Ромен Пуэртолас
Под зонтом Аделаиды
Роман

Romain Puertolas

Sous le parapluie d'Adelai'de

* * *

© Павловская О. А., перевод на русский язык, 2022

© Editions Albin Michel-Paris 2022

© Издание. 000 Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2025

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2025

* * *

Посвящается Женевьеве Пуэртолас, Белен Сьерра-Гутьеррес, всем сильным женщинам

Нет ничего ужаснее, чем чувствовать себя одинокой, особенно посреди толпы.

Мэрилин Монро в фильме «Джентльмены предпочитают блондинок»

Негр. Пожалуйста, скажите ему, что я ничего не сделал.

Лиззи. Кому сказать?

Негр. Судье. Скажите ему, мадам. Пожалуйста, скажите.

Жан-Поль Сартр. Почтительная потаскушка

Большой город

Часть первая
Женщина

Скрип… скрип…

Аделаида вечно выбирает одну и ту же дорогу. Превратила прогулки в незыблемый ритуал. Выходя из дома, надзирательница сразу поворачивает направо, к Большекаменной аллее, затем налево, на улицу Почтовую. Заставную улицу она неизменно обходит стороной – там в это время года всегда гололедица и колесики скользят на тротуаре.

Скрип… скрип…

Базиль Бонито беспрекословно позволяет себя везти в коляске, хотя предпочел бы сейчас сидеть за рулем своего автомобиля. Сколько раз он яростно протестовал, когда ему не позволяли ехать самостоятельно, но надзирательница и слушать ничего не желала, с беспримерным нахальством отрывала его руки от руля, выволакивала подопечного из красного «ситроена» и усаживала в коляску, приговаривая: «Herr Basile, setzen Sie sich hierher!» («Герр Базиль, да сядьте же вы сюда!»). При этом она так гримасничала и столь бурно жестикулировала, что страшно было смотреть.

Сейчас Аделаида огибает обледеневший Дроздовый спуск – во избежание происшествий. Кстати, о происшествиях. Клетчатый плед, которым были укрыты слабые ноги Базиля, только что соскользнул на тротуар. Аделаида резко останавливается, подбирает плед, отряхивает его поскорее, пока не промок от снега, и водружает на место. Сам-то Базиль этого даже не замечает, он с головой ушел, погрузился, можно сказать, по самую макушку в изучение тонкой книжицы – ботанического справочника, всю раскрытую страницу которого занимает огромный первоцвет, Primula vulgaris.

Безумный марш-бросок возобновляется, коляска катит дальше.

Скрип… скрип…

Порой одно из колесиков попадает в выбоину, тогда Базиль Бонито охает, зажмуривается и сжимает кулаки. Фетровый картуз подпрыгивает на лысом черепе, угрожая слететь от тряски. Воистину за рулем собственной машины путешествовать было бы куда приятнее!

Вскоре они добираются до главной площади города М. и вливаются в толпу. Толстая немка Аделаида вовсю работает локтями, чтобы занять местечко получше. Без зазрения совести давит колесами ноги горожан на своем пути, горожане в ответ морщатся и возмущенно ойкают.

Скрип… скрип… ой!..

Базиля это развлекает. Толпа становится все плотнее – здесь собрались сотни людей, – и вскоре продвигаться вперед уже не представляется возможным.

Что поделаешь – Аделаида останавливается. Оттуда, где они оказались, и так открывается отличный вид.

Все с нетерпением ждут начала представления. Базиль наклоняется вперед, давая понять, что хочет немного пройтись, размять ноги – ему всегда некомфортно долго сидеть в этой дурацкой коляске. Но надзирательница не разрешает: слишком опасно, ведь он может поскользнуться на льду, упасть, и тогда его затопчут, да мало ли что еще. Однако, вместо того чтобы все это объяснить Базилю, она попросту опускает тяжелую пятерню ему на плечо, не позволяя встать, и сопровождает грубоватый жест окриком: «Herr Basile, bleiben Sie sitzen!»[1], ибо изъясняется она исключительно в повелительном наклонении. Базиль ее не понимает, но не очень-то и хотелось.

Аделаида появилась в его доме три месяца назад. Она вошла, а вернее, вломилась в его жизнь и все три месяца за ним надзирала: всячески опекала, выгуливала, готовила ему еду, кормила и вечно на него орала, хотя Базиль не понимал ни единого ее слова. Не понимал он эту толстую тетку – и ладно, ему, в общем-то, было все равно. Зато он научился распознавать ее интонации, выражение глаз и лица – этого было вполне достаточно. Сочетание нахмуренных белобрысых бровей и воздетого указательного пальца означало угрозу; улыбка и ласковый тон (если, конечно, немецкий из самой что ни на есть баварской глубинки может в принципе звучать ласково) намекали на одобрение.

Иногда Базиль, не сдержавшись, отвечал ей на своем языке, но Аделаида его понимала не лучше, чем он ее. Она не знала французского, однако ей, похоже, нравились мелодичные звуки, которые подопечный произносил, стараясь что-то втолковать. История Базиля и Аделаиды была историей про столкновение двух миров, про одиночество вдвоем, про два сосуществующих молчания, нарушаемых словами, которые таят свой смысл от того, кому предназначены.

Но сейчас Базиль Бонито не протестует и остается смирно сидеть в коляске с накинутым на ноги пледом. Он чуть заметно дрожит, потому что на площади холодно. Будь у него зубы, они выбивали бы мелкую дробь. Его внимание теперь захвачено толпой, которая все прибывает, как вода, а точнее сказать, как масло, ибо оно более плотное, вязкое, тягучее. И эта масляная волна мало-помалу накрывает их, поглощает, делает частью себя, а потом вскипает магмой, где Базиль и Аделаида – живые органические клетки. Вокруг женщины в синих, красных, желтых платьях, мужчины в темных костюмах и с цигаркой в уголке рта, дети в пальтишках и лакированных туфлях, молодежь в модных жилетках, неряшливо одетая, с видом беспечным и развязным, – все пританцовывают на месте, дышат на стынущие пальцы, чтобы хоть немного согреться, а те, кто приехал на велосипедах, то и дело сигналят клаксонами от избытка чувств.

Настроение на площади праздничное. Люди смеются, громко переговариваются и ничего не ведают о драме, которая вот-вот разыграется здесь.

Лишь около полудня, когда толпа рассеялась, было найдено безжизненное тело Розы Озёр, лежавшее ничком на брусчатке.

Грегори Масон, вопреки ожиданиям, не оправдывал свою фамилию, ибо был он отнюдь не вольным каменщиком, а вовсе даже судмедэкспертом. Его-то, уже снискавшего себе грозную репутацию в расследовании многих нашумевших человекоубийств, и вызвали со всей поспешностью, чтобы пролить свет на это темное дело.

Несостоявшийся сыщик, доктор Масон употреблял изрядные способности к дедукции на пользу своему ремеслу, если не сказать наоборот. Согласно его заключению, смерть молодой женщины наступила между 11:30 и 12:00, то есть в период самого большого скопления людей на площади в центре города М., в разгар рождественского представления. Момент преступления случайно был запечатлен репортером местной газеты: в 11 часов 31 минуту в кадр попали руки убийцы (время подтверждают башенные часы на здании мэрии, она на дальнем плане). Сущая малость, одна-единственная минутка, она никак не могла оспорить мнение Грегори Масона, а он в своих выводах относительно времени смерти никогда не ошибался и на сей раз тоже оказался прав. Означенная погрешность в одну минуту легла еще одним кирпичиком в его репутацию светила судебной медицины, которую он прилежно выстраивал с каждым новым делом. Ему даже кличку присвоили по этому поводу, и месье Масон сам же посмеивался над ней в бистро. Угадаете с трех раз, что за кличка? А я скажу: доктор Ролекс.

Люди, вскоре узнавшие о происшествии из газет, диву давались. Все спешили поделиться друг с другом своим скромным мнением, но быстро выяснилось, что в конечном счете никто ничего не видел – ни один человек из пяти сотен присутствовавших на площади. Впрочем, любой криминалист, а равно и любой душегуб скажет вам, что прикончить кого-нибудь в толпе так же легко, как на пустынной улице. В тот день, 25 декабря, сложились оптимальные условия для убийства: столпотворение плюс рождественский спектакль. Уточним для ясности: пока две здоровенные черные руки сходились на голой бледной шее Розы Озёр, все смотрели в другую сторону.

Стало быть, все стоят и смотрят в другую сторону.

Представьте себе: взоры добрых горожан всех возрастов, всех мастей и сословий прикованы к сцене, покуда две руки – черные, могучие – смыкаются на нежной шейке Розы Озёр, пережимают ее сонную артерию, вызывают приступ удушья, ломают походя подъязычную кость, выдавливают из нее между двумя спазмами последнее дыхание жизни. Да-да, представьте себе, все это время глаза горожан устремлены в одну точку, на высокую сцену, возведенную в самом центре площади по приказу мэрии за счет пожертвований и доходов от внешней рекламы.

На этой деревянной сцене, раскрашенной в старомодные цвета с логотипа Регионального фонда инвестиционного банка «Сельскохозяйственный кредит», разыгрывается эпизод поклонения младенцу Иисусу. В скромных библейских одеждах, в гриме Иосифа и Марии можно узнать слева Жиля Траншана, справа – Карину; в реальной жизни это тоже семейная пара, оба вольные предприниматели-книготорговцы. Они покровительственно взирают на божественного Младенца, в роли которого выступает их сынишка Эдуар шести месяцев от роду, закутанный в белую простыню. Под простыню благоразумно подложено теплое шерстяное одеяло, чтобы малыш не простудился. Ветер, надо сказать, ледяной, и родители, вопреки своей истой приверженности христианству, решили не подвергать мальчугана знакомству с суровой исторической правдой в виде набедренной повязки, дабы избежать в будущем бессонных ночей.

За ними на усыпанных соломой подмостках топчется бычок, с аппетитом закусывая. Время от времени он поднимает голову на массивной шее и обводит взором публику, будто недоумевая, чего это все глазеют так увлеченно, как он обедает. Нельзя не заметить, что в яслях не хватает осла.

Но довольно о том, что происходит на сцене, поскольку настоящее представление, по крайней мере то, что нас с вами интересует в данный момент, разыгрывается вовсе не там. Вернемся к зрителям.

Аделаида Кристен, особа сорока четырех лет, зачарована, как и все вокруг, рождественскими яслями, хоть она и немка. А может, и больше всех, ведь это ее первое Рождество во Франции. Сама она родилась в квартале Салитерсхайм города Дингольфинг, или, как говорят баварцы, Дингльфинг. Но тамошние жители славятся не только тем, что любят глотать гласные. С 1908 года они успешно производят на заводе Андреаса Гласа, основателя Reparaturwerkstätte für landwirtschaftliche Maschinen mit Dampfbetrieb[2], износостойкие механизмы – зерноуборочные комбайны. Да и саму Аделаиду с неменьшим успехом можно назвать образцовым продуктом немецкой инженерной мысли, то бишь «износостойким механизмом», а именно добротным, солидным, капитальным, повышенной надежности и, если верить техническому словарю, «изготовленным из прочных материалов и деталей, обеспечивающих длительное функционирование без повреждений и поломок». Все эти качества пригодились ей в профессии. Аделаида – сиделка, нянька, компаньонка. Она серьезна, компетентна, услужлива, но строга с подопечными, обладает двадцатилетним опытом, а ее curriculum vitae – жизнеописанию или, если хотите, житию – позавидовал бы и сам святой Бернар, не говоря уж о прочих сен-бернарах.

Контора, где служит Аделаида, – международное агентство «Бауэр и Гофманн» – исправно поставляет в самые зажиточные дома Европы за соответствующую плату сиделок и нянек повышенной надежности, износостойких в работе с капризными стариками, балованными детьми и озлобленными на весь мир и на свою судьбу инвалидами. Со дня открытия этой конторы, основанной в Гамбурге, ни разу не упала на нее тень, не было в ее истории ни одного скабрезного скандала (мужчинам, искавшим себе компаньонок определенного толка, незамедлительно предлагалось убраться восвояси). Репутация агентства была безупречна, чиста и молочно-бела, как кожа Аделаиды, которая в данный момент поглощена зрелищем: французы, переодетые в иудейских пастухов[3], один за другим поднимаются на сцену в центре города М., под сень рождественских яслей; у одного на плече ягненок, другой несет иные дары, третий, утомленный странствием, опирается на длинный посох.

Немку толкают, но, поглощенная рождественским спектаклем, она отводит глаза от яслей лишь на секунду, чтобы бросить мимолетный взгляд на вставшую у ее правого плеча красивую молодую женщину. Аделаида не знает, что женщину зовут Роза Озёр и что через несколько секунд эту женщину задушат. Однако же терпение, дадим Розе насладиться последними драгоценными мгновениями жизни…

В заключении о вскрытии доктор Масон был весьма категоричен: Роза Озёр не могла покончить с собой. И не надо хихикать – бывают, знаете ли, всякие прецеденты. Периодически фиксируются случаи – и это установленный факт, – когда кому-нибудь в голову приходит идея совершить суицид, представив это как убийство (наоборот, конечно, тоже бывает, и гораздо чаще, смею вас заверить). Такой уж некоторые выбирают способ, не лучше и не хуже прочих, отомстить за себя post mortem[4], подставив тех, кого они терпеть не могли при жизни. Или устроить напоследок розыгрыш (предельно безвкусный). Итак, установлено: Роза не покончила с собой. Доказать это было довольно просто. Багровые отпечатки восьми пальцев впереди и двух сзади на собственной шее жертва никак не могла оставить самостоятельно. Попробуйте. Как бы вы ни старались, вам не удастся соединить большие пальцы у себя под затылком, одновременно сжав другие на горле.

Такое расположение синяков вкупе с доказанным фактом, что Роза Озёр не наложила на себя руки, присутствуя на рождественском представлении (пусть даже оно было исключительно бездарным и скучным), указывало на то, что убийца стоял у нее за спиной (в противном случае следы больших пальцев оказались бы у нее на горле, а не под затылком). То есть он задушил ее сзади, что надо признать довольно редким случаем. Таким образом, можно сделать вывод, что Розу Озёр застали врасплох. Как в той детской игре, когда один ребенок подкрадывается к другому со спины и закрывает ему ладонями глаза, крича: «Угадай кто!» Только в данном случае ладони легли на шею. И сжали ее. Очень сильно. И убийца не стал кричать: «Угадай кто!» Впрочем, жертва физически не сумела бы ему ответить. Она не смогла бы издать ни звука. Но, так или иначе, знала ли она ответ? Вот это мы и попытаемся выяснить.

По следам, оставленным на шее задушенной жертвы, а именно по углу нажатия, судмедэксперт способен установить примерный рост преступника. Чем ниже злодей, тем, соответственно, ниже будут отпечатки больших пальцев под затылком и тем выше окажутся кровоподтеки от остальных пальцев под подбородком. Если же душегуб высок, то и следы от больших пальцев будут выше, а от прочих – ниже. Вывод эксперта был таков: рост убийцы составляет от метра шестидесяти пяти до метра восьмидесяти. Стало быть, речь может идти как о мужчине, так и о женщине. А попросту говоря, убить Розу Озёр мог почти кто угодно.

Зачарованная происходящим на сцене, Аделаида не заметила, что толпа, теснящаяся вокруг, слегка сместила коляску, которую она изначально поставила ровно перед собой и по-прежнему держала за ручки. Теперь Базилю Бонито не видно сцену, но спектакль его, впрочем, увлекает куда меньше, чем справочник по ботанике и люди поблизости. Он оказался в аккурат напротив молодой особы, прижатой зрителями к плечу Аделаиды, видит ее с нижнего, понятное дело, ракурса и невольно сравнивает между собой двух женщин, которые разнятся, как день и ночь, как солнце и луна. Одна красива, вторая – нет; одна молода, вторая – не очень; одна стройна, вторая никогда таковой не была; одна – смуглая брюнетка, у второй волосы цвета пшеницы и кожа молочной белизны. Незнакомка – полная противоположность толстой немки. Это открытие забавляет и завораживает Базиля, но он не думает о генах, о каверзах, на которые те способны. Он думает о разнообразии жизни и по-детски этому радуется.

Начинается дождь; пока что падают редкие капли, однако предусмотрительная Аделаида стремительно раскрывает черный зонт над головой Базиля, где-то на уровне собственного подбородка. Сама-то она дождя не боится, дождь ей даже нравится, потому что напоминает о родной Баварии, о Салитерсхайме в Дингольфинге (если вы не забыли). Да и потом, не дождь это, а так, морось – видала Аделаида ливни и похлеще. В толпе под зонтом клетчатый плед снова соскальзывает с ног Базиля, падает на асфальт в грязно-снежную слякоть, а следом летит книга, и ее страницы при контакте с водой разворачиваются, как лепестки расцветающей розы в ускоренной съемке. Но Базиль Бонито этого не замечает, не требует вернуть ему то и другое, а сам бы он и не сумел подобрать свои вещи. Округлив глаза, Базиль смотрит на нечто иное, не упуская ни единой подробности страшного спектакля, который разыгрывается прямо перед ним, и сюжет этого спектакля – полная противоположность тому, что все остальные зрители сейчас видят на сцене.

На часах – 11:31. Секунда в секунду время преступления.

Улыбка молодой женщины превращается в оскал, она разевает рот, будто для того, чтобы закричать изо всех сил, но ни один звук сейчас не может перекрыть шум толпы, ибо толпа, даже если она не охвачена праздничным ликованием, никогда не бывает безмолвной.

Именно в этот момент Базиль Бонито замечает их – две огромные черные руки, охватившие шею молодой женщины, как ожерелье из эбенового дерева, как гладкий, лоснящийся паук, норовящий проткнуть лапами человеческую кожу. Глаза женщины закрываются, голова клонится вперед, словно цирковой гипнотизер приказал ей заснуть на счет «три», а в следующий миг Базиль видит человека, который стоит за ней. Реакцию Базиля, учитывая обстоятельства, можно назвать странной: он улыбается. Мог бы воздеть в обвиняющем жесте указательный палец, нацелить его на преступника, закричать… Но он улыбается. И улыбка Базиля, как в зеркале, отражается на лице убийцы, после чего тот разворачивается на месте и растворяется в толпе с чудовищным спокойствием и хладнокровием, свойственными тем, кто уверен в собственной безнаказанности и способности уйти от правосудия.

Убийца не ошибся в расчетах.

Прошло два часа, а Базиль ничего о нем не сказал. Никому не сказал, даже Брюно, своему лучшему другу, который ждал его дома. Голова Брюно и все его тело покрыты шрамами, но на отъявленного бандита он при этом совсем не похож. Видели бы вы его! Брюно похож на старого, измученного жизнью пирата – он, помимо прочего, одноглаз, и пустую глазницу у него скрывает повязка. Глядя на калеку, все задаются вопросом: что с ним стряслось? Можно подумать, Брюно прошел войну, да не одну, или пережил бомбардировку, во время которой у него оторвало все конечности, и потом его собирали по частям, как Франкенштейн свое детище в книге Мэри Шелли. Волосы на шрамах не растут, так что эти страшные рубцы остаются неистребимыми тягостными свидетельствами зверств, учиненных над Брюно в прошлом и длящихся в настоящем, ибо если при виде таких увечий большинство гостей, бывающих в доме, ужасаются, то Базиль к ним словно бы нечувствителен, он попросту их не замечает, поскольку сам отчасти виновен в том, что происходит с его другом.

У Базиля и Брюно не только имена начинаются на одну букву, они еще и одногодки – оба родились в 1920-м. Это, безусловно, их сближает. И они не разлучались с первой встречи. У Брюно тогда еще были два глаза, он не выглядел ни старым пиратом, ни калекой, изувеченным жизнью. Брюно был совершенен. Прекрасен. Улыбался вовсю. Шрамы и увечья появились позже, при обстоятельствах, которые пока еще рано здесь раскрывать. Они с Базилем сошлись в одну секунду, приняли друг друга без единого слова. Базиль сразу увидел в Брюно союзника, компаньона, наперсника в своем одиночестве. И немедленно заключил его в объятия – не без усилий, конечно, потому что Брюно был покрупнее, чем он. Объятия эти скрепили их дружбу.

Аделаида усадила Брюно перед тарелкой, бокалом и столовыми приборами, но Брюно к ним, как всегда, не притронулся. Немке из-за него приходится делать двойную работу, и она ворчит себе под нос, повязывая ему салфетку на шею. Ей это кажется сущей глупостью, ведь Брюно опять даже не попробует чудесных яств, которые она как раз сейчас готовит. В конце концов немка оставляет Брюно на попечение Базиля – пусть сам с ним возится. Базилю нравится кормить друга. Движения Базиля при этом неуклюжи и неточны, но тут ведь главное – добрые намерения. К тому же Брюно не жалуется; он позволяет себя кормить, не отводя от Базиля взгляда – то ли отрешенного, то ли, наоборот, преисполненного укоризны. Иногда кажется, что он похож на судью, который вынес весьма неблагоприятный вердикт своему компаньону.

Немка между тем снова удалилась на кухню – рубит там картошку, морковку, репу, чтобы состряпать сытное рагу. Рецепт она нашла в поваренной книге, которая сейчас пристроена на видном месте рядом с печью, открытая на нужной странице.

В соседней комнате вдруг становится подозрительно тихо, и Аделаида, насторожившись, заглядывает из кухни в гостиную через порог. Базиль, судя по всему, слушает радио, потому что никаких других звуков, кроме приглушенного гнусавого бормотания французского диктора, до нее не доносится. И правда, Базиль сидит на диване, у него в руках журнал с порванными страницами, но все его внимание сосредоточено на радиоприемнике, стоящем у стены. Базиль смотрит на радиоприемник так, будто на нем показывают картинки – то, о чем говорит диктор, – и он совершенно поглощен этим зрелищем.

Вдруг Базиль с некоторым усилием встает, бросает журнал рядом с Брюно и неверным, нетвердым шагом устремляется к радиоприемнику, вытянув вперед руки, словно боится упасть. Его ходунки остались в спальне, но он их в любом случае терпеть не может.

Шаткие шаги свидетельствуют об очевидных проблемах с вестибулярным аппаратом. Тем временем друг пристально следит за Базилем, глаз не сводит, вернее, единственного глаза. Смотрит на него и молчит. Впрочем, Брюно было бы затруднительно подняться с дивана и помочь. Базиль, пыхтя, медленно продвигается вперед, и этим пыхтением он словно подбадривает себя выполнить поставленную задачу.

Диктор скучно бубнит низким голосом, хотя новость, которую он зачитывает, никак нельзя назвать скучной. Речь идет о чрезвычайном происшествии. В городе М. убивают редко, особенно женщин, да еще красивых. Обычно здесь все ограничивается разборками в местной криминальной среде: пятидесятилетние отцы семейств и преданные мужья, уподобившись вдруг итальянским мафиози, затевают беспощадные побоища за контроль над пригородами, и потом кого-нибудь из них находят, как правило, с ножом в брюхе или в спине – в зависимости от степени вызванной ими неприязни, – а порой и забитыми до смерти в темном переулке.

Аделаида, даже не владея французским, догадывается, что по радио говорят о том страшном душегубстве, учиненном незадолго до полудня в нескольких сантиметрах от нее, и, пожав плечами, возвращается на кухню доваривать говядину.

С тех пор как в доме появилась Аделаида, дни там проходят в согласии с незыблемым ритуалом. Немка будит Базиля Бонито в девять утра, если, конечно, он не просыпается сам раньше, что не редкость; затем она готовит завтрак для всех, помогает Базилю умыться и одеться.

На самом деле Базиль довольно сильно от нее зависит. Водрузить на голову фетровый картуз он может сам, да и шею обмотать кое-как шарфом ему обычно удается – порой не без ворчания и пары пролитых слезинок от собственного бессилия и неуклюжести, – но вот справляться со всем остальным для него совсем сложно.

Аделаида, одев подопечного как следует, сажает его в коляску, хотя он несколько минут протестует, выражая желание перебраться за руль своей машины. Затем она укрывает Базиля пледом, кладет ему на колени любимый справочник по ботанике, и они отправляются на прогулку.

На выходе из дома немка, как уже рассказывалось выше, сразу поворачивает направо, к Большекаменной аллее, после чего – налево, на улицу Почтовую. Заставную улицу она неизменно обходит стороной – там всегда гололед в декабре, и коляска, которую Аделаида толкает перед собой, скользит по тротуару, что может привести к небольшой аварии. Далее они направляются к городскому парку отдыха Шамбор, где Базиль каждый день встречается со своими знакомцами, в числе которых можно упомянуть Элоди Прели, Мод Назарян, Фредерика Токена. И каждый день у них, похоже, есть что обсудить – все приносят с собой множество новостей. Аделаида же ни с кем в общение вступить не может. По-французски она способна выговорить лишь «добрый день», «до свидания» и «спасибо» – базовый набор для мнимого соблюдения приличий.

В парке они проводят не больше часа, потому что на обратном пути нужно сделать крюк, чтобы затариться на рынке овощами, фруктами, мясом и рыбой. Покупки Аделаида складывает в большую корзину из ивовых прутьев, подвешенную на рукоятки коляски. Базиль, который к этому времени успевает проголодаться, жадно таращится на прилавки во все глаза. Он требует остановиться (Аделаида понимает это по его жестам), он тычет пальцем в сторону громоздящихся там вкусностей – видимо, рассказывает о фруктах и овощах что-то очень умное из области ботаники; он хмурится, вдруг начинает хохотать, меняет интонацию, как актер, передающий разнообразные оттенки эмоций. Немка уже привыкла к таким внезапным шквалам звуков, к барабанной дроби слогов, которые для нее не имеют смысла.

Когда они наконец возвращаются домой, Аделаида отправляется на кухню. Когда все накормлены, она ест сама и моет посуду. Базиль обычно к этому моменту уже засыпает, и всю вторую половину дня надзирательница предоставлена самой себе.

Базиль Бонито делит свободное время между своей машиной и Брюно. Эти двое неразлучны. Другую важную часть его жизни составляют книги. Он их глотает одну за другой, без устали грызет гранит знания. Его все так и называют – «книгогрыз». Даже Аделаида со своим немецким акцентом и горловым «р», который на всех наводит ужас, научилась произносить это сложное слово, одно из немногих французских, известных ей: «книгогр-р-рис». В доме огромная библиотека, занимающая целый этаж. Там широко представлена художественная литература – сотни романов, – а также труды по медицине и ботанике. Последние богато иллюстрированы изысканными гравюрами, очень реалистичными; их-то Базиль и любит больше всего.

К пяти часам вечера, после короткой прогулки по аллеям парка, наступает время стирки, уборки, приготовления ужина и отхода ко сну. В доме засыпают к одиннадцати. Во всех комнатах гаснет свет, и Аделаида наконец-то может побыть в тишине и покое.

В ту ночь 25 декабря она проснулась в полной тьме – ей показалось, откуда-то доносятся приглушенные завывания. Погода выдалась безветренная, так что подобные звуки не могла издавать калитка в саду, которая, бывало, скрипела, покачиваясь на ветру. Некоторое время Аделаида, замерев в постели, настороженно прислушивалась, затаив дыхание и стараясь уловить малейший шорох. Завывания раздались снова. И долетали они, судя по всему, из комнаты ее подопечного.

Аделаида, поднявшись с кровати, бесшумно выскользнула в темный коридор. Остановившись у спальни «герра Базиля», она услышала за дверью прерывистое тяжелое дыхание и приглушенные рыдания человека, пребывающего в полном отчаянии. Первым, что она увидела, когда вошла, были широко раскрытые, поблескивающие во мраке беспомощные глаза. Базиль лежал навзничь, раскинув конечности, подобно морской звезде. Аделаида, приблизившись, включила прикроватную лампу, в свете которой на белых пижамных штанах Базиля обнаружилось большое желтоватое пятно. Стало ясно, что он обмочился. Тогда Аделаида, словно любящая мать, зашептала ему на родном языке: «Ничего страшного, герр Базиль, ничего страшного, не надо плакать», – хоть и знала, что он ее не понимает. Но Базиль, наверное, уловил утешительную интонацию, потому что тотчас успокоился. Аделаида принялась менять ему штаны, а он тем временем что-то ей объяснял. «И о чем же это он мне толкует?» – недоумевала немка. А потом Базиль ей улыбнулся, и это уж она сразу перевела как Danke schön – «большое спасибо». Улыбнулась ему в ответ, пожелала доброй ночи и вернулась в свою спальню тихонько, на цыпочках, чтобы не разбудить остальных домочадцев.

Итак, теперь вам известно о незыблемом ритуале, о четком распорядке, которому все было подчинено в доме при Аделаиде. Поэтому когда однажды – а точнее, на следующее утро после убийства Розы Озёр – она внезапно собралась со всей поспешностью и уехала из города, все остались в полнейшей растерянности и в превеликом беспокойстве, которое просто так не уймешь. Всех терзали вопросы: кто теперь будет заботиться о Базиле Бонито, о Брюно? Где найти столь преданную своему делу помощницу? А готовить кто будет? А прибираться в доме?

Что сталось с Аделаидой, никто не знал. Скажем только, чтобы покончить с ее историей, что больше в городе М. эту немку никто никогда не увидит, да и в любом случае ее дальнейшая судьба никого не волновала, о ней быстро перестали жалеть, ибо в скором времени ей нашлась замена помоложе да пофранцузистее.

В общем и целом явление Аделаиды в городе М. было мимолетным и почти никем не замеченным, будто промелькнул и исчез призрак.

Часть вторая
Мишель Панданжила

Я еще ничего не знала о деле Розы Озёр, об обстоятельствах драмы, о Базиле Бонито и об Аделаиде Кристен, когда из-за совсем другого человека, из-за некоего Мишеля Панданжила, мне пришлось с размаху окунуться в эту захватывающую историю.

С самого начала было понятно, что, если когда-нибудь я решусь издать книгу на сюжет столь памятной трагедии, какой стало дело Розы, ведь некоторым моим коллегам уже доводилось с большим или меньшим успехом писать о реальных расследованиях, – издать под псевдонимом, не раскрывая своей личности конечно же, и с прочими надлежащими умолчаниями, – мне придется начать рассказ о тех страшных событиях с сильнейшего впечатления, которое произвел на меня упомянутый выше человек, Мишель Панданжила.

Когда я впервые его увидела, он, окутанный тьмой, сидел в дальнем углу камеры под надзором нескольких стражников в униформе, наблюдавших за ним сквозь маленькое окошко, вырезанное в дверной створке. Произвести на кого-либо благоприятное впечатление при подобных обстоятельствах затруднительно, но я тогда уже научилась не судить по внешним признакам и воспринимать людей за тюремной решеткой как обычных мужчин и женщин, которых могла бы встретить на улице или в каком-нибудь магазине. Ведь, по сути, до того как на них надели наручники, такими они и были – простыми горожанами, вроде нас с вами.

Меня сопровождал Клод, один из двух моих помощников, с фотоаппаратом в руках. Нас впустили и закрыли за спиной дверь с глухим стуком, за которым последовал металлический скрежет ключа в замочной скважине.

– Месье Панданжила, я адвокат, мне поручена ваша защита, – начала я. – А это Клод, мой ассистент.

«Наконец-то хоть один друг в этом болоте с крокодилами», – должно быть, подумал арестант, потому что сразу же поднялся с койки, на которой сидел, и подался ко мне – все это одним гибким, стремительным движением, будто от меня зависела его жизнь.

Тело арестанта проступило из тьмы, но лицо так в ней и осталось, и лишь через пару секунд я сообразила, что Мишель Панданжила – черный. То есть, что он принадлежит к черной расе.

Честно признаться, он был первым негром, которого мне довелось увидеть, ведь я веду рассказ о тех временах, когда в городе М. еще нечасто можно было встретить африканцев. И думаю, не ошибусь, если скажу, что Мишель при виде меня испытал не меньшее удивление, хоть и по иной причине. Я – женщина. Для него женщина-адвокат была таким же диковинным явлением, как для меня – цвет его кожи. На самом деле в ту пору женщины-адвокаты появлялись в суде, надо полагать, не чаще, чем чернокожие люди на улицах города М. Мы оба были редкими птицами, и, без сомнения, это сблизило нас с первого взгляда.

– Стало быть, вы мой адвокат по назначению суда? – проговорил Мишель по-французски с сильным африканским акцентом – это навело меня на мысль, что родился он не во Франции и приехал в нашу страну не ребенком.

– Боюсь, что да, – отозвалась я. – А вы, стало быть, по назначению суда – мой подзащитный?

– Боюсь, что да, – отзеркалил он мою шутку.

Мы оба улыбнулись. И если я скажу, что его белые зубы сверкнули ослепительным лучом солнца в столь угрюмом месте, это не будет преувеличением.

На улицах большого города у Мишеля не было шансов остаться незамеченным. Вот еще одно обстоятельство, которое нас сближало. Я была красивой женщиной двадцати лет, мужчины всегда оборачивались мне вслед, говорю это без ложной скромности. Однако было бы неправильно утверждать, что меня и моего нового клиента люди провожали одинаковыми взглядами. На него глазели, во-первых, потому что он был черным, а во-вторых, из-за его роста. Мишель был чрезвычайно высоким. И тощим, как стручок.

Стручок с длиннющими руками. Очень черными руками. Мы к этому еще вернемся.

Он работал на почте города М. Не за конторкой на выдаче, нет – на складе, сортировал корреспонденцию, а когда писем и посылок было мало или он справлялся со своей задачей раньше времени, занимался уборкой, починкой, всем подряд. В общем, делал то, от чего отказывались белые, не желавшие пачкать руки. Они предпочитали перекладывать грязную работу на негра. У него же руки и так черные.

Я никогда не видела Мишеля в деле, но он хвастался, что работает бесперебойно, как автомат! «Конверты у меня так и летают, с бешеной скоростью. С адресатами в городе М. – хоп-хоп! – налево; в деревне П. – хоп-хоп! – направо, в Париже и за границей – хоп-хоп! – посередине. У меня словно отрастает третья рука, ну знаете, как у индийских богов, и в каждой – по письму».

Мишель всегда улыбался, за что его и ценили – он это прекрасно понимал. Если уж ты черный, лучше всегда улыбаться. Угрюмый негр раздражает и настораживает: можно подумать, он задумал что-то дурное. Негр, который улыбается направо и налево, приговаривая «День добрый, месье Фортен», «День добрый, мадам Мотон», – это уже куда лучше. Мишель был умным. Умнее многих белых из тех, кого я знаю.

До того как стать негром, Мишель был камерунцем, а точнее, как он мне поведал, жителем города Яунде. «В Камеруне, видите ли, нет никаких негров, это белые придумали нас так называть». У себя в стране Мишель был таким же черным, как все остальные, поэтому никто не обращал на него внимания, даже из-за его высокого роста. Необычно черным он стал, только когда переехал во Францию. Метаморфоза эта случилась мгновенно, и он сразу ее почувствовал. Ощущение у него было такое, будто он «получил с размаху дверью в лоб», по его же собственным словам, которые я сразу для себя отметила и постаралась запомнить, чтобы использовать позднее в своем выступлении в суде. Мишель знал, о чем говорит: на почте города М. именно ему приходилось чистить и чинить двери после сортировки писем, а двери там «здоровенные, уж поверьте, прямо как в церкви!».

В последний раз он в фигуральном смысле получил с размаху дверью в лоб 27 декабря около часу дня, когда десяток мужчин ворвались на почту с оружием в руках. Не будь они в полицейских мундирах, их приняли бы за грабителей, настолько грубо и бесцеремонно они себя вели. Мужчины спросили, где негр. Искать его не понадобилось – он вышел сам, как гордый и (пока еще) свободный человек, предварительно хорошенько отжав половую тряпку и прислонив швабру к стене. «Долг прежде всего, мадам, долг – это главное».

Он говорил, а я записывала. Все это время Мишель Панданжила косился на Клода – должно быть, удивлялся, что блокнот в руках у меня, а не у него.

– Зачем вам фотоаппарат? – спросил наконец Мишель, кивнув на агрегат, который принес Клод.

– Сюрприз, – отозвалась я. – Если у нас все получится, вас отпустят.

Сейчас, когда пишу эти строки, я по-прежнему не знаю, что заставило меня в тот день согласиться защищать Мишеля Панданжила. Моя молодость? Пылкость? Мятежный дух и беспечность? Отвращение к любой несправедливости? Прогноз для моего знака зодиака? Судьба? Или я просто приняла официальное назначение, потому что должна была его принять? Я выполняла обязанности государственного адвоката, большим опытом не обладала, и на тот день выпало мое дежурство.

Чтобы вы понимали, у меня тогда уже была собственная юридическая контора, что является изрядным достижением, если тебе всего лишь двадцать. Я считалась блистательной студенткой, сдала экзамены экстерном, перескочив через один курс и удостоилась диплома с отличием в области права. Моя история попала на первые полосы газет, после чего одна богатая лидерша феминисток подарила мне квартиру, достаточно большую, чтобы открыть в ней рабочий кабинет, а в довесок я получила от нее машину, телефонный аппарат и двух помощников адвоката, «адвокашников» на нашем жаргоне, да-да, целых двух – Клода и Катрину. Она сама платила им жалованье, но я собиралась взять эту обязанность на себя, как только начну хорошо зарабатывать, а времена эти были уже не за горами. Я самостоятельно выбирала платных клиентов, а помимо этого по доброй воле несколько раз в месяц брала на себя дежурство в суде, чтобы с неменьшим мастерством и усердием защищать по назначению бедных людей, неспособных нанять себе частного адвоката. Государство за этот скорбный труд платило скудно, зато я знала, что Господь стократно вознаградит мои старания в будущей жизни.

Еще я помню чувство, охватившее меня в тот день на выходе из следственного изолятора, – ужасное чувство, вызванное осознанием того, что роль, которую мне предстоит сыграть в этом деле, будет сложной. Невыполнимой. Ибо женщина, защищающая негра, – зверь неведомый, чудо-юдо, и французская судебная машина раскатает ее в лепешку без зазрения совести.

Я до сих пор помню те первые мгновения на солнце после сорока минут в закрытой камере с моим клиентом – мне казалось, я сама была пленницей и вырвалась на свободу к свежему воздуху, жаркому солнцу, к террасе кафе, где решила посидеть, выпить бокал белого вина, поразмыслить и подготовиться к грядущей битве, прекрасно понимая, что сейчас мне доступно то, чего в ближайшее время у Мишеля Панданжила не будет, – говорю о возможности видеть солнце и небо у себя над головой, потягивая вино из бокала. Находить все великолепие жизни в подобных мелочах умеют лишь те, кого их лишают.

Я достала из сумки папку с делом, которую мне вручил следственный судья, небезызвестный в городе Фредерик Ажа, акула, так сказать, правосудия. Среди других документов в папке лежала копия фотографии, на основании которой и был произведен незамедлительный арест Мишеля Панданжила.

Снимок этот сделал некий Эжен Слабосиль (я не шучу!), нанятый печатным изданием под названием «М-ская газета». Фоторепортеры, освещающие подобные мероприятия – я говорю о рождественском представлении на городской площади, но это относится и к любым другим зрелищам, концертам или политическим митингам, – обычно делают фотографии двух типов. Они снимают само действо (тогда репортер находится среди зрителей и наводит объектив на сцену) или же публику (репортер, a contrario[5], встает спиной к сцене и снимает зрителей, что дает представление об их количестве и реакции in vivo[6]). Фотография, которую я в тот момент держала в руках, принадлежала ко второму типу.

На ней была запечатлена толпа – монолитная масса лиц, шапок, темных пальто, зонтов. Зонты, по счастью, были немногочисленны, ведь они обычно скрывают множество деталей. Низенькие зрители вставали на цыпочки, тянули шеи, силясь хоть что-то рассмотреть поверх голов впередистоящих; некоторые смотрели на сцену с полнейшим безразличием, а кто-то и вовсе устремил взор в ином направлении. Один мужчина, державший под локоток толстую старую тетку в седых кудряшках, тайком косился на юную деву с прямыми рыжими волосами (мы часто желаем того, чего у нас нет); другой нетерпеливо поглядывал на карманные часы.

И еще на фотографии было вот что: фрагмент, обведенный в кружок решительным взмахом пера. По самой что ни на есть случайной случайности репортер спустил затвор фотоаппарата в тот самый момент, когда убийца душил Розу Озёр. Посреди множества бледных лиц остались ее потерянный взгляд, широко открытые глаза под прямой челкой, искаженный в причудливом оскале рот. Но главное – на снимке были отлично видны две крупные черные руки, охватившие ее белую шею, как страшное колье из эбенового дерева.

Впервые в жизни я встретила Новый год в одиночестве, с бутылкой шампанского, обдумывая стратегию защиты своего клиента. Когда все было готово, я подала заявление о внеочередном разбирательстве в присутствии следственного судьи. И оно состоялось 7 января в исправительном суде города М.

– «Ходатайство о досудебном освобождении из-под стражи месье Мишеля Панданжила, задержанного по подозрению в убийстве Розы Озёр и содержащегося в следственном изоляторе города М.», – прочитал вслух судья Фредерик Ажа, и его густые черные брови сошлись на переносице. Он передал документ судебному заседателю Норберу Лорану, затем своему секретарю, Аделине Труйе, после чего вскинул на меня взгляд, в котором читались то ли скепсис, то ли ирония: – Мы вас слушаем.

Я взяла внушительных размеров чемодан, который сюда донес Клод, открыла его резким движением, и на пол хлынул разноцветный перчаточный дождь. Большинство перчаток были фирмы Бенуа Патриса (местного производителя этой продукции).

– Господа судьи, у ваших ног перчатки сотрудников данного исправительного суда, которые они по моей просьбе любезно согласились положить в этот чемодан. Я обошла все этажи здания. Здесь перчатки из дирекции и секретариата, а также те, что принадлежат некоторым вашим коллегам-судьям. В каждую я положила бумажку с именем владельца, чтобы вернуть им собственность после нашего заседания. В общем и целом вы видите перчатки почти всех, кто работает в этом суде. – Я наклонилась и подобрала две штуки. – Вот, пожалуйста, синяя перчатка. А эта – красная, из превосходной кожи, весьма элегантная. Как видите, черных больше, чем разноцветных, и принадлежат они, очевидно, мужчинам.

Судья Ажа, начинавший терять терпение, поинтересовался:

– К чему вы клоните, мэтр? Мы не на рынке, мы в суде, извольте вести себя подобающе, право слово!

– Я знаю, где мы, ваша честь, и уже перешла к сути вопроса. Погода в городе М. в последнее время холодная.

– Благодарствуем за метеосводку, мэтр, – раздраженно вмешался Норбер Лоран. – Но я не понимаю, как это относится к нашему делу.

Давайте дадим стороне защиты закончить демонстрацию доказательств, – подала голос секретарь суда, и, поскольку это никого не возмутило, было ясно, что здесь все привыкли к тому, что она позволяет себе высказывать свое мнение.

Я ей благодарно улыбнулась – похоже, у меня появился союзник в стане врага.

– В городе холодно, и вот к чему я это говорю, – продолжила я. – В чемодане было шестьдесят четыре пары перчаток. Это означает, что почти все работающие здесь носят перчатки на улице.

– Ну и молодцы! – фыркнул заседатель Лоран. – Папаша Патрис должен быть доволен, что у него выросли продажи…

Я достала из кармана пальто еще одну пару перчаток – яблочно-зеленую.

– Оригинальный цвет, не так ли? Родители подарили мне эти перчатки на Рождество несколько лет назад. Я их давно не ношу, привыкла, знаете ли, менять такие вещи, как… перчатки, простите за каламбур. Но они мне всё еще впору, и вчера я их снова надела ради, так сказать, весьма особого случая.

– Какого? – поинтересовался судья Ажа, который, видимо, почувствовал, что ему придется-таки поддержать этот утомительный разговор.

Я тщательно, палец за пальцем, натянула обе перчатки:

– Вчера у меня была встреча с моим клиентом в камере следственного изолятора М.

– И вы надели перчатки, потому что на улице было холодно, эка невидаль! – фыркнул Лоран.

– Меня сопровождал мой помощник Клод. – Я указала на ассистента, сидевшего у меня за спиной. – По моей просьбе он взял с собой фотоаппарат. И мы сделали вот этот снимок.

Я открыла картонную папку, достала оттуда три копии одной и той же фотографии и раздала их судье, заседателю и секретарю. Затем обвела их взглядом, внимательно наблюдая за реакцией.

– И что это за ерунда? – возмутился Лоран. – Шутить изволите?

– Это черно-белая фотография довольно плохого качества. Я позволила себе раскрасить на ней зеленым карандашом свои перчатки, которые казались белыми. Что вы видите, дамы и господа?

– Адвокат душит своего клиента, – констатировал судья Ажа, все сильнее злившийся из-за того, что его заставляют терять время на всякие глупости.

– Зеленые пальцы на шее месье Панданжила? – уточнила Аделина Труйе, заметив, что ответ ее начальника меня не удовлетворил.

– Это именно то, что я хотела от вас услышать, мадам, – кивнула я. – Зеленые пальцы на шее моего клиента. Вы отметили цвет, и это важная, определяющая деталь. Зеленые, сказали вы. Можно ли на этом основании сделать вывод, что месье Панданжила душит гигантская зеленая ящерица?

«Гигантская ящерица»! В исправительном суде еще долго будут это обсуждать в перерывах за чашечкой кофе. На всех этажах.

– Что за нелепица? – пробормотал Норбер Лоран себе под нос.

– Простите, я не расслышала. Не могли бы вы повторить?

– Я сказал: что за нелепица!

– Что именно?

– Ваша история про зеленую ящерицу, что же еще! – недовольно ответил он.

– А вы как думаете, господин судья? – обратилась я к Ажа. – Действительно ли ящерица душит месье Панданжила?

– Я все еще не понимаю, к чему вы клоните, мэтр.

Я показала им руки в зеленых перчатках и продолжила уже с совершенно серьезным видом:

– Как это полицейским не хватило ума – хотя бы капельки, крошечного проблеска – предположить, что убийца Розы Озёр был в перчатках? Да-да, господа судьи и мадам секретарь. Почему бы вам не допустить, что пальцы на шее жертвы, пальцы, которые нам пытаются выдать за черные, те самые пальцы, что запечатлены на фотографии, сделанной месье Слабосилем и послужившей поводом для заключения месье Панданжила под стражу, пальцы, якобы принадлежащие, по заявлениям правоохранителей, моему клиенту, на самом деле не черны, а белы? Что, если это руки белого человека в черных перчатках? Или в красных, ибо всем известно, что на черно-белой фотографии красный цвет становится черным. Так ли уж безумна моя версия? Двадцать пятого декабря было холодно. Логично предположить, что убийца был скорее в перчатках, нежели с голыми руками. Да, убийца Розы Озёр надел перчатки от Бенуа Патриса, так же, как вы, как большинство сотрудников этого исправительного суда и как многие жители нашего города, вероятно, поступили бы, если бы им надо было выйти на улицу в холодную погоду и, стоя на ледяном ветру смотреть представление под открытым небом. И уж наверняка так поступил бы тот, кто собирался убить молодую женщину и не хотел оставлять отпечатков пальцев!

– Неужто вы сами верите в то, что говорите? – скептически покачал головой следственный судья Ажа.

– Кроме меня, в это непременно поверит все население города М. завтра утром, ваша честь. Я предвидела вашу реакцию, поэтому, прежде чем явиться сюда, передала копию сделанной нами фотографии в «М-скую газету». В редакции весьма заинтересовались моей версией, скажу больше – пришли в восторг. И заверили меня, что статья выйдет на первой полосе.

Скептицизм на лице Фредерика Ажа сменился оторопью, а его секретарь постаралась скрыть улыбку, довольная тем, что кто-то наконец сумел уконтрапупить ее начальника.

Я изобразила нечто вроде реверанса, надела пальто и покинула зал заседаний. За мной по пятам следовал Клод, тащивший наш большой чемодан.

Надежды мои на успех были невелики, ибо, учитывая расовые предрассудки в обществе, можно было заранее готовиться к поражению, тем не менее оправдались они сполна – стратегия защиты, разработанная мною, возымела ошеломительный эффект. Как и было условлено, фотография адвоката, душащего в камере собственного клиента руками в зеленых перчатках (о цвете читателей извещали в подписи, поскольку снимок был черно-белый), в тот же вечер была опубликована «М-ской газетой», а на следующее утро ее перепечатали все региональные издания под заголовком «Мишеля Панданжила душит гигантская ящерица? Как вам такое?»

Мой дерзкий аргумент, получивший немедленную огласку в прессе, поначалу вызвал дружный хохот, а затем не менее дружное одобрение, смешанное с изумлением, в результате чего нашего клиента выпустили из изолятора, и теперь дожидаться возможного вызова в суд ему предстояло на свободе. Это была моя первая победа. А кое-кто из знакомых среди сотрудников исправительного суда шепнул мне, что месье Ажа пребывает в бешенстве. И это была моя вторая победа.

Вот так 8 января в 18:00 Мишель Панданжила снова увидел солнечный свет. А в 20:00 он пригласил меня на ужин.

Помню промельки эбенового лица Мишеля Панданжила в белом облаке дыма от моей сигареты. Я видела то глаз, то краешек рта – разрозненные фрагменты портрета, – словно подглядывала в замочную скважину. Потом облако рассеялось, и портрет сложился в единое целое, обрел все измерения, превратился в живого мужчину. В мужчину которого я сочла красивым.

Неподалеку от нас цыган играл на испанской гитаре, поставив ногу на плетеный стул; мелодии, льющиеся из-под его пальцев, печальные и жизнеутверждающие одновременно, убаюкивали нас и заполняли собою паузы в разговоре. Я никогда не бывала в испанских ресторанах, но здесь мне сразу понравилось. Еда была вкусной, слегка пряной. У меня приятно кружилась голова. В зале было шумно и оживленно, но я слышала и видела только его – Мишеля.

– Возможно, мы выиграли это сражение, месье Панданжила, но война еще не закончена, – сказала я ему, чтобы нам обоим не обольщаться первым успехом. – Пока что мы только разозлили следственного судью, а это никогда ни к чему хорошему не приводит, уж поверьте. Особенно если у защиты в запасе больше нет козырей и плана дальнейших действий. Судья Ажа как опытный охотничий пес. Раз уж он схватил добычу, просто так ее не выпустит и отдаст только охотнику, то есть прокурору. Если понадобится, он составит список всех горожан, владеющих черными и красными перчатками, и лично обеспечит каждому железобетонное алиби лишь для того, чтобы доказать, что только вы можете быть виновным. С него станется…

– Зовите меня Мишель, – сказал в ответ на это мой клиент.

Он подцепил шарик сливочного масла и принялся намазывать его на кусок хлеба. Поначалу он расхваливал передо мной достоинства масла оливкового, настоящего, средиземноморского, того, что нам сразу поставили на столик, едва мы уселись, но потом отверг его и попросил принести обычное, сливочное, которое он открыл для себя, переехав во Францию, и к которому успел привыкнуть. Ногти Мишеля были подобны крошечным перламутровым ракушкам на кончиках черных пальцев. Они переливались, как звезды, когда в них отражался свет.

Я тоже взяла ломтик хлеба и потихоньку отщипывала от него в ожидании заказанной нами закуски – большой порции жареных анчоусов в одной тарелке на двоих, как принято у испанцев. Я сделала глоток шампанского – рот наполнился свежим фруктовым вкусом, перебившим горечь табачного дыма.

– Я не убивал… ту женщину, – сказал вдруг Мишель, подняв на меня взгляд от бутерброда.

Этот кусок хлеба с маслом казался маленьким и ослепительно-белым в длинных черных пальцах. Если бы я не вычитала в материалах дела, что Мишелю тридцать два года, его возраст определить не смогла бы. Я не знала, можно ли это считать особенностью его расы или он такой сам по себе. Мне казалось, что Мишель пребывает вне времени, по крайней мере физически, поскольку жизненный опыт, сделавший из него человека невозмутимого, степенного, мудрого, все-таки в нем ощущался. В ту пору я питала слабость к мужчинам старше себя. У них было то, чем сама я не обладала: спокойствие, уравновешенность. Да и потом, как говорят, многие женщины ищут отца в мужчинах, встречающихся им на пути.

– Я вас ни о чем не спрашивала, Мишель.

– Тем не менее я вам ответил. Мы с ней даже не были знакомы.

– В данный момент я озабочена совсем другим. Меня беспокоит, что у вас нет алиби. Следственный судья не замедлит шмыгнуть в эту брешь, как мышь за сыром.

Мишель смотрел на меня так, будто я говорила о вещах, которые его не касаются. Я же тем временем пыталась вспомнить, что еще прочитала в материалах дела. Согласно показаниям самого Мишеля, 25 декабря между одиннадцатью и двенадцатью часами утра он находился у себя дома, а поскольку жил он один, никто не мог подтвердить его слова.

– Будь я в это время на работе, у меня нашлись бы свидетели, – сказал Мишель, как будто прочел мои мысли. – Но было ведь Рождество…

Он пожал плечами и, откусив от бутерброда, провел языком по верхней пухлой губе, слизывая масло. Должна признаться, это вызвало у меня легкий трепет. Потом он долго жевал, а я задавалась вопросом: не является ли напускным его внешнее спокойствие? Или оно естественное? Мишель меня завораживал. Вернее, он меня приворожил – вот точное слово. Как будто этот человек был вне каких-либо земных представлений и правил. Его не пугала страшная машина правосудия.

– Вы живете один? То есть… я имею в виду, нет ли у вас невесты, к примеру, которая могла бы сказать, что она была с вами?.. – Я осеклась, подумав, что на верняка покраснела, и уткнулась взглядом в тарелку.

Боже, я смущалась, как школьница, и ненавидела себя за это. Впервые он смотрел прямо на меня (я ощущала его взгляд, не отводя глаз от тарелки). Так прошло несколько секунд (мне они показались часами), а потом он отправил в рот остаток бутерброда. Находил ли он меня привлекательной? Чувствовал ли то же, что и я, – сгусток тепла в груди, покалывание в низу живота?

– У меня никого нет, – произнес Мишель и промокнул губы салфеткой.

Он тщательно подбирал слова, не разбрасывался ими, в отличие от большинства из нас. Каждое слово срывалось с его губ, как дань уважения к языку, как благодарность за дар речи. Он сопровождал свои слова изысканными жестами, которые вкупе с мускулистым поджарым телом – можно было догадаться, что оно именно такое под одеждой, – и природным изяществом производили чарующее впечатление. В нем чувствовалась тайна, некая загадка, которая не могла не вызывать интереса у женщин. По крайней мере, у меня.

– Я, разумеется, спросила об этом, чтобы узнать, может ли кто-нибудь подтвердить ваше алиби и… – Это была попытка оправдаться.

– Я завтракал в одиночестве, – перебил Мишель решительно, но вместе с тем дружелюбно. – Никто не может это подтвердить.

Для него вопрос был закрыт, нечего было добавить, нечего обсуждать. В нем чувствовалась готовность смириться с ситуацией – с обвинением, со злой насмешкой судьбы, с несправедливостью, обрушившейся на него, – меня это трогало до глубины души. И тот факт, что он провел Рождество в одиночестве, – тоже. Судя по всему, родственников во Франции у него не было. Возможно, не было и друзей? Мне казалось, что он отверженный, один против всех, и, хотя я считала, что ему нужен лучший адвокат с большим опытом, а не вчерашняя студентка юридического факультета вроде меня, я из эгоистических соображений не могла отказаться от этого дела и страстно желала защищать Мишеля изо всех сил, зубами и когтями. Но на самом деле мне просто не хотелось терять возможность видеться с ним, и его защита в суде представлялась мне единственным способом быть ближе к нему. Еще мне казалось, что ему тоже нравится мое общество. Ведь иначе он бы не пригласил меня на ужин, а просто поблагодарил бы за хлопоты и вернулся домой. Мне приходилось читать между строк – между его слов, выверенных и лаконичных.

– Нам и не понадобится алиби для вас, – сказала я, пытаясь убедить в этом скорее саму себя, чем своего клиента. – Следствие больше ничего не сможет вам предъявить. Фотография того репортера была единственной уликой против вас – и посмотрите, что мы с этим сделали! Теперь остается только ждать. Ждать новой атаки, но я думаю, этого не произойдет. Сторона обвинения полностью обезоружена, – сказала я, хотя была уверена в обратном.

Я слишком хорошо знала судью Ажа, чтобы опрометчиво полагать, что мне удалось одержать над ним верх. На самом деле я лишь раздразнила его.

Но я и виду не подала, что меня это тревожит, и, когда нам наконец принесли анчоусы, мы снова обменялись улыбками.

– Расскажите мне о Яунде…

Паэлью[7] нам подали под неистовые гитарные переборы – музыкант отошел от плетеного стула и теперь наяривал у нас над ухом. Я начинала опасаться, что парень собьет себе пальцы в кровь, так пылко молотил он по струнам. Из песни его я не понимала ни слова, но язык казался мне прекрасным, поэтическим, романтичным – он звучал как птичьи трели. Я гадала, почему Мишель выбрал именно этот ресторан. Бывал ли он здесь и раньше – один или в компании красивых женщин? А может, оказался тут впервые, как и я? Спросить его об этом я, однако же, не решилась из страха услышать ответ, который мне не понравится, и молча взялась за дегустацию желтого риса.

Вдруг Мишель переключил внимание на вход в ресторан. Я проследила за его взглядом и увидела, как порог переступил человек с огромной охапкой роз в руках. Он подошел к ближайшему столику, но посетитель, сидевший там, покачал головой под несколько разочарованным взором своей спутницы. Тогда продавец цветов подступил к другому столику, там обнаружился истинный джентльмен: он купил весь букет, приведя в восторг ужинавшую с ним блондинку и посетителей по соседству. Блондинка бросилась его обнимать, а продавец цветов обернулся к залу а стало быть, и к нам тоже, затем развел руками, будто извинялся, и покинул ресторан.

Повернувшись к Мишелю, я наткнулась на его пристальный взгляд и почему-то покраснела.

– Кажется, вас решили оставить без роз… – Он указал на пару, купившую все цветы, и я подумала, что он сейчас встанет, подойдет к тому мужчине и предложит деньги, чтобы получить хотя бы одну розу, но Мишель, к моему величайшему изумлению, взял тканевую салфетку и принялся складывать ее так и сяк.

Пальцы его работали с невероятной ловкостью, будто он занимался этим всю жизнь. Я даже позавидовала такому мастерству, потому что в его руках мало-помалу рождалась и наконец расцвела белая роза. За всю свою жизнь я не видела цветка прекраснее.

Перед отходом ко сну я решила бросить последний взгляд на фотографию, снятую репортером на площади. Конечно же, за спиной Розы не было видно человека, который ее душил, иначе все было бы слишком просто, а расследования убийств никогда не бывают простыми, нет, не бывают.

Заблаговременно позаимствовав лупу у моего помощника Клода, я рассмотрела снимок через увеличительное стекло. Сердце заполошно колотилось в груди – я была уверена, что сейчас непременно найду какую-нибудь важную деталь, которую упустили полицейские. Но я ничего не нашла. Разве что пришла к выводу, что убийца был не выше Розы – возможно, это наблюдение нельзя сбрасывать со счетов. Да, зонт позади нее, скрывавший убийцу, не особо возвышался над головами – однозначное указание на то, что душитель одного роста с ней или даже чуть ниже.

Я заглянула в материалы дела. Рост Розы Озёр составлял один метр семьдесят два сантиметра. Рост моего клиента – метр восемьдесят девять. Не исключено, конечно, что он пригнулся, но зачем? Нет, Мишель Панданжила не мог быть убийцей, которого мы разыскивали, и это меня обнадежило.

Эжен Слабосиль оказался господином лет пятидесяти. Всю свою жизнь он, видимо, провел, не выпуская из рук фотоаппарата: оттиски и пленки копились в коробках из-под обуви, и сотни таких коробок громоздились по углам, их явно уже некуда было класть. Его кабинет в «М-ской газете» больше походил на фотоателье, чем на рабочее место репортера. Здесь даже стояла медная кювета, над которой сушились на бельевых веревках свежие снимки.

У Эжена были чернявые прилизанные волосы, усы, и в дополнение к лишнему весу он носил костюм на несколько размеров больше, который висел на нем мешком.

В кабинете было душно, так что я расстегнула пальто. В итоге, разговаривая со мной, репортер, казалось, обращался к моему декольте и лишь изредка, с усилием отрывал от него взгляд. Я мысленно дивилась – на что только рассчитывает такой тип, как он, заигрывая с такой женщиной, как я? На то, что ему кинут парочку любезностей, как кидают крошки голубям? Увы, пылким вниманием нас всегда удостаивают не те, от кого мы этого ждем. Я чувствовала на себе взгляд Слабосиля и вспоминала о том, что Мишель за ужином ни разу, ни единого разика не посмотрел на мою грудь, хотя, признаться, я втайне желала противоположного. Но, возможно, на подсознательном уровне именно это мне в Мишеле и нравилось – то, что он не такой, как другие мужчины.

Вкратце представившись, я перешла к делу:

– Мне бы хотелось взглянуть на все фотографии, которые вы сделали на главной площади двадцать пятого декабря. – Я положила тот единственный снимок, что был в моем распоряжении, на стол и постучала по нему ногтем, вынудив тем самым репортера на пару секунд оторваться от созерцания моего декольте. – Вы что-нибудь снимали непосредственно перед этим и после?

Он взял вырезанный из газеты снимок и принялся внимательно его рассматривать, будто видел впервые. Должно быть, оценивал, правильный ли выбран ракурс и годное ли было освещение. Посвятив изучению собственной работы несколько секунд, Слабосиль отложил бумажку и возобновил изучение моего декольте с тем же старанием.

– Я отдал полиции все, что у меня было.

– Однако мне кажется странным, что вы не сделали больше ни одного снимка толпы. А если в процессе проявки оказалось бы, что негатив засвечен? Вы ведь работаете в крупной газете и, судя по тому что мне о вас говорили – а уж я о вас наслышана, поверьте, – вы настоящий профессионал, величайший мастер своего дела, месье Слабосиль…

Лесть достигла цели. Репортер открыл было рот, чтобы поведать мне все свои секреты, но почему-то сдержался.

– Я действительно профессионал, так что засвеченных негативов у меня не бывает, потому-то и хватает всегда одного-единственного снимка.

«Облом, – подумала я, когда он осклабился, довольный собой. – Один ноль в пользу фотографа-извращенца».

– Видите ли, дорогуша… – Он в очередной раз уткнулся взглядом мне в грудь, и ему понадобилось некоторое время, чтобы в своем воображении вылезти из-под моей блузки.

– Мэтр, – поправила я.

– Видите ли, мэтр, – продолжил он не без усилия, – фотографирование – это как охота. Да-да, я еще и охочусь по выходным. Методология у этих двух искусств, на первый взгляд таких разных, одна и та же. Контроль над дыханием, пока палец лежит на кнопке или спусковом крючке, фокусировка зрения, точное определение цели и понимание, где она находится, а также внимание к деталям. Объект для снимка нужно выслеживать, как кабана или лань.

И в том и в другом случае у вас есть шанс всего на один выстрел…

Должно быть, эту аналогию между охотой и фотосъемкой он давно обдумал и обкатал не в одном разговоре. Но меня она не впечатлила. Репортер лгал, это было очевидно. У охотников действительно не бывает второго шанса – куропатка улетит, олень убежит после первого неточного выстрела, – но у фотографов все иначе.

Я распахнула пальто пошире, чтобы лучше было видно грудь. Выражение лица Эжена изменилось. Даже предполагать не решаюсь, о чем он думал в тот момент. Подвинулась поближе к его столу и взяла свернутую свежую газету, лежавшую перед ним. Раскрыла ее и пролистала с самым что ни на есть безмятежным видом. Он наблюдал за моим фортелем с любопытством, не догадываясь, что я затеяла, но его это и не волновало, поскольку чувственности, сквозившей в каждом моем движении, было достаточно, чтобы лишить его любых опасений, а заодно стремления найти причину моего маневра. Вероятно, он решил, что я ищу какую-то определенную статью, водя пальцами по газетным столбцам, или просто просматриваю заголовки сегодняшних новостей.

– Так вы уверены, что у вас нет других снимков с площади? – уточнила я.

– Абсолютно уверен, дорогуша, – отозвался он.

Тогда я откинула лацкан пальто, положила правую руку на левую грудь и принялась ее мять и оглаживать. Репортер сначала нахмурился, потом заулыбался. Даже скользнул жирным языком по губам. Я убрала руку и покосилась на свою грудь. То, что я увидела, меня вполне удовлетворило.

– А я вот уверена, что они у вас есть, Слабосиль. И если вы не отдадите мне их прямо сейчас, я выбегу из вашего кабинета в слезах и каждому встречному буду жаловаться, что вы пытались сорвать с меня блузку.

Улыбка мгновенно исчезла с лица репортера. Он уставился на черные от типографской краски следы пальцев, испачкавшие мою белую блузку. А я тем временем вытерла руку о темное пальто. Сначала взгляд Слабосиля снова обрел осмысленность, которой его лишила похоть, затем в глазах появился страх. Еще я прочитала в них оторопь и горькую обиду, как у ребенка, которому сначала дали конфету, а потом отобрали.

– Это нечестно! – выпалил он.

Приемчик с моей стороны, конечно, был гадостный, но человек передо мной – и того хуже, так что я не испытывала и намека на чувство вины.

– Никто вам не поверит! – заявил репортер, но это было похоже скорее на попытку успокоить самого себя, чем на угрозу мне.

– Хотите, заключим пари? Судя по тому, как вы таращились на меня похотливым взглядом с самого начала, я не удивлюсь, если ваши порочные пристрастия к юным особам здесь всем хорошо известны.

Я резко встала, повела плечами, скинув пальто до локтей, шагнула к выходу и в тот момент, когда уже взялась за дверную ручку, услышала позади тихий, оробевший голос – явный признак моей победы:

– Запамятовал я. Кажется, у меня все-таки есть еще один снимок в запасе, мадам.

– Мэтр.

– Мэтр…

Я обернулась. Его взгляд тотчас снова скользнул в мое декольте, как мышь в нору, – должно быть, это был рефлекс, потому что репортер сразу спохватился и отвел глаза:

– Вы правы, я профессионал, и у меня не бывает испорченных негативов, но вторую фотографию я всегда снимаю на всякий пожарный, для подстраховки, как у нас говорят. – Он примолк, морально раздавленный, однако быстро понял, что просто так я не уйду, и, добавив: – О, сейчас я вам ее покажу! – взвился с кресла, как подброшенный пружиной.

Все выходные я, охваченная исследовательским азартом, провела с лупой в руках, разгадывая ребус, точнее играя в «найди десять отличий». Фотография, которую мне отдал Эжен Слабосиль, была снята за несколько секунд до той, что уже была в моем распоряжении, и первое отличие сразу бросалось в глаза – на ней не было больших черных рук, обхвативших шею Розы Озёр, так что неудивительно, что полицейские ею не заинтересовались (репортер поклялся мне, что предоставил им оба снимка).

Еще на второй фотографии не хватало нескольких зонтов – их пока не открыли. Но люди вокруг жертвы убийства и там, и там были одни и те же, в том же количестве – ни больше ни меньше. Люди с теми же выражениями лиц и с глазами, устремленными в одном направлении. Все их внимание было обращено к сцене и спектаклю, который на ней разыгрывался. У Розы вид был завороженной зрелищем. У ее соседки, толстой блондинки, похожей на младенца-переростка, – тоже.

В кадре не было ни единого черного лица; ни одного человека с кожей темнее, чем у остальных, не наблюдалось. Преимущество черно-белых фотографий в том, что на них резче проступают контрасты – будь Мишель Панданжила в тот момент поблизости от Розы Озёр, он выделялся бы среди бледнолицых зрителей, как нос посреди физиономии. Можно ли было считать это прогрессом в нашем деле? Я пока еще не знала. Если Мишеля не видно на снимке, это не значит, что его не было на площади – он мог скрываться под каким-нибудь зонтом из тех, что окружали Розу Озёр, мог затаиться в ожидании своего часа. Стоит мне опрометчиво бросить судье Ажа эту крошку, он устроит из нее пир на весь мир.

В конце концов я положила оба снимка на кухонный стол и пошла готовить рагу из баранины, чтобы отвлечься. Был вечер воскресенья, и я еще не догадывалась, что через несколько часов вся эта история примет совершенно неожиданный оборот.

Часть третья
Кристиан и Мариза Озёр

Адвокат может выстраивать защиту двумя способами.

Первый, наиболее распространенный, – это доказать, что подзащитный не имел возможности совершить преступление, в котором его обвиняют. То есть убедить суд в том, что у него есть алиби. Alibi – латинское слово, означающее буквально «в другом месте», а в юридическом смысле это установленный факт, что в инкриминируемое время (как правило, в момент смерти жертвы, определенный судмедэкспертом) подозреваемый не мог находиться на месте преступления. Учитывая, что род людской не наделен даром вездесущности, алиби следует считать одним из лучших, а может, и лучшим доводом защиты. Надо только его обосновать, то бишь удостоверить, что обвиняемый в означенное время действительно был далеко. А Мишель Панданжила в интересующий нас момент находился у себя дома один… один-одинешенек, всеми заброшенный… что-то я, кажется, отвлеклась… в общем, он был дома без свидетелей, которые могли бы это подтвердить.

Второй способ снять обвинение со своего клиента – это самостоятельно найти убийцу. Вести расследование параллельно с полицией, землю носом рыть, копаться в грязном белье, лазить по помойкам, опрашивать случайных свидетелей, проверять и перепроверять их показания, искать мотив, собирать доказательства, обрабатывать подозреваемых, чтобы в конце концов вычислить настоящего преступника и швырнуть его в зубы правосудию с надеждой, что оно выпустит предыдущую жертву. Тогда гиены отползут от вашего клиента и примутся рвать на части новую добычу. В целом адвокаты довольно редко применяют второй способ на практике. И не потому, что для этого им не хватает способностей; наоборот, адвокаты – заправские сыщики, и зачастую в расследовании преступлений они куда компетентнее и эффективнее, чем сотрудники полиции, ведь мы финансово заинтересованы в установлении истины, тогда как какой-нибудь полицейский инспектор исправно получает зарплату в конце месяца, независимо от того, раскрыл он дело или нет. Тем не менее повторяю: мало кто из нашей братии берется за поиск истинного виновника, и нетрудно догадаться почему. Потому что нередки случаи, когда через много дней, порой недель, а то и месяцев скрупулезного расследования адвокат и правда находит настоящего преступника. Догадайтесь с трех раз, кто им оказывается. А я вам скажу – его собственный клиент…

Так или иначе, я все же решила найти другого вероятного подозреваемого и по этому поводу обратила свое внимание на Кристиана Озёра, вдовца Розы, ибо у задушенной женщины были муж и ребенок – сын Эдмон двух лет от роду.

Возможно, это был ложный след, но он должен был помочь мне хотя бы ненадолго отвлечься от мыслей о Мишеле Панданжила и в случае мало-мальского успеха подать голодным судьям, жадным до свежей плоти и крови, новое блюдо на подзаправку. Чем богаче меню в таких случаях, тем лучше.

При проведении «нормального» расследования, то есть в работе над делом об убийстве, когда в руки полицейским с первых секунд не падает снимок жертвы с черными пальцами на шее и по странному стечению обстоятельств в городе, где произошло душегубство, не живет чернокожий человек, так вот, при «нормальном» расследовании полицейские сразу бы допросили вдовца жертвы. Общеизвестно, что большинство убийств совершаются теми, кто жертву близко знал, а зачастую и жил с ней под одной крышей.

Первое, что меня удивило, когда я немного покопалась в биографии убитой женщины, – это ее место жительства. Я думала, Роза Озёр – горожанка, но она жила не в М., а в нескольких километрах по П-ской дороге, среди полей, на огромном земельном участке, почти целиком превращенном в сельскохозяйственные угодья. И у меня сразу возник вопрос: почему Кристиан Озёр, если придерживаться версии, что это он – убийца, не избавился от жены где-нибудь на безлюдных тропинках в своей фермерской глуши? Фруктовые сады, горы, лес – укромных местечек, где можно тихонько, чтобы никто не заметил, убить и закопать человека, там хватало с лихвой. Зачем же рисковать, совершая преступление посреди толпы из пяти сотен зевак на центральной площади самого большого города в регионе? И поскольку этот вопрос неизбежно прозвучал бы в суде, на него надо было заранее найти ответ.

Когда я приехала к Кристиану Озёру он наводил порядок в сарае. Услышал шум двигателя остановившейся машины, обернулся и, уперев руки в бока, воззрился на меня с любопытством, но без особого удивления, как будто привык, что в его саду может в любой момент припарковаться чужой автомобиль.

В его владениях все было устроено самым обычным для сельской местности образом, но для нас, горожан, привыкших находиться в окружении стен и оград, это могло бы показаться странным и чуждым. Как будто бы здесь, на природе, чувство собственности, столь развитое у людей в черте города, не имело значения. У нас – ворота, двери, консьержи, а у самых богатых – личная охрана и сторожа; чтобы кого-то найти, нам приходится преодолеть множество препятствий. Здесь же от меня требовалось просто катить на машине по грунтовой дороге среди персиковых садов, а потом я сразу оказалась в садике у частного дома.

Люди, не испорченные городским образованием, считают немыслимым ломиться в чужой дом, если их туда не пригласили, потому и оград не строят.

– Месье Озёр? – уточнила я, опустив стекло в своем автомобиле.

Мужчина у сарая кивнул. Лицо у него было сморщенное, как подсохшая оливка, и цвет тоже казался оливковым – такой оттенок обретает кожа тех, кто много времени проводит на солнцепеке. На щеках вдовца топорщилась трехдневная щетина. Он был невысок и коренаст, наверняка физически очень силен и крепок, как человек, годами трудившийся на земле, но те же труды состарили его раньше срока, сообщив фигуре усталый и поникший вид. На Кристиане была рубашка в желто-черную клетку с закатанными рукавами и короткие, чуть ниже колен, рабочие штаны. «Как можно так одеваться посреди зимы? Неужели январские морозы ему нипочем?» – мысленно удивилась я. Затем поправила прическу, бросив на себя взгляд в зеркало заднего обзора, вышла из машины и одернула платье, приводя его в порядок.

– Вы кто такая?

Признаться, что я адвокат, защищающий человека, которого обвиняют в убийстве его жены, было бы чистым безумием, поэтому я сказала, что работаю в страховой компании. Порой приходится лгать, чтобы докопаться до истины. Он покачал головой, изобразив фальшивый интерес, скрылся в сарае за большим трактором и вернулся через пару секунд с деревянным ящиком в руках, в котором лежали яблоки. Достал одно, завернутое в бумагу, расправил обертку и протянул мне.

«Не ждите непогоды, застрахуйте свой урожай от града», – прочитала я.

– Мы заворачиваем все фрукты в эти рекламные листовки, – усмехнулся Кристиан. – Они так лучше хранятся.

Я улыбнулась в ответ.

– Знаете, как говорят? – продолжил он. – Страховые компании предлагают вам зонтик в хорошую погоду…

– И отбирают его, когда идет дождь, – закончила я за него. – В мои намерения не входит навязывать вам страховку, месье Озёр, я приехала из-за… вашей покойной жены. Видите ли, Роза оформила договор страхования на случай внезапной смерти несколько месяцев назад, – солгала я опять, – и сейчас выяснилось, что вы единственный бенефициар.

Он нахмурился – видимо, не очень-то поверил. Я и сама понимала, что прозвучало это неправдоподобно. Всю дорогу, сидя в машине, я выдумывала подходящий предлог, чтобы объяснить свой визит, но ничего оригинального мне на ум не пришло. Импульсивность зачастую плохо сказывается на качестве моей работы. Бывает, я действую под влиянием порыва и на сей раз тоже поторопилась. «Зачем тебе понадобилось мчаться сюда сломя голову именно сегодня?» – мысленно укоряла я себя, проклиная свою склонность поступать поспешно и необдуманно.

– Мой визит – всего лишь формальность. Деньги вы получите только через пару месяцев.

Он почесал лоб, явно чувствуя неловкость:

– Я был не в курсе.

– Такое часто случается.

– Зачем Розе понадобилось страховать свою жизнь?

– Люди делают это по разным причинам. На здоровье она не жаловалась, у нее не было на сей счет опасений, но… Может быть, продолжим разговор в доме? Что-то совсем похолодало.

– О, конечно, идемте.

Мы направились к крыльцу, он пропустил меня вперед, затем отвел на кухню:

– Хотите кофе?

– Я бы предпочла бокал белого вина, – отважилась я сказать.

Он улыбнулся, сходил в винный погреб и вернулся с бутылкой.

Честно признаться, сама не знаю, чего я ожидала от этой встречи. Вероятно, мне просто хотелось увидеть своими глазами вдовца Розы Озёр, посмотреть, как он выглядит. Иногда я мечтаю обрести волшебный дар, который позволит угадывать, убийца передо мной или нет, с одного взгляда. Но чем больше я смотрела на хозяина дома, тем меньше понимала, кто он такой.

Кристиан Озёр между тем смотрел на меня так, будто он задал вопрос и ждет ответа, – так и застыл, поднеся горлышко бутылки к пустому бокалу, выставленному для меня.

– Простите?.. – не выдержала я.

– Вы не назвали свое имя.

– О… Мари, – произнесла я первое имя, пришедшее в голову.

– Тогда за ваше здоровье, Мари. – Он как будто бы поверил и этой лжи, наполнил мой бокал, налил себе и выпил вино залпом.

– Полиция, наверное, провела у вас обыск? – спросила я, уже зная ответ.

– Каков размер страховой выплаты? – поинтересовался он, беззастенчиво проигнорировав мой вопрос.

– Э-э… десять тысяч франков.

– Внушительная сумма! – Он налил себе еще вина. – Когда вынесут приговор негру?

– Месье Панданжила освободили из-под стражи, пока полиция ищет новые улики.

Тут уж Кристиан Озёр был в курсе, и совсем не это он хотел от меня услышать. По его мнению, «негр» должен был заплатить за смерть его жены в любом случае рано или поздно. Я мысленно ухмыльнулась, представив себе лицо вдовца, когда он поймет, что не получит ни франка по мнимой страховке. Это была моя маленькая месть, потому что он принадлежал к вражескому лагерю. Для меня все люди разделились на две категории: те, кто на моей стороне, и те, кто против. К сожалению, категория противников была куда многочисленнее.

– А что полиции еще нужно?

– Всего лишь доказать, что он действительно убил вашу жену, месье Озёр. – Я пожала плечами. – Не более того.

Он снова нахмурился и долго буравил меня взглядом. Я уже начала опасаться, что он догадался о моих истинных намерениях. Впрочем, я и сама-то о них толком не знала. И со своей стороны тоже разглядывала его лицо, казавшееся непроницаемым. Без ложной скромности скажу, что немного умею читать по лицам, и этот человек вовсе не выглядел удрученным потерей жены. На его лице не просматривалось и намека на опустошенность, подавленность, скорбь – чувства, которые накладывают свой отпечаток на облик даже самых сильных людей. Ранняя седина в его волосах, морщины, тяжеловесные скупые жесты никак не соотносились со смертью Розы, не были ею обусловлены, существовали сами по себе.

– Вы не знаете, может, у кого-то были причины желать зла вашей супруге?

Он уставился в окно. Думаю, виной тому были не тоска по Розе и не замешательство, а скука. Между деревьями бегала большая собака – охотничья или сторожевая. Кристиан Озёр глаз от нее не отводил, даже когда рассеянным, машинальным жестом поднес к губам фарфоровую чашку, в которую плеснул себе вино. Вино в фарфоровой чашке…

– Мы люди мирные, ни с кем не ссорились.

– Конечно, месье Озёр. Просто я пытаюсь разобраться…

И в этот момент мне стало ясно, что я совсем ничего не знаю о Розе. Не знаю о ее привычках и характере. Внушала ли она симпатию? Чем любила заниматься в жизни? Что она нашла в этом мужчине? Сумел ли он сделать ее счастливой? Я знала только ее лицо – затерянное в толпе на черно-белой фотографии.

Однако дальнейшие расспросы могли вызвать у вдовца подозрения.

– Что ж, мне пора, месье Озёр. Вы получите деньги, как я и сказала, через пару месяцев. Мне просто хотелось объявить вам об этом лично – так все же лучше, чем посылать извещение по почте.

Я встала и протянула ему руку. Жесткие, шершавые пальцы обхватили мою ладонь и сжались на ней. Я представила, как эти заскорузлые пятерни скользят по красивому телу Розы. По ее шее, груди, животу. Ощущение, которое у меня тотчас возникло, было самым что ни на есть омерзительным.

– Кстати, месье Озёр, какой у вас рост?

Мой вопрос его удивил. Он пожал плечами, наливая себе еще вина:

– Метр семьдесят, а вам-то что?

– Ничего, месье.

«Мерку снять для вашего гроба», – могла бы я сказать, но сдержалась. Развернулась и зашагала к своей машине.

Если муж ниже жены – это не преступление. Не то чтобы это было очень красиво, конечно, сама я такую разницу в росте терпеть не могу, но все-таки не преступление. Разве что в том случае, когда вы ищете подозреваемого в убийстве, который ниже своей жертвы. И у нас был именно такой случай. Убедительного довода защиты для обсуждения в суде из этого сделать пока что я не могла – не исключено, что у меня и впредь ничего бы не получилось, – но я почуяла след, нащупала путь, пока лишь начало едва заметной тропинки, ступила на нее и устремилась дальше с величайшим энтузиазмом.

Перед возвращением в М. я задумала провести маленький эксперимент. Мне понадобилось три четверти часа, чтобы доехать на машине из М. до владений Кристиана Озёра, и я решила проверить, можно ли это время сократить. Обратно я мчалась на бешеной скорости, рискуя напропалую, и сумела улучшить свой первый результат на двадцать пять минут. В результате выяснилось, что расстояние от дома Кристиана Озёра до центральной площади города М. возможно преодолеть за двадцать минут. Значит, на дорогу туда-обратно у него могло уйти сорок минут плюс еще двадцать на то, чтобы найти в толпе Розу и задушить ее. Итого: муж, располагающий автомобилем – я видела его машину, припаркованную рядом с трактором в сарае, – имел возможность совершить злодеяние, уложившись в один час, это было физически выполнимо. А один час – как раз тот промежуток времени, в течение которого он отсутствовал на ферме в то утро, когда произошло убийство его жены. Только вот часы эти не совпадали, на чем и основывалось его алиби.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Герр Базиль, сидите на месте!» (нем.)

Вернуться

2

Мастерская по ремонту паровой сельскохозяйственной техники (нем.).

Вернуться

3

Поклонение пастухов младенцу Иисусу описано только в одном из четырех Евангелий – от Луки. – Примеч. пер.

Вернуться

4

После смерти (лат.).

Вернуться

5

Наоборот (лат.).

Вернуться

6

Вживую, непосредственно (лат.).

Вернуться

7

Паэлья – традиционное испанское блюдо из риса с шафраном, в которое добавляют овощи, морепродукты, курицу и т. д.

Вернуться