Зумар Азимжан
Сага о Тархане

Книга “«Сага о Тархане”

Глава 1 Степь.

Едва первые лучи солнца коснулись вершины гор, двенадцатилетний Тархан сквозь сон услышал приглушенные шаги отца. Отец собирался в долгий путь – пасти отару. Мальчик потянулся и сел на своей постели, а отец, заметив, что сын проснулся, молча протянул ему кружку с парным козьим молоком.Сердце Тархана радостно екнуло, он уже было потянулся к желанному угощению, но мягкий, однако настойчивый голос матери остановил его:

– В нашем доме сначала умывают лицо и руки, а уж потом садятся за стол.

Словно горный ветерк, Тархан вылетел из юрты и, щеголяя перед утренней прохладой, быстро ополоснул лицо и ладони. Взгляд его беспокойно скользнул к сестре, уже пригубившей свою кружку. «Хоть бы немного оставила», – пронеслось в голове. Он ринулся обратно, и – о радость! – на столе стоял его глиняный пиала, полная живительной прохлады. Сестра как раз смахивала тыльной стороной ладони белую капельку с губ. Не теряя ни секунды, Тархан пристроился рядом и сделал первый глоток.На вкус оно было нежным, прохладным и утоляло самую томительную жажду. Тархан пил большими глотками, не отрываясь, и вскоре пиала опустела.

– Мама, можно еще? – с надеждой протянул он пустую посудину.

Мать наполнила пиала до краев, а затем, взяв за руку дочь, вышла из юрты – предстояло подоить коз.Тем временем отец Тархана, закончив с утренним удойом коров, готовился к выпасу овец. Мальчик, не в силах сдержать нетерпения, принялся упрашивать:

– Отец, возьми меня с собой! Прошу тебя!

Отец молча смотрел на него, а потом, тронутый его рвением, крепко обхватил за руку, легко поднял и усадил перед собой на круп своего коня по имени Конь. Так, за спиной отца, чувствуя биение его надежного сердца, Тархан и отправился в горы, к ждущей его отаре.Целый день отец, прикорнув на солнечном пригорке, лениво наблюдал за происходящим, доверяя сыну свою нехитрую работу. А для Тархана это стало настоящим приключением. Он не просто пас овец – он играл с ними. Он бегал наперегонки с резвыми ягнятами, которые то и дело норовили отбиться от стада, чтобы погнаться за пестрой бабочкой. Он старался быть как отец – серьезно и громко покрикивал на непослушных барашков, пытаясь построить их в послушную группу. Он лежал в траве, вглядываясь в проплывающие облака, а доверчивые овцы щипали сочную горную траву прямо рядом с ним, их теплое дыхание и равномерное жевание создавали умиротворяющую мелодию дня. Для Тархана это был не труд, а величайшая радость – чувствовать себя частью этого огромного, живого мира, хранителем пушистого стада под бездонным небом.

Ещё не достигнув места сбора, где-то в зените дня, на самом краю бескрайней степи, взгляд отца Тархана выхватил одинокую точку. Пыльный столб, а в нём – всадник, скачущий с той предельной отчаянной скоростью, с которой скачут лишь тогда, когда весть не терпит ни мгновения промедления. Сердце батыра, знающее язык степных гонцов, ёкнуло. Он резко осадил коня, встал во весь рост на стременах, и рука сама легла на рукоять меча.Незнакомец мчался прямо на него. Отец одним движением вскинул лук, но тут же опустил его – он узнал в осанке и манере держаться человека из личной гвардии хана. В следующее мгновение оба всадника, взмыленные кони, встретились в клубах золотой пыли.

«Батыр!» – выдохнул гонец, его грудь вздымалась, а лицо было залито потом. – «Весть хуже не бывает. Племена с Крайних Земель собрали тучи всадников. Их копья жаждут наших пастбищ, а глаза – наших стад. Хан зовёт. Только твоё имя, как щит, может укрепить дух нашего воинства».

Отец выслушал. Не было времени на раздумья. Кивок его был суров и краток.

«Скажи Хану, что я еду»

Он развернул коня и во весь опор помчался обратно, к тому месту, где оставил сына. Мысль о Тархане, одном под огромным небом, жгла ему душу.Отцовский наказ.Тархан, загонявший отару в общее стадо, увидел одинокую фигуру отца, скачущую к нему. Сердце ёкнуло от надежды – может, всё отменилось? Но, подскакав вплотную, отец не стал слезать с коня. Его лицо было словно вырублено из гранита.

«Сын, слушай и запомни каждое слово, – голос отца звучал тихо, но с силой стали. – Я еду в центр степи, на сбор войска. Твоя задача – отвести весь наш скот домой. Скажи матери: пусть собирается. Собирает всё, что можно увезти. И если я не вернусь с первой зарёй через три дня, или не пришлю гонца – вам нельзя ждать. Вы должны идти. На восток. Спросите дорогу к Орхан-хану. Скажите, что я прислал вас. Он даст вам кров и защиту».

Отец соскочил с коня, в последний раз крепко, до хруста в костях, обнял Тархана, прижал его голову к своей груди, вдыхая запах его волос – запах дома, солнца и беззаботности, которую он шёл защищать.

«Береги их, сын мой. Ты теперь мужчина в этом доме».

И вот он снова в седле. Ещё один пронзительный взгляд – и он превратился в пылящую точку, догоняя гонца. Тархан стоял, чувствуя на плечах невидимую тяжесть, холодный ужас и горькую гордость.

К вечеру, гонимый страхом и долгом, Тархан пригнал скот к родной юрте. Он, запыхавшийся, с глазами, полными ужасающей правды, выпалил матери всё, как было, слово в слово.Лицо матери побелело, как горный снег, но в её глазах не было паники – лишь решимость, отточенная годами жизни в степи, где опасность – вечная спутница. Она не проронила ни слезинки, лишь кивнула.

«Так и сделаем, как велел твой отец».

Началась спешная, но выверенная работа. Тархан и сестра помогали матери собирать пожитки, сворачивать войлок, вьючить самого сильного верблюда. Всё, что было дорого сердцу и необходимо для жизни, умещалось в несколько тюков. Кое-как, за несколько часов, они справились. Настал вечер, тихий и тревожный.

Тархан лежал в темноте, уставившись в потолок юрты. Где сейчас отец? Спит ли он под звёздами или уже мчится навстречу врагу? Грызущая тоска съедала его изнутри. Он скучал по его сильной руке, по его спокойному голосу.И тут он услышал это – тихий, приглушённый всхлип. Едва уловимое прерывистое дыхание. Мать плакала. Тархан молча поднялся, подошёл к её ложу и, не говоря ни слова, обнял её. Мать взяла его руку в свои, крепко сжала, словно боясь отпустить, и потянула к себе. Так они и уснули – вместе, обнявшись, находя силы друг в друге.Перед тем как сомкнуть глаза, Тархан посмотрел на спящую сестру. Та посапывала беззаботно, её детский мир ещё не был разрушен. И он был безмерно рад за неё. Пусть хоть её сон будет спокоен в эту страшную ночь. А его стражем будет тревога и тяжёлое, как камень, ожидание рассвета.

Шли дни, похожие один на другой, как звенья одной бесконечной цепи. Они жили в томительном промежутке между надеждой и страхом, а степи молчали. Каждое утро Тархан первым делом вскарабкивался на ближайший холм и подолгу вглядывался в дрожащую мареву на краю света, выискивая знакомый силуэт всадника. Мать старалась не смотреть в ту сторону, но её спина, всегда такая прямая, с каждым днём сгибалась чуть сильнее.На исходе второй недели, когда отчаяние уже начало подтачивать их души, Тархан замер. На горизонте, в зное, возникла точка. Сердце его ёкнуло и забилось, как птица в клетке.

– Отец! – вырвался у него счастливый крик, и он помчался к юрте, чтобы сообщить радостную весть.

Но с каждым шагом всадника, приближавшегося к стойбищу, надежда таяла, как весенний снег. Это была не гордая осанка батыра, а усталая поза воина, вернувшегося с поля боя. И ко́нь под ним был чужой, без знакомой белой звезды на лбу.Воин, весь в пыли и скорби, остановился перед ними и медленно спешился. Он не поднимал глаз, и по этому одному жесту они всё поняли.

– Батыр пал в сече, – голос незнакомца был хриплым и безжизненным. – Он сражался у самого знамени хана. Перед последней битвой он нашёл меня и сказал: «Если я не вернусь, скачи к моим. Скажи правду. И помоги им дойти до востока».

Мать Тархана не закричала. Она просто рухнула на землю, как подкошенный цветок, и тихий, животный рёв, от которого застыла кровь, вырвался из её груди. Тархан бросился к ней, пытаясь поднять, обнять, но её тело было безвольным и тяжёлым.Время для скорби не было. Воин, представившийся Елберсом, взял на себя команду. Сборы были быстрыми и безмолвными. Мать, обессиленную горем, бережно уложили на верблюда, укутав в кошму. Всё их богатство, весь их мир теперь умещался в караван из двух верблюдов, ста двадцати семи овец, трёх коров и двух коней. Один из них – боевой конь отца. Елберс подвёл его Тархану.

– Он твой теперь. Батыр хотел бы этого.

Тархан вскочил в седло. Оно хранило отцовское тепло. Сжимая в руках поводья, которые так часто держал его отец, он повёл то, что осталось от его семьи, на восток. Он не оглядывался назад – сзади оставалась могила его детства.

Десять дней они шли почти без остановок. Степь меняла свои краски, но горечь утраты оставалась неизменным спутником. Тархан вёл скот, сестра помогала с овцами, а Елберс нёс дозор, его зоркие глаза постоянно сканировали горизонт.

По ночам Тархан слышал, как мать тихо плакала, укрывшись в войлоке. Он подходил, садился рядом, и они молча смотрели на чуждые звёзды.Он взрослел с каждым милей этого пути. Боль закаляла его душу, а ответственность за семью выковывала характер. Он вёл вперёд не просто стадо – он вёл вперёд память об отце, надежду на выживание и зародыш новой жизни, которую им предстояло начать на чужой земле, под покровительством незнакомого хана.

Они шли, подгоняемые страхом, уже который день, когда вечернее солнце стало окрашивать степь в багряные тона. И вдруг тишину разорвал испуганный крик сестры:

– Смотри! Кто это?

Тархан обернулся. На гребне холма, откуда они только что спустились, чёрными силуэтами на фоне кровавого заката замерли несколько всадников. Сомнений не было – это были не кочевники и не торговцы.Елберс, взглянув, сжал рукоять меча так, что костяшки его пальцев побелели.

– Враги. Догнали. – Его голос был спокоен, но в глазах вспыхнула холодная сталь. – Тархан, веди караван к тем скалам! Быстрее! Я задержу их.

Он развернул коня, выхватив клинок. Тархан, сердце которого готово было выпрыгнуть из груди, с отчаянным криком погнал верблюдов и скот к далёкому уступу, единственному укрытию в бескрайней степи. Последнее, что он увидел, оглянувшись, – как Елберс, одинокий и величественный, ринулся навстречу группе преследователей.

Схватка была короткой и жестокой. Блеснули сабли, и верный воин бесшумно рухнул на землю, которую поклялся защитить.Враги, даже не замедляя хода, понеслись к каравану.

Тархан отчаянно озирался, ища глазами оружие, палку, камень – что угодно, чтобы дать последний бой. Но тёмная туча накрыла его сознание прежде, чем он успел что-либо сделать. Чьё-то сильное руки схватили его, а на лицо набросили мешок, пропахший травой и чем-то сладковато-одурманивающим.

Очнулись они уже утром. Голова гудела, во рту стоял горький привкус страха и неволи. Тархан почувствовал, что руки у него связаны за спиной. Мать и сестра шли рядом, бледные, но не связанные – их не сочли опасными.

Враги, грубые и молчаливые, вели их на запад – туда, откуда они с таким трудом бежали.Две недели изнурительного пути пролетели в туманной апатии. Степь, когда-то бывшая их домом, теперь казалась гигантской тюрьмой без стен. Наконец, на горизонте показались знакомые очертания – их родные земли, но теперь увенчанные чужими знамёнами. Их пригнали в ставку, что раньше принадлежала их хану. Теперь здесь пировали завоеватели.Их привели в шатёр к новому правителю. Хан, человек с холодными, словно зимнее небо, глазами и жирной бородой, лениво окинул их взглядом.

– Женщины, – бросил он, указывая на мать и сестру, – будут служить в моём доме. Убирать, готовить. Присматривайте за ними.

Потом его взгляд упал на Тархана, который пытался встать между матерью и воинами.

– А этого щенка, с потомством батыра в крови, – в зиндан. Пусть остынет и забудет о своей гордости в темноте.

Грубые руки тут же вырвали Тархана из объятий матери. Он успел увидеть, как по её лицу, искажённому ужасом, катятся слёзы, как сестра прижимается к ней, маленькая и беззащитная. Его потащили прочь, вглубь лагеря, к низкой, вкопанной в землю каменной яме с решёткой вместо двери. Последнее, что он увидел, прежде чем его толкнули в гнилостный мрак, – узкую полоску неба, которое больше не было его.

Десять дней в сыром, промозглом зиндане показались вечностью. Когда Тархана, исхудавшего и покрытого грязью, наконец вывели на свет, он был уже не сыном батыра, а рабом. Его заставили выполнять самую чёрную работу: чистить стойла, носить воду и прислуживать воинам. Мать и сестру он видел лишь украдкой – они работали в женской половине стойбища, их красота, когда-то бывшая предметом гордости, теперь стала опасным проклятием.Шли дни, похожие на мрачный сон. Однажды в ставку прибыл высокий гость – сам главный хан, чьи войска захватили эти земли. Устроили пир. Тархану было приказано подавать кумыс и баранину. Его сестра, дрожа, разносила чаши. И вот, пьяный взгляд главного хана задержался на ней. Он указал на неё пальцем с тяжелым перстнем.

– А это кто? Девица цветёт, как весенний тюльпан в степи.

– Одна из моих рабынь, – ответил местный хан, его хозяин.

– Подари её мне, – безраздельным тоном, не терпящим возражений, сказал главный хан. – Она скрасит мой путь.

Хан-победитель лишь ухмыльнулся: «Бери, с одним ртом меньше будет».На следующее утро пришли воины, чтобы забрать девушку. Мать, как раненая волчица, бросилась к дочери, вцепилась в её одежду, пытаясь вырвать её из рук стражников. Её отшвырнули, осыпая ударами, пока она не затихла на земле, истекая кровью и слезами.

– Уберите эту сумасшедшую! – рявкнул хан.

Тархан, увидев это, с рыданием бросился вперёд, но один из воинов встретил его точным ударом рукояти плети по голове. Свет померк, и юноша рухнул без чувств.Он очнулся уже глубокой ночью. Голова раскалывалась, а на душе была пустота, выжженная ненавистью. И тут из ханского шатра донёсся сдавленный крик – голос его матери. Тархан поднялся и, как призрак, подкрался к роскошной войлочной палатке.Через щель в пологе он увидел то, что отняло у него последние остатки детства. Хан совершал своё дело, а его мать, с потухшим взором и искажённым от боли лицом, безвольно лежала под ним.В ту секунду Тархан почувствовал, как по жилам разливается ледяная ярость. Рука сама потянулась к ножу, валявшемуся у разделочного столба. Но ноги не сдвинулись с места. Он понял: один неверный шаг – и он умрёт, а мать ждёт ещё более страшная участь. Стиснув зубы до хруста, с глазами, полными беспомощных слёз ярости, он отступил во тьму. В ту ночь в его сердце, словно раскалённое железо, вплавилась одна всепоглощающая эмоция – тихая, безжалостная ненависть. Ненависть к хану, к поработителям, ко всему этому миру, отнявшему у него отца, сестру, честь матери и его собственную свободу. Он был рабом, но в его груди отныне жил убийца, ждущий своего часа.

Дни слились в череду унижений. Каждую ночь Тархан, убираясь в конюшне, слышал приглушённые крики из ханского шатра, и каждый из них оставлял в его душе новый шрам. Ненависть, тлеющая в нём, превратилась в холодный, отточенный план.Он заметил, как старый лекарь готовит отвары для воинов. Улучив момент, Тархан выкрал мешочек с особыми сушёными листьями, о которых шептались рабы – «трава долгого сна». В эту ночь, разнося ужин стражникам и воинам, его рука была твёрдой. Он действовал как тень, без колебаний, подсыпая горьковатый порошок в их пищу и кумыс.Час спустя лагерь погрузился в неестественную, звенящую тишину, прерываемую лишь храпом спящих солдат. И тут – знакомый, леденящий душу крик. Чаша переполнилась.Тархан выскользнул из конюшни и, не скрываясь больше, вбежал в шатёр. Хан, застигнутый врасплох, отпрянул от женщины и вскочил с ложа.

– Ты что, сопляк?! Вон отсюда! – проревел он, но в его глазах мелькнул страх.

Он был непривычно один.В ответ Тархан молча выхватил из-за пояса короткий, острый нож, которым всего час назад резал сено. Он шёл на хана, и в его взгляде горела вся накопленная боль.

– Стой! Я дам тебе всё! – завопил хан, отступая и спотыкаясь о ковры. – Скот, золото! Прошу, пощади!

Но мольбы были тщетны. Тархан, движимый слепой яростью, вцепился в его жирную бороду, дёрнул на себя и с силой, о которой сам не подозревал, вонзил нож в шею врага. Один раз. Два. Три… Алая кровь хлынула на узорчатые ковры, заглушая хриплые предсмертные хрипы.Он обернулся к матери. Та сидела, прижавшись к стене, с глазами, полими пустоты и ужаса. Она не могла даже плакать, лишь беззвучно шевелила губами.

– Мама, бежим! – прошептал Тархан, пытаясь поднять её.

Но её тело было обмякшим и безвольным, разум отключился от пережитого кошмара.Тархан понял – ей не уйти. Схватив тело хана, он потащил его к выходу из шатра. Он облил кровью одного из усыплённых стражников, сунул ему в руку окровавленный нож, стараясь сделать вид, что охранник зарезал хана в ссоре.Затем он подбежал к загону, вскочил на самого резвого коня и, не оглядываясь, погнал его прочь из ненавистного стойбища. Он скакал в сторону далёких гор, на восток, туда, где когда-то было солнце.

Холодная ночь поглотила его, а сзади, на захваченной земле, оставалось всё, что он любил, и всё, что он ненавидел. Он был один, но впервые за долгое время – свободен.Он скакал без оглядки, подгоняемый страхом и яростью, пока первые лучи солнца не начали золотить вершины далёких гор. Три дня он скрывался в степях, пока не наткнулся на небольшое озеро, где расположился на привал караван хазаридов – купцов, слывших своими знаниями дальних путей.Смешавшись с толпой, Тархан подошёл к старшему торговцу. Достав из-за пазухи тяжёлый кошель с золотом, вынесенным из шатра убитого хана, он протянул его купцу.

– Отведите меня в Самарканд, – попросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Это ваша плата.

Глаза хазарида блеснули при виде золота. Он кивнул, широко и гостеприимно улыбнувшись.

– Да будет путь твой благословен, юноша. Самарканд – наш путь. Отдохни, ты в безопасности.

Глава 2 Мамлюк

Два дня, а затем ещё три, караван двигался на восток. Наконец, они достигли шумного приграничного города. Купцы принялись за привычное дело – торговать. Тархан, почувствовав минутную безопасность, ушёл вглубь базара, глаза его разбегались от диковинных товаров, которых он не видел никогда в жизни.Он не знал, что в его отсутствие старший торговец, чья улыбка оказалась дешевле пыли, нашёл местного работорговца.

– Крепкий мальчишка, из хорошего рода, – бросил хазарид, – три золотых, и он твой.

Когда Тархан вернулся к месту стоянки, один из слуг поднёс ему кувшин с прохладным кумысом. Парень жадно напился, не подозревая, что напиток был сдобрен тем же снотворным зельем, что он когда-то использовал сам. Полубессознательного, его отвели на склад работорговца.Очнулся он в кромешной тьме, в помещении, пропахшем потом и страхом. Когда глаза привыкли к полумраку, он разглядел десятки пар глаз, смотревших на него с безразличием или сочувствием. То были дети – мальчики и девочки, младше и старше его, все одинаково испуганные и потерянные.

– Что случилось? Где мы? – прошептал Тархан.

– Нас украли, – тихо ответил кто-то из угла. – Теперь мы товар. Не знаем, что с нами будет.

Через два дня дверь скрипнула, и вошёл работорговец в сопровождении важного на вид человека в чужеземной одежде. Незнакомец медленно прошёл вдоль рядов пленников, внимательно вглядываясь в лица, ощупывая мускулы. Он долго и придирчиво отбирал. Его взгляд задержался на Тархане. В итоге он отобрал его и ещё девять мальчиков.Их вывели на окраину города, где незнакомец о чём-то коротко поговорил на непонятном языке с начальником охраны очередного каравана – на этот раз большего и лучше вооружённого. Получив кивок, он передал парней под стражу. Всю оставшуюся ночь они просидели под бдительным взглядом стражников, в страхе и неизвестности, в то время как караван готовился к выходу с первыми лучами солнца.Караван наконец-то двинулся в путь. Десять парней, скованные одной длинной цепью, шли в самой середине каравана, плечом к плечу, вынужденные подстраиваться под единый шаг. Тархан чувствовал лишь глухую усталость и непрестанную душевную боль – в мыслях он возвращался к матери, к сестре, к погибшему отцу. Ноги их были обернуты лишь тряпичными портянками, и каждый камень, каждая колючка и заноза на пути впивались в стопы, напоминая о бесправии и унижении.

Мысль о побеге не оставляла его ни на день. Он твердо решил вырваться на свободу и во что бы то ни стало добраться до Орхан-хана – единственного, кто мог дать ему шанс на спасение и возвращение чести. И потому Тархан каждый день, украдкой, изучал караван. Он запоминал лица солдат, их распорядок, привычки купцов, устройство повозок, искал малейшую слабину в охране и думал, как можно освободить запястья от тугой железной петли. Но месяц шёл за месяцем, а способа он так и не находил.

Когда до Багдада, по словам старшего погонщика, оставалось около недели пути, Тархан понял – ждать больше нельзя. Пришла пора действовать.

В ту ночь, когда лагерь погрузился в глубокий сон, а храп стражников сливался с стрекотом цикад, он начал действовать. Осторожно, стараясь не звякнуть цепью, он приподнялся, но неловкое движение, усугублённое скованностью, привело к падению. Он рухнул на землю, и железное кольцо с силой врезалось ему в запястье. Сердце замерло – но никто не проснулся. Однако в результате этого резкого рывка его кисть неестественно вывернулась и со скрежетом кости о металл выскользнула из наручника. Боль пронзила руку острой иглой, но в голове у Тархана вдруг всё прояснилось. Боль была платой за знание.

Стиснув зубы, он, уже понимая принцип, проделал то же самое со второй рукой. Кровь стыла в жилах от боли, но он был свободен от цепи. Не теряя ни мгновения, Тархан, как тень, прополз между спящими телами, отыскал на одной из повозок забытый затупленный нож и быстро сунул его за пояс. Затем так же бесшумно вернулся, вложил изуродованные, уже распухающие руки в холодные объятия железа и притворился спящим, в груди у него стучало не сердце, а молот надежды. Теперь он знал, как освободиться. Оставалось дождаться подходящего момента.На следующий день, вечером, улучив момент, когда лагерь погрузился в сон, Тархан снова освободил свои израненные руки от цепи. Действовал он теперь быстрее и точнее, несмотря на боль. Бесшумно, как тень, он подкрался к коню, который пасся на привязи неподалёку. На нём не было ни седла, ни узды. Сорвав с себя тряпичную повязку, Тархан накинул её коню на голову наподобие недоуздка, ловко вскочил на его спину и, сжав бёдрами, рванул прочь от спящего каравана в чёрную пелену ночи.

Через минуту позади послышались хриплые крики стражников, поднялась тревога. Но Тархан был уже далеко и уверен, что его не найдут. Он не поскакал обратно, на запад, а направил коня на север, в неизвестность, подальше от всех дорог.

Два дня он скакал без отдыха, слившись с конём в едином порыве, гонимый страхом и надеждой. Жажда и голод превратились в невыносимое мучение, горло горело, в глазах стоял туман. В конце концов, силы окончательно оставили его. Он свалился с коня на раскалённую землю, чувствуя, как сознание уплывает. Последним его усилием воли был щелчок по крупу коня – он не хотел, чтобы верное животное погибло рядом с ним из-за его бегства. Конь, почувствовав свободу, помчался прочь. Тархан лежал, глядя в безжалостно синее небо, и думал, что умирает. Он закрыл глаза, не понимая, теряет ли сознание или засыпает.

Очнулся он уже в шатре. Первой мыслью было – его поймали. Но обстановка была чужой, незнакомой. В шатёр вошла женщина в длинном платье и, увидев, что юноша пришёл в себя, что-то громко и удивлённо крикнула. Следом появился мужчина средних лет, тощий, с обветренным лицом. Он внимательно, без улыбки, посмотрел на Тархана и что-то сказал на непонятном гортанном наречии. Тархан лишь безучастно покачал головой, не понимая ни слова. Они поговорили между собой, женщина что-то горячо и возмущённо говорила, размахивая руками, но в итоге, фыркнув, вышла. Мужчина молча протянул Тархану лепёшку и бурдюк с водой. Тархан набросился на еду, чувствуя, как сила по капле возвращается в его тело. Ночью ему дали ещё и тарелку густого мясного супа, после которого он снова провалился в глубокий, целительный сон.

А на следующий день он проснулся уже связанным по рукам и ногам и лежащим на грузе в колымаге, запряжённой верблюдом. Бедуин, что спас ему жизнь, вёл караван куда-то по своим делам. Тархан пытался кричать, говорить с ним, спрашивать, но они смотрели друг на друга через глухую стену непонимания, и в глазах бедуина читалась лишь суровая решимость.Через два дня пути бедуин достиг большого и прекрасного города. Пройдя через высокие ворота, они оказались на оживлённых улицах. На Тархана, связанного и измождённого, бросали беглые взгляды, но в глазах прохожих он не видел ни жалости, ни сочувствия – лишь холодное безразличие или мимолётное любопытство. «Бездушные», – с горькой усмешкой подумал про себя Тархан.

Бедуин, не сворачивая, вёл его к массивному каменному зданию, у входа которого стоял стражник в доспехах. Из здания вышел начальник караула. Бедуин жестами указал на своего пленника. Солдат окинул Тархана оценивающим, опытным взглядом, повертел его, ощупал мускулы на руках и плечах, заглянул в зубы. Затем он что-то недовольно бросил бедуину и сунул ему в руку две золотые монеты. Бедуин начал что-то горячо и упрашивающе говорить, размахивая руками. Солдат, поморщившись, с явной неохотой достал ещё две монеты и швырнул ему. Лицо бедуина озарилось радостной ухмылкой, он по-хозяйски толкнул Тархана в сторону солдата и, не оглядываясь, поспешил прочь, растворяясь в городской толчее.

Солдат грубо подхватил Тархана под мышки и отнёс его во внутренний двор. Там его ждал суровый ритуал посвящения: его отмыли от дорожной грязи, а затем жёстко, налысо, обрили голову. К вечеру, одетого в грубую, но чистую холщовую рубаху, его привели в просторный барак, где на циновках сидели и лежали десятки юношей его возраста. Их лица были одинаково отрешёнными и суровыми.

Тархан, недоумевая, тихо спросил у соседа по-тюркски: «Где мы? Что это за место?»

Юноша, не поднимая головы, так же тихо ответил на ломаном, но понятном языке: «Нас держат здесь как будущих солдат. Учат военному делу. Делают из нас мамлюков. Здесь запрещено говорить на тюркском, – он многозначительно посмотрел на Тархана, – поэтому нас каждый день учат арабскому. Многие здесь уже почти забыли свой язык».

Тархан был поражён. В этот момент в барак вошёл стражник и отрывисто скомандовал что-то по-арабски. Все юноши, как по мановению волшебной палочки, мгновенно вскочили, поправили свои циновки и улеглись спать. Тархану сосед помог устроиться, показав жестом, что нужно делать. Скоро в бараке воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием спящих. Тархан лежал с открытыми глазами, слушая незнакомую речь даже во сне своих новых товарищей, и понимал, что попал в совершенно новый мир, где ему предстоит начать всё с начала.

На следующий день всех разбудил пронзительный, певучий голос муэдзина, доносящийся с минарета соседней мечети. Тархан, погружённый в тяжёлый сон, не шелохнулся, но его растолкал сосед – тот самый юноша по имени Баракят.

– Вставай, опоздавших наказывают, – прошептал он на ломаном, но понятном тюркском.

Тархан вскочил, чувствуя каждую мышцу после побега и долгого пути. Под бдительными взглядами надзирателей всех построили и повели умываться к длинному каменному желобу с ледяной проточной водой. Тархан держался рядом с Баракятом, который стал его единственной опорой в этом новом, чуждом мире. Пока они умывались, Баракят, уроженец кавказских гор, тихо рассказал свою историю.

– Нас с отцом схватили в горах, когда мы везли товар, – голос его был ровным, но в глубине глаз таилась застарелая боль. – Разбойники продали нас работорговцам, а те пригнали в Багдад. Здесь нас разделили. Меня, как и тебя, определили в мамлюки. А отца моего… – Баракят на мгновение замолча, глотая комок в горле. – Его не убили. Он был грамотным, знал языки. Я слышал, когда нас вели по лагерю, один из стражников говорил другому, что «старого учёного турка отправили преподавать арабский язык новым мамлюкам». Я уверен, что это он. Но видеться нам не позволяют.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.