Борис Зайцев
Путникам в Россию

© А. М. Любомудров, составление, вступительная статья, комментарии, 2019

© С. В. Егорова, иллюстрации, 1999

© «Сибирская Благозвонница», оформление, 2019

* * *

Борис Константинович Зайцев

Алексей Любомудров
Родина на Кресте

Если смотреть на Россию взором здравого смысла, одного здравого, есть от чего содрогнуться. Но за здравым есть и не-здравый. В Промысел просто надо верить, как поверил в конце Иов. А это значит – всегда свое сохраняя и ничего не уступая, принять Крест как предложенный для неизвестных нам, необозримых, но и высших целей.

Б. К. Зайцев. Дни[1]

Российскому читателю хорошо знакомы книги Бориса Константиновича Зайцева (1881–1971) «Преподобный Сергий Радонежский», «Афон», «Валаам», многочисленные очерки о русских святых и подвижниках. Зайцеву принадлежат жизнеописания классиков русской литературы – Жуковского, Чехова, Тургенева, сборники воспоминаний «Москва», «Далекое».

В настоящую книгу включены произведения художника, быть может не столь широко известные, но тем интереснее будет любителям словесности открыть новые грани таланта и духовного мира замечательного русского классика. Эти произведения объединяет общая тема – крестный путь России в XX веке.

Борис Зайцев – один из немногих писателей, которых отличает цельное православное мировоззрение. Оно пронизывает всё его творчество и гармонично отражается в его художественном мире. Переживший революции и войны, лишенный родины, Борис Зайцев всегда оставался художником, принимавшим и любившим Жизнь, твердо верившим в Промысл. Он часто говорил о загадочности, непостижимости небесных путей, но не сомневался, что в любых испытаниях Господь не оставляет Своих чад и ведет их ко спасению.

Зайцеву, тонко чувствующему гармонию мира, музыку небесных сфер, откликающемуся душой на свет звезды, довелось, вместе с миллионами русских людей XX века, пройти через тяжкие испытания, горькие скорби. И не только страдать самому, но видеть горе близких людей – а таких было немало на его 90-летнем жизненном пути. Снова и снова возникали вопросы: для чего попущено зло? почему погибают лучшие, а злые торжествуют? что происходит с Россией, сгинет ли она окончательно в безбожно-кровавой стихии или воскреснет? и что будет со всем «цивилизованным» миром, погрузившимся в череду войн? Ответы на эти вопросы русская мысль давала самые разные. Борис Зайцев отвечает на них как православный христианин.

Кровавый ужас революции, захлестнувший Россию, привел Зайцева в Православную Церковь, верным чадом которой он оставался всю жизнь. Он увидел и принял сердцем свет Христовой Истины, к которой его душа тянулась с юных лет. «Погибали близкие, молодые, чаще всего безответные – безвинно. Горестно вспоминать о том времени. Но ужасы, беды тех лет, показавших зверя в человеке, показали зато, в стенаниях души, и высший, немеркнущий мир Спасителя, Евангелия, мученической Церкви в особо ослепительном, как бы Фаворском свете» [9, с. 373].

Зайцевское понимание страдания всегда сопряжено с христианским смирением и верой в Промысл Божий. «Зверя» побеждает не физическая сила, не политическая борьба, а сила духовная. Смирение, кротость, молитва – вот средства, кажущиеся для мирского разума безумными, только ими можно одолеть злобу мира сего. Сквозь все книги Зайцева проходит утверждение смирения – главнейшей добродетели христианина, противоположной главнейшему греху – гордости. Смирение – это ви́дение прежде всего своих грехов и немощей, мужественное принятие всего посылаемого Господом, это твердое, даже до смерти, стояние в вере. Святые отцы сравнивали смирение с твердой скалой посреди бушующего моря мирских страстей, а св. Иоанн Лествичник говорил об «обоюдоостром мече кротости и незлобия» – такое оружие предложено для борьбы с силами тьмы. «Достоинство человека есть вольное следование пути Божию» [9, с. 372], – скажет он в напутствии молодым соотечественникам. Доверием к Творцу проникнуты все работы Зайцева: ничто происходящее с человеком не является бессмысленным; в мире не бывает случайностей. Смысл происходящего подчас загадочен, непостижим и открывается только со временем.

Россию XX века Зайцев воспринимал как страну «терзаемую и терзающую». В судорогах и кровавых вихрях истории он различает «Святую Русь», продолжающую жить в современных подвижниках, праведниках, новых мучениках. Она незримо присутствует и в России Советской: «Дух России оказался вечно жив. В бедах, крушениях он еще сильней расцвел. Насколько есть в нем дуновение Духа Святого, настолько и жизнь» («Ответ Мюллеру»). Размышлениям об этом посвящены публикуемые произведения из творческого наследия Зайцева. Это замечательные образцы православной публицистики, определяющие позицию христианина в современном грохочущем «мире Кесаря», в наступающих уже эсхатологических временах.

Зайцев уповает на грядущее возрождение Родины именно как христианской страны. И видит особое значение России и для всего мира: «Истина всё-таки придет из России. <…> “Святою Русью” – в новых ее формах, в бедности и простоте, тишине, чистоте, незаметно, без “парадов” и завоеваний. Придет <…> чтобы просветить усталый мир» [9, с. 55; курсив Б. Зайцева]. Миссию части русского народа, промыслительно оказавшейся за рубежом, писатель видит в том, чтобы прививать Западу «чудодейственный глазок с древа России», открывать всему миру ее духовные сокровища.

Нести Истину страждущим собратьям, делать духовно-просветительскую работу – как это сложно для светского человека, но вдвойне сложно для художника. «Светский, но православный» [9, с. 222] – таково самоопределение Зайцева, который действительно стал проповедником Евангелия в новую эпоху. Но он избегает прямых нравоучений. Лишь порой произносит – сам или устами своего героя – несколько простых, но очень точных слов. И они обретают силу убедительности, потому что за ними – Истина.

Истину невозможно доказать, как математическую теорему. Но ее можно пережить. Проникнуться сердцем. Увидеть открывшимся внутренним зрением, сердечными очами, почувствовать душой тихое веяние благодати Божией. «Есть истины, которые созерцаются, есть истины, которые переживаются. <…> Нельзя объяснить, что такое добро, свет, любовь (можно лишь подвести к этому). Я должен сам почувствовать. Что-то в глуби существа моего должно – сцепиться, расцепиться, отплыть, причалить… Я помню ту минуту, более пятнадцати лет назад, когда я вдруг почувствовал весь свет Евангелия, когда эта книга в первый раз раскрылась мне как чудо. А ведь я же с детства знал ее» [9, с. 58; курсив Б. Зайцева].

Главными средствами в такой «апостольской» работе были для Зайцева всегда положительные, созидательные начала. Всякой критике он предпочитал предложение добра, света и радости, которые дает людям Истина. Зайцев не обличает и не поучает. Неизменно кроткий, смиренный и благодушный, он приглашает собеседника – и читателя – войти в русский храм.

* * *

Задача создания православной культуры особенно трудна для светского писателя, поскольку он не вправе создавать из своих текстов проповеди, не может превращать художественные произведения в богословские трактаты. Один из путей воцерковления светской культуры предложен Зайцевым в романе «Дом в Пасси» (1933).

Дом в парижском квартале Пасси – островок заброшенных на чужбину русских людей. У каждого из его обитателей – свои страдания и радости, своя неповторимая душа. Читатель встречает узнаваемые социальные типы эмигрантов разных сословий, профессий, положений и достатка. Но роман не бытовой и не психологический. Главная его задача – религиозно-философская. Ведущими в нем становятся темы страдания и наличия зла в мире, «несправедливости» мироустройства и Божественной правды. Писателя интересуют разные типы отношения людей к христианской вере, тварного мира – к своему Творцу.

Критика встретила роман благожелательно. Литературоведы зарубежья отмечали в нем особую зайцевскую тональность, некоторую бесплотность и стилизацию персонажей, прозрачность и акварельность фигур и пейзажа. Г. Струве рассматривал художественный метод романа как «импрессионистический реализм»[2]; Г. Адамович отмечал способность художника «в одной фразе, порой в одном слове дать характеристику человека» и нашел хороший образ для определения общей атмосферы книги: «Зайцев умышленно окутывает свой “дом” туманом, похожим на благовонный дымок кадила», – для того, чтобы «не так очевидна была жестокость и грубость существования»[3].

Однако, сосредоточившись на стилистических особенностях, критика мало внимания уделила мировоззренческой задаче книги. Только М. Цетлин в своей рецензии точно определил ее: роман скрепляет «вопрос о просветляющем страдании»[4]. При внешней «прозрачности» героев очень реальны и глубоки их переживания и отношения с миром.

Главная оппозиция романа – тяжесть – легкость, плоть – дух. Действующие лица располагаются на разных ступеньках этой лестницы между земным и небесным.

На ее вершине находится персонаж, выражающий православное мировоззрение, – иеромонах Мельхиседек. Напомним, что задача воплощения православного воцерковленного героя не была решена русской литературой, более того, практически и не ставилась ею. Даже образ Зосимы в «Братьях Карамазовых» оказался далек от подлинного образа православного старца. В XX веке эту задачу решали, каждый по-своему, И. С. Шмелев (в романе «Пути небесные») и Б. К. Зайцев.

Зайцев уже имел плодотворный опыт описания святости и православного человека в повествовании о св. Сергии, во многих очерках. Книгу «Афон», где обрисованы некоторые типы монашествующих, он закончил незадолго перед тем, как приступить к роману. Но это были образы реальных людей. Теперь предстояла задача более сложная – изобразить воцерковленного персонажа в художественном произведении.

Афонский старец схиархимандрит Кирик (Максимов) – прототип монаха Мельхиседека («Дом в Пасси»)

Стержневой фигурой романа стал монах. Его образ сопровождается постоянным определением – «легкий». Худенький старичок, с огромной седой бородой и «быстрым, легким взором», он действительно освободился не только от тяжести плоти, но и от душевных пристрастий. Само имя персонажа выбрано Зайцевым не случайно. Мельхиседек упоминается в Библии как царь Салима и одновременно священник Бога всевышнего (Быт. 14, 18). Личность его окружена таинственностью: не принадлежа к избранному роду, он был священником истинной религии и впоследствии стал идеалом священства. В христианском толковании он служит прообразом Самого Христа, Который назван священником по чину Мелхиседека (Евр. 7, 17). Герой зайцевского романа тоже таинственная и несколько загадочная для других фигура. Следуя своему небесному покровителю, он достойно исполняет высокое призвание – служение Всевышнему.

Стяжав главную монашескую добродетель, смирение, Мельхиседек никогда не оказывает давления на окружающих. Общаясь с обитателями дома в Пасси, помогая им словом, советом, он нигде не поучает их, не стремится их «переделать». Он не посягает на духовную свободу человека. Но он любит людей, и главным выражением этой любви является его тайная молитва. В образе Мельхиседека снова нашла отражение принципиальная художественная установка Зайцева: не поучать, а показывать, не убеждать, а предлагать Истину, открывать ее красоту и силу – в надежде, что она привлечет к себе душу человеческую, «по природе христианку». Главное в Мельхиседеке – не идея, не набор правил и заповедей, а любовь и доверие Богу. Мельхиседек тем не менее именно конкретный человек, а не собирательный образ монашествующих. Зайцев не идеализирует монашество в целом. В скиту встречаются совсем другие типы: веселый, мужиковатый монах Авраамий, сумрачный, недобрый казначей Флавиан.

На другом краю упоминавшейся лестницы – полное отсутствие духа, заторможенность даже душевной жизни. Зайцев не осуждает бесчисленных «Жаков и Жюльетт», но показывает, как урбанистическая стихия захватывает людей в свой водоворот, стандартизирует их облик, чувства и сознание. Париж – это «тяжкий» город, в котором «душно». Всё в нем «красиво и холодно», всё будто выщелочено, как волосы дам кислотой. Мягко, деликатно, но совершенно определенно он показывает: западный мир – механистический, бездушный, хотя приятный и комфортный для «тела». Олицетворение его – живущая в том же доме в Пасси француженка Женевьева, с тонким и равнодушным лицом, торгующая собой с «бессознательной добросовестностью». Бездуховное секулярное европейское сознание представлено и во внутреннем монологе полицейского.

Все остальные персонажи – в разной степени приближения к христианской духовности, но никто не обладает ею в полноте. Автора интересуют прежде всего соотечественники. В романе проходит череда русских эмигрантов, жизнь которых не столь беззаботна и легка, они способны чувствовать, любить и страдать, но всё же душевно-плотское начало преобладает в них над духовным. В них заглушена сфера, отвечающая за связь с небесным началом, с Творцом мира. В конечном итоге именно Мельхиседек делает действительно благое дело – основывает приют для брошенных детей и сирот, где они получают воспитание и образование. Остальные заняты в основном своим личным миром, в котором не так уж много места реальной заботе о ближнем.

Три человеческих типа более детализированы автором.

Преуспевающая массажистка Дора Львовна, «крепкая и спокойная», не лишена авторских симпатий. Главный ее эпитет – «разумная». Действительно, ее мироотношение насквозь рационалистично и прагматично. Именно поэтому она не может принять ни бессмертия души, ни сверхчувственной реальности. В ней спит не душа, а дух – высшая сфера человеческой природы. Как раз душевности в ней хватает: она добра, отзывчива, спешит на помощь Капе.

Капа – противоположность благополучной Доре, девушка с измученной душой, изломанной жизнью. В ней есть озлобленность на окружающих и жалость к себе, обида и зависть, уязвленная гордость. Душевная драма Капы раскрывается в ее дневнике. Она задумывается над тайнами бытия, жизни и смерти, но не принимает тех ответов, которые есть в Евангелии, в словах Мельхиседека. «Очень хорошие слова, но мне от них не легче» – так расценивает она совет иеромонаха молиться побольше, чтобы избавиться от духа противоречия и сомнений. Зайцев рисует трагедию отчаяния, крайнюю степень усталости, убитости души. В христианской антропологии такое состояние называется «унынием», которое является одним из семи смертных грехов. Капе кажется, что все вокруг лгут, что все хуже ее, а живут намного лучше. «Никто ничего не знает. Притворяются» – эти слова подводят ее к грани непоправимого поступка. Из всех персонажей генерал Вишневский ближе всего к тому, чтобы называться христианином. Однако он «слишком жизненный», ему чужда мистическая сторона веры. Сцена ночной исповеди генерала в главе «Скит» – кульминация романа. Она имеет особое художественное оформление – именно здесь дар Зайцева – лирика и стилиста проявляется во всей силе. Вступление к ней обретает торжественный ритм гекзаметра. Смятенность души старого генерала, неразвеянный мрак сомнений и горечи находят отзвук в раскатах грома начавшейся ночной грозы. Словно удар молнии, ощущает генерал под епитрахилью момент прощения грехов. Наутро, во время литургии, природа преображается, открывается первозданная красота мира.

В беседе-исповеди генерала с Мельхиседеком затронут один из самых трудных вопросов христианского исповедания – о смирении, об отношении ко злу, о любви к ближним и прощении врагов. Генерал не прощает не только тем, кто «Россию распял». Он не может примириться и с тем, что «дурные торжествуют, богатые объедаются, сильные мира сего продажны». То есть не может ни принять существования зла, ни смириться с морем людских страданий. Это, однако, не карамазовский бунт против Творца, а иное психологическое состояние: мучительное недоумение от того, что «зла и безобразия в мире слишком много».

В ответ на этот вековой вопрос Мельхиседек не предлагает теоретических доводов, как при разговоре с Дорой. Он соглашается с генералом, что это «весьма страшный вопрос, действительно трудный для понимания». И предлагает ему разрешить его практически, а именно путем молитвы: эта великая тайна постигается не рационально, а в опыте мистического откровения. Именно в этой беседе Мельхиседек произносит слова, которые можно считать узловыми, выражающими сверхзадачу романа: «И смириться, и полюбить ближнего – цели столь высокие, что о достижении их где же и мечтать. Но устремление в ту сторону есть вечный наш путь. Последние тайны справедливости Божией, зла, судеб мира для нас закрыты. Скажем лишь так: любим Бога и верим, плохо он не устроит» (курсив Б. Зайцева). Эту столь дорогую для него мысль Зайцев повторял во многих своих творениях. Генерал, едва ли не единственный из героев романа, идет этим путем опыта, по крайней мере встает на него. После таинств исповеди и причастия ему даются силы пережить страшную весть о смерти дочери, а впоследствии – и возможность еще послужить людям – стать преподавателем в монастыре-приюте.

Апология веры как пути, по которому должен пройти человек, предложена и в этом романе. Мотив странничества, любимый зайцевский мотив, присутствует и здесь. Русские изгнанники – бесприютные странники, но и все люди – странники по жизни, идущие своими дорогами. Те, кто находит Путь с большой буквы, – «странные люди» («очень странные», – говорит Дора, вспоминая о Мельхиседеке). Окружающим они кажутся или ненормальными, или притворщиками. В точном соответствии с евангельскими словами: грехопадшему миру любые проявления веры кажутся безумными, соблазнительными. За время действия романа во внутреннем мире большинства персонажей ничего не происходит, их взгляды и убеждения не меняются. Зайцев изобразил срез жизни, запечатлел мгновение. Но сквозь всю видимую отстраненность, внешнюю бесстрастность проступает и любовь, и огромная жалость автора к этим людям – ко всем без исключения, грешным и добродетельным. Жалость оттого, что все они несчастны, хотя кто-то и не осознает этого, а несчастны оттого, что далеки от Истины и не знают Бога. На страницах книги физически ощутимо, как в мире зарубежья русской душе не хватает простора и воздуха. Видна обреченность срезанного цветка, отделенного от корня, от своей почвы. Общее настроение книги – типично зайцевская светлая печаль. Роман – сдержанный вздох. Грусть созерцания конечности земного бытия преодолевается светлой надеждой на радость в ином мире, в жизни вечной.

* * *

Лирическое эссе «Уединение» написано в годы революции – время «голода, холода и всяческого зверства». Автор выступает как Поэт на разломе эпох. Он наблюдает совершающийся мировой катаклизм, переживает боль мира, пропускает ее через сердце, чуткой душой откликаясь на всё происходящее. Художественная ткань эссе соткана из контрастов. Тишина – и грохот. Бег, буря – и покой предвечного неба. Подстерегающая повсюду смерть – и беседа о бессмертии души. Ненависть – и любовь. Дикие песни в ночи – и нежная, свирельная музыка ветерка. Двойственна и сама ночь. С одной стороны, это «проклятая темнота», несущая смерть и ужас. С другой – извечное ночное небо, осиянное светом луны и далекой бессмертной звезды.

«Уединение» можно назвать стихотворением в прозе. Его пронизывают образы символистской поэзии. Несомненна перекличка с «Двенадцатью» Блока с их стихией ночи, хаоса и «надвьюжной» фигурой Спасителя. Но революция для Зайцева вовсе не «музыкальна», а, наоборот, дисгармонична. «Уединение» – это полемический ответ на «Двенадцать». В очерке «Побежденный (Александр Блок)» (1925) Зайцев писал, что поэма «мертва духовно», атмосфера ее тягостна. В ней есть «и тоска, и дикая Русь, и мрак», но не хватает света, любви и воздуха: Блок так и не смог прийти к Истине, и «настоящий Христос вовсе не сходил в поэму» [6, с. 165, 168].

В «Уединении» Зайцева злобной стихии, проснувшейся в русском народе, противопоставлена вечная мировая гармония, явленная в дуновении ветерка и стихах Петрарки, в тихих возгласах священника. Образы ночи, тьмы, сгущающегося сумрака наполняют эссе. Все сценки происходят ночью, а единственная дневная сцена – расстрел в Палашевском переулке – одна из самых мрачных. «Скоро ли рассвет?» – восклицает автор. Он пытается понять, что́ случилось с народом, со страной. Гоголевская Россия-тройка оборачивается дикой телегой с пьяными людьми, которой предстоит пролететь в ночи и сгинуть. Зачем?.. Зайцев создает и свой образ, очень емкий символ: Россия – корабль страданий, за которым тянется кровавый след. Но рядом присутствует мир иной – неколебимый, вечный – там, где блестит луна и золотеет крест, там, где синяя твердь, где покой и – Господь. Этот тот самый «светлый Божий мир», который Зайцев хотел бы «показать» Блоку [6, с. 169].

Читая «Уединение», можно отчетливо наблюдать, как уже прежде присущие Зайцеву доверие «Неведомому Творцу», преклоненность перед итальянской культурой, импрессионистическая поэтика наполняются подлинно христианскими мироощущениями и чувствами. Сквозь хаос и мрак проблескивают вспышки золотого света: в новелле «золотеют» икона Николая Чудотворца, Крест, бессмертная звезда. Небо уже не просто пантеистическая стихия, но место пребывания Бога: «земля, да небо, да Господь». Возникает образ «Того, Кто смерть за нас приял» – Зайцев не называет Спасителя по имени, но в глубине души он уже знает, что только Он – единственная опора. Борение в душе художника порождено евангельскими заветами: как можно увидеть брата в «звере», как можно полюбить эту страшную толпу? Но если дать место гневу, забыть про кротость – отойдет и Христос, принявший смерть за всех.

Очень значимы последние строки: «Дай любви – вынести. Дай веры – ждать». Ведь это молитва к Богу о любви, вере и терпении. Это эсхатологическое чаяние Второго прихода в мир Спасителя для окончательной победы над злом и воцарения во веки вечные.

* * *

За исключением «Уединения», все произведения Зайцева, помещенные в данной книге, написаны писателем в эмиграции. Там он создал галерею портретов святых и праведников земли Русской – как древних прославленных угодников, так и современных духовных деятелей и мирян, которые на своем многотрудном земном пути приходили к свету Православия и сами светили миру примером и обликом. Все они несли свой Крест, данный Господом.

В праздник Благовещения Пресвятой Богородицы, 7 апреля 1925 года, отошел ко Господу великий пастырь русского народа Святейший Патриарх Тихон. К годовщине со дня его кончины Зайцев написал очерк «Венец Патриарха». Он вспоминает, как видел Патриарха во время церковного торжества в Москве 9 (22) мая 1918 года – крестного хода к Никольским воротам Кремля. Современному читателю необходимо напомнить обстоятельства этого знаменательного в истории России события.

Ко дню 1 мая (18 апреля), на который в том году приходилась Страстная Среда, вся Москва и кремлевские стены были увешаны красными флагами и лозунгами.

Огромное полотнище с надписью «Да здравствует Третий Интернационал!» висело и на Никольских воротах, закрывая повреждения, причиненные им обстрелами во время Октябрьского переворота, и простреленный в нескольких местах образ св. Николая Чудотворца. Но к вечеру того же дня полотнище самопроизвольно разорвалось, так что открылся образ Угодника. Узнав о чуде, массы верующих стали стекаться к иконе.

Именно в связи с этим знамением собрание представителей церковных приходов Москвы постановило устроить в Николин день, 9 (22) мая, крестный ход к Никольским воротам и обратилось за разрешением в Совнарком. Управляющий делами Совнаркома В. Д. Бонч-Бруевич обещал содействие властей в поддержании порядка. Патриарх обратился с посланием, в котором призвал православных к участию в крестном ходе и во всенародном молебствии перед иконой Николая Чудотворца и предостерег от всякого рода политических эксцессов: «Пусть это светлое торжество не омрачится никакими проявлениями человеческих страстей и объединит всех не в духе злобы, вражды и насилия, а в горячей молитве о небесной помощи по ходатайству Святого угодника Божия, молитвенным предстательством коего да оградится от всех бед и напастей Церковь Православная и многострадальная наша Родина»[5].

Тем не менее накануне Николина дня председатель Моссовета П. Г. Смидович заявил, что «это выступление московского духовенства считает контрреволюционным и направленным против советской власти», и призвал рабочих провести этот день (бывший прежде праздничным, выходным) «за работой у станков и не участвовать в крестном ходе». Распоряжение властей считать 22 мая рабочим днем вызвало протест. Большинство заводов, фабрик и магазинов в Николин день не работали. Вот как описывает сам праздник обозреватель газеты «Заря России»:

«Вчерашнее церковное торжество оказалось по количеству участников и по той стройности, с какой оно прошло, беспримерным в истории церковной жизни последнего времени. Возможно, что только в древней Москве бывали такие церковные процессии, созданные религиозным порывом народных масс… Накануне 9 мая во многих церквах происходила всенародная исповедь – возрожденный из древности христианский обычай… Сверкающими лентами тянутся с различных сторон по направлению к Кремлю хоругви, сопровождаемые несметными толпами богомольцев. Стройное пение пасхальных напевов не заглушается даже шумом города. К 11 часам Красная площадь настолько переполнена, что все прибывающие крестные ходы с трудом продвигаются сквозь живую чащу народа. Трамвайное движение прекратилось… Над Никольскими воротами белая хоругвь, на которой написан тропарь Святителю Николаю.

Ровно в 12 часов, по окончании литургии, из Казанского собора показывается шествие, возглавляемое Патриархом… Процессия проходит к Никольским воротам, где и начинается молебствие, длившееся около часу… Настроение молящихся изумительно спокойное, сосредоточенное. Ни о каких беспорядках, о которых много говорилось накануне, не могло быть и речи… Советскими властями никакой вооруженной силы не было выслано на площадь. Только несколько солдат смотрели со стены Кремля на Красную площадь, просунув головы между зубцами стены»[6].

В очерке Зайцев подчеркнул принципиальную позицию Святителя Тихона, запечатлел суть того образа, который Патриарх завещал страдающей, распинаемой Руси: смиренно неся Крест Господень, «побеждать не оружием, а духом». В непримиримой вселенской битве «мира креста» и «мира звезды» победа предрешена, и Россия, по мысли Зайцева, останется недоступной для самых яростных врагов, если только будет прибегать к этой защите – Животворящему Кресту, «победе непобедимой».

* * *

Зайцев всегда особенно чутко относился к страданиям за Христа, отсюда столь значима в его творчестве тема современного мученичества. И в Советской России, и в современной Франции он находит примеры реальных страданий за веру. Тема Креста, сораспятия с Господом, тема новой Голгофы остро волнует художника. Он часто пишет о том, что в нынешнее время, в XX веке, как бы возвращаются времена первохристианства, когда Церковь снова становится беспощадно гонимой, а подлинные христиане бедствуют и нищенствуют, идут на смерть. И стремится увековечить их память.

Таков отклик на кончину в Крыму поэтессы Аделаиды Герцык «Светлый путь (Памяти А. Г.)». Талантливая поэтесса, прозаик, переводчица, А. Герцык была близка к кругу московских символистов. Итогом ее религиозно-философских исканий стал приход к Православию. Не только Б. Зайцев называл ее «праведницей-поэтом». Современники отмечали ее удивительную одухотворенность, внутренний свет, которые особенно проявились в годы Гражданской войны, голода и разлуки с близкими в 1918–1925 годах. Во время лютых испытаний, ужасов террора и голода в Крыму (засвидетельствованных, например, в «Солнце мертвых» Шмелева) она не только сохранила, но и приумножила свою веру: посреди смерти и беззакония слагала стихи – гимны Богу. Зайцев опубликовал написанные ею «Подвальные очерки», в которых отразилась реальность тех лет, в журнале «Перезвоны» и сопроводил их данной статьей.

Своеобразный реквием российской интеллигенции – «Памяти погибших», раздумья над одноименной книгой, вышедшей в Париже. В сборник материалов, посвященных членам кадетской партии, расстрелянным большевиками, вошли воспоминания очевидцев и непосредственных участников событий, биографические материалы, фотографии. М. Алданов, в частности, так отзывался об издании: «Книгу эту нельзя читать без волнения. А. А. Шахматов, умерший от истощения и голода, физик Трифонов, “прочитавший в “Известиях” о своем якобы уже состоявшемся расстреле за несколько часов до самого расстрела”, сцены ареста Щепкина и засады в его квартире – всё это густо насыщено трагедией, быть может, с инквизиционных времен небывалой. <…> К книге этой должно быть такое же отношение, как к вечному огню, горящему под Триумфальной Аркой»[7].

Подобным мотивом («Поклониться памяти людей честных и мужественных, ведших неравную борьбу, но не отступивших») вдохновлен и Зайцев при написании отклика. Многих из упомянутых в книге он знал лично, и воспоминания-миниатюры (о Шингареве, Кокошкине, которому сдавал когда-то экзамен, Щепкине, об Алферовых, Астровых) воссоздают их неповторимый облик, вызывая у читателя живое сочувствие.

В зарисовке «Спас на Крови» Зайцев вспоминает близких, убитых в годы революции: своего племянника – Юрия Буйневича, пасынка – Алешу Смирнова, племянника жены – Петра, и надеется, что рано или поздно в память всех замученных и невинно убиенных, всех Новомучеников Российских будет воздвигнут в Москве, в сердце новой России, храм «на Крови». Очерк «Знак Креста» рассказывает о христианских святых, чьи имена носили близкие писателя. В древние времена они были удостоены венцов святости именно за мученичество: Татьяна, Вера, Надежда, Наталия. Родные Зайцева, дорогие ему люди, стараются следовать примеру своих небесных покровителей – им посвящает он теплые строки.

Зачастую в Зайцеве видят лишь лирика, тонкого эстета, акварелиста. Христианство его называли даже розовым, невоинственным. Однако не всегда Зайцев был благостен, бесстрастен и смиренен. Об этом свидетельствуют публицистические выступления. Зайцев бескомпромиссно разоблачал злодеяния, вступался за страждущих, обличал гонителей и преступников. Горячо и резко звучит слово писателя в отклике на похищение в Париже генерала Кутепова – «Крест».

Александр Павлович Кутепов, участник Первой мировой и Гражданской войн, одержавший ряд блистательных побед, в 1928 году возглавил Русский общевоинский союз (РОВС) и повел непримиримую борьбу с большевиками. Из среды белых воинов и эмигрантской молодежи сложилась боевая организация Кутепова, члены которой тайно направлялись в Россию. ОГПУ разработало план его похищения. Утром 26 января 1930 года, в воскресенье, генерал, направляясь из своей квартиры в церковь Союза галлиполийцев, был схвачен, посажен в автомобиль и увезен. Долгие годы дальнейшая судьба генерала была неизвестна. Из архивов КГБ следует, что Кутепов скончался от сердечного приступа на корабле, подходившем к Новороссийску.

Русская эмигрантская пресса была переполнена сообщениями об этом событии. Газета «Возрождение» требовала от властей немедленно произвести обыски в советском полпредстве на рю де Греннель. Возмущались разбоем советской агентуры в Париже и французские газеты. Однако правительство, не желая обострять отношения с СССР, не приложило никаких усилий к поиску преступников.

В среде русской эмиграции отношение к Кутепову и его деятельности было далеко не однозначным. Но для Зайцева, лично почти не знавшего генерала, не так важны его политические привязанности: для писателя он стал «знаменем мученичества, знаменем России распинаемой… Он не может не быть своим каждому русскому». И Зайцев призывает соотечественников молиться о страждущем собрате. Горькой патетики исполнено слово публициста, обличающего и тех, кто распинает Россию, и тех, кто соглашается с неправыми делами.

Это событие дало повод Зайцеву напомнить о современном состоянии России, где шло уничтожение крестьянства и интеллигенции, морали и религии. Именно в эти годы многие страны Европы начали устанавливать дипломатические отношения с СССР, тем самым признавая законность его новых властей. Зайцев обличает западные страны в равнодушии к судьбе русского народа, в предательстве и попустительстве, в сотрудничестве с палачами России. Видно, как меняется стиль Зайцева. Почти нет метафор, поэтических образов. Звучит чеканное, громкое, исполненное горькой патетики слово писателя-публициста, обличающего и тех, кто распинает и терзает Россию, и тех, кто соглашается с этими неправыми делами, их «подлость и продажность». «На Кресте наша Родина» – и никакой голубой воздух Франции, никакие красоты не способны заслонить этот стоящий перед писателем «облик Креста».

Настоящим ударом для всех русских людей, которым была дорога́ национальная идея, явилось убийство югославского короля Александра Карагеоргиевича в октябре 1934 года. Неподдельная скорбь наполняет личную переписку русских эмигрантов той поры. Актриса Е. Н. Рощина-Инсарова пишет режиссеру Ю. А. Ракитину: «…после зверского убийства короля Александра, бывшего последним оплотом нас, Русских, я пережила настоящую душевную драму… Отняли у нас последнее, самое дорогое»[8]. В. А. Зайцева признается В. Н. Буниной: «Какой опять ужас – убийство Короля! Патриоты, рыцари гибнут. <…> Знали, что за Королем охотятся, и не было охраны. Мы все ревем, это последний друг России – Рыцарь! У меня чувство, точно родной умер» [6, с. 456–457].

Король отправился в Париж, чтобы укрепить отношения между Югославией и Францией. Александр и встречавший его в Марселе французский министр Барту стали жертвами террористического акта, осуществленного усташами. Так на свой Крест взошел и этот «король-рыцарь», как его называли, и обрел свой мученический венец – в этом твердо убежден Зайцев, откликнувшийся на его гибель светлыми и проникновенными строками «У короля».

* * *

В 1914 году известные события в Сербии положили начало Первой мировой войне. В эссе «Та осень (Двадцать лет)» Зайцев вспоминает тогдашнее восприятие войны русским обществом, которому она казалась далекой и нестрашной. Хотя сам Зайцев принимал ее очень серьезно. Это «великое испытание, посланное людям за то, что они много нагрешили, и “забыли Бога” <…>. Все без исключения ответственны за эту войну <…>. Но, конечно, главная тяжесть ответственности на тех, кто идеей своей жизни сделал “мамону”, – и слава Богу – не русский народ, и не русская культура утверждала эту идею» [10, с. 130–131; курсив Б. Зайцева], – писал он поэту Г. Чулкову 11 декабря 1914 года.

Написанный спустя двадцать лет очерк – вздох по Родине, чей страдальческий путь всё продолжается. С той поры «самую горькую, самую страшную Чашу испила Россия». И снова те же вопросы, мучившие миллионы соотечественников: зачем? за что? неужели всё было напрасно? Нет, убежден писатель, «зря» ничего не случается в этом мире и «бессмысленного нет»!

Но чаша была испита далеко не до конца. Через несколько лет после появления этих строк вспыхнула Вторая мировая война. До сих пор в России остается малоизвестной страницей истории участие русских эмигрантов во французском Сопротивлении. Об этом славном периоде, о жертвенном подвиге «за други своя» Зайцев напоминает в эссе «Русская слава». Он пишет о русских героях, вставших в ряды французских войск для борьбы с нацистами и павших в бою. «Кровь их пролилась не только за Францию, но и за Россию, за нас, наше доброе имя». В их образах тоже живет «Россия геройская и жертвенная».

Размышления об ужасах Второй мировой, когда зверства достигали невероятного размаха, присутствуют и в очерке «Десять лет». Но здесь они сопряжены с тревожными сообщениями современности. Речь идет о забытом сегодня конфликте: в 1949 году распри политиков едва не привели к военному столкновению Югославии и СССР. Лукавая гримаса истории видится писателю в том, что маленькая Сербия, с которой могущественную Россию связывают многовековые дружеские связи, оказалась вдруг ее врагом. Неужели Сталин покончит с Югославией? В апокалиптические времена единственный достойный выбор – не свернуть с пути Христова, не потерять облик человеческий.

В своих историко-философских эссе писатель постоянно размышляет о судьбах мира и России, о жизни человека в предельных испытаниях, о возможности сохранять божеское и человеческое в душе. Эти тексты можно назвать православной публицистикой, православной философской прозой. «Слеза ребенка» – размышления о безмерных страданиях людей, страшных делах войны. Зайцев вспоминает и Хиросиму, и Дрезден, уничтоженные вместе со всеми жителями. Писатель вновь обращается к давней теме русской литературы, наиболее глубоко и бескомпромиссно выраженной в терзаниях героя Достоевского, «не принимавшего мира Божия», отрицавшего возможность гармонии, построенной на слезах замученных детей. Вопль Иова к небесам, начиная с эпиграфа, проходит лейтмотивом, порождая сильную эмоциональную ноту. Да, мировое зло трудно осмыслить рационально, и «не всякому дано последнее спокойствие смирения». Но завершается эссе кротким призывом к молитве за всех, а мрачные сцены развеивает свет нетварный, льющийся с небес, в день, когда земля обручается с небом.

У России – «Голгофской страны» – особый путь, который невозможно понять мирским разумом. Так же как и история Иова, ее история может быть постигнута только в свете Нового Завета, искупительной жертвы Спасителя. И в том, что Россия идет путем Христовым, на Крест, видится залог ее воскресения.

Зарисовка «Двенадцать Евангелий» посвящена одной из самых проникновенных церковных служб – Утрени Великого Четверга, когда Церковь вспоминает страдания Христа. На ней читаются 12 фрагментов из четырех Евангелий, где рассказывается о прощальной беседе Спасителя с учениками, предательстве Иуды, об отречении Петра, о взятии под стражу, страданиях и крестной смерти Господа Иисуса Христа. Но для Зайцева это не только день печали и сострадания, но и день света и надежды.

Ибо крестный путь Христа стал для людей путем к Вечности, к тому блаженству, которое уже никогда и ничем не омрачится. В этот путь уходит и старый священник о. Иаков, много лет прослуживший настоятелем русского храма в Париже. Его образ воссоздан с трогательной любовью, и в общем контексте даже упоминание о «лысине протопресвитера» не выглядит комичным. Вечное присутствует в настоящем: и в далекой Москве, навсегда памятной Зайцеву, и в Париже.

Как диалог с воображаемым собеседником выстроена заметка «Ответ Мюллеру». Это полемика с западным меркантильным и безбожным сознанием, с которым писатель столкнулся, оказавшись в эмиграции. Мюллер – собирательный образ такого обывателя, олицетворение приземленного прагматика, забывшего о Вечности и о Едином Источнике жизни. Для него непонятна русская православная душа.

В «Ответе», как и во всем послереволюционном творчестве Зайцева, звучит тема живой, неуничтоженной Святой Руси. Православие – бесценное сокровище, сберегаемое Россией, ее душа и сердце. Подлинная Россия может существовать, только озаряемая светом Христовой веры, только воцерковленная. Носители этой подспудной Святой Руси – незаметные смиренные подвижники. Зайцев рассказывает о человеке, живущем в СССР, который и в годы атеистического диктата сохраняет веру, церковное благочестие. О таких людях мало кто знает, но в бытии страны они важнее прочих, ибо у них – Истина. Именно они выносят на себе главную тяжесть в борьбе с силами разрушения. Тихо и терпеливо несут они свой Крест, следуя Евангельскому призыву. И пока в России остаются такие, пусть и немногие, праведники, ее не поглотят силы адовы.

Сопереживание страданиям Родины, рассуждения о смысле пребывания русских за границей и об их миссии – постоянные темы и других включенных в книгу эссе – «Заметки (Из пережитого)», «Наш опыт». Зайцев очень любил праздник Рождества Христова и в канун его не раз обращался к соотечественникам со словами ободрения и поддержки. «Вифлеемская звезда», «Младенец», «Рождество» – эти тексты также наполнены удивительной магией зайцевского слова, задушевной интонацией и глубоким христианским пониманием духовного смысла события. И хотя написаны они во Франции, говорит и печется Зайцев о своих соотечественниках, «Петрах, Марьях, Иванах». В то же время это не просто поздравления собратьев-эмигрантов с великим днем. Через образы Рождества современность вводится в контекст Вечности. Человечество «грешит, страдает, заливается кровью, но вон там, за всем ужасом, – безмолвный свет, сияние над яслями… Там спасение».

И сегодня, в нынешней России, эти раздумья Бориса Зайцева звучат мудро и удивительно актуально. Как и прежде, «страхом бедности и войны объят мир», растет пропасть между роскошью и нищетой, озлобление и помрачение охватывают целые народы. Из глубин истории русский православный писатель призывает нас, сегодняшних своих соотечественников, не впадать в уныние, не опускать руки. Подниматься над тьмой, жить «скромной и доброй жизнью». И не бояться! Но всегда иметь перед своим взором, хранить в сердце родившегося сияющего Младенца.

Заметка «Восемьдесят ступеней» – квинтэссенция зайцевского православного мировоззрения. С вершины лет он обозревает пройденный путь, историю XX века и приходит к нравственному итогу: «Мы видим пеструю, с тенями и светом, таинственную картину мироздания, понять которую нам не дано, но на каждого из нас возложено – вносить в нее хоть каплю добра». Какой силой любви наполнены строки человека, желающего утешения и надежды «всем страждущим, одиноким, озлобленным, несчастным…». Размышления о них перерастают в молитву, и в последних строках автор прямо обращается к Господу.

Борис Зайцев всегда верил, что его Родина освободится от атеистического морока, что Россия возродится как православная страна, обладающая великими духовными и культурными традициями. Напутствия классика «Уходящие приходящим», «Путникам в Россию» обращены к юному поколению русской эмиграции, к православной молодежи. Сего дня они звучат как завет всем соотечественникам. Эти пожелания и надежды, как и другие зайцевские произведения, весьма актуальны. Пусть эти простые и искренние слова будут услышаны и в нынешней России:

«…Мы здесь состоим при жизни, но не в жизни. В жизни мы будем лишь дома… Мы должны вернуться домой, чтобы продолжать вечное дело милосердия, добра и просвещения Родины – дело, недостатка в котором никогда не будет. Всякое добро в последнем счете опирается на христианство, значит, по мере сил предстоит работа по укреплению жизни в духе» (курсив Б. Зайцева).

Борис Зайцев вернулся домой – своими книгами. И его слово приносит плод в деле духовного просвещения Родины.

Дом в Пасси{1}

У постели

Черноглазый мальчик, аккуратный и изящный, отворил дверь в комнату Капы. Он увидел полосу света – осеннего, бледного, легшего на пол и слегка обнявшего постель с голубым шелковым одеялом. Под ним лежала Капа (головою к вошедшему: он рассмотрел только ее затылок – сбившийся узел волос, да полуголую руку, да папиросу – она дымилась струйкою на краю стула).

– Здравствуйте. Вы еще спите? А уже одиннадцать.

Капа повернулась, оперлась на локоть.

Щеки у ней были красны, глаза мутноваты. Низкие над глазами брови, точно бы сдавливавшие (серые глаза смотрели из-под них, как из пещер), – приподнялись. Капа улыбнулась:

– Недоволен, что я долго сплю?

Рафа заложил руки за спину, слегка расставив ноги, смотрел на нее – спокойным и благожелательным взором.

– Мне всё равно, спите хоть до миди[9]. Но это странно… Мама давно ушла, мы с генералом скоро начнем готовить завтрак, а вы всё лежите. На службу надо рано выходить. А то могут вас конжедиэ.

– Ты очень строгий. Строже моего хозяина.

Рафа подошел ближе, внимательно всматриваясь:

– Почему же у вас щеки красные?

– Я нездорова.

– Наверно, грипп, я знаю, мама имела грипп, у нее тоже были такие щеки. – Он вздохнул. – Вам нужно доктора. И позвонить на службу.

Рафа стоял теперь перед ней, загораживая свет, руки в карманах, слегка покачивая голыми, не совсем правильными коленками. В нем было спокойное, не вызывающее, но глубокое сознание своей правоты. Спорить тут нечего! Он показался Капе самым здравым смыслом, к ней пожаловавшим.

– Да там и телефона нет.

– Не может быть. На службе всегда бывает телефон.

У Капы болела голова. Свет из окна резал глаза. Она закрыла их рукою:

– На моей службе правда нет телефона.

– Нет? Ну, я извиняюсь.

– Рафочка, будь добр, сходи в бистро, позвони Людмиле. Скажи, я больна, прошу зайти. Вот тебе франк на телефон. Элизэ – пятьдесят два – тринадцать.

Под затылком у нее нагрелось. Она переложила тяжелую голову на холодное место:

– Номер не забудешь?

– Нет.

«Он не забудет… он не спутает». Рафа подошел к двери, отворил, остановился и сказал:

– А всё-таки напрасно у вас на службе нет телефона.

Притворив дверь, вышел на площадку – добросовестно, как и всё делал, собирался исполнить Капино поручение.

Лестница некрутыми маршами спускалась вниз, образуя пролет – довольно просторный. Просторны были и площадки. Рафа знал всё это наизусть. Сверху, где жил генерал, падал тот же рассеянный, белесый свет. В двери квартирки матери торчал ключ (как и у Капы) – тоже давно знакомое. Да если бы ключа и не было, Рафа поднялся бы к генералу, или к Валентине Григорьевне, или еще выше, где жил художник: всё это свой мир, давно привычный. Всякий дал бы ему ключ, всякий ключ отворил бы дверь.

Он держался рукой за перила, спускался не торопясь, погружаясь понемногу в сумрак нижнего этажа. Поручение Капы отчасти и развлекало его.

Улочка была тихая. Рафа перебежал ее наискось, к угловому бистро на rue de la Pompe – улице оживленной и опасной. Сюда иной раз посылал его генерал за папиросами, мать – за марками и открытками («только, пожалуйста, осторожней, там такие автобусы!»). Тут его знали. И он знал: и ленивую, несколько сонную хозяйку на стуле перед кассой, и хозяина, толстого человека, лысоватого, в вязаном жилете, занимавшегося двумя делами: или он пил аперитив с завсегдатаями, или играл в карты – с ними же.

– Не достанешь до трубки, – сказал Робер, худенький гарсон с гнилыми зубами. – Да и рано тебе вызывать дам по телефону.

– У меня есть дело, – ответил Рафа. – Дайте, пожалуйста, жетон.

Войдя в душную будку с надписями на стенах и сняв кольчатую металлическую кишку таксифона, Рафа приложил к уху трубку, сказал номер, и в далеких недрах, точно с того света, перебежали голоса барышень, передавших заказ, таинственные значки пронеслись еще куда-то (в другую бездну), там сухо и негромко затрещала дробь – а потом началось… очень простое, к чему все привыкли, но и очень странное: мальчик Рафа номерами и значками вызвал из бездонной тьмы Парижа Капину подругу к телефону.

Капа полежала на спине, потом перевернулась к свету, открыла глаза. Свет не был особенно радостен, но в окне виднелись каштаны – за невысокою стеной, отделявшей двор от соседнего владения. Сквозь полуоблетевшие листья – небольшой дом, тихий и старомодный, с зелеными ставнями. Если бы жить только в своей комнате, видеть вот так каштаны да ветхую крышу, можно бы думать, что и нет никакого Парижа, порога вселенной, где обитает эта Капа, мальчик, отправившийся говорить по телефону, и другие люди русских островков. А есть только провинциальная глушь. В этом доме с каштанами живут старенькие французы – Капа немножко знает их – мсье и мадам Жанен. Усадебка принадлежит им. Раньше они были зажиточные, а теперь обеднели и пускают жильцов. Там у них тоже русская живет, шляпница Ко́тенька, – ее окно правое, угловое. Говорят, еще жилец переехал на днях… да не всё ли равно, какие Жанены, кто где комнату снимает… всё равно, всё равно.

– Ничего не изменишь, – сказала Капа вслух.

В это время вошел Рафаил. Он опять стоял на пороге, со своими голыми коленками. Прекрасные его глаза глядели с прежней вежливостью.

– Капитолина Александровна, Людмила приедет иммедиатман. У них два часа дается на завтрак, она возьмет такси и приедет.

Капа мутными глазами на него посмотрела:

– Спасибо, здравый смысл.

Рафа несколько удивился:

– Вы что такое сказали, я не всё понял…

– Если бы была здорова, я б тебя поцеловала… а так ничего, всё хорошо. Ты умник, всё отлично сделал.

– Я имею еще немного времени. Можно мне у вас посидеть?

Капа опять закрыла глаза:

– Можно. Даже хорошо.

Некоторое время она молчала. Рафа сел у небольшого столика.

– Правда, что у Жаненов новый жилец? – вдруг спросила Капа. – Ты должен знать. Ты всё знаешь.

Рафа спокойно посмотрел на нее:

– Правда. И тоже один русский.

– Ну и что же о нем известно?

– Больше ничего не знаю. Мне говорила blanchis-seuse[10]. Un russe bien е́levе́[11].

– Русские, русские, – пробормотала Капа. – Везде мы, русские.

И, помолчав, неожиданно сказала:

– Всё равно ничего не изменишь. Ни-че-го.

При последних ее словах Рафа посмотрел на нее, но теперь с видом человека опытного, взрослого. «Она больная. Спросонку шутится». И, взяв лист бумаги, начал выводить разные закорючки. Лицо его приняло очень серьезное, задумчивое выражение. Большие уши розовели, просвечивая жилками. Он слегка от усердия посапывал. Тер голые коленки.

Рафа ошибался, думая, что Капа «шутится», но как мог мальчик его возраста (хоть и сосед) знать, что делается в голове этой Капы, невысокого роста, слегка сутулой девушки, которой лицо казалось ему не очень красивым, но глубоко сидящие глаза, тяжкие, почти сросшиеся брови, глуховатый голос и некая внутренняя напряженность вызывали чувство смутное: уважения, расположения – но и чего-то не совсем понятного. Ему нравилось, как она быстро и решительно спускалась по лестнице, как говорила – негромким и горячим голосом. Знал он, что, запершись, громко иногда она плачет (но не понимал почему).

Раз даже мать его, Дора Львовна, ходила к ней с валерьяновыми каплями (и потом долго пахло эфиром, противным для Рафы запахом). А мать как бы про себя сказала:

– Что же удивительного, что одинокую девушку доводят до такого…

Может быть, и сейчас Капа несколько взволновалась. Может быть, под закрытыми веками и выступило на ресницах несколько слезинок – но болезнь отупляла: просто давила сумрачною дланью.

И когда вошла Людмила, в комнате было очень тихо: Рафа рисовал, Капа лежала на спине, всё тот же бледный день осенний лился из окна – иногда с гудком автомобиля, с дальним, раздирательным трамваем.

– Видишь, как я живо…

Людмила быстро села. В самом ее вхождении, в том, как закинула ногу на ногу, скрипнув шелком чулок, в худощавом, тонко сделанном лице, в лодочке на голове и манере снимать перчатки с раструбами, в струйке духов было именно то, что с великим совершенством впитывают русские: не узнаешь на улице, Москва или авеню Монтень.

Капа встрепенулась:

– Спасибо, что зашла.

Рафа, сидя у себя за столиком, побалтывая ногами, смотрел на Людмилу ласково и улыбался. Она обратила на него внимание:

– Это ты мне звонил?

Рафа встал и подошел. Застенчивая, нежная улыбка была на его лице.

– Я. – Он смотрел на нее почти с восхищением. – Можно вам сказать одну вещь?

– Ну-ну…

– Вы очень красивая. И хорошо одеты. Я люблю, чтобы были такие изящные чулочки.

Людмила улыбнулась холодноватыми своими синими глазами – но не очень: чтобы морщинки не набегали.

– Капитолина, смотри ты, какого кавалера себе завела…

– Это мой сосед.

– Ну конечно, здесь, в русском доме, всё у вас особенное… Записки на дверях приколоты, ключи торчат… и поклонники десятилетние.

В потолок сверху постучали.

– Генерал меня зовет, – сказал Рафа. – Я обещал ему помочь чистить яблоки для варенья.

Людмила взяла его за ухо:

– Что ж поделать, господин Дон Жуан. Обещал, так иди.

Рафа попрощался с ней, потом подошел к Капе, поцеловал в лоб и шепнул:

– А что это – Дон Жуан?

– Который красивых любит, – так же тихо ответила Капа.

Когда он ушел, Людмила встала и прошлась.

– Реже приходится видеться, я как будто от тебя и отстала.

– Спасибо, что приехала.

– Ну, это что ж, пустяки… Да, я давно тут не была… бедно всё-таки ты живешь. Комнатка маленькая, и обстановка…

– Это ничего.

– Знаю. Всё-таки с деньгами лучше. Капа закурила:

– Ты немножко снобкой стала у себя там в кутюре. – Она улыбнулась.

– Нет, не снобка, но хорошую жизнь люблю, это верно.

– Зарабатываешь по-прежнему?

– Да. Теперь я première vendeuse[12]. На процентах. Тоже надо умеючи. Убедить клиентку, доказать ей, чтобы купила…

– Людмила, пойди сюда… – Капа взяла ее за руку. – Я рада, что ты пришла. Бодрая такая…

– Уж там бодрая или не бодрая, веселая или не веселая, а кручусь. Иначе нельзя. Не люблю задумываться, останавливаться.

Начнешь думать – ничего хорошего не надумаешь. Лучше просто делать. Жить так жить. И возможно лучше.

– А я тебе еще в Константинополе надоедала…

– Что́ там надоедала! Какая есть, такой и всегда будешь. Помнишь, ты больная тоже лежала, а я в ресторане место потеряла, и мы голодали. Ты еще мне предложила: свяжемся вместе – и в Босфор.

– Мне тогда умереть хотелось… и я думала, что нам выхода, правда нет…

– Ах, чего этими кошмарами заниматься. Хорошо, что мы с тобой еще девками не сделались… Рада бы была, если бы старый мерзавец турок, который меня за две лиры купить собирался, глотнул этого Босфора!

Людмила встала, прошлась, подошла к окну:

– Садик, каштаны, довольно мило. – Она стала внимательней всматриваться: – Постой, этот павильон фасадом в переулок выходит?

Капа подтвердила.

– Ну разумеется, так и есть: я на днях здесь была, только ход с переулка, в этом самом домике. Там старички-французы живут?

– Да. И еще шляпница русская. Ты что же… шляпу заказывала?

– Нет, милая моя, я была у нового жильца, у нашего прежнего с тобой приятеля, Анатолия Иваныча. Ты разве не знаешь, что он тут поселился?

Капа слегка побледнела:

– Нет, не знаю.

– Да, ну уж все эти ваши сложности и туманности… Не в моем характере.

– Никаких сложностей. Я с Анатолием Иванычем давно не встречаюсь… и ничего нет удивительного… ничего удивительного, что не знаю.

Людмила заметила знакомые глухие нотки в голосе Капы – признак, что та начинает сердиться.

– Здесь кругом сколько угодно русских. Войди в метро, в синема… русский квартал… ничего нет удивительного, что Анатолий Иваныч нанял комнату в доме рядом с моим.

– Конечно, ничего.

Капа сумрачно помолчала:

– Ты зачем у него была?

– Написал. Просил зайти. Я нисколько и не сомневалась. Деньги. Он в большой нужде – естественно. Но такой же прожектер и фантазер… Ах, раздражают меня эти авантюристы…

– Он не авантюрист. Ну, а фантазер…

– Ты за него горой по обыкновению.

– Я хочу быть только справедливой, – сухо ответила Капа. – Он мне ни сват ни брат. Я не имею к нему никакого отношения.

– И слава Богу. Пора. Сейчас-то ему, разумеется, туго. Одним кофе питается. Хозяевам задолжает так же, как и в предыдущем отеле. Но теперь, оказывается, у него вексель: три тысячи! Он у меня и собирался их достать.

– Ты не дала.

– Во-первых, у меня нет. Второе: если бы и были, ни за что бы не дала. Пятьдесят франков – et c’est tout[13]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Зайцев Б. К. Собр. соч. Т. 9. М., 2000. С. 325. Далее в тексте приводятся ссылки на издание: Зайцев Б. К. Собр. соч.: В 11 т. М.: Русская книга, 1999–2001, с указанием номера тома и страниц.

Вернуться

2

См.: Струве Г. П. Русская литература в изгнании. Опыт исторического обзора зарубежной литературы. Нью-Йорк, 1956. С. 263.

Вернуться

3

Адамович Г. В. Одиночество и свобода. Нью-Йорк, 1955. С. 206, 207.

Вернуться

4

См.: Цетлин М. О. Борис Зайцев «Дом в Пас-си» // Современные записки. Париж, 1935. № 59. С. 475.

Вернуться

5

Заря России. 1918. 22 мая. № 26. С. 3.

Вернуться

6

Заря России. 1918. 23 мая. № 27. С. 3.

Вернуться

7

Современные записки. 1930. № 41. С. 541.

Вернуться

8

Русская мысль. 1998. 24–30 сентября. С. 16.

Вернуться

9

Словарь встречающихся в романе транслитераций французских слов см. в комментариях на с. 709–711.

Вернуться

10

Прачка (фр.).

Вернуться

11

Хорошо воспитанный русский (фр.).

Вернуться

12

Первая продавщица (фр.).

Вернуться

13

Вот и всё (фр.).

Вернуться

Вернуться

Комментарии

1

Зайцев Б. К. Дом в Пасси: Роман. Берлин: Парабола, 1935.

Несколько глав из романа публиковались в газете «Возрождение» (1932, 14 февраля, 14 августа, 13 ноября; 1933, 1 января), затем журнальный (сокращенный) вариант напечатан в «Современных записках» (1933. № 51–54). Окончательно работа над произведением завершена, согласно указанной в нем дате, 9 декабря 1933 г. Отдельным изданием роман вышел в берлинском издательстве «Парабола» в 1935 г. В 1950 г. издан в Милане на итальянском языке.

Как и другие произведения Зайцева, роман носит черты автобиографичности. Дочь писателя, Н. Б. Зайцева-Соллогуб, вспоминает: «В 1926 году мы переехали на другую квартиру (11, rue Claude Lorrain), где весь дом был населен русскими… Среди жильцов был и художник, и шофер такси, и портниха» (Зайцева-Соллогуб Н. Б. Я вспоминаю…: Устные рассказы. М., 1998. С. 20). В этом доме, расположенном в парижском квартале Пасси, Зайцев прожил до 1932 г. и запечатлел на страницах книги его облик и быт его обитателей.

Прототипом описанного в романе монастыря-приюта послужила женская обитель «Нечаянная радость» (бывшее аббатство Сен-Жермер-де-Фли). В монастыре жила и учила детей сестра писателя, Т. Буйневич, и в годы написания романа (1931–1933) Зайцевы неоднократно бывали в обители.

Жизнь приюта для мальчиков Зайцев мог наблюдать в Общежитии для русских мальчиков в предместье Парижа, Шавиле, открытом в 1926 г. Зайцев принимал деятельное участие в создании этого общежития. Он занимал должность товарища председателя в Комитете, созданном Попечительством о русских детях во Франции для организации общежития (первым председателем Комитета был граф М. Н. Граббе, вторым – профессор Н. К. Кульман). В воззвании русских писателей, ученых, артистов и художников от 8 мая 1926 г., подписанном в числе прочих и Б. Зайцевым, говорилось: «Воспитать русских детей в духе русской культуры – это главнейшее дело русской эмиграции, рассеянной по всем странам» (Колос. Русские писатели русскому юношеству. Изд. Общежития для русских мальчиков в Шавиле, 1928. С. 9).

По словам Б. Зайцева, прототипом о. Мельхиседека послужил афонский монах архимандрит Кирик (см.: Шиляева А. Борис Зайцев и его беллетризованные биографии. Нью-Йорк, 1971. С. 52).

Вернуться

Вернуться