начала выстраиваться у него в голове. Милосердие и яд. Сострадание и холодный расчет. Эти понятия отказывались соединяться в одном образе.

– Вам известно, что до капитана Сомова в этом госпитале при схожих обстоятельствах скончались еще двое офицеров? Поручик Якушев и штабс-капитан Григорьев.

Она медленно кивнула.

– Да, конечно. Это было большим горем для всех нас.

– В ночи, когда они умерли, вы тоже были на дежурстве.

Это не было вопросом. Это было утверждение. Холодное, как сталь хирургического скальпеля. Он смотрел, как это утверждение вонзится в нее, ждал ее реакции. Она вскинула на него глаза, и теперь в них плескался не просто испуг, а настоящий ужас понимания. Ее губы приоткрылись, словно она хотела что-то сказать, но не нашла слов. Бледность ее лица стала мертвенной. Она словно только сейчас, в этой казенной, пахнущей пылью комнате, увидела ту страшную закономерность, которую до этого гнала от себя.

– Да, – прошептала она. – Но… я не… Это просто… совпадение. Господи, какое ужасное совпадение…

– В моей работе не бывает таких совпадений, Анна Николаевна, – его голос оставался таким же ровным. – Три офицера. Три внезапные смерти. И одна и та же сестра милосердия, которая последней видела их живыми. Как вы это объясните?

– Я не могу это объяснить, – она покачала головой, ее взгляд метался по пустой комнате, ища спасения. – Я делала только то, что должна. Я помогала им. Я молилась за них. Я не понимаю…

Ее самообладание дало трещину. Но это была не паника виновного, загнанного в угол. Это было отчаяние человека, который внезапно осознал, что сама его добродетель, его служение, превратилось в страшную улику против него. Что его руки, которые несли облегчение, теперь кажутся запачканными.

Белозерцев поднялся. Допрос был окончен. Дальнейшее давление не дало бы ничего, кроме слез и бессвязных отрицаний. Прямых улик не было. Мотива не было. Была лишь цепь роковых обстоятельств и женщина с глазами скорбящего ангела, которая находилась в ее центре.

– Вы свободны, – сказал он. – Но я прошу вас не покидать Калугу. И быть готовой к дальнейшим беседам.

Она встала, как во сне. Ее ноги, казалось, не слушались ее. У самой двери она остановилась и обернулась.

– Вы думаете… вы правда думаете, что это я? – ее шепот был едва слышен.

– Я думаю, что мой долг – рассматривать все возможности, – ответил Белозерцев, не глядя на нее.

Дверь за ней тихо закрылась. Он остался один. Из кармана он достал серебряный портсигар, щелкнул крышкой. Папироса в его пальцах чуть подрагивала. Он подошел к окну и закурил, выпуская в комнату струйку горького дыма. Что-то было не так. Все было не так. Он допрашивал десятки убийц – жестоких, хитрых, жалких, обезумевших от страсти или жадности. В каждом из них он чувствовал червоточину, внутренний излом, который вел к преступлению. В этой женщине он не почувствовал ничего, кроме боли и силы, которая помогала ей эту боль переносить.

Если это была маска, то она была гениальна. Но интуиция, отточенная годами практики, подсказывала ему, что маски не было. А если она не виновна, то ее использовали. Сделали невольным орудием. Или же кто-то намеренно и очень расчетливо подставлял ее под удар, зная, что подозрение падет именно на нее.

Он затушил папиросу о край чернильницы. Дождь за окном все шел. Белозерцев вернулся к столу и сел. Если разгадка не в личности сестры Воскресенской, значит, она в тех, кто стал жертвой. Он не верил в случайных жертв. Убийца всегда выбирает. И этот выбор продиктован мотивом.

Он нажал кнопку звонка, вмонтированную в стену. Через минуту на пороге появился Захарченко.

– Ну что, ваше высокоблагородие? Раскололась? – в голосе пристава слышалось нетерпеливое любопытство.

– Принесите мне личные дела штабс-капитана Григорьева, поручика Якушева и капитана Сомова, – распорядился Белозерцев, игнорируя вопрос. – Полные формулярные списки, наградные листы, медицинские карты, все, что найдете в архиве госпиталя и жандармского управления. И поскорее.

Захарченко удивленно крякнул, но кивнул и вышел. Белозерцев остался сидеть за пустым столом, глядя на мокрое окно. Расследование зашло в тупик, едва начавшись. Но именно в таких тупиках, в тишине кабинетов, за изучением сухих, казенных бумаг, часто и скрывался тот тонкий, едва заметный след, что вел из мрака к истине. Он должен был найти то, что связывало этих трех мертвых офицеров. Невидимую нить, протянутую из их общего прошлого. И он чувствовал, что эта нить была сплетена не из карточных долгов или несчастной любви. Она была сплетена из чего-то более страшного – из грязи, крови и предательства большой войны.

Бумажные призраки прошлого

Гостиничный номер встретил его запахом остывшего табака и сырости, сочившейся от запотевшего оконного стекла. Дождь за окном не прекращался, превратив калужскую ночь в сплошной, вязкий мрак, изредка прорезаемый тусклым светом газового фонаря внизу. На столе, под единственной электрической лампой, отбрасывавшей резкий желтый круг на сукно, лежали три пухлые папки, перевязанные тесьмой. Захарченко доставил их час назад, деловито крякнув на прощание: «Вся подноготная, ваше высокоблагородие. От крещения до отпевания, почитай». Теперь, в этой казенной тишине, нарушаемой лишь монотонным стуком капель по карнизу, Белозерцеву предстояло заставить этих бумажных призраков заговорить.

Он работал методично, без суеты. Первым делом разложил папки по хронологии смертей: Григорьев, Якушев, Сомов. Он не верил во вдохновение, только в строгий порядок и системный анализ. Вдохновение было для поэтов и дилетантов. В его ремесле результат давала лишь аккуратная, кропотливая работа, похожая на труд часовщика, разбирающего сложный механизм, деталь за деталью, пока не обнажится сломанная пружина.

Он начал с медицинских карт. Сухой, убористый почерк доктора Штерна и его ассистентов фиксировал температуру, давление, дозы прописанных лекарств. Все было безупречно. Истории болезней, написанные будто под копирку: ранение, стабильное состояние, постепенное улучшение, затем резкое ухудшение и смерть от «паралича сердца вследствие общего истощения организма на фоне перенесенной травмы». Формулировка, способная объяснить что угодно и не объяснить ничего. Белозерцев перечитывал записи по несколько раз, ища несоответствия, пропущенную деталь, след врачебной ошибки или злого умысла. Но страницы были гладкими, непроницаемыми, как лицо самого Штерна. Медицинская часть дела была герметично запаяна. Он отложил карты в сторону. Это был фасад, искусно выстроенная декорация.

Далее шли описи личных вещей, составленные госпитальным писарем. Штабс-капитан Григорьев: серебряный портсигар с вензелем «В.Г.», три смены белья, Евангелие в потертом кожаном переплете, стопка писем от матери из Орла. Поручик Якушев: офицерский планшет с картами, фотография молодой женщины с серьезным взглядом, томик Лермонтова, перочинный нож. Капитан Сомов: то, что он уже видел в палате, – письма от жены, иконка, фотография сына в матроске. Белозерцев задержал взгляд на выцветшем картонном прямоугольнике. Мальчик стоял, выпятив грудь, и смотрел в объектив с той беззаботной отвагой, на которую способны только дети. Анна Воскресенская была права, капитан наверняка гордился им. Следователь почувствовал укол чего-то постороннего, неуместного в холодной геометрии расследования – мимолетное эхо чужой, оборвавшейся жизни. Он тут же подавил это чувство. Сентиментальность была помехой, ржавчиной, разъедающей аналитический инструмент. Он заставил себя видеть в этих вещах не реликвии, а лишь факты. Факты говорили о том, что все трое были обычными людьми своего круга и времени, с семьями, верой, привязанностями. Ничего, что указывало бы на тайные пороки, опасные связи или смертельные долги, кроме той фальшивой расписки, которую так услужливо подсунул ему Захарченко.

Время текло медленно, отмеряемое лишь количеством выкуренных папирос. Пепел в тяжелой медной пепельнице рос серой горкой. Наконец, Белозерцев добрался до сердцевины архива – формулярных списков. Толстые листы плотной бумаги, исписанные каллиграфическим почерком полковых писарей, хранили всю служебную биографию каждого офицера. Дата рождения, сословие, вероисповедание, окончание военного училища, прохождение службы, награды, взыскания, участие в походах и делах против неприятеля.

Он начал с Григорьева. Владимир Георгиевич Григорьев, дворянин, уроженец Орловской губернии. Подпоручик 114-го пехотного Новоторжского полка. Белозерцев машинально отметил название. Обычный пехотный полк, один из сотен, составлявших костяк императорской армии. Он проследил путь штабс-капитана по строчкам: Русско-японская, ранение под Мукденом, Георгиевский крест четвертой степени за храбрость. С началом Великой войны – в действующей армии, на Северо-Западном фронте. Командир роты. Затем последняя запись, сделанная уже другим почерком: «Сего года, июня двадцать девятого дня, в бою под городом Прасныш тяжело ранен осколками германского снаряда и эвакуирован в тыл».

Прасныш. Название кольнуло память. Лето пятнадцатого года. Катастрофа. Великое отступление, оставившее врагу Польшу, Галицию, часть Прибалтики. Праснышская операция была одним из самых кровавых и неудачных эпизодов этого отступления. Огромные потери, неразбериха, слухи о предательстве в штабах, о снарядном голоде, о бездарном командовании. Белозерцев помнил сухие сводки Ставки и то, о чем шептались в кулуарах – о прорыве немцев там, где его не ждали, словно кто-то указал им самое уязвимое место в обороне.

Он отложил папку Григорьева и взялся за следующую. Поручик Якушев, Алексей Петрович. Из мещан, вольноопределяющийся. И снова та же строка, тот же каллиграфический росчерк: «Зачислен в списки 114-го пехотного Новоторжского полка». Белозерцев замер. Он перечитал строку еще раз, потом заглянул в дело Григорьева. Сомнений не было. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имевший ничего общего с ночной сыростью. Это было ощущение, знакомое каждому следователю: момент, когда разрозненные, случайные точки на карте дела вдруг начинают выстраиваться в линию, пока еще тонкую, пунктирную, но уже указывающую направление. Он быстро пробежал глазами послужной список Якушева. Молодой, произведен в офицеры уже на фронте за отличие. Последняя запись: «Сего года, июля первого дня, в арьергардных боях при отходе от Прасныша получил пулевое ранение в плечо».

Два из двух. Совпадение? Он не верил в них. Совпадения были уделом романистов. В реальной жизни за ними почти всегда стояла закономерность. С сухим, неприятным чувством в груди он потянулся к последней папке. Сомов, Игнатий Павлович. Капитан, артиллерист. Но артиллерийские батареи всегда придавались пехотным полкам для поддержки. Он открыл папку, и его взгляд сразу нашел нужную графу. «Прикомандирован к 114-му пехотному Новоторжскому полку в качестве командира 3-й батареи N-ской артиллерийской бригады».

Есть. Нить, связывавшая этих троих, была найдена. Это была не сестра милосердия, не карточный долг, не случайная госпитальная инфекция. Это был 114-й пехотный Новоторжский полк. И кровавое лето под Праснышем.

Белозерцев поднялся и прошелся по комнате. Желтый свет лампы выхватывал из полумрака то угол кровати с казенным одеялом, то графин с водой, то его собственное отражение в темном стекле окна – изможденное лицо, резкие тени под скулами. Он больше не видел трех отдельных убийств. Он видел единый, цельный замысел. Кто-то методично, одного за другим, убирал офицеров одного полка, выживших в одной и той же мясорубке. Зачем? Ответ напрашивался сам собой: они были свидетелями. Свидетелями чего-то такого, что не должно было стать достоянием гласности. Чего-то более важного, чем жизни трех человек. Возможно, они знали, почему оборона под Праснышем рассыпалась, как карточный домик. Возможно, они знали имя того, кто указал немцам дорогу.

Он вернулся к столу. Теперь он смотрел на бумаги другими глазами. Это были не просто биографии. Это были обвинительные заключения, выписанные смертью. Он снова и снова перечитывал рапорты, наградные листы, пытаясь найти в сухом канцелярите намек на то, что же их объединяло, кроме полка и места последнего боя. Но документы молчали. Они фиксировали лишь внешнюю канву событий. Чтобы понять суть, нужно было говорить с живыми. Или найти то, что мертвые успели сказать или написать перед смертью.

В дверь тихо постучали. Белозерцев вздрогнул от неожиданности, вырванный из глубин своих размышлений.

– Войдите.

На пороге возник Захарченко с закопченным чайником в одной руке и двумя стаканами в граненых подстаканниках в другой. Он внес в комнату запах махорки и сырой шинели.

– Решил, может, взбодриться надобно, ваше высокоблагородие, – пробасил он, ставя свой нехитрый провиант на угол стола. – Ночь долгая. Бумаги – они душу сушат.

Он налил в оба стакана мутную, горячую жидкость, пахнущую скорее веником, чем чаем. Белозерцев молча кивнул в знак благодарности. Присутствие пристава нарушило его уединение, но сейчас, возможно, это было к лучшему. Ему нужен был взгляд со стороны. Взгляд человека, который знал этот город и его обитателей.

– Что-нибудь вычитали интересное в этих каракулях? – спросил Захарченко, с удовольствием отхлебывая из своего стакана.

– Они служили в одном полку, – ровным голосом произнес Белозерцев, наблюдая за реакцией пристава. – Все трое. 114-й Новоторжский. И все получили ранения в одном и том же месте с разницей в несколько дней. Под Праснышем.

Захарченко перестал пить. Он поставил стакан, и его добродушное лицо стало серьезным. Он был не так прост, как хотел казаться.

– Прасныш… – он медленно покрутил ус. – Слыхали. У нас тут из-под него много народу привезли. И в наш госпиталь, и в другие лазареты. Говорили разное. Что патронов не подвезли. Что генералы проморгали. А иные шептали – мол, не обошлось без Иуды. Что карты с нашими позициями у фрица на руках оказались раньше, чем у наших ротных командиров. Брехня, конечно… наверное.

– В этом мире нет ничего невероятного, пристав, – Белозерцев взял стакан. Горячее стекло обожгло пальцы. – Особенно на войне. Кто-то очень не хочет, чтобы выжившие под Праснышем офицеры рассказывали свои истории. Настолько не хочет, что готов достать их даже здесь, в глубоком тылу, на больничной койке.

Захарченко присвистнул.

– Вот оно как, Арсеньич… Стало быть, дело-то не в сестрице вовсе? И не в долгах? Дело-то… государственное?

– Сестра Воскресенская, – Белозерцев сделал глоток горького напитка, – либо самое удобное прикрытие для убийцы, либо самая несчастная женщина в этой губернии, которой выпало трижды оказаться не в том месте и не в то время. Пока я склоняюсь ко второму. Убийца умен. Он выбрал тихое, незаметное орудие. Яд, который имитирует сердечный приступ. И козла отпущения – сестру милосердия, чье чрезмерное сострадание легко выдать за злой умысел.

Он замолчал, глядя на разложенные на столе папки. Три оборванные жизни. Три бумажных призрака. Теперь он знал их общее прошлое. И это прошлое отбрасывало длинную, кровавую тень на тихие палаты калужского госпиталя. Расследование вышло из стен больницы и шагнуло далеко за пределы города. Его нити тянулись туда, на запад, к линии фронта, в штабные землянки и грязные окопы. И тот, кто дергал за эти нити, был врагом куда более опасным, чем простая отравительница. Это был враг, носивший, возможно, русский мундир, и обладавший властью затыкать рты не только пулями на передовой, но и тихим ядом в тылу.

– Надо проверить всех, кто имел отношение к этому полку, – сказал Белозерцев, скорее себе, чем приставу. – Всех, кто выжил и попал сюда, в Калугу. Всех, кто их навещал. Любую связь.

Он чувствовал, как внутри зарождается холодный азарт охотника, вышедшего на крупного зверя. Дело перестало быть рутиной. Оно обрело масштаб. И в этом масштабе ощущался ледяной сквозняк надвигающейся беды, которая была неизмеримо больше, чем смерть трех офицеров.

Шепот в перевязочной

На следующее утро госпиталь предстал перед Белозерцевым в ином свете. Не как место преступления, а как сложный, живущий по своим законам организм. Утренний обход был подобен приливу: он начинался в кабинете главного врача и расходился по коридорам волнами белых халатов, звяканья инструментов в металлических лотках и приглушенных голосов. Следователь, представившийся чиновником из Петрограда, инспектирующим деятельность Земского союза, получил полную свободу передвижения. Он не спешил, позволяя рутине поглотить его, растворить его чужеродную фигуру в общей суете. Он наблюдал.

Его первой целью был младший персонал – санитары, сестры-хозяйки, те, кто составлял кровеносную систему этого дома скорби. Они были повсюду и нигде, их глаза видели все, а языки, при должной сноровке, развязывались легче, чем у врачей, скованных корпоративной этикой. Он заговорил со старым санитаром, седым, как лунь, солдатом-инвалидом с пустым рукавом, который тот по привычке закладывал за пояс. Они стояли в курилке – сыром, выложенном кафелем закутке, где чадил едкий дым махорки.

– Сестра Воскресенская? – переспросил старик, прищурив единственный глаз. – Ангел, ваше благородие. Не человек – ангел. Другие-то как? Смену отбыла – и в обчежитие, отдыхать. А эта до последнего. Уж и с ног валится, а все сидит возле тяжелого, платочек ему мокрый на лоб кладет, шепчет что-то. Солдатики наши ее матерью кличут. У нее в руках боль-то будто затихает. Я сам видал: корчится боец в горячке, ругается, а она подойдет, руку на лоб положит, и он затихает, глядит на нее, как на икону. Грех про нее дурное думать. Великий грех.

Он говорил просто, без пафоса, как о чем-то само собой разумеющемся. Для него святость Анны была фактом, не требующим доказательств. Белозерцев слушал, кивал, а сам отмечал эту почти религиозную преданность, которую вызывала сестра. Такая репутация могла быть как щитом, так и самой изощренной маской.

Совсем иную картину он услышал в бельевой, где две сестры, постарше и поопытнее, пересчитывали окровавленные бинты. Одна из них, полная женщина с недовольным, одутловатым лицом, на его осторожный вопрос об Анне лишь фыркнула.

– Воскресенская-то? С причудами барышня. Гордая. Себя не жалеет, это да. Только оно, знаете ли, не от доброты сердечной, а от гордыни великой. Будто она одна тут страдалица за всех. С нами почти не говорит, все в себе. После дежурства сядет в уголке с книжкой, и не дозовешься. Экзальтированная особа. У нее жених на фронте погиб, вот она и носит по нему траур вселенский. Делает из своего горя подвиг. А у кого тут не горе? У каждой второй либо муж, либо брат под пулями ходит. Только мы слезами палаты не заливаем, работаем. А ее это сострадание… оно какое-то неживое, книжное. Чрезмерное. Так люди себя не ведут.

Белозерцев отметил про себя это слово – «чрезмерное». Оно уже звучало. Чрезмерное сострадание, чрезмерная самоотверженность. То, что для одних было святостью, для других выглядело отклонением от нормы, почти подозрительным. Образ Анны двоился, расслаивался, отказываясь принимать четкие очертания. Он был то иконой, то искусной имитацией. Истина, как всегда, лежала где-то в неуловимом пространстве между этими двумя полюсами.

Оставив персонал, он перешел к главному – к раненым. Он шел по палатам, длинным, гулким, как пеналы, комнатам, где на железных койках лежали остатки полков и дивизий. Воздух здесь был спертым, пахло потом, лекарствами и несбывшимися надеждами. Он задавал общие вопросы: о питании, об уходе, о работе сестер. Имя Анны Воскресенской всплывало постоянно. Для этих людей, вырванных из ада передовой, она была тонкой нитью, связывавшей их с миром, где еще существовали доброта и забота. Ее имя произносили с благоговением, с тихой нежностью, как имя далекой возлюбленной или покойной матери.

Он задержался в седьмой палате, той самой, где умер капитан Сомов. Его койка у окна уже была занята. Новый постоялец, безусый прапорщик с простреленной грудью, дышал хрипло и смотрел в потолок невидящими глазами. Белозерцев присел на табурет у соседней койки, где лежал пожилой унтер-офицер, фейерверкер-артиллерист с перебитыми ногами, лежавшими в громоздкой лубяной конструкции. Лицо у него было морщинистое, дубленое, как старая кожа, а в выцветших глазах светился цепкий, не по-солдатски умный огонек.

– Инспекция, значит, ваше благородие? – хрипло спросил он, когда Белозерцев закончил свои казенные расспросы. – Все ли по форме, все ли по уставу… Только какой тут устав, когда человеку половину нутра выворотило. Тут один устав – выжить.

– И тем не менее, порядок важен, – уклончиво ответил Белозерцев. – От него зависит, сколько из вас вернется домой, а сколько… останется здесь.

– Это да, – фейерверкер тяжело вздохнул. – Порядка тут, слава Богу, хватает. Сестрицы стараются. Особенно покойный капитан хвалил Анну Николаевну. Говорил, она ему сестру родную напоминает. Всегда слово доброе найдет.

Белозерцев почувствовал, что подошел к цели. Он достал портсигар, протянул унтеру. Тот с благодарностью взял папиросу.

– А навещали капитана? Родственники, друзья?

– Кто ж его тут навестит? Он сам не калужский, смоленский. Жена с сыном далеко. Так, бывало, заходили сослуживцы из других лазаретов, кто на ногах. Посидят, поговорят о фронте, повздыхают. Обычное дело.

– Только сослуживцы? – Белозерцев чиркнул спичкой, поднес огонь к папиросе унтера, затем прикурил сам. Его движения были нарочито медленными, расслабленными. Вопрос прозвучал как бы между прочим, из праздного любопытства.

Унтер глубоко затянулся, выпустил облако сизого дыма. Он на мгновение задумался, поскреб небритый подбородок.

– А ведь и вправду… Был тут один. Не из военных. Штатский. За день до того, как капитан… преставился. Вечером приходил.

Внутри у Белозерцева все замерло. Он ощутил то знакомое чувство холодной, кристаллической ясности, которое приходило в момент, когда расследование нащупывало твердую почву. Он не подал виду, лишь стряхнул пепел в подставленную унтером консервную банку.

– Родственник, должно быть.

– Да кто ж его знает. Капитан его нам не представил. Тот подошел, они вполголоса поговорили минут десять, не больше. Я и внимания особо не обратил, дремал. Думал, может, из какой конторы по денежным делам. Вид у него был… солидный.

– Солидный? – повторил Белозерцев. – Что вы имеете в виду?

– Ну… не наш брат, не служивый. И не купец. Одет чисто, в пальто доброго сукна, шляпа. Немолодой. Лица я толком не разглядел, смеркалось уже, а лампу еще не зажгли. Он спиной ко мне большей частью стоял. Высокий, сухой. Говорил тихо, а капитан ему почти не отвечал, только кивал. Потом тот ушел, а капитан до самого отбоя лежал молча, в одну точку глядел. Будто пришибленный. Я еще спросил его: «Что, ваше благородие, новости нехорошие с родины?» А он только рукой махнул, мол, отстань. А наутро… вот оно как вышло.

Штатский. За день до смерти. Разговор, после которого Сомов был «будто пришибленный». Это была не просто зацепка. Это был первый реальный след, ведущий за пределы госпиталя, за пределы простой версии с сестрой-отравительницей. Кто-то пришел извне. Кто-то принес капитану весть или угрозу, которая так его потрясла. И на следующий день капитан был мертв.

– А вы не сообщали об этом… никому? Приставу, например?

Фейерверкер усмехнулся кривой усмешкой.

– А что сообщать-то, ваше благородие? Что к офицеру посетитель приходил? Да тут к ним каждый день ходят. Кто ж знал, что оно так обернется? Да и не спрашивал никто. Пристав-то наш все вокруг сестрицы Анны крутился, как кот вокруг сметаны. А я что? Я человек маленький. Мое дело – лежать смирно да ждать, когда кости срастутся.

Белозерцев докурил папиросу до самого мундштука и тщательно раздавил окурок. Он задал еще несколько ничего не значащих вопросов, поблагодарил унтера за беседу и поднялся. Внутренне он ликовал, но внешне оставался все тем же скучающим петроградским чиновником. Он медленно пошел по коридору, но теперь его взгляд был иным. Он больше не изучал персонал или обстановку. Он искал в этом замкнутом, пахнущем смертью мире следы вторжения извне.

Посетителей в госпиталь пускали в определенные часы. Был журнал, в который записывали всех приходящих. Но человек в хорошем пальто и шляпе, пришедший к офицеру с «конфиденциальным» разговором, вряд ли стал бы утруждать себя записью в журнале у вахтера. Он мог пройти вместе с толпой, мог воспользоваться протекцией кого-то из врачей. Кого-то вроде доктора Штерна, который имел безграничную власть в этих стенах.

Он остановился у высокого окна в конце коридора. За мутным стеклом, искаженным водяными потоками, расстилался все тот же унылый пейзаж. Небо было низким, свинцовым, неотличимым по цвету от мокрых крыш. Он смотрел на эту безрадостную картину, но видел совсем другое. Он видел фигуру в темном пальто, неслышно идущую по этим гулким коридорам. Фигуру, которая принесла не гостинцы и слова утешения, а смертный приговор. Убийца был не здесь. Или, по крайней мере, не только здесь. Убийство было спланировано и подготовлено снаружи. А здесь, в стерильной тишине палат, был лишь приведен в исполнение его последний акт.

И Анна Воскресенская в этой схеме занимала свое, теперь уже почти очевидное, место. Она не была ни святой, ни дьяволом. Она была идеальным инструментом. Ее безупречная репутация, ее предсказуемые действия, ее постоянное присутствие возле умирающих – все это делало ее идеальным громоотводом, который должен был принять на себя весь удар, пока настоящие преступники растворятся в промозглом тыловом тумане.

Белозерцев отвернулся от окна. Туман начинал рассеиваться. Впереди, в этом лабиринте чужой боли, забрезжил слабый, едва заметный свет. И вел он к неясному силуэту таинственного штатского посетителя. Нужно было придать этому силуэту имя и лицо.

Красная сельдь на серебряном подносе

Дверь в учительскую отворилась без стука, и на пороге, заполнив собой почти весь проем, возник Захарченко. Он не вошел, а скорее ввалился, неся перед собой ауру мокрой шинели, табачного дыма и плохо скрываемого триумфа. В одной руке он держал несколько бумаг, так бережно, словно это были не казенные листы, а выигрышный лотерейный билет. Его щеки раскраснелись от быстрой ходьбы и внутреннего азарта, а пышные усы, казалось, топорщились от возбуждения.

– На ловца и зверь, Станислав Арсеньич! – пророкотал он, роняя на стол свою находку. – Пока вы тут с тонкими материями разбираетесь, мы, люди простые, по сусекам скребем. И вот, поскребли!

Белозерцев медленно поднял голову от разложенных перед ним схем госпиталя, на которых он пытался воссоздать маршруты дежурных сестер. Он окинул пристава холодным, вопросительным взглядом, не разделяя его энтузиазма. Суетливость всегда вызывала в нем подозрение. Она была признаком либо дилетантства, либо хорошо разыгранного спектакля.

– Это из личных вещей капитана Сомова, – Захарченко ткнул толстым пальцем в бумаги. – Перетряхивали его сундучок в каптерке еще раз, по вашей же указке. Более дотошно. И вот, под подкладкой, в потайном кармашке. Аккуратненько было припрятано.

На столе лежали два документа. Первый был долговой распиской, выписанной на плотном бланке с водяными знаками. Убористый, бисерный почерк гласил, что капитан Игнатий Павлович Сомов должен «известному ему лицу» две тысячи рублей – сумму по тем временам колоссальную, равную годовому жалованью полковника, – и обязуется вернуть долг до первого ноября сего года с процентами. Подпись капитана, размашистая, с офицерским нажимом, выглядела подлинной.

Второй документ был полной противоположностью первому. Клочок дешевой оберточной бумаги, исписанный печатными, криво скачущими буквами, словно выведенными неумелой или намеренно искаженной рукой. Текст был коротким и злым: «Срокъ близко капитанъ. Деньги или пуля. Третьего не дано». Ни подписи, ни даты.

Захарченко сиял. Для него картина дела обрела наконец ясные, привычные очертания. Исчезли туманные намеки на военные тайны, шпионаж и прочую столичную заумь. Все свелось к простой, как обух, и вечной, как мир, истории.

– Карточный долг, ваше высокоблагородие, – изрек он с весом прокурора, произносящего обвинительную речь. – Проигрался наш герой-артиллерист в пух и прах. Ростовщик нажал, пригрозил. А наш Сомов, видать, заплатить не смог. Вот кредитор и привел угрозу в исполнение. Тихо, без шума, чтобы долг на нем не повис. А сестрица Воскресенская… просто оказалась рядом. Идеальное прикрытие.

Белозерцев молчал. Он взял расписку, поднес ее к свету, изучая бумагу, чернила. Затем так же внимательно осмотрел записку с угрозой. Буквы были выведены с чрезмерным нажимом, оставлявшим на обороте листа рельефный след. Угроза была слишком явной, слишком театральной. Она походила не на послание безжалостного кредитора, а на реплику злодея из бульварного романа.

– Кто этот «известный ему лицу»? – спросил он, не отрывая взгляда от бумаги.

– А вот это самое интересное! – Захарченко выпрямился. – Я навёл справки у знающих людей. В городе у нас есть только один человек, который дает в долг такие суммы под такие проценты. Абрам Юдович Гинзбург. Держит на Торговой улице суконную лавку, а в закулисье, так сказать, промышляет совсем другим товаром. Деньгами. Личность известная, но скользкая. Ни разу за руку не был пойман.

– Вы говорили с ним?

– Еще нет. Ждал вас. Дело деликатное, Гинзбург этот – паук, враз в свою паутину запутает. Тут нужен ваш подход, столичный.

Следователь аккуратно положил бумаги на стол, выровняв их по краю промокашки. Что-то в этой находке его настораживало. Она была слишком своевременной. Слишком идеальной. Вчера он нащупал тонкую, но прочную нить, ведущую к Праснышской операции. А сегодня ему на серебряном подносе преподносили совершенно иную версию – простую, бытовую, почти вульгарную. Она была настолько логична, что выглядела фальшиво. Словно кто-то, зная ход его мыслей, решил подбросить ему новую, более соблазнительную дичь, чтобы увести в сторону от основного следа. Но игнорировать ее он не мог. Это было бы профессиональной ошибкой.

– Хорошо, – сказал он, поднимаясь. – Нанесем визит господину Гинзбургу. Посмотрим на этого паука в его логове.

Суконная лавка Гинзбурга на Торговой улице благоухала нафталином, пылью и сухим, специфическим запахом шерсти. С потолка свисали тяжелые рулоны драпа, бостона, шевиота, создавая в помещении густой полумрак. За прилавком дремал сонный приказчик. Захарченко, не обращая на него внимания, решительно прошел вглубь лавки и постучал костяшками пальцев в неприметную, обитую войлоком дверь.

После недолгой паузы дверь приоткрылась, и в щели показался острый, птичий нос и один цепкий, черный глаз.

– Лавка закрывается, господа, – прозвучал дребезжащий голос.

– Полиция, – коротко бросил Захарченко, отстраняя дверь плечом.

Логово паука оказалось небольшой, заваленной бумагами конторой. Единственное окно выходило в глухой, замусоренный двор и было заставлено горшками с геранью, давно засохшей. Воздух был спертым, пахло сургучом, мышами и дешевыми сигарами. Сам Абрам Юдович Гинзбург был невысоким, сухоньким стариком в ермолке и потертом жилете, на котором блестела массивная золотая цепь от часов. Его лицо, покрытое сеткой мелких морщин, было непроницаемо, но в глубине маленьких, умных глаз при виде Белозерцева, одетого в безупречный столичный костюм, промелькнула тень тревоги.

– Чем могу служить, господа? – он указал на два колченогих стула, а сам остался стоять за своей массивной конторкой, словно за бруствером.

Белозерцев не сел. Он медленно обошел комнату, скользя взглядом по полкам с гроссбухами, по счетам на гвозде, по массивным деревянным счетам. Он давал Гинзбургу время осознать серьезность визита, позволяя тишине и неопределенности сделать свою работу.

– Капитан Игнатий Павлович Сомов, – произнес он наконец, остановившись прямо напротив ростовщика. Голос его был тихим, но в тесной комнатке прозвучал оглушительно. – Вам знакомо это имя?

Гинзбург на мгновение замер. Его тонкие, бескровные губы сжались в нить. Он перевел взгляд с Белозерцева на грузную фигуру Захарченко, стоявшего у двери, и, казалось, взвешивал варианты ответа.

– Возможно, – осторожно произнес он. – Через мою лавку проходит много господ офицеров. Я не могу упомнить всех.

Белозерцев молча положил на конторку долговую расписку. Гинзбург посмотрел на нее, и его лицо не изменилось, но Белозерцев заметил, как напряглись пальцы старика, лежавшие на краю стола.

– Две тысячи рублей, – продолжил следователь все тем же ровным тоном. – Крупная сумма. Такое не забывается.

Гинзбург тяжело вздохнул. Он понял, что отпираться бессмысленно.

– Да, я ссудил господину капитану эту сумму, – признался он, не отводя взгляда. – Под разумный процент, разумеется. Он был человеком чести. Я был уверен, что он вернет долг.

– Тем не менее, вы сочли нужным напомнить ему о сроке в весьма недвусмысленной форме, – Белозерцев добавил на конторку записку с угрозой.

При виде этого клочка бумаги Гинзбург вздрогнул. Его лицо впервые утратило свою непроницаемость. На нем отразился неподдельный страх.

– Это не мое! – выкрикнул он, и его голос сорвался на визгливую ноту. – Я… я никогда не пишу таких… таких гадостей! Я коммерсант, господин следователь, а не бандит с большой дороги! Мое оружие – это вексель, судебный пристав, но не… не это!

Его страх выглядел искренним. Белозерцев видел достаточно лжецов, чтобы отличить игру от подлинного ужаса. Гинзбург боялся. Он боялся не того, что его уличили в убийстве, а того, что его могут в нем обвинить.

– Но долг был, – нажал Белозерцев. – И срок возврата истекал через несколько дней. Капитан Сомов был ранен, лежал в госпитале. Вряд ли он мог найти такую сумму в столь короткий срок. У вас были все основания полагать, что денег вы не увидите. Достаточный мотив для убийства.

– Убийства? – глаза Гинзбурга расширились. – Капитан… мертв?

– Он скончался третьего дня. В госпитале. При загадочных обстоятельствах.

Старик осел на свой стул. Он снял ермолку и вытер вспотевшую лысину большим клетчатым платком. Он был бледен.

– Господи Всемилостивый… – прошептал он. – Но я тут ни при чем, клянусь вам! Зачем мне убивать его? Мертвые долгов не возвращают, господин следователь! Это первое правило моего ремесла. Напротив, я ждал его выздоровления. У меня были сведения, что он должен был получить наследство от покойной тетки. Он бы расплатился со мной сполна. Его смерть – это для меня чистый убыток!

Слова Гинзбурга звучали цинично, но логично. В его мире человеческая жизнь была лишь активом или пассивом. И смерть Сомова превращала хороший актив в безнадежный долг.

– Где вы были вечером, два дня назад, скажем, с девяти часов до полуночи? – вопрос Белозерцева прозвучал как удар хлыста.

Гинзбург поднял на него глаза, и в них промелькнула надежда.

– У меня есть алиби, – он говорил быстро, торопливо, словно боялся, что его не дослушают. – Железное алиби. Каждый вторник я играю в преферанс. В клубе приказчиков. С девяти и до часу ночи, а то и дольше. Со мной за столом были господин Филонов, владелец бакалейной лавки, и господин Мурашко, управляющий типографией. Весь клуб может это подтвердить. Мы разошлись далеко за полночь. Я ни на минуту не отлучался.

Он смотрел на Захарченко, ища поддержки. Пристав, хмуря брови, медленно кивнул.

– Это правда, Станислав Арсеньич, – неохотно подтвердил он. – У них там свой кружок, по вторникам. Филонов и Мурашко – люди уважаемые. Врать не станут.

Красная сельдь. Белозерцев почувствовал это с абсолютной уверенностью. Слишком гладко. Слишком безупречно. Мотив, который рассыпался при первой же проверке. Угроза, от которой автор с ужасом открещивался. Алиби, которое невозможно опровергнуть. Это не было расследованием. Это было похоже на инспекцию плохо поставленного спектакля.

Они вышли из душной конторы на улицу. Дождь перестал, но небо оставалось низким и серым, а в воздухе висела холодная, мокрая взвесь. Они молча прошли несколько шагов. Захарченко был явно раздосадован. Его красивая, простая версия рухнула.

– Значит, не он, – пробурчал пристав, закуривая. – А так все хорошо сходилось.

– Слишком хорошо, – тихо ответил Белозерцев, глядя на мутные лужи под ногами, в которых отражалось безрадостное небо. – Не находите, Захар Пантелеевич, что все это… несколько нарочито?

– В смысле? – не понял пристав.

– В вещах офицера, которого убили тихим, почти медицинским способом, вдруг обнаруживается грубая бандитская угроза. Ее автор – ростовщик, имеющий железное алиби на момент убийства. Более того, ему была выгодна жизнь должника, а не его смерть. Все это похоже на тщательно продуманную инсценировку. Кто-то очень хотел, чтобы мы пошли по этому следу. Чтобы мы потратили время на допросы Гинзбурга, на проверку его алиби, на поиски других кредиторов. Чтобы мы увязли в этой грязной, но простой истории о деньгах и смотрели в совершенно неверном направлении.

Белозерцев остановился и повернулся к приставу.

– Нам подбросили приманку, Захарченко. Очень аппетитную, дурно пахнущую красную сельдь, чтобы сбить со следа настоящую дичь. И пока мы гонялись за этой селедкой, тот, кто ее подбросил, получил еще один день. Или два. День, чтобы замести следы. Или чтобы подготовить следующий ход.

Он замолчал. В его голове картина преступления обретала новую, зловещую глубину. Его противник был не просто убийцей. Он был режиссером. Он расставлял на сцене фальшивые улики, подсовывал ложных подозреваемых, управлял ходом расследования. И этот факт говорил о многом. Он говорил о том, что настоящие мотивы преступления настолько серьезны, что для их сокрытия не жалеют ни сил, ни изобретательности.

Захарченко сплюнул папиросу в лужу. Он все понял.

– Значит… возвращаемся к началу? – хмуро спросил он. – К полку? К этому вашему… Праснышу?

– Мы от него и не уходили, – ответил Белозерцев. Холодная, злая решимость нарастала в нем. Его пытались сделать марионеткой в чужой игре, и это было единственное, чего он не прощал. – Просто теперь мы знаем, что наш враг не только безжалостен, но и умен. И он боится. Он очень боится, что мы докопаемся до правды.

Он снова зашагал по мокрой брусчатке в сторону госпиталя. Неудавшийся допрос, бессмысленная погоня за призраком не обескуражили его. Напротив. Они лишь укрепили его в первоначальной догадке. Истина не пряталась в долговых книгах калужского ростовщика. Она была погребена там, в общих могилах под Праснышем, и кто-то готов был убивать снова и снова, лишь бы она никогда не была эксгумирована.

Незамеченная деталь

Раздражение, холодное и острое, как осколок стекла под кожей, сопровождало Белозерцева на всем пути обратно к госпиталю. Его обманули. Не просто солгали или утаили – его провели, как неопытного гимназиста, разыграв перед ним дешевый, неуклюжий фарс с ростовщиком и долговой распиской. Он позволил этому случиться, потратил драгоценные часы на погоню за приманкой, в то время как настоящий убийца, этот невидимый режиссер, вероятно, наблюдал за его действиями из-за кулис с холодным удовлетворением. Эта мысль жгла сильнее осенней промозглой сырости, проникавшей под воротник пальто. Он ненавидел, когда его недооценивали. Это заставляло его работать с удвоенной, злой методичностью.

Он вошел в госпиталь не через парадный вход, а с черного, где у заваленной ящиками двери дремал сонный вахтер. Следователь прошел мимо, не удостоив его взглядом, и его тихие шаги затерялись в гулких коридорах. Вечер опускался на больницу, сгущая тени в углах, приглушая звуки. Дневная суета сменилась вязкой, тягучей тишиной, в которой каждый стон из палат, каждый скрип половицы звучал отчетливо и тревожно. Это было время, когда оборона человеческого тела ослабевала, и смерть, таившаяся в израненной плоти, начинала свой безмолвный обход.

Он не стал никого предупреждать. Не вызвал ни пристава, ни дежурного врача. Любое официальное действие создавало рябь на воде, предупреждало того, кто умел слушать. Ему же нужна была абсолютная тишина, нетронутая поверхность. Палата номер семь встретила его тем же запахом лекарств и человеческого страдания. Пятеро раненых спали или дремали в беспокойном забытьи. Лишь один, прапорщик с простреленной грудью, смотрел в высокий, темнеющий потолок широко открытыми, лихорадочно блестевшими глазами. Он не обратил на вошедшего никакого внимания.

Кровать капитана Сомова, та, что у окна, была пуста. Ее еще не успели занять. Белозерцев подошел к ней. Матрас был свернут, обнажая панцирную сетку. На тумбочке – пустота. Все личные вещи, как ему доложили, были описаны и убраны в каптерку. Но он пришел сюда не за вещами. Он пришел за тем, чего не видит глаз, что остается в воздухе, в пыли на подоконнике, в царапине на крашеной стене. Он пришел за эхом.

Белозерцев начал с пола. Он опустился на одно колено, не заботясь о чистоте брюк, и принялся сантиметр за сантиметром изучать пространство под кроватью. Широкие, рассохшиеся доски, вековая пыль в щелях, затоптанный окурок, комок серой ваты. Ничего. Он провел пальцами по ножкам кровати, по железным перекладинам изголовья, заглянул в каждую выемку, в каждое сочленение металла. Он искал не улику в привычном смысле слова. Он искал аномалию. Что-то, чего здесь не должно быть. Капля воска. Ворсинка от чужой одежды. След от реагента. Но металл был холоден и чист, выскоблен бесчисленными влажными тряпками санитарок.

Затем он перешел к окну. Тяжелая рама со старыми, потемневшими шпингалетами. Он проверил их. Заперто изнутри. На подоконнике, под слоем пыли, виднелись неясные отпечатки, оставленные, скорее всего, стаканом с водой. Он тщательно осмотрел стекло. Оно было мутным от въевшейся грязи и дождевых потеков. Ничего. Стена у изголовья, оклеенная выцветшими обоями с узором из блеклых роз, также была девственно пуста, если не считать нескольких темных пятен, где головы пациентов затерли бумагу до основы.

Его действия были медленными, почти ритуальными. Он отстранился от внешнего мира, от стонов и хриплого дыхания в палате, целиком погрузившись в геометрию этого небольшого пространства, ставшего сценой для тихого, профессионального убийства. И чем дольше он смотрел, тем отчетливее понимал: убийца не оставил здесь ничего. Абсолютно ничего. Это была работа не просто профессионала, а перфекциониста. И это само по себе было уликой. Чрезмерная чистота всегда подозрительна. Она говорит о том, что следы не просто отсутствуют – их тщательно убрали.

Он выпрямился, чувствуя, как затекла спина. Неудача. Полная, обескураживающая. Он снова позволил себя обыграть. Инсценировка с ростовщиком была отвлекающим маневром, а за это время кто-то мог вернуться сюда и уничтожить то немногое, что могло остаться. Возможно, дежурная сестра, протирая пол, сама того не ведая, смыла в грязное ведро ключ к разгадке.

Белозерцев уже собирался уходить, когда его взгляд зацепился за тумбочку. Не за саму тумбочку – она была пуста и гулко отозвалась на его постукивание, – а за ее образ в его памяти. Он снова и снова прокручивал в голове картину первого осмотра. Стопка писем. Иконка. Газета. И книга. Старое, зачитанное Евангелие в темно-коричневом кожаном переплете. Он помнил, как машинально пролистал его, ища записки или закладки, и, не найдя ничего, отложил в сторону. Обычная вещь для офицера на пороге смерти. Слишком обычная.

Именно эта обычность его и насторожила. Его противник мыслил сложно, многослойно. Он не стал бы прятать улику в потайном кармане сундука, где ее рано или поздно найдет дотошный пристав. Это было слишком грубо, слишком предсказуемо. А вот вещь, которая лежит на самом виду, но не вызывает подозрений своей обыденностью…

– Где вещи покойного капитана Сомова? – его голос прозвучал в полумраке палаты неожиданно громко.

Прапорщик, смотревший в потолок, вздрогнул и повернул голову.

– В каптерке… ваше благородие… Вроде бы. У старшей сестры ключ.

Белозерцев вышел, не сказав больше ни слова. Старшую сестру, Варвару Ильиничну, он нашел в сестринской. Строгая, подтянутая женщина с властным лицом, она сидела за столом и что-то писала в гроссбухе при свете керосиновой лампы. Ее удивление при виде следователя в столь поздний час быстро сменилось деловитой собранностью.

– Вещи капитана Сомова, – без предисловий потребовал он. – Мне нужно их осмотреть. Еще раз.

Она молча поднялась, взяла со стены связку ключей и повела его по коридору в небольшую комнату под лестницей, запертую на висячий замок. Воздух внутри был спертым, пахло нафталином и старой тканью. Вдоль стен стояли полки с аккуратно подписанными узелками и небольшими сундучками – все, что осталось от тех, кто уже никогда не вернется ни на фронт, ни домой. Варвара Ильинична указала на небольшой офицерский саквояж из толстой кожи.

– Вот. Все описано и сложено.

– Оставьте меня, – сказал он, зажигая принесенную с собой свечу.

Когда тяжелая дверь за ней закрылась, он остался один в этом тихом хранилище оборвавшихся жизней. Он поставил свечу на пол и опустился на колени перед саквояжем. Он не стал перебирать белье или перечитывать письма. Его интересовала только одна вещь. Книга лежала на самом дне. Он достал ее. Евангелие. Кожа на переплете была мягкой и теплой на ощупь, как кожа живого существа. Углы стерлись, позолота на обрезе почти исчезла. Эту книгу часто держали в руках, читали, возможно, в окопной грязи, при свете коптилки, ища в древних строках утешение или оправдание тому аду, что творился вокруг.

Он сел прямо на пол, скрестив ноги, и положил книгу на колени. Пламя свечи отбрасывало на стены его огромную, колеблющуюся тень. Он открыл Евангелие. Страницы из тонкой, почти папиросной бумаги, с церковнославянской вязью. Он начал медленно, страницу за страницей, пролистывать их. Он смотрел не на текст. Он смотрел на бумагу, на поля, искал пометки, подчеркивания, едва заметные знаки, которые могли бы составить тайное послание. Ничего.

Он дошел до конца, до последней страницы с выходными данными синодальной типографии. Снова неудача. Раздражение сменилось глухой, упрямой злостью. Он не мог ошибиться. Не в этот раз. Интуиция, та самая иррациональная сила, что не раз выводила его из логических тупиков, кричала ему, что разгадка здесь, в его руках.

Он закрыл книгу и снова провел по ней ладонью. Ощупал переплет, каждый его изгиб. И тогда он почувствовал это. Едва заметное утолщение на внутренней стороне корешка. Неровность, которую невозможно было увидеть, только ощутить кончиками пальцев. Что-то твердое, размером не больше ногтя, было запрятано между кожей переплета и картонной основой.

Сердце, до этого момента стучавшее ровно и размеренно, сделало один тяжелый, глухой удар. Он достал из жилетного кармана маленький перочинный нож. Осторожно, стараясь не повредить ветхую кожу, он подцепил лезвием край форзаца, приклеенного к переплету. Бумага не поддавалась. Он намочил кончик пальца слюной и смочил место стыка. Клей, размокший от влаги, начал отходить. Еще одно усилие, и он смог отогнуть край бумаги.

В образовавшейся щели, в углублении между слоями картона, он увидел его. Крошечный, плотно свернутый и сложенный в несколько раз квадратик тончайшей папиросной бумаги. Он был настолько мал, что казался коконом какого-то насекомого. Дрожащими от напряжения пальцами Белозерцев извлек его с помощью кончика ножа и положил на ладонь. Он был почти невесом.

Он аккуратно развернул его. Края были неровными, оторванными. На маленьком, полупрозрачном клочке виднелись несколько рядов букв и цифр, выведенных острием химического карандаша.

Б2 С14 П5

Г4 Н21 В1

К9 А18 Р11

Это не было похоже ни на один из известных ему военных или полицейских шифров. Это была какая-то личная, импровизированная система. Но это не имело значения. Важно было другое. Перед ним лежало материальное, неопровержимое доказательство. Капитан Сомов был не просто жертвой. Он был хранителем тайны. Тайны, которую он счел настолько важной, что спрятал ее в самом святом, что у него было, доверив ее Богу и потертой коже старого переплета. За эту тайну его и убили. Убили так же тихо и профессионально, как была спрятана эта записка.

Белозерцев долго сидел на холодном полу каптерки, глядя на крошечный клочок бумаги на своей ладони. Пламя свечи танцевало, и тени на стенах метались, словно безмолвные свидетели. Он больше не чувствовал ни злости, ни раздражения. Их сменила ледяная, кристальная ясность. Туман рассеялся окончательно. Расследование вышло на новый уровень. Это было уже не просто дело о трех убийствах в тыловом госпитале. Это было дело о чем-то неизмеримо большем, о чем-то, что могло повлиять на ход войны. И этот клочок папиросной бумаги был ключом. Теперь оставалось найти замок, к которому он подойдет.

Он осторожно сложил записку, убрал ее в свой серебряный портсигар, в потайное отделение. Затем аккуратно подклеил форзац Евангелия, вернул книгу в саквояж и закрыл его. Он погасил свечу и вышел из каптерки в темный, спящий коридор. Госпиталь больше не казался ему просто домом скорби. Он был полем боя невидимой войны. И он, следователь Белозерцев, только что подобрал на этом поле знамя павшего солдата. И теперь этот бой стал и его боем тоже.

Карта разбитых судеб

Телеграфный аппарат в углу кабинета начальника жандармского управления жил своей отдельной, нервной жизнью. Медный маятник аппарата Юза раскачивался с лихорадочным однообразием, а колесо с литерами вращалось, останавливаясь на мгновение, чтобы молоточек с сухим, резким щелчком выбил очередную букву на бумажной ленте. В комнате стоял густой, кислый запах озона, смешанный с ароматом сургуча и дешевого табака. Белозерцев стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на мокрый плац, где несколько унылых жандармов отрабатывали строевые приемы. Он не оборачивался на стук аппарата, но каждый щелчок отзывался в его нервах, как удар метронома, отсчитывающего время до взрыва.