# Марфа

Александр Западнюк

Маша сбежала из Москвы, надеясь оставить прошлое позади. Но судьба приводит её в глушь, в островной посёлок Путик – место, где дважды в год, 31 октября и 31 марта, наступает Кошмар.

Здесь её ждёт странная и пугающая старуха Марфа – единственная, кто знает правду: посёлок проклят, и только хранительница, поставленная сюда Божьей Матерью может сдержать Тьму. Марфу ненавидят, боятся и, кажется, втайне почитают..

По мере того как границы реальности размываются, Маша начинает вспоминать то пугающее, что когда-то забыла: её появление в Путике не случайно. Она – часть древнего цикла, и её прошлое напрямую связано.

Но её главный выбор ещё впереди. Остаться и принять судьбу – или бежать, пока Кошмар не поглотил всё…

Путик ждёт. 31 октября близко.

## Пролог. Девочка.

1

Маленькая девочка, которой было около шести лет, кушала мороженое и смотрела телевизор. По телевизору тогда, в 1980-м, крутили телепередачу «Вокруг смеха». Девочка смотрела, пока её родители были на работе. Она не заметила, когда старуха, одетая в чёрную шинель, скрипнула дверью и вошла в дом.

Семья девочки жила на острове Гомозовых, в посёлке Путик, в деревянном доме. Как и все жители-островитяне в этом посёлке, в этот жуткий день никто не запирал входные двери, когда начинала ходить старушка Марфа. Это делалось для того, чтобы та беспрепятственно могла помочь каждому жителю спастись от Тьмы, которая приходит в этот страшный день.

Она зашла в дом и тихим голосом промолвила стихом:

– Угостите тем, что прячете, не угощайте тем, что на виду.

Это выражение значило, что ей надо принести всю еду, которая хранилась в доме.

Девочка вздрогнула, выключила телевизор, положила на тарелку мороженое и вышла к Марфе.

Девочка, которую звали Анна, ждала Марфу, хотя надеялась, что та сегодня не придёт. Аня очень её боялась – в принципе, как и все в посёлке, – но её приход всегда означал защиту или спасение от того, чего нельзя назвать. Точнее сказать, это не имело названия, оно имело только страх местных – страх островитян. Если этого не бояться, то всё живое падёт в забытье.

– Здравствуйте, бабушка Марфа, – и Аня поклонилась ей. Это было не обязательно, она сделала это как-то машинально, даже не задумываясь об этом; ей было безумно страшно. После поклона она быстро ускользнула в кладовую, где мама ей выставила всю еду, чтобы та не бегала по всему дому и не искала её.

Аня начала выносить понемногу еды. Ей даже пришлось принести свою большую конфету, которую ей привёз дядя из Югославии, – ту, что она бережно берегла до Нового года.

Марфа же шёпотом произносила молитву, держа крестик, пока стол заполнялся банками и прочей едой.

Поставив всё на стол, девочка смотрела на Марфу и ждала, когда та что-нибудь попробует, и надеялась, что та не возьмёт её конфету. Марфа перестала шептать и, посмотрев на стол, куда ей принесли дары, сказала – не смотря на Аню, перепуганную до смерти, – смотря лишь на стол, который ломился от изобилия еды:

– Угостите тем, что прячете, не угощайте тем, что на виду.

От этих слов Аня снова вздрогнула.

– Я вам всё принесла, – ответила девочка тихим и дрожащим голосом.

Марфа повторила вновь:

– Угостите тем, что прячете, не угощайте тем, что на виду.

Аня испугалась и стала думать, что же она забыла принести. Озарение пришло мгновенно: она вспомнила о мороженом, которое лежало в тарелочке на столе. Она быстро зашагала в другую комнату и взяла его. Теперь девочка боялась не только за конфету, но и за мороженое, которое почти полностью растаяло.

Марфа оглядела стол и в мгновение ока взялась за банку варенья из морошки. Не приложив никаких усилий, она открыла банку и зачерпнула ложкой варенье. Девочка очень сильно удивилась, что дряблая старушка смогла с лёгкостью открыть банку. Обычно банки закручивал отец: он закручивал их настолько сильно, что иногда сам не мог потом открыть. А старушка смогла вскрыть варенье без особых усилий.

Пока Аня думала над этим, Марфа уже положила ложку на стол и, повернувшись к девочке, сказала:

– Дом в защите.

Аня выдохнула с облегчением. Теперь мама с папой будут считать её храброй и ответственной девочкой, – подумала она. Но голос Марфы вновь заставил её вздрогнуть.

– Пусть защитит тебя монетка и уйдёт тот, кто тебя ищет, – сказала она и вытянула руку вперёд.

Это выражение означало, что нужно подать любую настоящую монетку. Было не важно, какого она номинала, – главное, чтобы она была настоящей.

Аня вздрогнула: она только сейчас поняла, какую огромную ошибку она допустила.

Днём, когда её мама уходила на работу на Лесозавод № 31, она сказала Ане:

– Придёт Марфа, ты подашь ей еду, которую я выставила тебе в кладовой, и обязательно подашь монетку. Я оставляю тебе 10 копеек, их тратить ни в коем случае нельзя, подашь их Марфе.

– Мама, мне страшно. Может, ты останешься дома? – спросила тогда Аня.

Обычно Лена оставалась с дочкой или Женя – отец Ани. Но сегодня их обоих вызвали на ночную смену, и им пришлось уйти на работу. В то время работа была превыше детей и семьи. И было бы тяжело объяснить начальнику, да и в принципе людям не отсюда, что в их посёлке происходят жуткие вещи 31 октября и 31 марта. И что от зла их может защитить только старушка Марфа, что им нужно совершать определённый обряд, чтобы спастись от того, что нельзя назвать.

– Я знаю, милая, но я не могу остаться. Мне надо работать.

К тому моменту Женя уже ушёл на работу.

– Но мне страшно! Я боюсь её! Я не смогу! – вскрикнула Аня.

– Всё, ты сможешь. И не кричи на мать, – заявила Лена. – Мне пора, ты справишься.

После чего она погладила дочь, которая уже пустила слезу, но ещё не рыдала, и вышла из дома.

Аня разрыдалась, как только дверь захлопнулась. Ею овладел страх. Через мгновение она выбежала из дома босиком и направилась к калитке. Мама ещё не успела далеко уйти, поэтому, выйдя за калитку, девочка закричала, направляясь бегом к матери:

– Не бросай меня! Я не смогу!

Лена повернулась к дочери и, подхватив её на руки, когда та к ней подбежала, развернула спиной к себе и ударила её по попе. Аня зарыдала ещё сильнее, на этот раз от боли.

– Ты дура? – крикнула мать. – Зачем ты бежишь босиком? Заболеть хочешь? Быстро в дом!

Девочка пронзительно кричала и пыталась вырваться из захвата матери, которая силком тащила её обратно в дом.

– На улице октябрь, минус один градус. Дура ты! Дура! – кричала мать.

После этой безобразной сцены Лена затащила в дом Аню и, сев на автобус, уехала к парому, который доставил её в город. Аня рыдала на протяжении целого часа, а когда успокоилась, крикнула на весь дом:

– Раз так! Тогда я потрачу эти десять копеек на мороженое, и пусть они знают, как иметь со мной дело! Вот так!

С этими словами она собралась и пошла в единственный магазин в посёлке. А теперь она смотрит на Марфу и понимает, что совершила самую большую ошибку в своей жизни. Последнюю ошибку.

Марфа сразу поняла, в чём дело, она всегда всё знает. Она встала из-за стола и направилась к входной двери, мрачно качая головой. Девочка попыталась исправить положение: она стала бегать по всему дому и переворачивать все ящики и вещи, чтобы найти хоть какую-то монетку.

Через пару минут поисков Аня услышала, как дверь захлопнулась, и через окно увидела, что Марфа вышла за калитку и направилась в соседний дом.

Вновь разрыдавшись, Аня испугалась ещё сильнее. Она ещё не понимала, что с ней произойдёт, но у неё было чутьё, что ей скоро наступит страшный конец.

2

Когда напарница Лены позвала её к телефону, та стояла у станка, который громко шумел. Её сердце уже было не на месте – у неё было чувство, что скоро произойдёт что-то ужасное. Сердце защемило, когда Юля сообщила ей:

– Лен, тебе звонит твоя дочь, она в истерике.

Лена всё бросила и побежала к телефону, который находился в кабинете начальника.

Кабинет начальника был совсем небольшим и обставлен достаточно бедно. Телефон висел у выхода из кабинета; он был специально установлен для того, чтобы все работники могли позвонить домой или, наоборот, принять звонок. Трубка смотрела в потолок, и, когда Лена подошла к телефону, она услышала сильные всхлипы дочери. Она схватила трубку и громко произнесла – в кабинете аж раздалось эхо:

– Аня! Аня! Что случилось?

– Мама! Мама! – всхлипы усилились.

– Да, малышка? Говори, говори! Что, что случилось?

– Прости меня… – всхлипы были настолько душераздирающими, что Лена не могла разобрать слов дочери.

– Я не поняла. Что случилось? – Страх полностью овладел ею.

– Прости, я потратила, потратила… – Снова ничего нельзя было разобрать, но, когда Лена услышала слово «потратила», она тут же всё поняла.

– Дочь, что ты натворила? – вскрикнула Лена и, прижавшись к стене, скатилась вниз, сев на корточки. Её начало трясти – она знала, что теперь произойдёт.

– Прости, – ревела Аня.

Лена не знала, что ей делать. Она смотрела на часы, но не видела времени. Дочь продолжала реветь; её всхлипы даже стали раздражать Лену, но она не могла заткнуть её – боялась, что теперь той придёт конец. Когда её взгляд всё-таки смог сосредоточиться на часах, она вскочила и сказала:

– Спрячься! Спрячься куда-нибудь! Я должна успеть на паром!

– Мама! Я боюсь! – с криком отрезала Аня.

– Я спасу тебя! – крикнула Лена и добавила: – Спрячься! Я скоро буду.

Повесив трубку, она ещё раз взглянула на часы и побежала вниз.

На часах было 22:31.

Сбегая по лестнице, она наткнулась на начальника, который поднимался к себе в кабинет.

– Елена Ивановна, вы куда? – спросил он, не поднимая на неё взгляд. Он смотрел на отчёт работы за этот месяц.

– Мне срочно… Мне срочно нужно домой! – крикнула она.

– Зачем это? – спросил начальник. Его не удивил тон Лены, хотя та громко кричала.

– Моей дочери плохо! – Она сказала первое, что пришло на ум.

– И что? – спросил он мягким, но уже пугающим голосом.

– Извините? – удивлённо спросила Лена. Она не понимала, почему у Сан Саныча был такой тон.

– Пусть ляжет в постель, а вы, когда закончите свою смену, поможете ей. В чём проблема-то? – Он уже поднял глаза на Елену. В его глазах читалась холодная ярость и ненависть к ней. Он не ненавидел её – просто ему никогда не было понятно, почему некоторые решают уйти с работы раньше, по каким бы то ни было причинам.

– Но мне срочно нужно! – взмолилась она уже более тихим голосом.

– Н-да, – цокнул он. – Из-за таких бездельниц и прохиндеев у нас в стране никогда не наступит коммунизм.

С этими словами он поднялся к себе в кабинет и исчез за дверью.

На секунду Лене захотелось подняться наверх, извиниться и продолжить работу. Но это было мимолётно. Она со всех ног слетела с лестницы и побежала через цеха к главному выходу.

На улице было очень холодно. Она не стала забегать в раздевалку, чтобы взять свою дублёнку, которую ей привёз брат из Югославии. Она торопилась на последний автобус, отбывавший от главного входа в сторону Маймакса в 22:40.

Автобус отъехал вовремя – она успела заскочить в него. И только сейчас она поняла, что последний паром отправится в 23:00, а последний автобус из посёлка 24-го Лесозавода отправится в 22:50. Ей придётся идти – а точнее, бежать – 8 километров до посёлка Путик.

Автобус привёз её на причал вовремя. Она вышла из него и бегом направилась к кассе. Там сидела пожилая женщина, которая вот-вот должна была поставить табличку «Касса закрыта». Лена успела постучать в окошко и купить билет на паром. Когда билет был получен, женщина очень тихо сообщила:

– Торопитесь, он уже отходит.

Эти слова были ни к чему: Лена и так бежала как могла.

Она успела заскочить на баржу, прежде чем трап убрали. Контролёрша искоса посмотрела на неё. Её безумно раздражали люди, которые опаздывали. Она взяла билет у Лены и только сейчас заметила, что та находится в рабочей форме Лесозавода № 31. Вышивка располагалась на правом кармане, а на всю спину красовались надпись и знак завода. Подавая оборванный билет Лене, она со злобой фыркнула:

– Сталина на тебя не хватает.

Лена не услышала этого – она смотрела на остров, который постепенно приближался. Она немного надеялась, что автобус ещё не уехал и ей не придётся бежать, потому что бежать ей придётся очень-очень быстро. Она даже боялась представить, что будет, если она не успеет. Хотя ей даже не удалось придумать план, как спасти свою дочь. Этим она решила заняться потом: для начала ей нужно было оказаться рядом с дочкой.

Но обрывки плана уже витали у неё в голове. Она помнила случай, случившийся в этом году, когда Марфа позволила матери с младенцем остаться у неё, так как её дом всегда был под защитой. Лена верила и надеялась, что Марфа поможет и на этот раз.

И как только баржа причалила к пристани, она спрыгнула с неё и на ходу – впервые в своей жизни – стала молиться Богу, в которого уверовала только что.

3

Гигантская чёрная туча стала образовываться над островом, а точнее – над посёлком Путик. Люди, жившие на материке, видели её и боялись, что она пойдёт к ним; равно как боялись и люди, жившие на острове Гомозовых и на остальных ближайших островах. Но этой ночью – как и в другие ночи 31 октября и марта, вот уже несколько столетий, если не тысячелетий, – туча будет висеть только над Путиком.

Старожилы – что на острове, что на материке – знали это, но никогда не знали и не понимали, почему эта туча появляется и откуда. Эта информация была доступна только жителям посёлка – и то не вся.

Некоторые из островитян, живущих в Путике, даже считали, что они берегут других островитян и горожан – если даже не весь мир – от Тьмы, которая по какой-то неизвестной вообще никому причине зародилась именно у них – в Путике. А некоторые даже считали, что, когда у них в стране настанет коммунизм, то с острова навсегда уйдут и Тьма, и страх.

Конечно, это было далеко не так. Это был полный бред. Но, как мы все прекрасно знаем, нам хочется верить только в хорошее. И иногда даже бред может стать правдой – а это знает каждый в Путике.

Последний автобус всё-таки ушёл, и Лене пришлось бежать.

Баржа прибыла на остров Гомозовых – хотя это было ошибочное мнение. На самом деле та часть острова, куда прибыла баржа и где находились посёлки 24-го и 19-го Лесозаводов, а также посёлок Бревенник, была уже другим островом – Кошачьим. Он разделялся с островом Гомозовых маленькой рекой Реошинкой, которая брала своё начало от Северной Двины, а впадала в реку Маймакс.

На острове Гомозовых было тоже два посёлка – Линский Прилук и Путик, – и маленькая деревня Заря. Другую часть острова, которую тоже относили к острову Гомозовых, составлял также уже иной остров – Реушнега. Некоторые отделяли его от острова Гомозовых, но это были лишь немногочисленные жители самого острова – точнее, единственного посёлка Еловка – и островитяне острова Гомозовых. Они знали, что живут на другом острове, и их всегда оскорбляло, когда им говорили, что они с острова Гомозовых.

Самое интересное, что они были вторыми – после, конечно, самих жителей Путика – кто замечал, что над частью острова нависла огромная чёрная туча. И старожилы в этом посёлке знали: туча просто провисит над Путиком и дальше никуда не пойдёт. Но туча всё равно вызывала огромный страх – даже на таком большом расстоянии от них.

Когда Лена уже оказалась у Линский Прилук, она выдохлась. Весь адреналин уже иссяк. Она знала, что от него до Путика оставалось всего ;  километра. Но бежать она уже не могла. Переведя дух, она быстрым шагом перешла мост и двинулась по прямой к посёлку. Через два километра она всё-таки нашла в себе силы и вновь побежала.

Лена чувствовала, что время близится к полуночи. Так оно и было: если бы у неё были часы, то ей было бы известно, что до начала Тьмы осталось меньше 15 минут.

К этому времени Марфа уже обошла все дома в посёлке и приблизилась к маяку. После маяка она должна была пойти в сторону пещеры. Ей нужно было успеть совершить ещё один, последний ритуал и ждать, когда она встретит Тьму перед уходом в сон до 31 марта.

Лена уже подошла к чёрному дому и чуть упавшему дереву, которые ознаменовали, что она находится в проклятом месте.

Часы, которые висели на кухне в доме, мимо которого проходила Лена, пробили 12.

Грохнул гром, сверкнула молния – и в посёлке стало ещё холоднее.

Она вздрогнула, как и все те, кто не уснул, – хотя в эту ночь почти никто и не спал.

Её пробила мощная дрожь в теле; в ней появились новые силы, чтобы сделать последний рывок – к своему дому.

4

Дверь отворилась. Половица скрипнула. В доме стояла гробовая тишина. Тьма полностью поглотила посёлок, а вместе с этим в домах, где горел свет, электричество дало сбой. В данном случае никто бы не обратился в специализированные службы, так как все знали, почему нет электричества, нет света. Все свечки в мгновение ока затушились, зажигалки не работали, спички не поджигались. Весь посёлок впал во Тьму. Всё заработает только к четырём часам утра.

Лена тихонько пробралась на кухню. Она хотела крикнуть:

– Аня! Всё хорошо! Я здесь! Я с тобой!

Но она боялась. Боялась призвать Его – то, что должно было явиться. Глаза не могли привыкнуть к темноте: это была не настоящая темнота. Всё, что было настоящим, осталось там, во вчерашнем дне, и появится только через четыре часа.

– Аня… – слабый шёпот вырвался из уст Лены.

Лязг.

Лена вскрикнула про себя. Что-то упало в их спальне. Она машинально двинулась туда. Лена прожила в этом доме 26 лет – здесь она живёт с самого рождения. Её тело знает каждый закуток этого дома. Но сейчас всё ушло: идя по дому, она чувствовала, что не знает ничего об этом доме – ничего.

За пару минут её лицо дважды столкнулось со стенами, а ноги путались не только между собой, но и нащупывали вещи, которые лежали не на своих местах. Кое-как ей удалось дойти до спальни. Она не видела, что упало; не видела, что вся комната перевёрнута вверх ногами – только одна двуспальная кровать стояла на своём месте.

Лена немного присела, держась за кровать. Опустившись на корточки, а потом на колени, она просунула руку, а затем другую под неё – тем самым легла на живот.

В тот момент материнский инстинкт вопил внутри неё: Её дочь здесь! Она здесь! Прижми же её к себе! Возьми своё дитя! И никогда не бросай! Никогда!

Но, к сожалению, она опоздала.

Лена нащупала хладное тело. Она попыталась вновь помолиться Богу, но верить в него уже было слишком поздно. Обеими руками ей удалось вытащить свою дочь к себе. Приподнявшись, она приподняла свою девочку так, что её ножки встали на пол, но держаться без помощи матери она уже не могла.

В глазах Лены стояли слёзы, она всхлипывала, но ей ещё не удалось увидеть лица дочери. Прежде чем взгляд упал на лицо, Лена заметила, что, в отличие от дома, где ничего не было видно, она видит её красное платьишко в белый горошек – оно потеряло цвет, став блёклым. Сначала она подумала, что, возможно, всё-таки не видит свою дочь. Но, взглянув на ноги, увидела её ножки – они были белоснежными.

– Она уснула, – шёпотом объявила Лена, пытаясь успокоить себя.

Если бы… но правда оказалась куда страшнее.

Весь дом оглушил пронзительный крик – крик матери, потерявшей своё дитя. Этот крик мог услышать весь посёлок, но звуки были поглощены. Однако кое-что всё-таки услышало этот крик.

Все окна в доме треснули. Все двери в доме распахнулись с огромными трещинами. Всё стекло в доме стало лопаться. И в доме стало невыносимо холодно.

Мать ничего не слышала и не чувствовала. Она кричала – кричала от сильной боли.

Зеркала разбились. Окна разбились. Двери развалились.

Оно вошло.

Оно здесь.

Мать рухнула, закрыв собой девочку, пытаясь её спасти, – хотя спасать было уже нечего.

5

Оно ушло.

Марфа вошла в дом, что-то шепча.

Идя в дом, она молилась, крепко держа крестик в левой руке.

Зайдя в спальню, она присела на корточки, взяла головы матери и девочки и приподняла их к своей обвисшей груди, проговаривая молитву. После неё она поцеловала их лбы и повесила деревянный крестик, который объединил их. Аккуратно положив головы на место, она вышла из дома, так ни разу не обернувшись.

## Часть Первая. Осень.


## Глава первая. Приезд.

1

Поезд остановился. Пассажиров встречало серое обветшавшее здание вокзала. Его большие панорамные окна открывали вид пассажирам на внутреннее убранство зала ожидания. По бокам были обычные окна, и при первом осмотре казалось, что вокзал двухэтажный, но на деле он был трёхэтажный: первый этаж находился под, а точнее за перроном.

На крыше вокзала красовалось наименование города – Архангельск. Оно было выложено большими обветшавшими синими буквами. Со стороны города теми же буквами было написано: «Железнодорожный вокзал».

Над главным выходом из вокзала находилось красное табло. На нём сначала было написано время: 06:20. Потом надпись сменилась на градусы: +5. А через секунду надпись сменилась на дату: 01.10.2018.

Третий вагон поезда № 016 «Москва – Архангельск» остановился как раз возле этого табло. Это был единственный вагон, из которого выходило меньше всего людей. Этот вагон был СВ; в нём было мало народу не только потому, что там было мало места, но и потому, что билет на такой вагон стоил довольно-таки дорого и его могли позволить себе немногие.

Сначала из него вышла красиво одетая в форму проводница, а затем постепенно оттуда медленно выходили сами пассажиры. Из вагона вышло всего три пассажира, которые неспешно шли к лестнице, ведущей в город.

Последняя девушка, вышедшая из вагона, остановилась возле проводницы. За собой она тащила большой – даже можно сказать, огромный – чёрный чемодан. Эта девушка была миловидной: глаза были светло-голубыми, каштановые волосы до ключиц мягко развевались на холодном осеннем ветру. Её маленький носик с небольшой горбинкой, на котором были маленькие, почти незаметные чёрные точки, дёргался от раздражения.

Одета она была в леопардовую шубку, которая не закрывала её попу. На ногах были чёрные джинсы, которые постепенно спадали. Также на ней были бежевые лабутены – настоящие лабутены с красной подошвой. Она перешагнула из вагона на перрон и отошла к первому окну. Поставив свой чемодан подле себя, она подтянула джинсы.

– Всего доброго! – сказала проводница, когда девушка отошла от вагона.

– Да-да, – сухо ответила девушка.

С самого утра её всё бесило. Она проснулась, когда проводница зашла к ней, чтобы разбудить. В тот момент они только отъехали от станции Пермилово. Проводница не зашла бы к ней до станции Исакогорка – на этой станции она будила всех. Но девушка попросила её разбудить за два часа до прибытия в город, так как хотела сходить в душ и нормально поесть.

Девушку удивляло, что за такие деньги ей пришлось дополнительно оплачивать еду и душ. Выбор еды в вагоне-ресторане был достаточно скудный, а цены – космические, но на них она почти не смотрела.

После того как она сходила в душ и поела, от станции Исакогорка она смотрела в окно. Она знала, что эта станция – район города, и, с грустью глядя на проносящиеся мимо старые деревянные дома, а также каменные постройки, грустила. Ей не нравилось это место. Старые дома навевали скуку; дома тянулись вдоль железной дороги вплоть до какого-то завода. Там железная дорога стала подниматься, завод остался внизу.

Вид открывался на Северную Двину: поезд мчался по мосту. Девушка с лёгкой улыбкой взялась за свой телефон и стала снимать мост и реку.

– Красиво, – сказала она и убрала телефон в свою маленькую чёрную сумочку от Prada.

Ей действительно нравилась река, но, как только поезд вновь стал ехать по городу, ею вновь овладела тоска. Глядя уже на каменные и бетонные постройки Архангельска, почти центра, она вспомнила свой маленький городок, из которого так стремилась уехать, а теперь снова ехала в какую-то глушь.

Она понимала, что переезд сюда, в отдалённый дряхлый город, был всего на год. Но целый год жизни, который она должна была оставить здесь, её злил. Она упала в грязь лицом. А всё из-за одного ублюдка, который испортил ей жизнь.

Для неё возвращение в маленький город было её личным адом. Конечно, жить ей придётся не в городе, а у незнакомой бабки в деревне, о которой она узнала за день до своего отъезда.

Эта старуха, которой было больше ста лет – если быть точным, то 114, – приходилась ей двоюродной прабабушкой по материнской линии. Это она узнала от своего парня – мудака, из-за которого ей пришлось переезжать сюда, – который поведал, что её прабабка живёт на острове Гомозовых в деревне Путик. И больше о ней ничего не было известно.

Девушка могла бы узнать эту информацию у матери, но со своей матерью она не разговаривала с тех самых пор, как переехала в Москву. Оказалось, что у девушки теперь два живущих родственника – мама и эта старушка.

Отца она никогда не знала, потому что мать как-то в пьяном бреду призналась, что она была нагулянной. Как раз из-за этого – и не только – она и уехала от матери в Москву, чтобы наверняка не повторить её судьбу.

В городе, к сожалению или к счастью, жить она не могла: там её могли найти, поэтому она должна была уехать в ещё более маленькое и незаметное местечко. Ей уже стало казаться, что, возможно, в деревне ей будет чуть лучше, чем в городе. Она надеялась и верила, что именно так и будет.

Перед тем как поезд остановился, девушка тихо произнесла с горечью: – Я вернусь!


2

Пока она шла за людьми в сторону лестницы, заглянула в карты, чтобы понять, куда ей ехать. Ехать нужно было в район Северного Маймакса. Город был достаточно большой, и, чтобы доехать до нужного района, пришлось бы ехать на автобусе около часа. Но девушка не хотела ехать на автобусе – она не любила общественный транспорт.

Живя в Москве уже семь лет, она ездила на метро и автобусах только первый год своего пребывания. А потом – исключительно на частных машинах или такси. Поэтому она вызвала такси и поначалу удивилась, что в городе нет бизнес-класса и комфорт+, а только обычный комфорт. Вызывая машину, она поразилась тому, что стоимость оказалась высокой – сопоставимой с ценами в Москве на комфорт+.

Такси пришлось ждать десять минут, так как машина стояла в пробке. Когда такси подъехало, таксист вышел и забросил её чемодан в багажник, а девушка села назад. Машина отъехала и помчалась по Воскресенской улице.

Рассматривая дома – здесь они были чуть получше, чем те, мимо которых она проезжала на поезде, – она подумала, что, возможно, в центре города сможет найти, чем себя развлечь. Но другая мысль, а точнее воспоминание о словах Володи, оборвало её надежду:

– Старайся не выходить в город. Те, кто тебя ищут, могут найти тебя там.

– Но я же буду пользоваться только наличным.

– Всё равно будь осторожна. Я постараюсь уладить все дела.

Она хотела тогда кричать на него, выкрикнуть:

– Это всё из-за тебя, мудак! Если бы ты не втянул меня в свой «кровавый бизнес», я бы не боялась за свою жизнь. Это из-за тебя, мудак, я теряю всё!

Но тогда она промолчала. Это было её решение вступить в этот «кровавый бизнес». Просто ей не повезло с парнем, в которого она так страстно влюбилась и которого до сих пор любила, хотя ей казалось, что любовь уже почти увяла. И пусть теперь в ней кипела злость и обида на него, она продолжала любить мудака – любить, хотя уже и сомневалась в этом.

В момент этого воспоминания таксист спросил: – Вы к родне? – Нет, – резко ответила она. – Давайте поедем в тишине, хорошо? – Без проблем, – ответил таксист с добродушной улыбкой.

Проехав улицу Гагарина и Кузнечевский мост – тот отдалённо, очень отдалённо напоминал мост «Золотые ворота», только был в разы меньше, – в сумочке у девушки завибрировал телефон. Вытащив его из сумки, она надеялась, что звонит парень – узнать, как она доехала до города. Но на экране появилось другое имя.

На секунду она расстроилась: Володя не звонил ей с момента отъезда из Москвы. Она даже запереживала – вдруг с ним что-то случилось? Но этот страх был столь же мимолётен, как и грусть. С лёгкой улыбкой она ответила на звонок:

– Ну, привет, Лер.

– Привет-привет, – ответил мягкий голос на том конце. – Как ты, моя дорогая?

– Всё хорошо, – ответила она, хотя на душе было далеко не хорошо. – Вот еду в такси на переправу, – вздохнула она. – Как тебе город? – спросила Лера.

Ей было жалко, что теперь её близкая и единственная подруга так далеко. Она винила во всём парня, который подставил её, а также свою недалёкую подругу, которая повелась на его удочку. Она предостерегала её от него, но та не слушала – была полностью поглощена любовью к Володе.

Лера знала, каково это – быть сильно влюблённой. В своё время она тоже была без ума от своего теперешнего мужа, делала всё, как он скажет. Но, в отличие от подруги, думала своей головой, когда парень что-то предлагал. И сейчас она полностью взяла его под свой контроль и, теперь просила его помочь подруге через свои связи.

– Напоминает мой город, откуда я сбежала, – ответила она. Она всегда тактично обходила название города, откуда приехала. Близкая подруга пыталась узнать, но все попытки не увенчались успехом: та тщательно скрывала эту информацию.

К тому моменту они уже выехали на Маймаксанское шоссе, проносясь мимо кладбища, деревьев и полей. – Надеюсь, что Володя всё решит быстро, и мне не придётся торчать здесь целый год. – Он тебе звонил? – Нет ещё, – когда она произнесла это вслух, испугалась. Но страх был каким-то неискренним.

Она вдруг почувствовала, что ей всё равно, что с ним. Даже если он смылся или мёртв – ей было безразлично. Она не понимала почему, но обрывки ответа на этот вопрос уже витали в голове. Они соединятся воедино, когда Лера подтвердит мысли, которые она так и не смогла озвучить.

– Маш, – вздохнула Лера. Она знала, что Володя больше не позвонит, но боялась сказать об этом подруге – боялась обидеть, однако это нужно было сделать. – Извини, что приходится тебе об этом говорить, но он покончил с жизнью самоубийством. – Про себя подумала: Хотя, точнее сказать, его скорее всего убили. – Что?! – вскрикнула Маша, из-за чего таксист слегка заехал на обочину. Он успел вывернуть обратно на дорогу, прежде чем улететь в кювет. – Вы меня испугали, – всё с той же добродушной улыбкой заявил он.

Маша не обратила на него никакого внимания. – Его нашли сегодня ночью. Мне об этом сказал Дима. Он считает, что его убили. – Как это произошло? – уже тише спросила Маша. – Я не знаю, – отвечала Лера, держась за крестик, висевший у неё на груди. Она не спала всю ночь, не зная, как сообщить эту новость подруге. – Его… кто-то сбросил с крыши вашего дома или. . . – Его точно убили, – отрезала Маша.

У неё заболела голова, стало нечем дышать. Она открыла окно – осенний ветерок задул, отдавая запахом болот и леса.

– Да, – вздохнула Лера. – Маша, пожалуйста, будь осторожна. – Буду, обещаю, – сказала Маша, и слёзы потекли из глаз. – Надеюсь, они до тебя не доберутся там, на острове, – сказала Лера и тоже заплакала. – Не доберутся, – отрезала она сквозь слёзы. В ней вдруг появилась чёткая уверенность, что на острове она будет в полной безопасности, хотя надежды были минимальны, ведь у тех людей уж слишком огромные связи. – Дима попытается всё узнать, чтобы уберечь тебя от них. Я проконтролирую это. Скоро всё точно решится, я обещаю! – заявила Лера. – Хорошо бы, – сказала Маша. – Ладно, я, как буду на острове, позвоню. – Буду ждать. Пока.

Машина свернула на колею. Через несколько минут она остановилась. Маша подала деньги и с огромным и тяжёлым чемоданом двинулась к маленькой пристани. Идя к ней, она плакала – тушь потекла. Подойдя к маленькой деревянной пристани, она остановилась, достала из сумки салфетки с мицеллярной водой и смыла весь макияж. И тут же поняла, что ничего не чувствует.

Чувств не было. Слёзы, которые текли, были не из-за парня, которого она потеряла, а из-за страха, что её тоже могут убить. Но сейчас всё пропало: она вдруг почувствовала себя свободной. Как будто ярмо упало с её плеч. Как будто она снова стала чувствовать себя живой. Володи больше нет – как и чувств. А значит, пора начать жизнь заново – там, на острове, который должен защитить её от плохих людей, пытающихся убить из-за прогоревшего «кровавого бизнеса», затеянного её уже бывшим парнем.

Маша смогла окончательно успокоиться, лишь когда взошла на пристань. Её волосы развевались на ветру, а запах воды навевал странное, дурманящее спокойствие. Возможно, это был шок от только что полученной информации. А возможно, дело в том, что она вдруг вспомнила все плохие моменты, связанные с Володей: как он её бил и как втянул в эту опасную игру. Игру, из которой он вышел проигравшим. Игру, в которой она точно останется живой и начнёт нормальную, правильную жизнь – жизнь без мудаков!

Она неожиданно для себя улыбнулась, подумав, что приедет на остров, поживёт там год, вернётся и заживёт новой, прекрасной жизнью. Но улыбка сползла с лица в мгновение ока. Всё, о чём она только что думала, ушло в забытье. Осталось лишь безразличие к смерти Володи.

Туда его!

Подумала она. Смотря на остров, она вдруг снова почувствовала раздражение: из-за мудака ей приходится страдать и ехать на этот Богом забытый остров. Ненависть к Володе и к происходящему вернулась.

В этот момент с острова к берегу стала приближаться лодочка. Маша смотрела на неё и шёпотом сказала:

– Один год – и всё закончится.

Она была почти права в своих рассуждениях. Для неё всё закончится, но не через год.

Нет.

Всё закончится гораздо раньше – но не так, как она надеется. Ей придётся столкнуться с гораздо большим злом, чем она думала. С гораздо большим.

А пока к ней приближалась маленькая лодочка, которая вот-вот должна была увезти её туда, где её уже ожидали.

## Глава вторая. Остров.

1

Серая лодка замедлила ход. Вода накатывала на остров маленькими волнами, которые разбивались то о пристань, то о мягкую землю. Сбавив обороты у пристани, мужчина, сидевший в лодке, стал вращать руль, чтобы причалить. Проделав все манипуляции, он прибился к пристани – лодка ударилась о неё, и последняя волна обрызгала плот, расположенный ниже деревянной мостовой части. Зацепившись за крюк, мужчина украдкой взглянул на Машу. Во взгляде читалась неприязнь: по его мнению, да и не только его, девушка никак не годилась для острова.

Маша взялась за чемодан и покатила его по пристани. Но маленькие колёсики то и дело цеплялись за неровности. В очередной раз зацепившись, Маша подхватила чемодан и лишь теперь в полной мере осознала, насколько он тяжёлый. С силой опустив его на деревянную часть пристани, она услышала, как содержимое ударилось о стенки: её обувь соприкоснулась с многочисленными духами. Ей показалось, что они разбились и разлились по всей одежде. И действительно, разбились – правда, лишь одни духи, но самые дорогие в её коллекции, которую она сумела забрать с собой.

Смотря на мужчину, она про себя бросила:

– Мог бы и помочь даме.

С раздражением подтянув чемодан, Маша стала спускаться к плоту.

Ступив на мокрый плот, она почувствовала: на своих каблуках легко упасть. Кое-как удерживая равновесие – ноги вот-вот могли подвести, – Маша поняла, что не сумеет закинуть чемодан в лодку.

– Вы бы не могли мне помочь? – с тем же раздражением спросила она.

Мужчина перевёл взгляд с неё на чемодан, цокнул, вытащил ключи и начал вылезать из лодки. Очутившись на плоту, он схватил чемодан – и в мгновение ока тот оказался в лодке. Маша только хотела залезть следом, как мужчина сильным рывком оттолкнул её и запрыгнул в лодку; судно заходило по воде. Маше стоило огромных усилий, чтобы не упасть лицом в холодную воду. Правая нога всё-таки подвела: она подкосилась так, что, если бы левая не удержала, Маша промокла бы до нитки – и пришлось бы ехать к бабке в сырой.

– Ты долго там? – раздражённо крикнул мужчина.

Нервный вдох. Выдох. Маша косо посмотрела на него, схватилась за лодку и забросила ногу внутрь. Лодка качнулась. Маша чуть не упала вновь, но на этот раз плюхнулась попой на мягкое, хоть и сырое сиденье.

Лодка снова качнулась.

– А сколь… – Маша только хотела спросить, сколько стоит проезд, как мужчина цокнул и громким басом отрезал:

– Девушка! За проезд платим! Сорок рублёв!

– Минуточку, – отрезала она, достала из сумочки кошелёк и стала искать монетки, оставшиеся после завтрака в поезде.

Но монет в кошельке не оказалось – они лежали в кардигане, в котором она ходила по поезду. В кошельке были лишь крупные банкноты. Среди них затерялась пятисотрублёвая купюра – сдача от таксиста.

– Держите, – сказала она, подавая купюру.

– У меня нет сдачи! – заявил он. – А у меня нет меньше! – так же резко ответила Маша. – Давай сюда, – раздражённо бросил он. – Когда назад поедешь, четыреста шестьдесять отдам

Снова нервный вдох и выдох.

Лодка двинулась с места, и её корма поднялась почти на полметра.

Река Маймакс могла бы поспорить с Северной Двиной – такая же широкая и глубокая. Маша начала оглядываться по сторонам. Справа находился Лесозавод № 25. Если бы Маша не была погружена в мысли о внезапно возникшей пустоте после самоубийства – или, скорее, убийства – её уже бывшего парня-мудака, она бы заметила брёвна у пристани и прогнивший деревянный забор, огораживающий территорию завода.

Дальше по реке можно было увидеть, как Маймакс впадает в Двинскую губу – часть Белого моря. Слева виднелась часть района Северного Маймакса: вдалеке стоял девятиэтажный дом, из-за деревьев и деревянных построек видимый лишь наполовину. По мере приближения лодки к острову дом открывался во всей своей красе – на острове уже можно было разглядеть третий этаж, тогда как остальную часть по-прежнему скрывали деревья и дома. Далее по водной глади располагался Лесозавод № 27; дальше река впадала в Северную Двину, простиравшуюся по остальной части города и уходившую вглубь области.

До острова добрались за пять минут.

Аккуратно выбравшись на пристань – точно такую же, как на другом берегу, – Маша встала на плот. Он тоже был мокрым: лодка на этот раз сильно ударилась о него, так что лестница, ведущая на деревянную часть пристани, оказалась в мелких брызгах.

На сей раз Маша решила сама достать тяжёлый чемодан. Первая попытка не увенчалась успехом: она с прежней силой уронила его. На этот раз удар оказался сильнее – вторые духи разбились и ещё обильнее замочили одежду.

– Поаккуратнее, э! – крикнул мужчина, не оборачиваясь на Машу, которая закатила глаза.

Вторая попытка оказалась удачнее: она подтянула чемодан к себе и аккуратно поставила на плот. Взглянув на лестницу, цокнула. Если раньше приходилось спускать чемодан, то теперь нужно было поднимать его по крутой лестнице. Каждую третью ступеньку она ставила чемодан, нервно выдыхала и шла дальше – повторила она это трижды.

Мужчина в лодке закурил и с ухмылкой наблюдал, как та тащит свой багаж.

Поднявшись на основную часть, Маша ещё раз выдохнула и покатила чемодан вперёд. Она не оглядывалась – шла и жалела, бормоча себе под нос:

– Нужно было надеть кроссовки! Перед кем мне тут красоваться?

Устремив взгляд вперёд, она искала остановку, но ничего похожего не наблюдалось. Впереди лежала большая, глубокая колея – её сложно было назвать дорогой: скорее, гигантские ямы с такими же огромными лужами. Маша уже прикидывала, как их обойти, но это оказалось непросто.

Её лабутены, увязнув в грязи, перестали быть бежевыми; чёрные джинсы до икр стали коричневыми.

Она остановилась и грязно выругалась.

Обернувшись на пристань, увидела, как с воды поднимается табачный дым. Нервно выдохнув, посмотрела налево. Там была шина, привязанная к дереву верёвкой – самодельные качели. За ними виднелся сломанный парник, а дальше – старый сарай.

Маша вздрогнула.

В этот момент завелась лодка, отправившаяся на другой берег.

Переведя взгляд с пристани на сарай, ей вдург стало не по себе. Сарай покосился в сторону воды, зарос мхом; сверху нависал старый дуб, тоже начинавший нервировать и пугать. Она помотала головой и повернулась спиной к сараю.

Там, среди другого старого дуба, стоял столь же жуткий сарай – хотя при долгом осмотре стало ясно: это дом. Если бы Маша не выросла в маленьком городке, она бы не догадалась, что это многоквартирный дом, а также не поняла бы, что это вообще дом.

Он был двухэтажным. Крыша и вся его часть тоже склонились к воде; на нём рос мох, только дуб уже не сильно нависал – лишь средние веточки, которые явно постоянно обрезали, склонялись над домом.

И тут Маша вспомнила точно такой же жуткий дом – такой же деревянный и пугающий, – стоявший неподалёку от её прежнего жилья, где она жила с матерью. Только тот, из её прошлого, был разбитым, и вокруг него валялось всегда много мусора. Она знала, что там жили алкаши, и однажды даже побывала внутри.

Маша помнила: когда ей было девять лет, мать, отправившись туда бухать, взяла её с собой. Они поднялись на второй этаж и зашли в ту жуткую квартиру, где на двери была жуткая надпись: Жизнь дерьмо, а ты скоро умрёшь.

Машу передёрнуло от этого воспоминания. Но, как позже выяснится, кое-что ещё более пугающее произошло с ней в той квартире. Об этом она вспомнит потом – когда начнётся самый страшный кошмар в её жизни, с которым она столкнётся на этом проклятом острове.

Она двинулась дальше, но украдкой поглядывала на дом, боясь, что надпись – про неё. Ведь её жизнь – дерьмо, но умирать она пока точно не собиралась. Она хотела ещё всё и всем доказать.

– Я не умру здесь! – заявила она вслух и направилась через огромные ямы, сквозь нависшие над ней деревья.

Чемодан всё время скатывался вниз – к лужам. Маша успевала его подхватывать и грязно ругаться. Пробираясь сквозь высокую траву, которая лезла под ноги и под колёсики чемодана, она обматерила всё на чём свет стоял: эти ямы, эту траву, эти деревья – всё это.

Впереди уже виднелась дорога, но у Маши не поворачивался язык назвать её дорогой – это была лишь насыпь из чёрного песка и чёрных камней.

Неужели здесь всё чёрное? Спросила себя Маша.

Про себя она ликовала: ямы и грязь остались позади. Пусть дорога была неидеальной, но это уже лучше, чем то, через что она только что прошла.

Выйдя к мусорным бакам, она остановилась.

– Какое место – такая и остановка! – заявила Маша вслух.

И действительно, она оказалась права: это и была остановка, именно здесь останавливался автобус. Маша поставила чемодан рядом и устремила взгляд вперёд – на дорогу, уходившую в сторону 24-го Лесозавода.

Вытащив пачку сигарет, она закурила.

Курить она не любила, считая, что уподобляется матери, дымившей как паровоз. Но именно в такие моменты у неё всегда была припасена пачка красного «Мальборо».

Выкурив полсигареты, она выбросила её в мусорный бак и достала телефон. Время показывало 07:13.

– Где же автобус? – спросила она с раздражением, оглядываясь по сторонам.

Маша направила взгляд туда, откуда только что пришла. Оттуда шёл старичок в куртке и штанах цвета хаки, покуривая сигарету. На ногах у него были огромные чёрные резиновые сапоги, а за спиной – большой рюкзак того же цвета. Он шагал довольно бодро, хотя Маше казалось, что ему лет девяносто.

Когда старичок подошёл ближе и хотел пройти мимо, Маша решила спросить про автобус:

– Извините, а не подскажете, автобус здесь останавливается?

Старичок оглядел её с ног до головы. Его серо-голубые глаза напомнили Маше её собственные. Осунувшееся лицо и многочисленные морщины говорили о его почтенном возрасте. Он посмотрел на сигарету, выбросил её в мусорный бак, громко харкнул и тихим, но добродушным голосом произнёс:

– Да, здесь. Но, милочка, вы опоздали. Автобус ушёл в 06:40; следующий придёт в 11:00 – если вам в Путик. А если вам…

Он только начал объяснять, что автобус из Путика в сторону 24-го Лесозавода приедет в 11:20, но Маша его резко перебила:

– Как уехал? У меня тут написано, что он должен приехать в 07:00!

Она хотела открыть на телефоне фотографию расписания, которое скинул Володя, но старичок рассмеялся ей в лицо:

– Милочка, этот автобус ходит летом, а сейчас у нас осень. Внимательней надо быть! Вни-ма-те-ль-не-е!

С этими словами он направился к тому дому, который Маша видела на берегу, и добавил себе под нос:

– Вон какая у нас молодёжь нынче пошла – невнимательная.

Маша вновь выругалась, сверилась с картами в телефоне, определила, куда идти, и, повернувшись в сторону дороги на Путик, нервно выдохнула. Она пошла вперёд, ещё сильнее возненавидев своего уже бывшего парня-мудака.


2

Маша остановилась. Она стояла на одном из двух мостов, ведущих через протоку Кривая. Первый мост – металлический – был закрыт: с двух берегов висела цепь, а посередине красовался красный знак «Стоп». Рядом находился деревянный мост, на котором и остановилась Маша. Она разглядывала, как протока вдалеке уходит в сторону Маймакса. По обе стороны простирались дома посёлка Линский Прилук; возле каждого виднелись гаражи для лодок. Некоторые суда уже находились в гаражах, другие продолжали стоять на воде, привязанные к старым брёвнам, покрытым мхом и чем-то зелёным, склизким. Верёвки, удерживающие лодки, тоже приобрели зеленоватый и склизкий оттенок – всё из-за водорослей, облепившие их.

Маша вдыхала запахи болот, воды и леса. Аромат леса почти не ощущался, но остальные запахи вдруг показались ей приятными. Она чувствовала себя свободной и живой – и всё же внутри оставалась пустота, мешавшая полностью насладиться всем этим.

Постояв пару минут, она услышала грохот: сбоку приближалась большая машина. Обернувшись, Маша увидела, как автомобиль, трясясь из стороны в сторону, въезжает на мост. Двигатель ревел. Девушка нервно выдохнула и двинулась вслед за машиной.

Сойдя с моста и пройдя прямо, она заметила: высокие деревья скрыли дома, которые она только что видела. В основном это были ивы и дубы – очень старые, вероятно появившиеся здесь задолго до первых жителей посёлка. Слева тоже тянулись деревья, а затем показалась небольшая дорога. Маша подумала, что это продолжение посёлка Посёлка Линский Прилук, но она ошиблась. Там, где протока поворачивала вглубь острова и далее впадала в Северную Двину, располагалась другая деревня – Заря.

В Заре насчитывалось всего семь домов, выглядевших лучше того, что Маша видела на берегу. Здесь жили люди старше восьмидесяти – в основном старушки. Их мужья уже умерли, а внуки и дети навещали их редко. Однако дома и хозяйства содержались в отличном состоянии. Удивительно также, но дорога в эту часть острова оказалась приличной.

Причина была проста: пять старушек владели машинами. С осени до весны, когда прекращалось лодочное сообщение с Линский Прилук и городом, они ездили на своих автомобилях в посёлок 24-го Лесозавода на переправу. Оставляя машины там, переправлялись в город. Летом этим транспортом они почти не пользовались и пользовались в основном лодками. Те, у кого не было машин, просили подруг подвезти их до посёлка.

Машу удивило бы, что эти пожилые женщины имели моторные лодки – для рыбалки, сбора грибов и ягод. В помощи с лодками и машинами им содействовали жители Линский Прилук: перепродавая старые моторы по низкой цене, помогая устанавливать, показывая, как управлять, а также привозя им бензин по просьбе самих старушек.

Эту деревню можно было назвать поселением пожилых женщин. Здесь жил и один мужчина – 96-летний старик, самый старший среди местных там женщин. Он был слеп и глух, поэтому женщины сами помогали ему по хозяйству, с едой и прочими делами, ведь он не мог им ничем помочь.

Заря представляла собой небольшую общину. Её жители не переживали из-за редких визитов родных – они справлялись сами, а при необходимости просили помощи у соседей из Линский Прилук.

Эта дорога была последним ответвлением от направления на посёлок Путик. Дальше Маша шла по пути, над которым нависли огромные все те же деревья ивы и дубы. Вскоре она почувствовала, что натёрла мозоли на каблуках. Пройдя ещё пару метров, она едва не упала: на правой ноге шпилька сломалась и слетела с каблука.

– Сука! – вскрикнула Маша.

Она остановилась, пододвинула к себе чемодан и наклонилась, чтобы оценить ущерб, нанесённый дорогим лабутенам. Чемодан упал – и третьи духи разбились. К счастью, в них оставалось лишь немного жидкости на донышке. Теперь у неё осталось всего две запечатанные бутылочки.

Лабутены пришли в негодность: правый каблук держался на небольшом участке кожи, но ещё один шаг – и он окончательно отвалится. Маша сняла обувь и осмотрела её. Она понимала: отремонтировать каблуки смогут только в Москве, и стоимость будет сопоставима с той суммой, которую заплатил её бывший парень-мудак. Она нервно рассмеялась. Всё, что он дарил, разрушилось – как и моя жизнь. Подумала Маша.

– Мне это надоело! – громко отрезала она, присела на корточки, перевернула чемодан и начала его вскрывать.

В тот же миг она ощутила резкий, вонючий запах духов. Мгновенно осознала: разбились её духи, но аромат был особенно едким и странным. Только полностью открыв чемодан, поняла причину: разбились трое её духов.

Грязно выругавшись, она потрогала одежду – та оказалась полностью сырой. Она не стала выяснять, какие именно духи пострадали, но догадывалась: погибли те самые, которые она любила даже больше, чем самого Володю.

С закрытыми глазами нащупала кроссовки «Nike» – и снова выругалась: они были мокрыми. Можно было достать вторую пару, лежавшую под одеждой и оставшуюся сухой (вся влага впиталась в вещи). Но рыться и переворачивать всю одежду вверх дном ей не хотелось – особенно из-за денег от «кровавого бизнеса», которые были спрятаны в потайном кармане глубоко в чемодане.

Она надела кроссовки, закрыла чемодан, положила рядом лабутены – грязные, провонявшие болотом. Взглянула на них – и вновь ощутила неприязнь к запаху болота, пропитавшему всю обувь.

Снова присела на корточки и уже хотела открыть чемодан, но передумала. Держать каблуки при себе больше не имело смысла: Володи нет, он не ударит её за сломанную дорогую обувь.

Её передёрнуло: вспомнила, как он ударил её из-за каблуков «Jimmy Choo». Они были дорогими, но сломались случайно: пьяный мужчина чуть не сбил её на пешеходном переходе зимой, когда она шла к своему такси. Поскользнувшись, она упала на каблуки, вывернула левую ногу, сломала левый каблук, а правый искривился.

Тогда она отправилась в травмпункт: ей вправили лодыжку и наложили жгут. Володя пришёл, вынес её на руках из больницы, но дома со всей дури бросил на пол и дал крепкую и звонкую пощёчину. Потом, как ни в чём не бывало, начал заботиться: отнёс на кровать, раздел, заказал еду, и вызвал своего личного врача.

Маша тогда ничего не сказала и не сделала – как, в принципе, и всегда. Сейчас она осознала: это были эмоциональные качели, о которых неоднократно говорила её близкая и единственная подруга Лера.

Громко выругавшись, Маша швырнула лабутены в проход между двумя ивами. Туфли улетели в высокую траву, скатились к болоту и увязли в зелёной жиже. Через два дня их полностью поглотит топь.


3

Её кроссовки хлюпали. Этот звук раздражал Машу. Чемодан постоянно цеплялся колёсиками за мелкие камушки. И вот маленький камушек точно влетел в зазор между колёсиком и пластиковой его частью – чемодан перестал катиться.

Маша с силой дёрнула его на себя – колёсико развалилось. Два болта разлетелись: один упал на дорогу, второй выстрелил в иву и скрылся в болоте. Маша не услышала этого, лишь ощутила, что чемодан теперь трётся о землю.

Она снова остановилась, грязно выругалась и отпустила чемодан – тот вновь упал. Маша села на корточки, закрыв лицо руками.

Слёзы не текли.

Встав, она взялась за чемодан, нервно выдохнула, повернула его чуть на бок (там оставалось одно колёсико) и пошла дальше. Про себя бубнила проклятья – они сыпались на всё, что она видела и помнила. Большая часть, впрочем, адресовалась её бывшему парню-мудаку.

Скрежет. Рёв двигателя.

Маша обернулась. Сзади катился зелёный, почти ржавый автомобиль, еле-еле приближающийся к ней. Вот он, мой шанс, – подумала она. – На этой развалюхе я точно доеду до Путика. Хотя машина больше ползла, чем ехала.

Маша отбросила чемодан (тот снова упал), вышла на середину дороги и приветственно замерла, закрыв глаза. Даже если машина собьёт её, то на такой скорости она не погибнет: скорее, только сломает ногу и руку, возможно, получит шишку на полголовы – но этим и отделается.

Бип. Бип. Бип.

Машина остановилась. Водительская дверь открылась – вышел мужчина лет пятидесяти в чёрной куртке и коричневой шапке. На глазах – большие очки с огромными линзами, за которыми виднелись карие глаза. Басистым голосом он крикнул Маше, которая щурилась на него:

– Дура! Ты хотела, чтоб я тебя сбил?

Маша окончательно открыла глаза, с лёгкой улыбкой подошла к чемодану и потащила его к задней двери автомобиля.

– Подвезите меня в посёлок Путик. Я заплачу вам, – сказала она, открывая заднюю дверцу.

– О хосподи, – закатил глаза мужчина.

Он подошёл к ней, взял чемодан, открыл багажник.

– Мне не нужны ваши деньги, – отрезал он и с силой закрыл багажник. – Садись, подвезу до своего дома. Оттуда дойдёшь до Путика – там рядом.

Маша кивнула; он не увидел. Она села на заднее сиденье и слегка прикрыла дверь.

– Сильнее! – рявкнул он.

Маша снова кивнула – на этот раз он заметил через зеркало. Она с силой захлопнула дверь, и машина качнулась в сторону. Автомобиль завелся, двигатель заревел – и они двинулись.

В салоне пахло бензином. Маша задёргала носом. Запах бензина ей нравился, но он смешивался с чем-то затхлым. Она сморщилась.

– Ты откуда хоть? – спросил водитель, пока Маша доставала влажные салфетки из сумочки.

– Я из Москвы, – ответила она, убирая грязную салфетку в карман джинсов.

– О хосподи, – выдохнул он, и машину сильно тряхнуло. – Чо вы все-то сюда прёте?

– Так нужно, – раздражённо ответила она.

Ей не нравился его тон, но ещё больше – что он завёл беседу с ней. Хотелось его заткнуть, однако Маша понимала: он её спаситель. Неизвестно, сколько ещё пришлось бы идти до Путика, если бы он не остановился.

– Яша.

– Лава? – вырвалось у Маши. Она слегка улыбнулась: это была их совместная шутка с Лерой. Когда Лера говорила: «У меня сегодня настроение Яша…», Маша радостно вскрикивала: «Лава!» – и они смеялись.

Но сейчас Маша осознала: пожилому мужчине, который только что спас её, знать эту шутку не следовало.

– Чо? – спросил он, глядя на неё через зеркало.

– Не важно, – отрезала Маша.

– А тя как звать-то? – спросил он; машину снова тряхнуло – Маша подскочила и ударилась об мягкую обивку салона.

– Мария, – сказала она, потирая голову.

– Машка, чо ли? – серьёзно произнёс он.

– Ага, – без интереса ответила она.

– К кому хоть едешь-то?

– К двоюродной бабушке, – сказала Маша и чуть слышно добавила: – Точнее, к прабабушке.

Он этого не расслышал, лишь громко заявил:

– Я чот тя здесь никогда не видел. Первый раз к ней соизволила приехать, ать?

Этот вопрос вызвал ещё большее раздражение.

– Да, первый раз! – отрезала она.

– За наследство, поди-ка! – ответил он. – У твоей бабки, поди-ка, здесь ни черта и нет. – Начал язвить. – Лучше бы не бегала ты тут за наследствами, всё равно в этом посёлке ни черта нет. Нет здесь ни черта.

– Я просто так, погостить приехала, – грубо заявила она. – Лучше следите за дорогой. И давайте ехать в тишине.

– Ой, обиделась, дитя, – рассмеялся он. – А чо мне за дорогой-то следить? Я по ней уже столько лет езжу, ты ещё не родилася. – Махнул рукой в её сторону.

– Ага.

– Ты лучше скажи, к кому путь держишь?

– К Марфе, – ответила Маша, глядя в окно.

Она не заметила, как лицо Яши покраснело, не увидела, как он нервно сглотнул и облизал сухие губы.

– Как вы сказали, вас зовут? – мягко, но с испугом спросил он.

– Маша, – ответила она с раздражением.

– Я так не думаю, – отрезал он и замолчал, нервно стуча ногой.

Маша перевела взгляд на него – сердце застучало сильнее. Дело в том, что имя, которое она носила сейчас, не было её настоящим именем, данным при рождении. Своё настоящее имя она никому не говорила, да и уже не помнила его. Ни Лера, ни её парень не знали его. Правда, перед тем как найти дальнюю родственницу, Володя всё же выяснил это имя – не от неё, а от других людей. Но он не придал этому значения: многие с плохим прошлым меняют внешность, имя, фамилию или даже всю жизнь.

Маша поменяла всё. Её настоящее имя знали лишь мама и некоторые знакомые из маленького городка, да и то не все. Так она считала. Но она ещё не знала, что в посёлке Путик найдётся по меньшей мере один человек (и не только человек), который будет знать о ней всё – о её прошлом и, возможно, даже о будущем.

А пока она ехала с Яшей, пожирая его взглядом и думая: Почему он считает, что это не моё настоящее имя? Эта мысль не давала покоя до самого поворота к его дому.

Ещё страннее было другое: Странно, я вдруг резко забыла, какое имя у меня было до Маши. Она действительно забыла своё настоящее имя – и давно. Оно было ей безразлично, она даже не хотела вспоминать его, чувствуя: имя изменила не просто так. Это случилось из-за того жуткого события в доме с жуткой надписью: Жизнь дерьмо, а ты скоро умрёшь.

Когда они подъехали к дому Яши, Маша плюнула на это и снова решила: не станет вспоминать поганое прошлое, вынудившее её сменить имя.


4

Оба были погружены в свои мысли, когда машина свернула на подъездную дорожку к дому Якова. В тот же миг Яша произнёс:

– Я вас подвезу, только для начала зайду домой.

– Не нужно, – отрезала Маша. – Я сама дойду.

Она уже собралась открывать дверь, которая заела, но он продолжил:

– Мне не сложно вас подвезти. Мне нужно, чтобы вы кое-что передали Марфе.

С этими словами он вышел из машины.

Маша последовала за ним. Не говоря ни слова, она наблюдала, как Яша взбежал по небольшой деревянной лестнице в дом и скрылся за его дверями.

Она достала сигарету. Курить не хотелось, но стресс пробудил эту дурную привычку. Нервно выдыхая дым, Маша разглядывала дом Яши.

Первое, что бросилось в глаза, – отсутствие забора. Впрочем, когда-то он существовал: об этом свидетельствовали две небольшие трубы по краям участка. К ним крепились доски – одна уходила, как казалось Маше, в сторону леса (хотя за домом виднелись остатки грядок и небольшой сарай), другая смотрела на первую. Если бы забор сохранился, доски соединились бы так, что вход в дом оказался ровно посередине.

Когда-то тут действительно был забор, но доски не меняли с 1950-х годов. Но к 2010-му году они сгнили, и хозяева – Яков с женой – решили убрать ограждение, чтобы не портить общий вид дома. Хотя забор мог бы дополнить картину этой гниющей атмосферы.

Дом построили в те же годы, что и забор. Раньше он был выкрашен в синий с зелёным, но краска давно слезла, оставив строение в полуразрушенном состоянии.

Второе, что удивило Машу, – окно, смотревшее прямо на неё. Оно выглядело чистым, выкрашенным в белый цвет. Очевидно, его недавно обновляли: краска почти не потускнела, хотя в некоторых местах уже начала отслаиваться – то ли от влажности, то ли из-за некачественной работы. На крыше дома находилась маленькая дверца, и это тоже озадачило Машу. Зачем на крыше дверь? Недоумевала она.

Сигарета догорела до конца. Прежде чем выбросить окурок в кусты, Маша услышала скрип двери. Из дома вышел Яша: в одной руке – чёрный пакет, в другой – пирог.

– Давно хотели передать это Марфе, но руки никак не доходили, – сказал он, подойдя ближе.

В его словах почти не было правды. Содержимое пакета действительно предназначалось для Марфы, но для её прихода, который должен был случится через 29 дней. Пирог же был для их дочери, приехавшей сегодня утром. Идея передать его вместе с пакетом стала импровизацией Яши: ему хотелось порадовать и Машу, и Марфу.

– В пакете, – начал он, приоткрывая его, чтобы показать содержимое, – огурцы собственного посола, помидоры, квашеная капуста и лечо. Всё готовили сами, со своих грядок.

Он закрыл пакет с банками, поставил его на пол, а пирог положил на пассажирское сиденье.

– Хорошо, – вяло ответила Маша и села в машину.


5

Машина отъехала от дома Яши и выехала на основную дорогу к Путику.

От дома до въезда в посёлок было чуть меньше тридцати метров. Въезд обозначал большой, старый и кривой дуб. Рядом с ним стоял двухэтажный многоквартирный дом – опять-таки чёрный.

Маша, проезжая мимо, подумала: Дерево вот-вот свалится на дорогу и перекроет её полностью. И отчасти она была права: дуб действительно грозился упасть. Его массивные ветви уже нависали над проезжей частью, а ствол при ветре клонился всё ниже, роняя на дорогу старые веточки. Однако в таком состоянии дерево простояло уже более пятидесяти лет. Мысли о его неминуемом падении приходили в голову лишь детям да приезжим – а их здесь было немного. Упавшие ветки убирали либо немногочисленные жители обветшавшего чёрного дома, либо проезжающие мимо машины – если ветви серьёзно мешали движению. Но большинство водителей предпочитали просто объезжать препятствия.

На одной из самых мощных ветвей висела шина – точно такая же, какую Маша видела в посёлке Линский Прилук.

Любопытно, но дом рядом с дубом, хоть и напоминал тот, что стоял на противоположном берегу острова, уже не пугал Машу. Хотя здесь, на этой стороне острова, здание выглядело куда мрачнее.

Как только дом скрылся из виду, впереди показался участок с заложенным фундаментом. Маша удивилась: Неужели кто-то мечтает тут жить? Причина оказалась прозаичнее: весной этого года на участке сгорел дом, и теперь его отстраивали заново. Бывшие жильцы перебрались к соседям – в тот самый дом, который Маша и Яков миновали несколько секунд тому назад.

Машина обогнула стройку и свернула налево. Дальше потянулись обычные дачные домики. Внешне они выглядели именно как дачи, но на деле служили жильём для обитателей Путика. Маша почти сразу это поняла и невольно размечталась: вот она приедет в похожий уютный домик с несколькими комнатами и будет жить там спокойно и безмятежно.

Но как только автомобиль остановился, её надежды рухнули в одночасье.

## Глава третья. Дом.

1

Машина Якова остановилась подле старого, обветшавшего и почти полностью сгнившего забора. Маше это место уже не нравилось. Она стала заглядывать за забор из окна машины и уже ужасалась неприглядному дому, в котором ей придётся сосуществовать какое-то время – а точнее, около года, – пока всё не закончится с этим «кровавым бизнесом».

На это пристанище ей было неприятно смотреть, поэтому она сместила свой фокус на соседний прекрасный серый домик, который был ничем не лучше, но на контрасте с «аварийным домом» выглядел гораздо привлекательнее. Маша крепко вздохнула.

– Вот мы и приехали, – вывел Яков Машу из тягостных мыслей.

Маша начала злиться. Ей показалось, что эти слова Яша сказал, чтобы она поскорее выбралась из его машины и наконец встретилась со своей участью – жить в этом «аварийном доме».

Но на деле он разделял чувство Маши: дом был неприятен. Однако для Яши – да и в принципе для всех островитян – он был отвратителен по иной причине: здесь жила Марфа, а это пугало.

Маша вздохнула и вышла из машины.

Задул холодный ветер. Благодаря ему контраст ужаса и даже скорби усилился. Ей снова вспомнился тот дом на берегу, куда она прибыла не так давно, а также жуткая надпись, которая была в её родном городе. Ей стало не по себе. Ветер пробирал её насквозь.

Маше вдруг представилась жуткая картина: будто, как только Яков покинет её, этот дом сожрёт её и выплюнет на неприглядную колею возле дома. А местные жители-островитяне будут проходить мимо её разъеденного тела и говорить:

– Ну вот, ещё одну сожрал этот дом! Куда ж ты лезла, дура?!

И всё – так и закончится её история в этом месте, так и не начавшись.

Машу затрясло. Дело было, конечно, не совсем в пугающей мысли – хотя, безусловно, она сыграла немалую роль, – а в холодном и пронизывающем осеннем ветре, который здесь был холоднее, чем в других местах, где она недавно побывала.

– Вот, – тихо сообщил ей Яша, поставив подле неё пакет с банками, её чемодан и пытаясь побыстрее впихнуть Маше пирог, чтобы сесть в машину и умчаться в своё безопасное и далёкое место.

– Благодарю! – чуть ли не язвительным голосом заявила Маша, не отрывая взгляда от дома.

Маша не заметила, как в её руках уже оказался пирог. Она начала смотреть на маленькие окна серого, почти чёрного цвета. Их давно не красили. Самих стёкол почти не было видно. Заглядывая за стёкла, Маша видела только пугающую темноту. И действительно, за ними был полный мрак.

В первую очередь это происходило из-за грязных окон, которые не мыли. Марфа не мыла их из-за своей стариковской неповоротливости, поэтому со стороны двора их омывали только холодные дожди острова. А внутри на подоконнике – Маша этого не видела, пока не зашла внутрь, – лежала в прошлом белая тряпка, которая теперь покрылась плесенью и стала чёрно-зелёной; лишь белые пятна напоминали, что когда-то та была белоснежной.

Вторая причина заключалась в том, что в доме почти не было света и, казалось, за стёклами была чёрная стена. Поэтому Маша могла разглядеть лишь отражение машины и кустов, обвивавших серый обветшавший забор.

– Интересно, почему Марфа не встречает меня? – пробормотала Маша себе под нос.

В этот момент Яша уже сел в машину и задним ходом двинулся к дороге.

– Вскоре встретимся! – тихо заявил Яша.

Вскоре он смог развернуться передом, и спустя несколько минут машина смолкла. Маша же продолжала смотреть на пугающие окна.

Когда ветки кустов вновь зашевелились, Маша опять вздрогнула и поняла, что из-за мокрых и холодных кроссовок замёрзла.

– Фух… Была не была, – выдохнув, она двинулась к калитке.

Таща чемодан к калитке, она почувствовала, как ноги стали ватными.

Дом заходил.

Толкнув не совсем удачно чемодан, она уронила его в крапиву возле калитки. На этот раз Маше было плевать на чемодан; она с лёгкостью подняла его, но из рук выпал пакет с банками, и те покатились, прижав крапиву. Она не стала поднимать банки сейчас – потом поднимет.

Маша остановилась на секунду.

Ветки крапивы от ветра поднялись вверх и окончательно скрыли банки.

Но рука с пирогом даже не дрогнула.

Если бы Маша не держала чемодан, она бы махнула рукой. Сделав два шага к калитке, открыла её – и часть забора, к которой была приделана дверка, дрогнула и заскрипела.

Зайдя в неприглядный дворик, Маша ступила на гнилые доски, ведущие к входной двери.

Входом в дом служила простая дверь, кривая настолько, что большая щель сверху давала ветру возможность проникать внутрь без её открытия. Эта щель напоминала равнобедренный треугольник, достаточно большой. Маша стала надеяться, что в доме есть хотя бы печка – она очень на это надеялась. Она уже видела каменную трубу, выходившую из крыши, но дыма оттуда не было, и казалось, что Марфе вполне комфортно жить в доме, где очень холодно.

– Неужели северным людям приятно жить в холоде даже дома? – спросила себя Маша, глядя на этот треугольник.

Подойдя вплотную к двери, она заметила, что та уже начала гнить. На ней был мох, а снизу, рядом с мхом, – зелёно-чёрная слизь. У Маши случился рвотный позыв, из-за чего она прикрыла рот рукой, вновь отпустив чемодан, который каким-то образом удержался в стоячем положении.

Глаза покраснели. Позыв ушёл.

Обратив внимание на дверь, тоже черно-серую – как и большинство вещей в этом посёлке, – Маша поняла, что уже привыкла к этому странному и пугающему цвету, преследовавшему её повсюду. Единственное, что не было такого цвета в доме, – ручка. Маша вновь удивилась, что дверь не закрывалась на ключ: на ручке не было замочной скважины. К тому же на эту ручку нельзя было повесить замок, так как она была круглой.

Она взялась за ручку и обнаружила, что та даже не крутится. Эта ручка была похожа на те, что бывают в простых комнатах квартир. Из-за кривизны двери простого толчка на себя не хватило – пришлось применить силу.

Дверь отворилась со скрежетом.


2

Тёмное помещение. Слабый свет из глубины. Серый свет из маленького окна. Пронизывающий ветер. Именно эти вещи встретили Машу на пороге дома Марфы.

Маша вглядывалась в дом, содрогаясь от ветра. В глубине что-то зашевелилось и двинулось на неё. Она сделала два шага назад, отступая. Сердце застучало: что-то шло медленно, скрипя половицами, – приближалась её смерть.

Первыми из темноты появились ноги в чёрных, порванных на носке тапочках. С каждым шагом они выходили на свет, и теперь можно было разглядеть чёрные брюки – или штаны, или лосины; Маша даже не могла понять, что именно было на ногах «смерти». Но для себя она уже нарисовала картину маслом: вот появится чёрный огромный плащ с капюшоном, а под ним – лицо скелета. Это предположение родилось из образов мультиков, которые Маша редко смотрела в детстве.

Тем более что ножки, уже оказавшиеся на свету, казались ей спичками, а двигались они странно и медленно: ведущая нога выдвигалась вперёд, а вторая с некой тяжестью делала лишь половину шага первой. Шаг за шагом…

Теперь из темноты выступила часть тела – и, к счастью или к сожалению, это оказался не чёрный балахон смерти, а старческий халат, какой Маша видела на всех старушках за семьдесят: и в своём маленьком городе в детстве, и в Москве уже в осознанном возрасте. Халат был в красно-белый горошек, на молнии – и, в отличие от тех старческих халатов, этот выглядел грязным и, как ей казалось, очень вонючим.

Тело под ним было немного пухлым: живот слегка выпирал, из-за чего халат приподнимался от ветра; обвисли груди, свисая на живот. А потом появилось лицо пожилой женщины.

Маша даже закрыла глаза: ей вдруг вспомнился возраст Марфы – 114 лет. Она представила, каким дряхлым и страшным должно быть её лицо.

Открыв глаза, Маша ощутила, как страх перерастает в удивление. Перед ней стояла старушка лет 60–70, но никак не столетняя. И всё же старость – пусть и не столетняя – Марфы читалась на лице: гармошкой морщин на лбу, у каждого глаза было по шесть лучиков морщинок, щёки были впалые, губы были сильно поджаты, казалось, что губ почти не было. Маша вспомнила, как в школе из-за своих тонких губ её «подруги» говорили, что у неё «мать – нитка». Но, в отличие от Марфы, у которой губы были ещё тоньше, у неё тогда всё было в порядке.

У Марфы, к удивлению Маши, всё было в порядке и с волосами: они не были седыми, хотя седина присутствовала – но её было ничтожно мало. Волосы были тёмно-русые.

Единственное, что напугало Машу, – глаза. Они были посажены так глубоко, а вокруг них всё было тёмно-синим, словно у Марфы не усталость или старость, а синяки от побоев. Из-за этого казалось, что Марфа смотрит не на неё, а сквозь неё – и это пугало.

– Здравствуй, – произнесла Марфа старческим голосом, в котором звучало полное безразличие, а может, и печаль.

Когда она это сказала, её челюсть заходила ходуном. Во рту Маша успела разглядеть язык – не такой, как у людей: он был коричневого цвета. Почти все зубы отсутствовали – остались лишь один передний и ещё один, посаженный очень глубоко в челюсти.

– Здравствуйте, бабушка Марфа, – еле-еле выдавила из себя Маша.

Старушка дёрнула носом, двинула челюстью, качнулась и мелкими шагами направилась вглубь дома.

Маша стояла и смотрела, как Марфа погружается во тьму. Она так и не поняла: пригласила ли старушка проследовать за ней или нет? Ей вдруг показалось, что та её не ждала. Хотя с чего бы Марфа должна была её ждать? Маша никогда не общалась с ней и не приезжала сюда. Она даже не знала, как её мёртвый мудак смог дозвониться и договориться о встрече, не говоря уж о том, чтобы жить у неё целый год.

Было ясно: у старушки не было ничего – ни телефона, ни интернета, ни даже освещения. Это было видно с порога.

Вдох. Выдох.

Маша посмотрела на серое небо и всё же переступила порог этого жуткого места.


3

Когда она вошла внутрь, то в нос ударил противный запах затхлости, старости и, вроде как, плесени. Шмыгнув носом, она посмотрела вперёд на слабое освещение, чтобы понять, что же всё-таки освещает эту комнату.      Свист. Скрип. Скрип. Скрип. Удар.

От неожиданности Маша подпрыгнула и слегка вскрикнула. За её спиной с силой захлопнулась дверь. Она выдохнула и снова стала приглядываться к свету. На этот раз, благодаря темноте, она увидела, что свет исходил от свечки, которая напоминала большую церковную свечу. Свеча стояла на прямоугольном чёрном столе.

Но взгляд на свече надолго не задержался: Маша почувствовала на себе странный, пугающий взгляд, который пробирал её насквозь. Она поначалу подумала, что это из-за Марфы, но та села за стол возле свечи и смотрела куда-то в пространство не обращая никакого внимания на свою сожительницу. Потом она подумала, что это из-за атмосферы дома, который ей казался хуже, чем сам остров, или посёлок, или ситуация, из-за которой она здесь. Дело было в них, но не совсем. Основная причина странного ощущения таилась в углу юго-восточной стороны дома.

Маша подняла взгляд в угол комнаты – единственной комнаты дома – и содрогнулась. Она увидела красный угол этого места, тот самый угол, где в деревнях обычно стояли многочисленные иконы. Только здесь стояла одна одинокая икона. Вот что именно глядело на неё, вот что именно заставляло Машу чувствовать себя здесь ещё менее комфортно.

Маша всегда была атеисткой – той самой атеисткой, которая иногда любит говорить: «Слава Богу», «Господь уберёг», «Господь, помоги» и т. д., и т. п. В церковь Маша редко ходила: в Москве она заходила туда в большинстве случаев случайно, когда ей та симпатизировала своей архитектурой. Иногда задерживалась, ставила свечки и уходила. То же самое происходило и в других городах России.

Конечно, она сразу же узнала – когда обратила внимание, – что на иконе изображена Божья Матерь. Об этом свидетельствовало наличие ребёнка – Иисуса, – прижатого к её груди и шее. На этой иконе Иисус-ребёнок был изображён довольно блёкло; казалось, что он выцвел, но это было не так: он действительно был написан блёкло, потому что главной фигурой была не Он, а Его Мать. Сама Матерь была изображена очень ярко; её большие глаза стали нервировать Машу – они действительно смотрели сквозь неё, и это пугало. Матерь была изображена в красном одеянии с золотом. Сам же Иисус был в золото-оранжевом одеянии, но эти цвета были блёклыми и на фоне Его величественной Матери.

Чтобы больше не лицезреть Божью Матерь – на которую впоследствии всё равно будет часто падать взгляд Маши, – она опустила глаза вниз и тут же чуть не закричала. Чтобы крик не вырвался из неё, Маша закрыла рот рукой и лишь слабо пискнула. Под самой иконой была высохшая, вросшая в пол кровь – следы крови.

Её это напугало; ей даже подумалось в бреду – хотя, кто знает, может, это и не бред? Ведь иногда даже бредовые вещи становятся правдой, – что это кровавые слёзы именно иконы Божьей Матери.

Позже, когда Маша увидит, что Марфа очень часто молится, она найдёт более убедительное объяснение крови на том самом месте. Ведь именно там, где была кровь, Марфа опускалась на колени и очень часто молилась. Маша решит, что Марфа настолько часто молится, что забывает о месячных во время молитвы и просто истекает кровью, заливая тем самым пол. Конечно, к тому моменту она уже не могла забывать о них: месячные у женщины прекращаются после менопаузы, которая наступает в возрасте 45–55 лет.

Потом Маша начала беглый осмотр дома. Вдоль стены, где стояла икона, находилась кровать Марфы; она была уже застелена шерстяным жёлтым одеялом с узором в виде ромбиков. Кровать Марфы была обычной – металлической; Маше она казалась очень неудобной. На кровати лежала Чёрная Книжка, которая слегка тоже припугнула Машу: Опять чёрная! Посреди дома стоял стол, по бокам от которого были два стула; на одном из них сейчас сидела Марфа и смотрела в пустоту. А также на столе находилось единственное освещение дома – не считая двух окон – большая, смахивающая на церковную свеча. В северо-западном углу, напротив, стояла огромная белоснежная – действительно белоснежная – печь, где Марфа очень редко готовила, из-за чего та действительно оставалась белой. На северо-востоке находилось окно, которое Маша видела со входа, как только приехала сюда. Между этим окном и иконой, у той стены, стоял одинокий сундук ало-чёрного оттенка, который Маше казался очень древним – так же, как и весь этот дом, так же, как и пугающая икона. А между иконой и сундуком было небольшое окошко, выходившее во двор, где виднелся уже другой дачный домик – заброшенный, но выглядевший гораздо лучше, чем этот дом.

Маша задалась вопросом: Где же я буду спать?

В этот момент Марфа напугала Машу, когда сказала ей: – Сядь ко мне поближе.

Маша вздрогнула и села напротив пожилой женщины.


4

Внутри Маши всё кричало и стонало. Ей не нравился дом – он её пугал, нервировал. Всё, что она оглядывала в пятый раз, вызывало отвращение. Она уже думала, как бы сбежать отсюда, но понимала: из соседей Марфы никто её к себе точно не приютит.

Маша также стала опасаться, что в этом доме могут жить всякие насекомые – тараканы, муравьи и Бог знает какие твари ещё. Её пробирало.

– Не бойся, – сказала Марфа.

Машу пробрало вновь – по телу пробежали мурашки. Только сейчас она в полной мере заметила, что голос бабушки Марфы какой-то странный – скрипучий. Она даже задалась вопросом: Неужели все бабушки так разговаривают?

Ей самой было трудно это узнать: бабушки у неё никогда не было. А с теми немногочисленными бабушками, с которыми ей довелось общаться, она уже не помнила их голоса – сравнивать было не с чем.

Когда Маша всё-таки опустилась на стул, ей вдруг стало снова спокойно. Она выдохнула.

– Я ждала тебя, – сказала Марфа и посмотрела Маше в глаза. Спокойствие тут же улетучилось из сознания девушки.

– Я знаю, – произнесла Маша.

Её поражали слова Марфы. Она до сих пор не понимала, как та вообще пустила её к себе. Ведь о Марфе она никогда ничего не слышала от матери. Точнее, от матери она не слышала вообще ни о каких родственниках. Если бы не ситуация, которая привела её сюда, она ни за что в жизни не узнала бы о Марфе.

А теперь она сидит здесь и смотрит на пожилую женщину, которая говорит загадочно и, возможно, даже неестественно.

– Я скоро умру, и я очень рада, что ты будешь со мной, когда это случится, – проговорила Марфа, отведя взгляд от Маши и посмотрев на входную дверь, которая снова стала скрипеть.

– Вы ещё долго проживёте, – мягко сказала Маша, хотя сама не верила в эти слова.

Она вообще поражалась тому, что Марфе уже 114 лет. Это настолько солидный возраст, что Маше казалось: та – долгожительница России, и у неё наверняка есть медаль или добавка к пенсии. Хотя в её сознание также закрадывалась мысль, что, возможно, Марфа её обманывает: пожилая женщина не походила на тот возраст, который ей приписывают.

– Прими мои соболезнования по поводу мамы, – сказала Марфа мягким голосом, не обращая внимания на слова Маши.

– Извините? – удивилась Маша. Она не совсем поняла её.

Какие такие соболезнования по поводу матери? Что? Моя мама жива. Да? Она же жива? – спрашивала себя девушка.

– Ты ещё не узнала об этом? – спросила Марфа, но в её глазах, да и в голосе, не было вопроса.

На лице Маши выступил непонимание. Как моей матери не стало? Но я же недавно спрашивала у знакомого из своего города – он сказал, что мама жива. Это было буквально перед отъездом из Москвы. Она, конечно, бухала, но всё равно была жива.

– Она умерла сегодня в 6:31, – сказала Марфа.

– Кто вам об этом сказал? – вскочила со стула Маша. Она не понимала, что старуха несёт. Этого просто не может быть.

– Когда ты приехала сюда, она умерла, чтобы ты спокойно встала на свой путь, чтобы ты взяла своё предназначение с лёгким сердцем, – ушла от ответа Марфа.

– Что вы такое несёте? Какое предназначение? Вы о чём? – спрашивала она.

Нервы уже дали сбой.

– Ты всё узнаешь потом, когда придёт время моей смерти, – всё тем же спокойным голосом говорила Марфа.

– Моя мама жива! – отрезала Маша и вышла из-за стола.

Маша достала свой телефон, чтобы позвонить знакомому из своего города и узнать, всё ли хорошо с её мамой. Но, когда она стала набирать номер, увидела, что связи нет.

– Мне надо позвонить, – проговорила Маша и пошла к выходу.

– Тебе было всегда плевать на мать. Теперь её нет, теперь ты свободна от обычного мира. Двух твоих любимых людей уже нет в живых. Ты должна думать о другом. Ты должна жить другим. Ты должна… – В этот момент Маша уже не слышала слов Марфы. Она выбежала из дома и побежала в сторону берега, чтобы найти связь.

Но то, что Маша услышала, было правдой: она и правда не любила мать. Но всё равно на сердце было странно. Такое чувство, что, если её мать в действительности умерла, для Маши это будет очень плохо. . . Хотя кто знает…


5

Выйдя от Марфы, Маша не смотрела никуда, кроме своего телефона, – в ожидании, когда на нём появится связь. Каким-то немыслимым образом, абсолютно случайно, она забрела на берег – тот самый берег, где впоследствии будет проводить очень много времени, чтобы ловить связь и переваривать всю плачевность обстоятельств, с которыми ей так или иначе предстоит столкнуться в этом жутком месте.

Слёзы лились рекой.

Маша стояла на берегу, и её обдувал холодный осенний ветер, шедший от огромной реки Северной Двины, а тот, в свою очередь, – от северного Белого моря. В тот момент, когда на телефоне появилось три полоски и надпись «3G», она сразу зашла в контакты, чтобы набрать Илью, но не успела этого сделать. В этот миг раздался звук сообщения – написал Илья. Хотя сообщение пришло раньше, она смогла прочитать его лишь сейчас: до этого не было связи, а время отображалось неверно.


Привет! Я не смог до тебя дозвониться. Мне очень жаль сообщать тебе неприятную новость. Твоя мама скончалась сегодня, она умерла во сне. Ей констатировали смерть в 06:31. Прими мои соболезнования.

07:27

Илья К.

Прочитав сообщение дважды, Маша рухнула. Она упала на песок. Холодный ветер бился ей в лицо, слёзы текли из глаз. Она смотрела на волны, прибивавшиеся к берегу небольшими волнами.

– Мамочка… – простонала она, не отрывая взгляда от волн.

И снова в её сознании возникла пустота. Внутри неё ничего не было. Она смотрела, как волны разбиваются о берег, а шум северного ветра становился для неё оглушительным.

Вот и всё. Два человека умерли. Первые два человека, которые, можно всё-таки сказать, были ей близки. Это не последние смерти для Маши – далеко не последние. Именно с печальных известий начался её путь в посёлке Путик. Именно так он и закончится.

Через полчаса, когда Маша немного успокоилась, она позвонила своей близкой подруге Лере, чтобы рассказать обо всех ужасах своего нового бытия.

## Глава четвёртая. Пробежка.

1

За неделю температура в посёлке, да и в принципе на острове, не изменилась, что удивительно для северного региона. Сейчас температура утром 7 октября составляла пять градусов, ночью температура опускалась до двух градусов. Солнце также не появилось за эти дни. Единственный раз, когда всё-таки солнечный свет выбрался из огромных серых туч, произошло два дня назад. Единственный солнечный лучик осветил главную береговую улицу буквально на полчаса, а позже свет снова скрылся и больше не появился. Дождей тоже за эти дни не было, хотя те же серые тучи, которые скрывали солнце, говорили, а точнее, кричали, что они сейчас зальют весь посёлок тяжёлыми каплями. Но дождь так и не пошёл. Единственное, что всё-таки дали эти тучи, – это усиление и так холодной погоды острова. Если сейчас температура равнялась пяти градусам, то по ощущениям было как будто минус три или даже минус пять градусов. Конечно, это было не только из-за туч, а ещё из-за холодного ветра, дующего с северного моря.

Все жители посёлка уже давным-давно привыкли к данной погоде осенью. Только немногочисленные приезжие замерзали при таких ужасных погодных условиях, из-за чего те стали носить свои зимние вещи раньше положенного срока. Но таких людей в посёлке было довольно мало, а если быть точным, то их было всего 2 человека, которые здесь никогда не жили, и 5 человек, которые родились здесь, но приезжали сюда около двух раз в год.

Дима, относящийся к группе тех людей, которые здесь никогда не жили, приехал погостить к родственникам, с которыми он общался благодаря своему дедушке. Его дедушка умер в этом году, и Дима решил для себя, что он хочет съездить к его брату, чтобы разузнать о прошлом своего деда и о тайнах, которые тот скрывал, ну и отдохнуть от городской суеты. Хотя больше он хотел узнать именно о прошлом и его странной тайне, которую Дима про себя назвал: «Тайна осенне-весеннего острова».

Дело было в том, что дедушка никогда не брал с собой Диму, когда каждый год он ездил сюда в конце марта и в конце октября, но всегда брал, когда приезжал сюда либо на Новый год, что случалось несколько раз за всё время, либо на одну неделю лета, что случалось почти ежегодно. Это поначалу не казалось странным – подумаешь, не приедешь сюда осенью или весной, – но перед смертью дедушка вдруг сказал:

– Неужели я умру здесь своей смертью и мне не придётся больше ездить туда осенью и весной, чтобы та тёмная тварь не настигла меня за прегрешения мои.

Это было сказано за два дня до его смерти, хотя смерть была неожиданной – он умер во сне с 30-го на 31 июля. В тот день, 28-го числа, они сидели на балконе и оба курили. Дедушка, как обычно, рассказывал о своём прошлом, как он весело проводил время в Путике со своими двумя братьями, а в какой-то момент, когда появилась пауза, он заявил это. Дима не особо придал этому значения, так как в тот момент думал о своём и почти не слушал дедушку. Дедушка вероятно об этом знал, что его внук его не слушает, поэтому он и сказал о той твари, но Дима всё же услышал, просто не придав этому никакого значения – пока. Но когда дед неожиданно умер, на поминках он вспоминал именно эти слова. Поэтому, когда ему дали отпуск на работе – точнее, он сам его выпросил именно в это время, – он всё же решил съездить в посёлок Путик на месяц именно осенью, чтобы поговорить с его братом, к которому дедушка ездил.

С двоюродным дедушкой Колей Дима общался довольно-таки хорошо, а также он отлично ладил с его детьми – двоюродными дядей Ваней и тётей Олей – и с их детьми – троюродными братьями Мишей и сёстрами Аней, Таней и Наташей. Поэтому труда напроситься к ним не было. Единственное, что тогда смутило Диму, было то, что Коля сразу сказал, чтобы он уехал от них до 29-го числа включительно, потому что они всей своей семьёй уедут к родственникам его жены – Авдотьи. Но когда Дима общался с Таней, которая ему была ближе всех, так как они были одного возраста – двадцать лет, – а также они раз в месяц созванивались и делились тем, что у них происходило, он узнал от неё, что ни к кому они не собираются в это время. Дима попытался узнать, почему Коля наврал ему, ведь ложь в их семействе жестоко презиралась, но Таня ушла от ответа и вдруг заявила:

– Ой, я ошиблась, мы поедем к родственникам с 30-го числа по 8-е ноября.

Диме показалось это очень странным, ведь она только что ему сказала, что никуда они не собираются, а также даты не соответствовали словам Коли. До этого Коля сказал, что они уедут из Путика с 29-го по 6-е ноября. Поэтому он стал думать, что его жестоко обманули два близких ему человека. Из-за чего он отменил обратные билеты, и теперь обратно он должен был уехать 2-го ноября, чтобы узнать, что всё-таки скрывают от него. Так что теперь он будет здесь находиться с 7-го октября по 2-е ноября.

Второй человек – это была Маша, которая здесь никогда не жила, но, в отличие от Димы, она не пыталась узнать тайну своего семейства. Единственное, что она хотела бы узнать, – откуда Марфа узнала, что её мама и бывший парень были мертвы, ведь никто ей сказать об этом не мог. Правда ведь?

Все остальные пятеро человек, которые здесь родились, приехали сюда раньше, чем хотели, так как у них сложились определённые, даже немного странные обстоятельства. Они знали, зачем они сюда приехали, знали точно, до какого числа им здесь предстоит оставаться, а также знали, что их ждёт. Но каждый из них, кроме одного человека, не понимал, почему обстоятельства сложились именно таким образом, что им пришлось сюда приехать раньше положенного срока, ведь обычно они приезжали за неделю до 31-го октября, как это они всегда и делали, ведь это было необходимо. Конечно, эту, так скажем, тайну они узнают, когда всё случится. В течение октября – до недели 31-го – к этим пятерым добавятся ещё 13 человек, которые также приедут сюда. Ведь весь посёлок объединит одна общая тайна.

Единственный человек, который приехал сюда раньше положенного срока, не задумывался о тайне сложившихся обстоятельств. Он знал, почему он сюда приехал раньше, ведь его больная мать попросила приехать его. Она очень тяжело болела, и её дни были уже сочтены. А просить о помощи она могла только одного единственного сына – Андрея, который жил в Северодвинске и работал на подводной лодке. Андрей смог выпросить двухмесячный отпуск для себя, чтобы заботиться о матери, пока та лежала в постели и медленно умирала. Он приехал раньше всех, ещё в середине сентября, отпуск у него начался с 15-го и длился до 13-го ноября. За время отпуска он хотел сделать дом маме, а также хотел уговорить её отправиться в больницу после 31-го числа, так как после отпуска он отправится в плаванье до 21-го марта. Правда, надежда на то, что его мама проживёт хотя бы октябрь, были равны нулю – по предположению врачей.

Кстати, Андрей был единственный из семи человек, кто не носил зимней курточки, так как в Северодвинске он уже привык к такой ледяной погоде осенью. И ему был не страшен холод вообще, а также ему нравилось находиться здесь, на острове, в любимом доме. Пока все остальные ждали, когда всё это закончится как можно быстрее, чтобы уже наконец-таки свалить из посёлка и уехать от того ужаса, который их подстерегает всех в конце октября.


2

После того как Маша наговорилась с Лерой, она вернулась обратно в дом и поняла, что он её пугает, но деваться ей некуда, а это добавляло страха. Больше, конечно, пугал не сам дом, хотя в нём было всё такое старое и даже противное, но это не шло ни в какое сравнение с иконой Божьей Матери, которая так и смотрела на Машу своими жуткими и большими глазами. Маша решила для себя, что она не будет сильно заострять на этом внимание, но не всегда получалось избегать взгляда Священной Матери.

Пока Маша переодевалась – она хотела переодеться в домашнюю одежду, но поняла, что дома очень холодно и будет лучше, если она оденется в уличной одежде – она переодела джинсы на тёплые спортивки, надела свитер, не снимая футболку, и пока отодвинула от себя свою шубу, которая была единственной тёплой верхней вещью. Потом она начала разбирать свои полностью промокшие вещи – те вещи, которые она на себя надела, были сухими, так как она достала их из-под сырых вещей. Когда вещи были перетасованы на сухие и промокшие, она захотела поставить свой телефон на зарядку, но тут выяснилось, что в доме у Бабушки Марфы не было розеток. Маша только сейчас поняла, что у неё вообще нет электрических приборов. Свет появлялся только из-за единственной свечи, готовила еду Марфа только в печи, а холодильником служил погреб. Это стало последней каплей, и Маша на свой страх и риск решила поехать в город. Со мной точно сейчас ничего не произойдёт, – думала она. – Я же сюда спокойно добралась, я просто постараюсь не ездить в центр. Тем самым она решила покинуть Марфу. Самой Бабушке Марфе, как показалось Маше, было всё равно, куда та пойдёт или поедет. Ведь когда Маша вернулась домой, та молилась перед иконой на коленях и не обращая внимания на Машу, пока та не захотела выйти из дома во второй раз.

В тот момент Марфа уже закончила свою молитву и хотела накормить Машу. Она подошла к печи и стала закидывать немногочисленные дрова в топку. Когда её новая сожительница подошла к выходной двери, то Марфа её одёрнула:

– Если ты собралась в город, то тебе стоит поторопиться, автобус отходит отсюда в 11:10.

– Хорошо, – проговорила Маша и посмотрела на экран телефона: 10:43.

– Когда приедешь обратно, последний автобус назад едет в 19:40. На обратной дороге загляни к Якову и попроси у него кровать, он поможет тебе привезти её.

– Точно, – Маша вспомнила, что Яша (Лава) просил передать ей дары. – У меня от него вам пирог и банки.

Только сейчас Маша вспомнила о банках, которые до сей поры лежали в крапиве возле калитки. Она быстренько выбежала из дома, аккуратно забросила банки в пакет, который до сих пор валялся там. Пакет не улетел, так как в нём до сих пор лежала банка лечо.

Зайдя обратно в дом, Маша поставила пакет на стул, а с пола возле чемодана взяла пирог и поднесла его к Марфе. Та на него украдкой взглянула и сказала:

– Положи его на стол, когда придёшь, поешь это. Эти дары не мне, они для тебя.

– Но, – начала было Маша, ведь точно знала, что Яков передал их Марфе.

– Он так сказал, чтобы ты их взяла, – перебила её Марфа.

Маша пожала плечами и сделала так, как сказала ей Марфа. После чего она вернулась к выходу и, без лишних слов, хотела уже выйти из дома, но её что-то остановило, и она сказала:

– Извините меня за моё утреннее поведение, просто я удивлена, что моя мама умерла.

– Тебе не за что извиняться, – холодно сказала Марфа, разжигая печь. – Ты не любила мать, всё дело в том, что ты очень опечалена всеми новыми для тебя событиями. Так что не бери в голову, отдыхай, пока у тебя есть такая возможность. – Проговорила Марфа и, когда в печи запылал огонь, она развернулась и открыла погреб.

Маша ничего не сказала и вышла из дома, сильно захлопнув дверь. Ей не нравилось отношение Марфы к себе, ей казалось, что та относится очень предвзято. Конечно, она старалась эти думы скинуть на то, что они никогда друг друга не знали и что она, Маша, свалилась к ней как снег на голову, но это не давало разрешения ей с ней так разговаривать. Это оскорбляло её.

Но Маша не стала сильно задумываться над отношением Марфы, как и над её словами. Правильно Лера сказала, – про себя думала Маша, – бабке уже сто лет, у неё маразм, не обращай внимания. Если не хочешь с ней жить, поговори с соседями, может, кто-нибудь тебе место предоставит, будешь жить с нормальными людьми. Но пока она не хотела этим заниматься, она ждала и верила, что Дима – муж Леры – разрешит всю ситуацию быстрее, чем она сама сойдёт с ума с этой бабкой. Пока она об этом всём рассуждала, она вышла на основную дорогу, по которой её привёз сюда Яша, и вдруг резко осознала, что не знает, где находится остановка автобуса. Но ей повезло, так как остановка как раз-таки находилась на основной дороге, и, повернув голову налево, она увидела старый ПАЗик, в который заходили люди – в основном пожилые, – и она двинулась к автобусу.

Зайдя в него, она оплатила проезд водителю 18 рублей и села возле окна. Оглядывая местных жителей, она заприметила, что среди них нет людей младше шестидесяти, по крайней мере, все выглядели на возраст выше. Они точно так же оглядывали Машу, так как они впервые видели новое лицо, и пусть им всем действительно было больше шестидесяти, а точнее, самому младшему, не считая водителя, которому было слегка за сорок, но он был не отсюда, было шестьдесят семь лет, а самой старой – восемьдесят один. Они знали всех, они даже знали внуков братьев и сестёр, не живущих здесь. Все местные жители-островитяне даже знали Диму, который ещё не приехал сюда после смерти дедушки. Ну и, конечно, не только у Димы здесь были родственники, так что и других, точнее, всех местные жители знали в лицо, а Маша для них стала новым лицом, которое им предстоит ещё узнать. Конечно, когда Маша приедет из города обратно, то все те, кто с ней ехал утром, да и другие жители, узнают со слов Якова, что та приехала к Марфе. А пока Маша для них чужеземец, которого они пока не принимают к себе, и, будем откровенны, вообще не смогут её принять, даже будут ненавидеть её.

Когда на часах пробило одиннадцать десять, автобус двинулся с места и со скоростью менее пятидесяти километров в час помчался в глубь острова. И тут Маша ощутила всю прелесть чёрной каменистой дороги. Как казалось ей самой, она чувствовала каждый камушек, который был на этой дороге, а их бы набралось на каждую звезду Млечного Пути, так думала Маша, хотя это было большим преувеличением. В какой-то момент, когда автобус настолько сильно подпрыгнул, она захотела крикнуть водителю:

– Эй, не картошку везёшь! Аккуратнее, давай!

Но, смотря на пожилых женщин и мужчин, которые как ни в чём не бывало общались между собой на разные темы – в основном на тему грибов, ягод и ловли рыбы, – она поняла, что здесь это норма, и дальше она спокойно ехала, но грязно ругалась про себя, чувствуя, что отбила всю пятую точку.

Когда автобус остановился у мусорных баков, с ней вышли три человека, и они все вместе двинулись к переправе, точнее, к маленькой лодочке. Маша подошла первая к лодке, где сидел тот же мужчина, который подвозил её сегодня утром. Он вновь оглядел её, и, когда та села в лодку, он сказал:

– Вот ваши четыреста двадцать рублёв. – И он отдал ей деньги.

– Почему… – только хотел спросить Маша, но поняла, что деньги вернул он ей правильно, ведь сейчас она уже поедет на другой берег.

– Чо? – огрызнулся он.

– Ничего, – также ответила Маша.

Когда все остальные сели в лодку, та двинулась вперёд, на другой берег.


3

Маша бесцельно начала бродить по району Маймакса. Она ходила из стороны в сторону и поняла, что здесь нет ни одного торгового центра. Но вызывать такси к ближайшему торговому центру, которое она нашла в картах, она не торопилась. Дело было в том, что ей вдруг вспомнился её второй уход из дома. Она вспоминала то, что сказала ей Марфа, и её вдруг пробрал холодок. Откуда та узнала? – думала она, остановившись на остановке возле школы, – что я собираюсь в город? Хотя в её голове уже формировался ответ: Она чувствовала, что тебе не комфортно здесь находиться и ты сейчас хочешь погулять по городу, пока невиданные тебе оковы не сковали тебя в этом Посёлке. Но этим ответом мыслей Маша не была до конца довольна, хотя решила придерживаться этого, чтобы прямо сейчас не сойти с ума. А вот на другие слова Марфы она уже не совсем могла найти ответы, и теперь ей стало не по себе окончательно от её новой сожительницы. Это всё так странно, – проговорила она про себя. – Откуда она узнала, что Яша… Лава… – посмеялась она про себя, чтобы немного расслабиться, и смех выбрался наружу, и все на неё оглянулись. – Что именно он отправил ей эти дары? – Точно! – вскрикнула она.

Люди на остановке снова стали осматривать Машу, пока ожидали свои автобусы. Маша решила, чтобы вновь на неё не было косых взглядов, она перейдёт дорогу и двинется к девятиэтажкам, которые видела, когда плыла на этот берег. Откуда ей было знать, – продолжила свои рассуждения Маша, – что это именно он, Яков, подвозил меня до неё? Тут тоже нашёлся ответ: она видела его машину через окно. Этим ответом она удовлетворилась и решила пока оставить свои вопросы на потом. Но потом ей уже будет не до этих мыслей, обо всех остальных странностях Марфы она будет думать, когда всё случится. Сейчас ей нужно было найти торговый центр, поэтому она остановилась возле офиса «Сбербанка» и вызвала такси в ближайший торговый центр.

В этот раз машина ехала до неё около 20 минут. Она хотела уже отменить такси, но подумала, что, скорее всего, все машины здесь так долго ездят. И действительно, она была права. Если бы она отменила это такси, то следующее получила бы только спустя 30 минут. На этот раз поездка была короче – даже короче, чем она ждала машину. Её довезли до ближайшего торгового центра в районе Соломбола. Только она хотела вылезти из такси, но вдруг почувствовала, что этот торговый центр ей не нравится, поэтому решила поехать в другой.

– Вы бы могли меня отвезти, – начала Маша, держа дверь открытой, – в самый большой торговый центр в городе? – Дверь закройте, – отрезал таксист. – Я могу отвезти вас в «ЕвроПарк» – это самый большой ТЦ у нас. – Хорошо, – произнесла Маша и закрыла дверь. – Доплата составит 315 рублей. – Ага, – отреагировала она без интереса.

Через пятнадцать минут она вышла из такси и двинулась к вращающимся дверям. У себя в голове Маша стала думать: Что мне вообще нужно? И первым делом она отправилась в магазин электроники, чтобы прикупить себе повербанк, желательно несколько штук. Так она и сделала. Она зашла в магазин электроники и купила себе три повербанка, чтобы можно было заряжать всю свою технику. Правда, ей было понятно, что ей придётся на постоянной основе либо их покупать, либо просить у соседей, чтобы те их зарядили. Когда она выбрала три самых больших повербанка, оплатила их и спросила у продавца: – Подскажите, они сейчас заряжены? – Нет, конечно, – ответил парень с добродушной улыбкой.

Он был невысокого роста, на нём была одета специальная одежда магазина, а на лице у него было что-то наподобие козлиной бородки. Маша про себя подумала, что этот Миша – так у него было написано на бейджике – студент. И она оказалась права, правда, тот пока не учился, он взял академический отпуск, чтобы нормально поработать.

– Можно вас попросить? Я сейчас поеду туда, где у меня не будет возможности заряжать их. Не могли бы вы зарядить их у вас в магазине?

– Да, конечно, я могу их зарядить, – ответил он с явным желанием помочь красивой девушке.

– Отлично, – с лёгкой улыбкой ответила Маша.

– Только… – почёсывая голову, начал Миша, – вы купили слишком большие, поэтому заряжаться они будут довольно долго. Хотя… – протянул он, рассматривая их, – судя по фирме, они должны быстро зарядиться.

– Ничего страшного, я всё равно буду долго ходить по магазинам, – отмахнулась она.

– Хорошо, – сказал парень и ушёл в подсобку с тремя коробками.

Когда он достал их из коробки и поставил заряжаться, он решил – а точнее, вдруг набрался смелости – попросить у неё номер телефона и позвать её на свидание. Но когда Миша вышел из подсобки – перед этим он облизал тыльную сторону ладони и понюхал, чтобы убедиться, что изо рта не пахнет, – милая девушка уже убежала.

Маша в этот момент пошла на третий этаж, чтобы прикупить себе новую зимнюю курточку. Поначалу она обошла три магазина и ничего не нашла. Дело было не в том, что там были плохие курточки, а даже наоборот: они были тёплыми и хорошими. Проблема заключалась в том, что последнее время та закупалась только в брендовых магазинах, и поход в массмаркет был для неё как в новинку – спустя семь лет. Но, переступив свою гордость, она всё же зашла в H&M и купила себе тёплую куртку. Походив ещё, она решила прикупить себе две пары штанов, две пары зимних ботинок, пять пар зимних носков и трое тёплых свитеров. Через два часа она уже вышла с двумя большими пакетами, и прежде чем идти назад в магазин электроники, она подумала, что нужно бы ещё купить пару книг, так как она переживала, что ноутбуком и телефоном она не всегда может пользоваться, а книги она может читать постоянно, конечно, пока горит свеча.

Придя в книжный, Маша вдруг поняла, что последний раз она читала «Дракулу», когда только-только съехалась с Володей. Она вспомнила, как ей понравилась данная книга и как она читала её постоянно, когда приходила домой. Руководствуясь этим воспоминанием, она смотрела на книги из той же категории.

В начале Маша подошла к отделу со Стивеном Кингом, там она долго смотрела и удивлялась тому, какой же Кинг плодовитый автор. Но, почитав аннотации, она решила не брать такие явные ужасы, поэтому она перешла к отделу с классической фантастикой, так как увидела, что книга Стокера стоит именно там, а значит, здесь она найдёт что-то наподобие «Дракулы». Ища глазами какую-нибудь книгу, она вдруг наткнулась на то же самое издание, в котором читала Стокера. Она взяла книгу в руки и стала перелистывать страницы, принюхиваясь. В какой-то момент на глаза попалось «Дневник Мины Харкер», 403 страница, и она вдруг вспомнила.

В тот день, когда она дочитывала эту книгу – ей оставалось дочитать буквально 40 страниц – Володя, выключивший свет со стороны своей кровати, сказал: – Выключай свет, любимая, я устал на работе. Хочу спать. – Сейчас дочитаю и выключу, – сказала тогда она и продолжила чтение. В тот момент, когда пальцы почти перевернули ту самую страницу, Володя выхватил книгу из рук Маши и швырнул её об стену. В ту секунду сердце Маши забилось стремительно, она сильно испугалась, а он перевернулся на кровати и поднёс кулак к её лицу. – Я же сказал, – заорал он, тряся своим кулаком прям перед её лицом. – Я устал. Завтра дочитаешь свою идиотскую книгу. Поняла меня, сука?! Маша захотела заплакать, ей стало очень страшно. Она смотрела ему в глаза и видела лишь злобу к себе. Только она хотела сказать: Хорошо, я завтра дочитаю, как вдруг он развернулся и двинул одеяло на себя. Секунду она смотрела на книгу, которая валялась на полу в раскрытом положении. Её сердце сильно стучало, из-за чего она думала, что сейчас оглохнет. Слёзы стали наполнять глаза, и прежде чем она заплакала, Володя тем же грубым и злым голосом сказал: – Ты чё меня не поняла? Выключи свет и спи. Она сразу же повиновалась. Выключила свет и… – Я горько заплакала, а он так и не повернулся ко мне, чтобы успокоить, – сказала Маша вслух, смотря на страницу 403. Через полчаса она вышла из книжного с 4-мя книгами из разных отделов: Мэри Шелли «Франкенштейн, или современный прометей», Сильвия Плат «Под стеклянным колпаком», Джон Уиндем «День Триффидов» и Кэтрин Стокетт «Прислуга». Спускаясь на эскалаторе на второй этаж, она смотрела себе под ноги и снова чувствовала пустоту. Она пыталась понять: почему так долго она находилась с Володей? Почему она не могла от него уйти? Почему она позволяла ему вести себя с ней так? Почему? Она этого не понимала. Маша бы и дальше думала об этом, но когда она вступила на второй этаж и двинулась к другому эскалатору, чтобы спуститься к магазину электроники, она резко остановилась. Впереди она увидела то, чего очень сильно боялась здесь увидеть. Перед её взором, точнее у магазина одежды – третий перед H&M – стоял мужчина, мужчина, который был с тем главным, которого они с Володей обманули. Он был одет в деловой костюм и напоминал охранника. Маша могла разглядеть его черты лица: он был лысый, у него была борода с бакенбардами, глаза были очень глубоко посажены, а на шее была видна татуировка огнедышащего дракона. Конечно, всей татуировки не было видно, но был виден огонь, который тот извергал, и нос дракона. Этот мужчина стоял неподвижно и смотрел в одну точку – на зоомагазин, который стоял напротив него.

Маша среагировала мгновенно и быстро двинулась к открытому лифту, где стояло уже много людей – она кое-как влезла в лифт – те начали на неё наезжать, а некоторые даже пытались вытолкнуть её. Но Маша этого не замечала и крепко держалась, чтобы её точно не выпихнули из лифта. Её сердце неистово билось и вот-вот должно было выпрыгнуть из груди. Она боялась. Молилась и верила, чтобы тот её не увидел. Когда двери лифта открылись, она выбежала из него, как ошпаренная, и быстро забежала в магазин электроники.

– Всё зарядилось, – всё также добродушно сказал парень, но его уверенность в просьбе номера улетучилась. Он увидел перед собой напуганную девушку, которую сильно трясло. Он видел, как Маша озирается по сторонам и что-то нашептывает себе под нос. – С вами всё в порядке? – поинтересовался он. – Да, да, – ей не хватало воздуха, ещё одно слово, и она схватится за горло, не ощущая воздуха в груди. – Хорошо, – ответил Миша. Улыбка улетучилась с лица, и он выложил перед Машей коробки и сами повербанки. – Держите, – уже жалобно проговорил он. – Ага, спасибо, – проговорила Маша, скидывая всё себе в пакет, где лежали книги. Но за горло она таки и не схватилась, всё же воздуха хватило на два слова. – Может, – начал было Миша, как Маша уже выбежала из магазина и скрылась за поворотом к выходу.

На выходе из «ЕвроПарка» Машу ждал новый сюрприз. Возле ресторана, который был слева от основного входа – вращающейся двери – стояла чёрная затонированная машина с номерами московского региона. Она быстро среагировала и убежала за торговый центр в сторону набережной. Бежала Маша без оглядки. Сердце продолжало биться, и воздух почти не проникал в лёгкие. Спустя пять минут она свернула почти у набережной и скрылась за домом. Прижавшись к стенке, она пыталась вобрать в себя как можно больше воздуха, но ничего не получалось. В горле ощущался ком, она еле-еле смогла сглотнуть этот ком и через секунду задышала. Неужели, неужели, – взмолилась она про себя, – они узнали, они узнали, что я здесь. Надо быстрее на остров, быстрее! С этими мыслями она вызвала такси.

На этот раз машина приехала достаточно быстро, но для Маши это время тянулось очень долго. Когда она уже села в такси, она попросила, чтобы таксист ехал как можно быстрее, что он и сделал. Через час после этой страшной встречи Маша уже была на переправе, правда, выяснилось – пока она ехала в такси, посмотрела расписание – что автобус уехал в 15:20, а следующий только в 19:40. Почти всё то время, что она стояла на переправе, она думала, пугалась, что её смогут обнаружить и на острове, что там тоже небезопасно. Она тряслась от страха. Ей было ужасно плохо. Она боялась, что те парни приедут за ней сюда и убьют её, и она умрёт страшной смертью.

Но этого не случилось и потом. Пока Маша тряслась от страха, те трое мужчин на самом деле приехали туда не совсем по душу Маши. Конечно, они приехали в Архангельск, так как им всё же удалось прознать, что Маша тут – в городе, – но точного местоположения они не знали. А в «ЕвроПарк» они приехали просто так: того мужчину, которого узнала Маша, ждал своего товарища-коллегу, который пошёл в туалет, а в чёрной машине никого и не было, так как третий – водитель – вышел, чтобы купить еды. В общем-то те сами не совсем понимали своего босса, так как им было не ясно, как в большом городе они её найдут? Ведь та может уехать из города на машине или просто жить у какой-нибудь родственницы в деревне. Но их босс им заявил, чтобы те оставались там, пока не выяснится, куда та могла деться дальше. Им надо было ездить по городу и, скажем так, патрулировать его на случай, если та вдруг появится. Конечно, делать им было нечего, и они бесцельно катались по городу, без какого-либо ожидания, что та вдруг магическим образом появится в их поле зрения. Через полчаса после того, как они упустили свою цель, они уехали в противоположном направлении от Маши, а когда Маша уже переберётся на остров Гомозовых и приедет в деревню Путик, то те уже будут сидеть в отеле возле Морского Речного вокзала.


4

Крик.

Этот старческий крик услышала Маша и резко вскочила с постели. В темноте ей ничего не было видно. Она сидела на кровати и пыталась разглядеть койку Марфы, но, как бы ни напрягала глаза, ничего нельзя было увидеть.

Через секунду Маша заметила, что впереди что-то двигается. Когда зрение понемногу стало привыкать к темноте, она разглядела: возле постели бабушки Марфы стояло огромное чёрное нечто.

Спустя пару секунд это тёмное нечто сделало шаг назад – и Маша почувствовала, как по её лицу что-то ползёт. Это было что-то мягкое и даже немного приятное, но внутреннее напряжение нарастало. Нарастали страх и ужас.

И тут Маша поняла, что тянется по её лицу, – но было поздно. Мягкая тёмная ткань прижалась к глазам и начала стягивать лицо вокруг них. Девушка хотела закричать, но крика не было: в горле стоял ком – ком крика, который никак не мог вырваться наружу.

Её тело поднялось вверх, оторвалось от неудобной постели.

Стук. Треск. Удар.

Холодный ветер задул из входной двери. Машу вынесли вперёд ногами. Она ощущала этот ветер всем телом, вдыхала запах болота и северного моря.

Ощущения пропали. Всё, что чувствовала Маша, вновь испарилось. Она осознала, что её тело бросили – и оно ударилось обо что-то мягкое и снова чуть приятное. Только теперь она поняла: руки ничем не скованы, и она может сбросить с глаз эту мягкую, чуть нежную ткань.

Но когда она собралась это сделать…

Хлопок. Сильный поток воздуха в лицо. Щёлчок.

Она быстро скинула с себя ткань – и…

Тьма.

Ничего не было видно, словно ткань так и осталась на глазах. Единственное, что подтверждало: покров снят, – ощущение в правой руке. Теперь ткань была там, в правой руке.

Воздух.

Маша поняла: воздуха нет, она его не чувствует. Руки стали упираться во что-то мягкое – и опять вроде приятное, – но за этим скрывалась какая-то твёрдость.

Гроб, – пришло в сознание Маши.

Она осознала: Меня похоронили. Они нашли меня. Всё-таки нашли…

Глаза привыкли к новой темноте. Пытаясь втянуть в себя воздух, она широко раскрыла их – и увидела…

Икону Божьей Матери на внутренней крышке гроба. Ту самую Мать, что напугала её, когда она только пришла в дом Марфы. Мать смотрела на неё…

Кровь.

Алая кровь брызнула из больших глаз иконы. Кровь стала заливать глаза, рот, нос. Последний воздух уходил из лёгких. Вкус крови был на губах. Кровь стекала в желудок и заполняла его. А страх заполнил сердце.

Маше удалось увернуться от страшного кровавого потока. Но волосы уже покрылись алой противной жидкостью. Одежда, в которой она спала, оказалась вся в крови. Кровавые слёзы Божьей Матери…

Она оглохла.

Кровь залилась в уши. Кровь была везде. Вот-вот и она захлебнётся. А Божья Мать всё плачет. Всё льются сильные потоки алой крови из её глаз. И вот кровь заполнила гроб. Последняя слеза упала из глаз Божьей Матери.

Крик.

Маша вскочила с постели и поняла: кричит наяву.

Сон. Это был сон.

Маша посмотрела в ту сторону, где спала Марфа – по крайней мере, Маша видела её там перед тем, как уснуть. Постель бабушки Марфы была уже собрана. Подушка в цветочек загнулась в сторону, тёплый коричневый плед с жёлтыми ромбиками полностью закрывал белую простыню. На пледе лежала всё таже Чёрная Книжка без названия.

Маша подумала, что, возможно, это томик Библии. Она, конечно, не совсем была права. На деле это и вправду была Библия – но необычная. Во-первых, такой больше не было ни у кого в мире (хотя это не совсем точно). Во-вторых, хотя истории в ней отчасти напоминали библейские, большинство рассказов и молитв были обращены не к Сыну, а к Божьей Матери.

Маша начала искать Бабушку по комнате, но искать её долго не пришлось. Марфа стояла на коленях перед иконой и молилась шёпотом, как и перед сном. Маша удивилась, что Бабушка даже не взглянула на неё, ей снова стало не по себе.

Этот сон… Ужасный сон. А как же мои слова? – задалась вопросом Маша. Я же перед сном сказала: „На новом месте приснись жених невесте!“ Такого сна, к сожалению, Маше не приснился. Ей приснилось только то, что её похоронили заживо, а потом её залило слезами – кровавыми слезами – Божья Мать.

Маша потрясла головой, чтобы выкинуть оттуда сон. Потом она встала и поняла: Как же я мыться буду?

– Марфа, – тихо позвала Маша.

Но она никак не отреагировала.

– Марфа, – повторила попытку та, но эффект тот же.

Маша хотела бы ещё раз позвать её, но решила не делать этого, так как боялась нарушить молитву Бабушки. Маша села на постель, потрогала свои волосы, потрогала лицо – снова опухла, – потрогала свои руки и решила, что вчера она мылась, значит, потерпит до завтра. Ну уж завтра ей точно придётся задуматься над тем, где же ей мыться в этом жутком месте. Она снова вспомнила про Якова и решила, что если вдруг то пойдёт к нему, может, тот ещё раз поможет ей.

– Если хочешь, – прорезался голос Марфы. Своими старыми коленями она поднялась, и Маша отчётливо услышала, как у той они заскрипели. Машу вдруг пробрали мурашки от этого звука. – Я могу растопить тебе баню, – проговорила Бабушка Марфа.

– Я могу вам помочь, – Маша не знала, как растапливать баню, поэтому ограничилась именно этими словами – пока.

– Нет, – отрезала Марфа, – ты иди куда собиралась, через два часа придёшь, а банька  уже будет готова.

– Хорошо, – согласилась Маша.

Ей не хотелось спорить с Марфой, поэтому она согласилась. Её пробрал озноб. Опять Марфа что-то знает, – подумала про себя Маша. И действительно, Маша не захотела отказываться от своей привычки бегать по утрам, точнее, бегать, когда она проснётся. Но Маша, как и последние несколько раз таких «предсказываний» или «чтений мыслей», не придавала большого значения. Маша сильно устала от вчерашних потрясений, поэтому ей стало плевать – пока.

Маша взялась за свой телефон, который она положила на подоконник – это было единственное место, куда можно было положить телефон рядом с её кроватью. Правда, она могла бы положить его и на сундук, но этого она не стала делать, так как там уже лежали повербанки. На телефоне показывало 06:13, второе октября, но её интересовало, сколько процентов у неё осталось? А осталось всего 11 процентов. Пока Маша переодевала штаны на лосины – верхнюю часть одежды она не стала менять, так как спала в свитере, – свой телефон она поставила на зарядку. Маша уже с первого дня не стеснялась переодеваться при Марфе. Марфа и женщина, да и что Марфа может ей сказать? Ничего. Поэтому она не стеснялась её. Через семь минут Маша разогревала свои икры перед пробежкой, а Марфа уже забрасывала дрова в печь. Когда одна из них уже выбежала из дома, взяв с собой телефон – он успел зарядиться до 31-го процента, – вторая начала готовить кашу.

Маша бежала вдоль береговой линии – точнее, по улице, которая находилась вдоль береговой линии. Во время любой пробежки она отключала голову и сосредотачивалась на ритме дыхания и бега. Возможно, именно из-за этого она тогда, когда Володя кинул её книгу, да и в другие моменты, так и не ушла от него. Маша ни о чём не думала – только о ритме – шестерёнки практически не вращались в её голове, что было только на руку: слишком уж много о чём здесь нужно подумать, но не сейчас. Поэтому она не думала о своём нынешнем положении, не думала о странностях Бабушки и уж тем более не думала о жутком сне. Единственное, что она решила, так это после пробежки позвонить Лере и пообщаться с ней о вчерашнем. Поэтому, когда с бегом было закончено, она вышла на мини-пляж к реке – на берег, в то же самое место, где она звонила Лере в тот раз, когда только приехала сюда, – и на этот раз она села на одиноко стоящую скамейку, а не на песок.

Эта скамейка была поставлена недавно. Раньше вместо пляжа здесь была большая пристань, но потом её снесли с острова полностью, перенеся в другом месте, а эту разобрали, но здесь остались небольшие брёвна, которые торчали из песка. Они уже успели покрыться мхом и водорослями, из-за чего они стали уже подгнивать. Во время прилива те почти полностью скрывались под водой. Один из местных – который уже к этому времени умер – решил прибить туда дощечку, чтобы сидеть здесь и слушать звук разбивающихся волн о берег. Он приходил сюда во время отлива, когда вода почти полностью отходила от брёвен на приличное расстояние. А уже во время прилива сюда приходили и дети, и взрослые, чтобы сидеть и мочить свои ножки и точно так же слушать звуки волн и ветра. Когда на это место пришла Маша, был отлив, она села на эту самодельную скамейку и позвонила Лере.

Рассказав о случившемся, Лера смогла только посочувствовать Маше, так как она уже занималась помощью своей подруге. Больше – кроме слов – Лера сделать ничего не могла. Но и этого Маше хватило с лихвой, Лере всё же удалось успокоить свою подругу. Так как Лера сказала:

– Дима смог разузнать некоторые подробности. У них действительно есть информация, что ты приехала в Архангельск, но куда ты делась дальше, им доподлинно неизвестно.

Эти слова дали воздуха Маше, она вдруг поняла, что действительно здесь – на этом Богом забытом острове – никто не примется её искать.

– Но будь осторожна, – потом всё-таки добавила Лера, чем слегка напугала Машу. – Те люди, что тебя ищут, могут находиться в городе ещё долгое время. Дима, конечно, попытается их направить по ложному следу, но на это нужно время. Так что старайся не выезжать в город и лучше оставайся на острове.

Когда Маша окончательно успокоилась, они поговорили об обычных делах. Маша рассказала Лере, как провела вчерашний вечер, когда приехала из города.

Принеся вещи домой, она пошла к Яше – тут Лера напомнила шутку про Лаву – и попросила у него кровать. Тот с удовольствием ей помог привезти кровать к Марфе и установить её. Также он отдал ей матрас, одеяло, подушку и всё, что нужно для нормальной постели. Перед сном Бабушка Марфа накормила её каким-то странным супом – суп действительно был очень странным, Маша так и не поняла, из чего тот был сделан, но, на удивление Маши, тот был вкусным, хотя, возможно, дело было в том, что Маша уж очень сильно проголодалась. Чай тоже был с каким-то странным привкусом, но она смогла перебить его вкусным пирогом Якова, из-за чего утром Маша слегка опухла. Ну и перед сном под свечу она начала читать книгу «Прислуга». Сегодня по планам у неё было также почитать книгу, сходить в местный магазин, и она также очень надеялась, что Марфа растопит ей баню.

Лера тоже рассказала о себе и о том, как узнала, что скоро станет матерью. Маша очень порадовалась за свою подругу. А уже через десять минут Маша пошла обратно домой к Марфе.

Когда Маша прибежала домой, Марфа накормила её кашей. На этот раз еда выглядела лучше и аппетитнее, а после та отправила Машу в баню. Она быстро вымылась там, испытала огромное облегчение, так как чувствовала, пусть и обманчиво, что смывает с себя все свои переживания. А также была приятно удивлена: до этого она никогда не ходила в баню, и её ожидания были сильно занижены, но в бане ей настолько понравилось, что она стала думать, что это гораздо лучше, чем горячая ванна. Спустя два часа, когда с водными процедурами было покончено, она пошла в магазин за продуктами.

Единственный магазин в посёлке ей показался достаточно скудным: там было очень мало продуктов, а ещё Машу удивляло, что магазин работает достаточно короткое время. Его время работы ограничивалось: понедельник – пятница с 10:00 до 17:00, в субботу с 12:00 до 16:00, а воскресенье – выходной. Правда, потом выяснилось, что такое время работы было для осенне-зимнего периода, а летом он уже работал в другом, более долгом режиме. Здание магазина Маше не нравилось: это был деревянный домик, и Маша предположила, что, скорее всего, этот дом раньше был жилым. Но её предположение было неверным: это здание всегда предназначалось для магазина, и да, он всегда был таким маленьким. Этому зданию уже было больше 70-ти лет, поэтому вся краска, которую меняли раз в десять лет, уже слезла со здания из-за влажного климата. А также оно казалось очень обветшавшим, из-за чего Машу вновь пробирал холодок.

После похода в местный магазин она пришла домой и вновь заприметила, что Марфа вновь молится. Чтобы её не отвлекать, она вновь уселась за книжку. Когда Бабушка закончила свою дневную молитву, Маша попросила у неё разжечь ей печь, так как та уже потухла, чтобы приготовить обед уже самостоятельно. Бабушка развела огонь в печи и села на постель, чтобы почитать «свою Библию». Маша очень долго провозилась с обедом. Ей было не очень удобно готовить на печи, но всё же через три с половиной часа мучений на столе был суп и картофельное пюре. Бабушка кушать отказалась. Маша опять-таки не придала этому значения, хотя было очень странно, что за всё время пребывания здесь она не видела, чтобы Марфа ела, но она со спокойной совестью начала есть. После обеда Марфа сообщила о том, что она пойдёт на берег, чтобы подышать свежим воздухом, а Маша взялась за книгу. Вечером, когда бабушка вернулась домой, уже Маша пошла на берег, чтобы почитать, что происходит в мире, пока она находится здесь. Вернувшись вечером, она снова почитала книжку и легла спать.

Именно так закончился её первый полный день пребывания в Путике. Конечно, ей было тяжело свыкнуться с мыслью, что многие последующие дни на протяжении года ей придётся провести именно таким образом. Ведь именно эти первые шесть дней прошли у Маши почти по такому же распорядку, единственное, что менялось, было хождение в баню, в которую она ходила только раз в три дня. Также утром, когда она выбиралась на пробежку, она бегала в начале за водой, чтобы умыться и чтобы Марфа не таскалась с вёдрами, и в обед, чтобы принести воды для чая и, возможно, для готовки супа или других блюд. А также Маша немного помогала по хозяйству, хотя Марфе это было не совсем нужно, но Маша это делала не ради Марфы – так как думала, что раз та прожила столько лет одна, значит, может самостоятельно всё делать по дому, – а чтобы самой не сойти с ума от скуки.


5

Утром 7-го октября Маша, как обычно, – вот уже 6-ой день подряд, – вышла на пробежку. Лёгкой трусцой она пробежала мимо двух домов, которые ей понравились. Эти два – дачных – домика были похожи на двух сестричек, они были выкрашены в сине-зелёный цвет. Вокруг них была небольшая территория, которая с приходом осени превратилась в взрытую землю. На этой земле в разных местах стояли теплицы: у дома, который находился ближе к Марфе, – теплица была рядом с домом, а у второго – ближе к проходу между этими домами – теплица находилась рядом с сараем. Пробежав мимо них, она свернула на дощатую тропинку и двинулась в сторону берега. Когда территория тех домиков закончилась, с правой стороны были большие и пышные кусты малины. За ними был разваленный серый дом, который обвалился из-за сырости и непригодности, так как в нём никто не жил с 1983 года. Эти пышные кусты малины принадлежали когда-то этому старому развалившемуся дому. В то время, когда дом ещё был населён военным мужчиной, эти кусты не были такими пышными. Тогда он посадил пять небольших веточек. Только спустя время они разрослись в гигантские кусты, которые видит сейчас Маша. Она, – пробегая мимо них постоянно, – смотря на них, думала, как прекрасно было бы здесь есть малину. И вдруг для себя она решила, что когда у неё всё плохое закончится, она купит себе домик в какой-нибудь деревне и будет там жить, а работать будет из дома.

С левой же стороны – от кустов – был тоже дом, который вот-вот должен был развалиться так же, как и дом возле малины, но его участь пока не наступала. В этом доме тоже жил военный в 1995 году: он не потушил сигарету – как это обычно бывает – по пьяни и сгорел заживо. Поэтому этот дом был чёрный – возле окон и крыши, – он горел только изнутри. Маше не было известно, что этот пустующий дом горел в 1995 году. Но ей этот дом не нравился, как и большинство домов в этом посёлке.

Когда дощатая тропинка закончилась, она вступила на плиты, то есть вышла на главную дорогу посёлка – на улицу Петра Великого. Машу поражало, что все улицы – по крайней мере, которые она видела – названы в честь русских писателей, правителей, деятелей, которые не жили при совесткой власти, ведь обычно улицы – которые видела Маша в своём маленьком городе и в Москве – назывались в честь советских граждан, а здесь такого не было. Здесь также была улица, названная в честь Клары Цеткин, что ещё больше удивляло Машу. Улица Клары Цеткин находилась рядом с одним-единственным каменным многоэтажным домом Путика, она уходила немного вглубь посёлка, в сторону леса. Улица сейчас была достаточно маленькой: там стояло всего 3 дома с одной стороны и 5 домов с другой.

Сама же улица Петра Великого простиралась далеко-далеко в сторону почти всей береговой линии острова, как раз-таки туда и бегала Маша. Ей даже казалось, что когда наступал конец этой улицы – там, где дорога на 90 градусов уходила в сторону леса – то она соединяет уже другое поселение. Но, конечно же, это была ошибка. Данная улица действительно была такой длиной, что простиралась аж на девять километров. Во многих местах этой улицы были – как сама она говорила – проплешины, некоторые из которых простирались на 500 метров. Эта улица считалась главной не только из-за того, что здесь стояло больше всего домов, и не только из-за того, что та была длиной больше девяти километров – ведь она ещё простиралась в другую сторону, до куда Маша ещё не добежала. Но дело было в том, что именно на этой улице – туда, куда вышла Маша, сбежав с дощатой тропинки – стоял небольшой памятник погибшим посёлка в Великой Отечественной Войне. Этот памятник был серой небольшой стелой, на которой сверху была красная звезда, а имена и фамилии были выбиты на чёрном мраморе. А также эта улица брала своё начало от разрушенной крепости построенной Петром Первым в 1702 году.

Она окинула взглядом эту стеллу и побежала вперёд – в ту самую сторону где дорога от улицы уходила на 90 градусов. Ей не совсем нравились пейзажи, которые она лицезрела по сторонам. Там стояли разные домики: некоторые населённые, а некоторые были развалившимися настолько, что там было только основание. Правда, когда Маша пробегала чуть больше километра, когда улицы Клары Цеткин, Достоевского и Льва Толстого оставались позади, а улица Суворова была впереди. Небольшой перекрёсток улицы Петра Великого и Николая Первого давал возможность увидеть с правой стороны реку и соседний остров, который находился на расстоянии 10 километров. Как раз-таки после Николая Первого и до начала улицы Александра Второго домов вдоль берега не было. Поэтому иногда она забывалась и бежала, смотря только на реку Северную Двину. А иногда посматривала на перекрёстки, чтобы поражаться, как в первый раз, что она попала в посёлок, где ни одна из улиц, которые она успела увидеть в этом посёлке, не названа в честь советского человека или коммуниста, кроме, конечно, улицы Клары Цеткин. После улицы Суворова была Пушкина Грибоедова, а за ней последняя табличка – не считая улицы Александра Второго, которая была ближе к тому повороту в лес – Елизаветы Первой. – Интересно, – шёпотом задалась вопросом, – есть ли здесь улица Екатерины Великой? Когда она пробегала мимо безымянной улицы, про себя она гадала, как та называется. Возле дома стоял мужчина, одетый в куртку и штаны цвета хаки, чинивший калитку дома. Подбежав ближе, мужчина её окликнул: – Девушка. Этого мужчину Маша уже ранее видела. Который раз – уже шестой – она пробегала здесь и видела, как тот постоянно что-то делал: то в гараже, который стоял и смотрел дверями в сторону Северной Двины, то колол дрова рядом с калиткой, то с машиной возился, которая стояла в гараже либо на улице. Маша положила на него глаз ещё в первый раз, когда он вышел из гаража, когда она пробегала мимо. Хотя Маша не понимала, почему тот её привлекает. Он походил на обычного деревенского жителя. Одет он всегда был невзрачно, на нём или на его одежде всегда была грязь, но сейчас, сразу же подметила Маша, он был чист, то есть без лишней грязи. Его голова, то бишь волосы, были сбриты под троечку, усов или бороды не было, его щёки пылали красным. Он был светлым. У него были голубые глаза, и Маше даже казалось, что у того были накрашены губы. Конечно, это было не так. Просто он родился с такими яркими губами. Также на вид ему было около 35 лет.

– Да? – многозадачно спросила Маша.

– Я вас вижу уже не первый раз, – посмеялся он, и Маша удивилась. Даже сама не поняла, почему она этому удивилась.

Поводом для удивления стали его белоснежные зубы, которые слегка сверкали, и они были все на своих положенных местах. Возможно, Маше казалось, что у всех деревенских – так как она была в деревне в первый раз, то видела она только беззубых стариков и старух – нет зубов или их немного.

– И мне интересно, куда вы всё время бегаете?

– Хах, – посмеялась она. – Да так, просто для себя бегаю по этой улице, чтобы держать себя в тонусе.

После этих слов она приблизилась к своему собеседнику. Тот же отложил инструмент и подошёл ближе к ней. Теперь они стояли на пожухлой траве возле дома и не отрываясь смотрели друг на друга.

– Хорошее дело, – продолжал улыбаться он.

– Ага, – подтвердила слова Маша.

– Меня Андреем звать, а вас как?

– Маша, – застеснявшись, произнесла она.

И вдруг у неё появился внутренний страх. Она вспомнила, как Яков сказал, что якобы ту зовут не так. Вспомнив это, она слегка вздрогнула – Андрей этого не заметил, – подумав, что он скажет про неё также.

– Мне нравится твоё имя, – только произнёс он с толикой растянутой улыбки.

– Спасибо, – сказала она, хотя про себя добавила: Поэтому я его когда-то и взяла.

– Ты у кого гостишь? Просто раньше я тебя здесь не видел, – смущённо проговорил Андрей.

– К… – здесь Маша задумалась, ей не захотелось говорить правду, к кому она приехала. Так как, когда она ходила в магазин во второй раз, продавщица спросила:

– Ты хоть к кому приехала, ать? Я тя раньше здесь не видела.

– К Марфе.

И после этого продавщица относилась к ней очень скверно. В тот день она к ней стала относиться пренебрежительно, отвечала очень грубо, а иной раз – когда Маша спустя пару минут после того как сказала, что приехала к Марфе, спросила:

– А яйца свежие?

Вообще не ответила. После этого Маша перестала как-либо контактировать с продавщицей, разве что просить что-нибудь положить, да и рассчитаться.

Но не только это сейчас её подтолкнуло не говорить, что живёт она у Марфы, Андрею.

Вчера днём, когда она возвращалась с поздней пробежки – перед домом, – она снова завернула на берег, чтобы поговорить с Лерой. На берегу была старушка, которая смотрела, как её – судя по всему – внук играет в песок. Увидев, что к ним приближается Маша, в ту же самую секунду она схватила своё дитя – внука – и его игрушки и двинулась к проходу между сараем и большим деревом, к улице Петра Великого. Поначалу Маша не придала значения, просто подумала, что им уже нужно спешить домой. Правда, куда можно спешить в этой глуши, Маша не совсем понимала. Следующей странностью было то, что эта старушка с ребёнком на руках старалась как можно дальше обойти Машу. Но Маша снова не обратила на это никакого внимания. Они прошли – за пару метров от Маши – мимо неё и, когда стали выходить на улицу Петра Великого, у мальчика выпала машинка. На этот звук обернулась Маша, а те продолжали идти дальше – чуть ли не бежать прочь, – как будто ничего не произошло. Маша крикнула им:

– Вы уронили! – С этими словами она подошла к упавшей игрушке и, подобрав её, хотела уже двинуться к ним, но в этот момент старушка быстрыми шагами приблизилась к Маше, выхватила игрушку и закричала:

– Не приближайся к нам! – Она настолько громко закричала, что Маша думала, что их слышит весь Путик. На деле же старушку было бы так слышно только при условии, если бы на улице была хоть одна живая душа, но никого не было рядом. – И вообще, вали отсюда! Твоя прабабка стольких людей погубила! Пусть она горит в аду! Пусть горит в аду и ты с ней! Жалкое подобие еённое! Мерзавка! Вали! И не приближайся ко мне и моей семье! Они ни в чём не виноваты! Мы будем жить! А ты со своей бабкой гори в аду!

Они испарились – точнее, ушли. А Маша ещё на протяжении десяти минут стояла и смотрела куда-то вдаль, не смея даже двинуться с места, настолько сильно её поразила данная ситуация. Она сразу же догадалась, откуда ноги растут: на неё многие косо смотрели, когда она куда-нибудь шла и ей попадались местные. Именно поэтому Маша решила больше не раскрывать, к кому она приехала, несмотря на то, что и так всем – почти всем – было известно это событие её приезда.

– К… бабушке, – ограничилась для начала она. Правда, стала переживать, что Андрей продолжит свой расспрос.

– Хм, – задумался он.

Он раньше никогда не видел Машу здесь. Он вдруг подумал спросить о том, к кому именно та приехала, но всё же не стал. Андрей не стал этого спрашивать только потому, что ему не совсем было интересно знать, к кому та приехала. Ему была интересна сама девушка. Она ему понравилась ещё в тот самый день, когда он увидел, как та пробегает мимо дома его матери второго октября.

– Я раньше тебя здесь не видел. Как тебе здесь? – Перевёл сразу же тему он.

Маша ему очень нравилась внешне, а ещё он хотел с ней завязать общение, так как на острове у него не было знакомых – они приедут только за неделю до конца октября, – а эта милая девушка могла пока составить ему приятное времяпрепровождение.

– Мне, в принципе, не особо здесь нравится, – начала она, оглядываясь по сторонам, – но мне нравится эта ваша река. – Добавила она, смотря на Северную Двину и показывая на неё рукой, слегка улыбаясь.

– Хах, – посмеялся он, – мне тоже нравится Северная Двина. Правда, меня уже немного подташнивает от воды. Я просто работаю на подводной лодке недалеко от Архангельска, в Северодвинске, поэтому воду вижу постоянно. Кстати, а ты кем работаешь?

– Я… – тут Маша вновь задумалась, последнее время – семь лет как уже – она никем не работала.

Когда она начала жить с Володей – мудаком – тот её обеспечивал и попросил в своё время –  семь лет назад – уволиться с работы. Она – как дура, подумала Маша – уволилась с работы менеджера по набору персонала. К слову, эта работа ей нравилась, так как там был крутой коллектив. Но из-за Володи, который уговорил – хотя, как теперь казалось Маше, заставил – стала жить за его счёт, хотя, работая на такой работе, она имела в целом вполне достойную зарплату для того, чтобы нормально жить в Москве. Говорить об этом ей не хотелось, поэтому она решила немного соврать, хотя ложью она это не совсем могла назвать.

– Работаю менеджером по набору персонала, – и добавила: – В дистанционном формате.

– Что за формат такой? – Спросил многозадачно он. Андрей впервые слышал о таком и из-за этого почувствовал себя немного глупым.

– Я работаю за компьютером из дома.

– Понял, – ответил он как-то неестественно.

Андрею не совсем был понятен данный «формат». Как можно работать из дома? – задавался вопросом он. – Это же очень скучно. Но, с другой стороны, она может работать из разных мест страны и не только. Как раз-таки из-за этой мысли он подумал, что, возможно, Маша и сейчас работает на дому, только теперь у «какой-то» бабушки, а значит, скорее всего, она здесь будет надолго, возможно. Доподлинно неизвестно, почему он так решил, но благодаря этому он вдруг захотел предложить Маше встретиться завтра и погулять, так сказать, познакомиться с друг другом поближе.

– Можно, – ответила сразу же Маша на его предложение.

Конечно, в её голове произошла мозговая активность: Стоит ли мне знакомиться с кем-то из посёлка? – задавалась вопросом Маша. Да, ведь мне здесь надо провести много времени, – отвечала она сама себе в голове. Значит, почему бы и не пообщаться с ним? Он милый, вроде добрый и красивый, – на этом она и порешила.

– Могу ли я завтра встретить тебя у твоей бабушки? – Спросил он, и его радость почти вырвалась наружу.

Андрей был холост, он уже давно ни с кем не знакомился в плане женского пола, а уж тем более на острове. И, будем откровенны, ему уже хотелось с кем-нибудь заняться сексом.

– Лучше не надо, – смущённо заявила Маша.

Она понимала, что если Андрей захочет встретить её у дома Марфы, то тот сразу поймёт, к кому та приехала и у кого живёт. Поэтому она сделала небольшой ход конём:

– Давай лучше встретимся у памятника, а то моя бабушка против гуляний с мальчиками. – Заключила она со смехом.

– Хорошо, а то она увидит такого «мальчика», – он указал на себя, – и точно запретит тебе гулять со мной. – Посмеялся он.

В общем и целом, их встреча была назначена на завтра на 12 часов дня возле памятника. Маша впервые за эти 6 дней не добежала до конца улицы Петра Великого, она развернулась и побежала на пляж, чтобы рассказать об Андрее своей подруге Лере. А он, в свою очередь, продолжил ремонтировать калитку, но, прежде чем ей заниматься, он пялил на зад Маши и чувствовал лёгкое движение в промежности. Когда попы Маши нельзя было разглядеть в полной мере, а лишь силуэт, он поправил свой член в штанах и принялся за работу. В ожидании завтрашнего дня.


6

Посёлок стоял на ушах. Почти все жители Путика знали: к Марфе приехала новая сожительница – а точнее, её правнучка. Многих это пугало, хотя они и не могли толком объяснить почему. И лишь одна-единственная женщина – Надежда Иванна – знала, что это значит. Знала, что скоро произойдёт смена.

Вскоре жители посёлка Путик содрогнутся: случится жуткое происшествие, которое приведёт к 31 октября и ещё сильнее их запугает. Оно породит недоумение – почему всё началось задолго до 31 октября?

Первое событие произошло восьмого октября. Хуже всего было то, что оно случилось в непосредственной близости от одного из запретных мест Путика.

Тогда бояться начнут не только те, кто с самого начала ненавидел Марфу и Машу, но и те, кто радовался приезду Маши. Они не знали, что означает наступление смены поколений. Все, кто помнил прошлую смену, уже давно ушли из жизни.

А единственная женщина знала лишь пророчество – тёмное пророчество. Сама она никогда с подобным не сталкивалась, но знала – всё до единого – что теперь ждёт островитян.

Ужас и кошмар начались.

## Глава пятая. Катакомба.

1

Не только Маша удивлялась названиям улиц посёлка: любой приезжий – и пусть их практически не было – неимоверно удивлялся, когда замечал их наименования.

Было удивительно наблюдать, что в посёлке не было ни одной улицы с фамилией советских граждан – героев, вождей – или просто связанных с ними наименований: Октября, Революции и так далее. Это происходило не из-за того, что в посёлке не было коммунистов – они там были – и не из-за слабого давления со стороны правительства – оно было жестоким, – но это не помогало. Улицы сохраняли свои старые названия, точнее, названия, которые сами выбирали жители.

Конечно, находились люди, которые хотели всё поменять, но их мало кто поддерживал. Скажем так: посёлок очень консервативный. Они, сами того не подозревая, сохраняли в посёлке то, что должно было здесь оставаться на протяжении многих веков.

Но всё равно можно заметить, что большинство улиц так или иначе были изменены в  XVII, XVIII, XIX и, немного, в  XX веках – последнее название дано в честь Клары Цеткин, наверное, единственной коммунистки, которая, самое главное, боролась за права женщин. Эти изменения происходили тогда лишь потому, что никто особо не задумывался о названиях улиц. Но в каждом веке появлялось и применялось новое наименование.

Возможно, улицы в честь советских людей и власти появились бы, но, поскольку советский период просуществовал не так уж и долго, изменения не последовали – кроме одного. Вообще это очень удивительно: дело было не в улицах, какая разница, как они будут именоваться? Суть была не в них, а в людях, которые старались ничего не менять.

Ведь многовековая история посёлка – пусть и отдалённого, и не совсем пригодного для комфортного проживания – говорила, вроде бы, о том, что непосредственно бросалось в глаза: о наплевательском отношении жителей-островитян к самим себе и к посёлку в целом. Конечно, простой приезжий никогда ничего плохого здесь не увидит, он будет думать, что здесь люди такие же, как и везде.

Но стоит копнуть глубже – например, остаться здесь на 31 октября или 31 марта (если, конечно, они смогут пережить ужас и кошмар), – и станет ясно, что людям так привычнее. Они привыкли жить в страхе. И им ничего не мешало. Абсолютно ничего: ни постоянно пропадающие люди, ни запретные зоны, ни, конечно, сам страх. Они свыклись со своей участью – жить именно так. Заставляя при этом рождать новое и новое поколение здесь обрекая своих детей и внуков на житие во страхе.

Сейчас в посёлке жила только одна женщина, которая помнила о случившемся сто лет назад – конечно, лишь по рассказам своих родителей. Она хранила в памяти лишь крупицу информации. Но впоследствии именно эта крупица поможет всё узнать одной девушке, которая сейчас бегала по посёлку вдоль улицы Петра Великого.

Надежда Иванна (1932 года рождения) живёт в посёлке с самого рождения и никогда его не покидала. Она знала – точнее, помнила – то, что рассказывали ей родители. Первое, о чём они, конечно же, поведали, были правила жизни в посёлке в проклятые даты 31 марта и 31 октября и то, что, естественно, нужно будет делать в эти ужасные дни. Об этом рассказывали абсолютно все родители своим детям.

Но также родители Надежды Иванны рассказали о том, до чего, по их мнению, должна была дожить их дочь; они оказались правы лишь частично. Надежда Иванна доживёт до февраля 2019 года и станет лишь участницей важного события для «пересменки». Они смогли её подготовить, зная, что по пророчеству это случится уже в новом столетии, причём на пять лет позже положенного срока – чего никогда за всю ту ужасную тайну, которая тянется с незапамятных времён, не происходило.

Поэтому пророчество – которое, к сожалению, касается 8 октября и февраля, то есть периода до появления Маши в поле зрения Надежды Иванны, – в полном объёме ей не вспомнится. Хотя сама информация будет неполной, а должно случиться следующее:

Во-первых, перед последним выходом старой Марфы произойдут жуткие события. Во-вторых, страх и ужас останутся и на 31 декабря, то есть добавится ещё один страшный день к тем двум проклятым. И, в-третьих, на первом выходе новой защитницы произойдёт некое событие, которое окончательно перевернёт всю жизнь в этом месте с ног на голову.

О последнем Надежда Иванна не вспомнит уже никогда, так как вспоминать нечего. Её родители сами не знали, что именно должно произойти, когда Марфа сменится. Конечно, они питали надежду – доподлинно неизвестно, почему у них была надежда на что-то хорошее после той «пересменки», которая должна случиться, когда их самих уже не будет в живых. Но именно из-за своей надежды и предчувствия, что их дочь доживёт до этого, они нарекли её Надеждой.

Сама же надежда заключалась в том, что новая защитница или кто-то другой – уж точно не Надежда Иванна, которой было уже 86 лет – изменит положение посёлка в лучшую сторону, а может, и наоборот, ухудшит его.

Так что сейчас Надежда Иванна каждый день после приезда Маши – по какому-то странному наитию – молится перед старыми иконами в своём доме, а больше всего её молитвы, конечно же, обращены к Матери Божией. Надежда Иванна тогда не понимала, почему она молится и что должна сделать эта девушка, но всё же кое-что припоминала и поэтому молилась, чтобы защитить эту девушку.

А Маша пока что просто бегала по посёлку и читала книжки, а также 7 октября познакомилась с Андреем. И пока она не догадывалась о своём предназначении. Полностью обо всём она узнает – точнее, сложит всё в единый пазл – только после встречи с Надеждой Иванной, которая обязательно состоится, ведь в посёлке ничего не происходит просто так.


2

Наименование посёлка менялось на протяжении веков с начала его основания. Конечно, уже никто не помнил, когда именно появилось здесь первое поселение. Так можно сказать о многих городах, деревнях, сёлах или – как в этом случае – посёлках. Никто и никогда точно не сможет знать времени появления того или иного поселения, ведь нельзя знать наверняка, было ли здесь поселение, когда не существовало письменности или хотя бы деревянных домов и землянок. Возможно, люди жили там ещё до появления официального названия или официальных жителей данного места. Они могли обитать здесь до наименования, просто называя своё поселение поселением. А когда появилось официальное наименование, закрепившееся в документах, от тех людей уже ничего не осталось.

Что же касается самого посёлка Путик, то здесь всё очень сложно – как, в принципе, везде, – но ситуация усложнялась тем, что первое официальное упоминание посёлка и его нынешнего наименования относится как раз ко временам Петра I. Когда шёл разгар Северной войны*, Пётр прибыл в этот регион и на острове рядом с поселением основал крепость, которая к 2018 году была полностью утрачена. Её останки ещё виднелись на поверхности, но непосвящённый человек не смог бы сказать, что здесь когда-то стояла крепость.

Остров, где располагался Путик, идеально подходил Петру для возведения укрепления, призванного защищать Архангельск со стороны Белого моря. До Петра о существовании этого поселения знали лишь местные жители и другие островитяне, которые только начинали обосновываться на островах, уже имевших названия к 1702 году. При этом обитатели Путика уже именовали свой остров Гомозовых.

Когда прибыл Пётр, он сразу разделил наименования мест, не связанных с островом Гомозовых. Первый остров, где ныне находятся посёлок 24-го, посёлок 19-го Лесозавода и посёлок Бревенник, был назван Кошачьим. Второй остров получил имя Реушнега – там располагалось поселение Еловка, сохранившее название до сих пор.

Петра не интересовал остров Гомозовых целиком: его внимание привлекла лишь небольшая возвышенность, откуда открывался вид на Белое море, находившееся в 35 километрах от крепости. Прибыв на остров, он тут же дал название месту – Путик, что означало охотничью тропу, где ставят ловушки. Разумеется, тогда он не знал, что у посёлка уже было иное имя, – да и не стремился выяснить это. По прибытии он спросил у своих подданных о названии острова; те сообщили ему имя острова, но поселение, которое они увидели, ни на каких картах не значилось. Тогда Пётр распорядился записать, что он нарекает это поселение (тогда ещё не посёлок) Путиком – в знак ловушки, которую они устраивают для шведов. Так и закрепилось это название.

Как уже упоминалось, посёлок существовал и прежде, имея своё имя. Однако с тех пор прошло много времени, и в памяти людей сохранилось лишь новое наименование, появившееся в 1702 году. А это также касается и улиц.

*-Северная война (1700–1721) – конфликт между коалицией государств Северной Европы (в том числе Россией, Данией, Речью Посполитой и Саксонией) и Швецией за обладание прибалтийскими землями и господство на Балтийском море и его побережье.


3

Сами жители посёлка были странными – точнее, закрытыми. Эта странность была свойственна только Путику: в основном островитяне старались жить сплочённо. Ведь никогда не знаешь, что может пойти не так. Но здесь этот принцип не работал: все знали, что пойдёт не так, и старались справиться сами, не прибегая к чужой помощи.

Конечно, их несплочённость не существовала всегда. Возможно, когда появилось первое поселение – хотя доподлинно неизвестно, когда это произошло, – люди жили как одна огромная семья, а может, и как единое племя. Но страх и ужас, которые, казалось, появились здесь раньше первых людей, неизменно разделяли любое новое общество или племя.

Люди не общались сплочённо: каждый жил сам по себе, в кругу своей семьи. При этом нельзя сказать, что общения не было вовсе – иначе как объяснить, что все местные уже знали о прибытии Маши к Марфе?

В Путике, как и везде, были затворники – те, кто ни с кем не общался. Здесь такое поведение всегда имело причины. Двое нынешних затворников оказались в этом положении как раз из-за серьёзных обстоятельств.

Первый затворник – Евгений Павлович. Он перестал общаться с людьми после трагедии, случившейся 31 октября 1980 года. Вернувшись домой после ночной смены, он застал двух – и единственных – членов своей семьи в ужасающем состоянии. Он знал, кто (точнее, что) за этим стоял и что именно произошло. Как и остальным жителям посёлка, ему всё было известно.

Потеряв то, для чего жил, то, что любил, Евгений утратил смысл существования. Ему больше не хотелось жить, но он не пытался покончить с собой. Конечно, Женя размышлял о самоубийстве, у него даже была идея, как это осуществить, – однако он всё время откладывал. И вот уже 38 лет он сидит дома, смотрит в окно и видит старый дуб, который продолжает расти.

Вторая затворница – Раиса Васильевна, мать Андрея. С 1980 года, после смерти мужа, она тоже стала затворницей. В отличие от Жени (с которым она никогда не общалась и даже не знала, что у них общее горе), она потеряла любимого человека весной – 31 марта.

Они были почти ровесниками: Женя старше Раисы на три года. Евгений знал о горе Раисы – он достаточно близко (по меркам посёлка, где люди почти не общались) общался с её покойным мужем Павлом, хотя и не испытывал к нему симпатии.

О Раисе было известно многое. Все, абсолютно все помнили, что случилось той весной. И все считали Марфу настоящей спасительницей – возможно, после этого её даже стали немного почитать. Она совершила то, о чём никто не подозревал, что это вообще возможно, – это стало всеобщим потрясением.

Но, несмотря на всеобщее мнение, главная героиня этой истории думала иначе. Раиса Васильевна не верила, что Марфа её спасла. Напротив, она считала Марфу виновной: если бы не она, её муж остался бы жив.

Стоит отметить: хотя Марфу, казалось, благодарили за чудесное спасение, лично её никто не благодарил. Люди обсуждали это между собой, с теми, с кем общались, но многие по-прежнему ненавидели и боялись её. При этом у некоторых появилась надежда: если Марфа помогла им без всякой выгоды, значит, она сможет помочь и другим, если что-то снова пойдёт не так – а это происходило постоянно.

Но в посёлке Путик ничего не происходит просто так – это стоит запомнить.

Женя и Раиса до сих пор не знали, что в посёлок приехала Маша – новый человек. Они оставались затворниками. Правда, Женя теперь изолировался по собственному желанию, а Раиса стала затворницей главным образом из-за болезни, лишившей её возможности вставать с постели. Поэтому она уже не могла защитить сына от Маши.

А он, в свою очередь, когда мать спросила, куда он собирается в 12 часов, так и не признался, что идёт гулять с Машей. Он понимал: маме не хочется, чтобы он встречался – а ещё хуже, женился – на девушке из этой деревни, даже если та приехала лишь погостить и не была здесь рождена. Поэтому он тактично промолчал, выходя из дома под проливной ливень навстречу своей судьбе – судьбе, которая впоследствии сыграет с ним злую шутку.


4

Маша проснулась в 7 утра. За эти семь дней нахождения здесь её биологические часы пришли в такую норму, которая поражала саму Машу. Дело было в том, что раньше, живя с Володей, да и когда она жила с матерью, она была «совой». Ей всегда было тяжело заснуть ночью, а утром – встать.

С мамой так происходило потому, что ночью могли заявиться какие-то мамины собутыльники, с которыми та выпивала и которые начинали издеваться над матерью. Если замечали Машу – звали её тогда по-другому – то, издевались уже над ней. Поначалу это были незначительные издевательства. Конечно, для ребёнка любые издевательства – это издевательства, и ей всегда было страшно. Такое случалось именно ночью.

А когда весной 2001 года Маше исполнилось 9 лет, случилось то событие, которое она уже не помнила, хотя такие вещи навсегда остаются в сознании, полностью травмируя его. Маша вспомнит о случившемся лишь тогда, когда произойдёт страшное событие уже здесь, в Путике. С того самого дня – потом она предположит, что это случилось в октябре, примерно 13–17 числа, – она уже не могла спать по ночам, чтобы, если кто-то придёт и будет издеваться над матерью или над ней, с лёгкостью спрятаться.

Конечно, случаи, когда собутыльники приходили к ним домой или когда мать уходила к ним, стали редки после того самого события. Но даже редкие эпизоды пугали и полностью перестраивали весь организм.

С Володей же Маша засыпала только после того, как тот уснёт. Поначалу это происходило из-за привычки, которую она привезла от матери. А потом, Маша специально не спала, пока он не уснёт. Там тоже произошла неприятная история, которую Маша и сейчас помнила, правда, та всегда ускользала из подсознания.

Дело тогда произошло после случившегося с книгой Стокера. В тот день, 31 мая, рано утром, в четыре часа, ей позвонила Лера и попросила помочь с тогда уже бывшим парнем Кириллом. Дело было в том, что Кирилл сильно напился и явился к Лере на квартиру, угрожая ей убийством из-за того, что она его бросила. Она не могла обратиться в полицию, потому что он сам работал в органах. Лера понимала: если она обратится туда, он сможет договориться о своём освобождении или помиловании, а то и вовсе не попадёт в полицию. И тогда с ней точно случится что-то плохое. Маша сразу же сорвалась к ней.

Когда она собиралась второпях, то случайно разбудила Володю, который спал после своей "изнурительной" работы. Он проснулся и наорал на Машу, не желая её отпускать. Но Маша вымолила его разрешение – и ей это кое-как удалось. Правда, это казалось простым только в тот момент: позже она получит сполна за своё деяние. Это читалось в глазах Володи.

Маша приехала к Лере и смогла отогнать Кирилла. Она притворилась, что живёт в этом доме, и стала угрожать ему тем, что её парень (имея в виду Володю) имеет огромные связи с прокурором Москвы, а также огромное влияние в высших органах. В её словах была чистая правда: Володя в действительности имел настолько обширные связи и действительно общался с прокурором города Москвы. Это серьёзно спугнуло Кирилла – он больше не заявлялся к Лере.

Возможно, благодаря тому, что Кирилл пришёл ночью к Лере, та обрела своё подлинное счастье. После того случая она сразу же переехала и познакомилась с соседом, с которым живёт поныне и ждёт от него ребёнка.

Маше в тот вечер пришлось очень долго сидеть с Лерой и успокаивать её – это был огромный стресс для Леры, она очень долго переживала, что, в принципе, не удивительно. Лера настолько сильно испугалась Кирилла, что Маше пришлось провести с ней время вплоть до 8 часов вечера. Только к 9 часам вечера она добралась до дома – вымотанная морально, но довольная, что Лере теперь стало легче. Из-за этого, придя домой, она не разделась и улеглась спать в уличной одежде. А уже через час проснулась от крепкого удара ремнём по спине.

Маша резко вскочила – удар разбудил её. Перед её взором стоял Володя. Тут же в его глазах она увидела свой кошмар: он сейчас убьёт её. Тот снова занёс над ней свой тяжёлый ремень с большой металлической пряжкой Prada. На этот раз удар пришёлся на всю спину, а металлическая пряжка сильно ударила по почкам.

Маша помнила, как взвыла от боли, как упала на колени перед ним и стала извиняться за то, что разбудила его сегодня рано утром. В этот момент он снова занёс ремень над ней. На этот раз удар пришёлся по печени, а пряжка ударила по ногам. Она с криком боли стала извиняться:

– Извини. Извини. Извини, что разбудила тебя. Извини. Не бей меня, пожалуйста. Мне больно. Извини.

– Не за то ты извиняешься, – спокойным голосом произнёс он. Вновь занёс ремень над ней, ударил её по тому же месту – по почкам – и так же спокойно сказал: – Не за то.

– Что? – жалобно, с трясущимся подбородком, спросила она.

– Зачем, – произнёс он первое слово и нанёс удар; Маша вскрикнула, – ты, – удар, крик Маши, – сказала, – удар, крик, – что, – удар, крик, – я, – удар, крик, – знаю, – удар, крик, – прокурора, – удар, крик, – а? – последний удар, слабый вскрик.

Маша упала и сильно зарыдала.

Он отбросил ремень и сел перед ней на корточки. Прикоснулся к её голове и стал приятно поглаживать. Маша дрожала. Ей было страшно. Но когда он коснулся её, она начала успокаиваться, хотя у неё было чувство отвращения к нему. В таких ситуациях оно нередко появлялось, но так же быстро исчезало. Это свойство успокоения было странным. Маша даже не понимала, почему. Почему ей после «кнута» так нравилось успокаиваться «пряником»? «Пряником» она считала то, что он переставал её бить и либо гладил, либо обнимал. А потом они занимались сексом, после которого он спокойно спрашивал её:

– Зачем ты… – и она вновь извинялась перед ним и говорила, что такого больше не повторится.

В тот вечер всё произошло точно так же. После секса он сказал:

– Я надеюсь, что ты больше никогда не будешь говорить, что я знаю прокурора.

– Да, – подтвердила она тогда.

Он посмотрел на неё, и в его взгляде уже читалось, что он никогда не даст её никому в обиду. Но самое главное – в его взгляде читалась любовь к ней. В подтверждение этому он нежно и очень приятно поцеловал её и обнял. Он уснул, захрапел, и только после этого заснула Маша, зная, что Володя больше не тронет её.

А днём первого июня Маша проснулась – на кровати стоял огромный пакет Louis Vuitton. В нём она нашла сумку и небольшой пакетик Cartier, в котором лежали браслет и подвеска.

У Маши её биологические часы окончательно сместились. Теперь, живя здесь – с Марфой – уже неделю, она стала ложиться спать около одиннадцати, а то и в десять, и просыпаться в шесть или семь утра.


5

Она проснулась и увидела, как Марфа снова молится. Её это уже не смущало – она привыкла видеть, что прабабушка молится каждый день по три раза, а то и больше. Маша, впрочем, не особо придавала этому значения.

Как обычно, она хотела выйти на пробежку, но, взглянув в окно и увидев сильный ливень, решила не идти. Вместо этого она пошла в баню и начала её затапливать – так, как показала ей Марфа.

После водных процедур и наведения красоты, пока Марфа готовила обед и что-то нашёптывала (в принципе, ничего нового), Маша вышла из дома и под жестокий ливень добралась до места встречи.

Ливни на севере, да ещё в такое время года, были ужасно холодными, даже, можно сказать, ледяными. Маша прочувствовала это почти мгновенно: как только она вышла из дома и направилась в сторону памятника, её пробрало от холода. Шквальный ветер бил то в спину, то в лицо, отчего она либо летела вперёд, либо задыхалась.

Маша прекрасно помнила, что оставила свой зонт Off-White дома у Володи. Она не очень любила зонты, поэтому не задумалась о нём, когда уезжала от него. Теперь квартира была опечатана, а половина вещей забрана неизвестными людьми.

Маша стояла под сильным дождём возле памятника, который начал её немного нервировать. Это было единственное, что здесь есть от Советского Союза, – сообразила Маша. Но сейчас её это не сильно заботило: она ждала Андрея, который должен был вот-вот появиться.

Пока Маша стояла в ожидании, она прикрывалась своей новой курткой, которую купила в H&M. Куртка почти не согревала – промокла спустя пару шагов. Такие куртки не особо подходили для здешнего климата. Хотя Маше казалось: раз это шведская компания, там должны быть куртки, отлично подходящие для таких ледяных мест.

Остановившись возле памятника – места их договорённости, – она смотрела в ту сторону, куда обычно бегала. Ей вдруг показалось, что он не придёт: она видела почти километр дороги на улице Петра Великого, но никаких признаков жизни не наблюдалось.

Маша, возможно, расстроилась бы или двинулась обратно домой, но вдруг в её голове всплыла странная мелодия, а за ней – слова, которые вдруг осветили её душу. И душа её запела:

Солнце яркий луч, путь найди во мгле
Я прошу верни, что так желанно мне
Желанно мне

Вначале она даже не могла сообразить, откуда эти строки. Она даже подумала, что сочинила новую песню. Но новый всплеск эмоций и воспоминаний пролил свет на эту радость и тепло её души.

– Это же из мультика «Рапунцель»! – сказала она, глядя уже в сторону прохода к берегу.

Она улыбнулась, опустив глаза к бетонным плитам дороги.

Когда она собиралась на свидание – на первое свидание – с Володей, Маша смотрела этот мультфильм. Она помнила, что из-за него ей пришлось вызвать такси и чуть не отдать последние деньги, которые заработала с огромным трудом. А всё потому, что на середине мультфильма она стояла – в тот момент наносила макияж, поставив телефон у большого зеркала. Перед тем как нарисовать стрелки, она неотрывно уставилась в экран разбитого телефона. И так простояла до конца мультика.

Ближе к финалу Маша так растрогалась, что в итоге сильно разревелась. Благо на стиральной машине лежали бумажные полотенца. Она вытерла лицо и вместе со слезами смыла макияж. В итоге пришлось краситься заново – но для начала нужно было успокоиться. Из-за этого она немного опоздала на назначенное время встречи.

Правда, потом она увидела его сообщение: он задерживается на полчаса. А она уже была в ресторане – с небольшим опозданием. Сам он пришёл лишь через час и долго извинялся. Но она, конечно, про себя сильно его винила: потом пришлось экономить на еде из-за того, что в тот день она очень много потратила на такси.

Сейчас, вспоминая это, она вдруг поняла: тот мультик был единственным хорошим воспоминанием из того вечера – и, в принципе, обо всех отношениях с Володей.

Снова пропев эти строчки в голове, она дёрнула за ещё одну приятную ниточку, связанную с этим мультиком и песенкой.

Когда она болела, Володя сильно заботился о ней – это были первые полгода их совместной жизни. Маша помнила, как он принёс ей лекарства, подарил большой букет алых роз – из 101 цветка. Потом заказал горячий и вкусный куриный бульон, который помог ей быстрее поправиться. Хотя, возможно, она выздоровела скорее благодаря обильной заботе – тогда ещё —любимого человека. Потом он спросил, что она хочет посмотреть. Маша сразу заявила, что хотела бы посмотреть (пересмотреть) «Рапунцель» – прекрасный мультфильм. Сначала он долго противился: по его мнению, настоящие мужчины не смотрят мультики про принцесс. Позже всё-таки согласился, назвав мультфильм «глупым, детским и женским».

Она помнила, как лежала на его мягкой, слегка подкачанной груди и смотрела мультфильм на большом телевизоре – не на разбитом маленьком телефоне, как в первый раз перед свиданием с ним. Помнила, как подпевала некоторым песням – тем, что запомнила. Будем откровенны: в тот раз, когда она торопилась к нему на свидание, мультик настолько запал ей в душу, что даже спустя полгода она помнила и подпевала все песни.

Улыбнувшись от этого воспоминания, она заметила, как впереди замигали огоньки автомобиля. Они били в лицо, и она слегка отошла в траву, чтобы её не обрызгало.

Когда машина подъехала так близко, что свет уже не слепил, Маша узнала её. Эту машину она видела в гараже у Андрея.

Дверь открылась.

– Залезай! – крикнул он, и Маша без задней мысли запрыгнула в машину, резко прикрыв за собой дверь.

В машине приятно пахло – стариной, смешанной с бензином. Ей нравился этот запах.

– Извини, – начал Андрей. На его лице были капли. Вначале Маша подумала, что он промок, но потом заметила: волосы сухие. Значит, это были лишь капельки пота.

– Долго заводил эту старушку, – мягко закончил он.

– Ничего страшного, – сказала Маша. Её радовало, что её вытащили из, пусть и приятного, потока мыслей.

– Ты сильно промокла? – заботливо спросил он.

– Достаточно, – с улыбкой ответила Маша.

– Печки включены, так что скоро будешь в тепле, – смущённо проговорил он.

– Да, в машине очень хорошо.

– Жаль, что не удалось погулять, – печально сказал он. – Может, поедем в город? Я свожу тебя на фудкорт. В «ЕвроПарке» он суперский.

– Нет! – слишком резко и грубо вскрикнула Маша.

Она знала, какой ужас пережила совсем недавно в этом торговом центре. В город она точно не хотела возвращаться.

Увидев слегка испуганное – точнее, смущённое – лицо Андрея, она тут же улыбнулась и предложила другой вариант, который его устроил:

– Может, лучше поедем в какое-нибудь красивое место, которое у вас здесь имеется? Посидим в машине и поболтаем.

– Давай, – согласился он.

Конечно, ему хотелось съездить в город: нужно было купить некоторые запчасти для автомобиля. Но после резкого ответа Маши он решил согласиться с ней. К тому же его радовало, что не придётся тратить лишние деньги на девушку.

В итоге машина завелась и небольшими скачками двинулась к единственной дороге, ведущей из посёлка в сторону переправы.


6

Как и было обещано, он отвёз её в красивое место, которое, как ему казалось, было идеальным для первого свидания. Конечно, деревенские парни – или, как в этом случае, мужчины – не водят своих девушек на свидания. Точнее, водят, но называют это не «свиданием», а чем-то иным. Андрей прозвал это не свиданием, а катанием по острову: «Мы просто катались, было здорово», – сказал бы он друзьям.

Маша же грезила и считала, что это настоящее свидание. Спустя семь лет совместной жизни с Володей она давно не бывала на подобных мероприятиях. Для неё это тоже было не совсем свиданием: с Володей и двумя мужчинами до него её куда-то водили. Но нынешняя поездка напоминала те, что случались в её маленьком городке. И пусть там их было всего два, она вдруг вспомнила те ужасные «свидания».

На самом деле ни одно из свиданий – ни в маленьком городе, ни в Москве (естественно, до Володи) – не было удачным. Точнее, дело было не всегда в самих свиданиях, а в их продолжениях. Сейчас Маша возлагала надежды на эту встречу: она надеялась, что продолжения сегодня не будет. Обычно на тех странных свиданиях продолжение следовало сразу, а потом они встречались снова. Конечно, они встретятся ещё не раз – она уже это знала.

Пока они ехали по дороге, было очень сыро и почти ничего не видно: дождь к тому моменту усилился настолько, что дальше 10–15 метров ничего разглядеть не удавалось. Поначалу Маша знала, куда они едут, и это её удивляло. Она не совсем понимала, зачем они направляются к переправе Линский Прилук. Потом машина свернула в другую сторону, и Маша, пока они разговаривали, постоянно переводила взгляд на проплывающие мимо пейзажи.

Они проезжали редкие домики, похожие на те, в которых жили жители Путика. Это её не удивляло. Но больше всего вокруг было лесов и участков болот – они встречались постоянно.

К тому моменту, когда они пересекли мост и выехали на остров Бревенник, они уже въехали в большой посёлок 24-го Лесозавода – самый крупный на островах (второй был Путик). Здесь Маше показалось, что посёлок больше, чем Путик. И это было лишь частично правдой – если учитывать количество жилых домов. Но если говорить о размерах и общей застройке, то Путик всё же казался чуть крупнее. Маше так виделось из-за плотности населения. Несмотря на дождь, проезжая через посёлок, она увидела десять человек. Кроме того, здесь был нормальный магазин – достаточно большой для такого населённого пункта. В отличие от Путика, здание было кирпичным, вывеска не выглядела нарисованной от руки, а была хорошо напечатана; надпись «Открыто» светилась и мигала разными цветами. Это объяснялось тем, что именно сюда приходила баржа – здесь люди покупали продукты, в основном кондитерские изделия: торты, пирожные и прочее.

Проехав этот посёлок и направляясь к посёлку 19-го Лесозавода, они видели по пути лишь леса и всё те же болота. Посёлок 19-го Лесозавода оказался небольшим. Дома здесь, как и в посёлке 24-го Лесозавода, стояли вплотную друг к другу, но ровно половина из них была заброшена.

Они быстро миновали посёлок и двинулись по просёлочной дороге вглубь острова. Маше даже начало казаться, что Андрей пытается сделать круг по острову и вернуться в Путик. Она помнила, что в том месте, где она бегает, есть поворот вглубь острова. Но эта мысль задержалась лишь на несколько минут: вскоре машина свернула и направилась к воде. Затем автомобиль остановился.

Они оказались на красивом пляже. Поначалу Маше это было непонятно, и даже возникло чувство отвращения: такой пляж она уже видела в Путике. Но когда дождь немного стих и лёгкий туман рассеялся, она вздохнула и была приятно удивлена увиденным.

Впереди расстилалась водная гладь, а за ней, менее чем в 15 километрах, виднелась основная часть города – его центр. Впереди выделялось высокое 24-этажное здание, которое она прежде видела только на фотографиях. Она не замечала его, когда ездила в «ЕвроПарк»: мысли тогда были заняты другим – и по пути туда, и обратно. Но, увидев его отсюда, она ощутила тепло на душе и одновременно тоску. Ей захотелось поселиться в городе и жить рядом с этим зданием. Она даже подумала, что, если там есть скамейка, она бы сидела на ней и читала книгу, любуясь прекрасным, высоким и, главное, знаковым зданием города.

Но из-за своей ситуации – точнее, из-за мудака – она лишилась этой возможности. Вспыхнули ярость и гнев, но тут же угасли. Затем она перевела взгляд на набережную и Гостиный двор, который, несмотря на расстояние, был хорошо различим благодаря желтоватому оттенку. Ей очень захотелось там побывать. Она надеялась, что через месяц-два всё-таки совершит ещё одну вылазку в город, чтобы погулять там.

Её впечатляла водная гладь перед глазами – ей было интересно молча созерцать её. Андрей понимал, что ей этого хочется, поэтому не говорил ничего и не спрашивал, нравится ли ей это место. А она наслаждалась.

Закончив рассматривать водную гладь и город, она оглядела ту часть пляжа, куда они приехали. Пляж был ничем не примечательным: песок, трава, деревья – всё, как на других подобных островных и северных пляжах. Однако сам пляж был небольшим: здесь могла комфортно разместиться лишь компания из 10–15 человек – чтобы плавать или отдыхать с мангалом.

Въезд на пляж и деревья, элегантно скрывавшие вид на него со стороны острова, оказался идеальным. Эти ивы нависали над въездом так, что, когда машина проезжала сквозь них, слышался шелест: ветки касались металлического корпуса зелёной машины и слегка хлестали её.

После того как они насладились прекрасным видом, разговор продолжился так, словно они ни на миг не прерывались. Андрей рассказывал о своей работе на подводной лодке, делился разными историями. Маша слушала его с неподдельным интересом. Правда, она не всегда всё понимала, но он, замечая это по её глазам, доходчиво объяснял простыми словами – и тогда она улавливала суть.

В начале, когда она только села в машину, они поговорили о простых вещах – о том, о чём обычно говорят люди, знакомящиеся через интернет. Потом Маша рассказала, как оказалась здесь. Ему было очень интересно, его раздирало любопытство: он не мог понять, откуда на острове появляются новые люди. Это было огромной редкостью.

Маша, конечно, не рассказала правду. Она придумала историю на ходу – она всегда умела врать, добавляя яркие факты и мелкие детали, чтобы никто не заподозрил её во лжи. Она была виртуозом обмана.

Она рассказала, что приехала из Москвы, поскольку собирается писать книгу о жизни на острове. Сначала она хотела отправиться на Сахалин – она никогда там не была и думала, что тот остров подойдёт для её книги. Но недавно, когда её мать скоропостижно скончалась, на похороны приехала двоюродная бабушка, которую Маша раньше никогда не видела. Та предложила ей пожить у неё столько, сколько потребуется.

Именно так Маша солгала. Андрей поверил ей – и будет верить до конца, даже когда некоторые детали её биографии вскроются.

После этой истории Андрей рассказал о себе. Он родился на острове; его отец погиб в автокатастрофе в 1980 году, а сейчас он живёт с больной матерью. Андрей поделился, как начал работать на подводной лодке и как отслужил в армии.

Затем Маша стала задавать ему вопросы, которые волнуют практически любую женщину на первом свидании: Почему он не женат? Хочет ли он когда-нибудь обзавестись семьёй? Что он думает о детях? Чего хочет ещё добиться в жизни? И так далее…

Он кратко обо всём рассказал: жениться не удалось из-за потерянной любви – его возлюбленная предпочла другого. Правда, он не упомянул, что причина крылась в его измене.

Маша сразу задала наводящий вопрос: – Она была отсюда?

– Нет, – ответил он. – Моя мама не хочет, чтобы я встречался с девушками с острова, а уж тем более женился на них.

– Почему? – удивлённо спросила Маша. Ей казалось, что должно быть наоборот.

– Ха, – усмехнулся он. – Ну вероятно, из-за… – Тут он замолчал, глядя Маше прямо в глаза. Поначалу он хотел сказать, что всё из-за событий 31 октября и марта, но передумал: решил, что Маша об этом не знает (и был прав) и сочтёт его сумасшедшим. – … Хотя, честно, не знаю. Но маме не о чем беспокоиться: ни одна из девушек с острова меня не привлекает.

– Почему? – спросила Маша, недоумевая. Она всегда считала, что все девушки по-своему прекрасны, – только мужчины этого не понимают. Её тут же разозлило высказывание Андрея.

– Мне всегда хотелось городскую женщину, – выкрутился он не слишком удачно. – Я не особо хочу жить на острове, да и в целом в деревне.

Он заметил, как Маша изменилась в лице, и решил соврать, не став говорить, что считает всех женщин на острове и в деревнях некрасивыми. Ему казалось, что в деревнях и на островах женщины не знают про косметику и пластическую хирургию, а он мечтает просыпаться рядом с женщиной, которая накрасится до его пробуждения, приготовит завтрак, отсосёт и не станет «делает мозги». Он полагал, что городские женщины именно так и ведут себя.

– Какая разница? – спросила Маша, не удовлетворённая ответом. Она уже поняла, что он врёт, хотя и не могла это доказать. Но интуиция – хорошая женская интуиция – никогда не обманывает.

Она решила пока не мучить его вопросами и даже подумала, что, возможно, не станет с ним встречаться. Но когда они преодолели этот напряжённый момент, Андрей начал шутить и всячески старался развеселить её, отвлечь от неприятных мыслей.

К концу встречи Маша забыла о его словах и осознала, что понемногу влюбляется в него. Правда, она списывала это на одиночество. Но дело было не только в этом: она всегда влюблялась в мудаков. Андрей, пусть пока и не казался откровенным мудаком (хотя это было не совсем так), начал ей симпатизировать.

Когда он привёз её на то же место, где они встретились, она позволила ему себя поцеловать. Так они расстались. Маша была рада, что продолжения не последовало.

К тому моменту, когда они целовались, дождь уже прекратился – около пяти часов назад. На часах было 19:31. Маша попросила отвезти её домой в семь вечера, потому что почувствовала лёгкое недомогание: несмотря на включённые печки, ей было всё равно холодно.

Они разошлись раньше, чем можно было ожидать после столь оживлённого общения. Андрей надеялся на иной финал – на секс, – но этого не случилось, и он ощутил разочарование.

Вернувшись домой и лёжа в постели, он предался фантазиям о Маше при этом мастурбируя на неё. В какой-то момент ему показалось, что она ему действительно нравится – возможно, он уже не просто хочет её трахнуть, а даже задумывается о браке. Эти мысли промелькнули на секунду, но исчезли сразу после того, как он кончил.


7

Когда Маша вышла из дома, Марфа прилегла в постель, как обычно устремила взгляд в потолок и заснула. Ей ничего не снилось. Так было с 14 лет: с тех пор она не видела снов. С того же возраста она толком не могла нормально спать – лишь дремала, а не спала по-настоящему. Её дрёма была лёгкой и непринуждённой: Марфа могла проснуться от лёгкого ветерка за окном, но всё равно высыпалась.

Однако теперь с ней начало происходить нечто странное и даже пугающее. Всё изменилось с тех пор, как Маша поселилась в её доме. Марфа понимала, в чём дело, но не могла принять перемены: ведь так – или почти так – она жила уже сто лет. А теперь всё менялось.

В тот момент, когда Маша ушла, Марфа легла, чувствуя необычайную усталость – раньше такое случалось лишь дважды в год, 31 октября и марта. На этот раз она погрузилась в настоящий сон и даже не услышала раската грома. Через десять минут после него она вскочила с постели и шёпотом произнесла, глядя на икону Божией Матери:

– Неужели началось?

Сидя на постели, она не нашла сил встать и помолиться. Спина налилась тяжестью, в лёгких стало мало воздуха, заболела печень и сердце, задрожали колени – всего этого раньше не бывало. Марфа испугалась. В голове закрутилось пророчество. Она посмотрела на свои руки.

Ужас, которого Марфа давно не испытывала, пробудился и нахлынул волной. Но столь же быстро отступил: она всегда знала, что скоро всё произойдёт и она покинет свой пост, с которого должна была уйти ещё четыре года назад. Глядя на руки, она вдруг успокоилась.

Что же было не так с руками?

Её кожа всегда оставалась гладкой, без морщин, мягкой даже в столь преклонном возрасте. Но теперь всё изменилось: Марфа увидела складки, какие появляются у пожилых людей. Если бы не проклятие, такие руки она обрела бы уже в 50–60 лет. Пока эти немногие складки не выдавали её возраста, но для Марфы они стали знаком.

Она окончательно успокоилась.

– Скорее бы уже лечь в могилку, – с тихим восторгом произнесла она, взглянув на икону Божией Матери.

После этого она снова легла в постель. В душе расцвело удовлетворение; она даже улыбнулась – про себя, мысль о смерти уже радовала её. Марфа осознавала: последний долг, лежавший на ней, ещё не исполнен. Однако знание, что ей осталось жить лишь пару месяцев, приносило облегчение и радость в её душе.

С этими мыслями она уснула – но уснула так же, как и последние сто лет: лишь дремала.

Проснулась она через полчаса.

Стоя у сундука, Марфа сняла замок и достала бумагу – старую, пожелтевшую, с едва различимым почерком, каким она писала в 13 лет. Лист был сложен столько раз, что буквы на складках стёрлись и были почти не различимы. Эту бумагу она писала под диктовку своей прабабушки Марфы, которой тогда уже исполнился 101 год.

Лист был одним из немногих, которые были завалены вещами сундука, а также эти бумаги были спрятаны ещё в одном месте этого дома, но о них потом. Сейчас же Марфе нужна была именно эта записка. Она отнесла её на постель, чтобы потом вложить в Чёрную Книжечку: то, что в ней записано, должно было свершиться уже сегодня.

> В день свирепого дождя этого дня, когда будет год 114, ты узнаешь. Время идёт. Смерть первая. Лес. Зло заберёт душу леди. Икона проронит первую слезу. Время Марфы ещё не наступит. Молчи. Жди. Смерть первая 1831. 8.10.1918


Марфа сразу прочла записку, взяла Чёрную Книжечку и вложила туда бумажку. Затем подошла к иконе, опустилась на колени и, прежде чем начать молиться – хотя понимала: это уже ничем не поможет, – вновь посмотрела на свои руки.

– Сегодня восьмое октября. Время скоро придёт, – произнесла она.

После этого Марфа шёпотом начала молиться. Она не прекращала молитву до тех пор, пока не заметила, как левый глаз Божией Матери дёрнулся.

Глаз дёрнулся.

Марфа вскочила и замерла, пристально наблюдая.

Через секунду из большого левого глаза иконы выкатилась слабая, крохотная кровавая слеза. Она скатилась вниз и упала с полки на пол. На полу осталась капля крови.

– И пусть Божья Мать спасёт твою душу. Аминь. – прошептала Марфа.

Она тут же вытерла кровь с пола, чтобы Маша не узнала обо всём раньше времени. Хотя Маша уже видела засохшую кровь на полу, Марфа знала: девушка подумала, что это следы её месячных.

Марфа снова села на кровать и сидела так, пока Маша не вернулась домой.


8

– Папа, – крикнула из коридора дочь, – я ушла. – Стой! – крикнул отец из кухни, убирая книгу в сторону

Он вышел в коридор и посмотрел на свою дочурку. Яков всегда любил любоваться ею: она напоминала ему жену в молодости – они были очень похожи. Её волосы были похожи на золото; они были заплетены в одну большую косу, которая свисала до лопаток. Её голова была овальной, а широкий лоб слегка выпирал. На лбу были небольшие складки, которые особенно нравились Якову – в особенности когда дочь смеялась или злилась детской злостью, как её мать в том же возрасте – в 25 лет. А глаза – его глаза – были, как и у него, слегка углублёнными. Они были карие. Но всё остальное – то есть её тело в этой одежде (она была одета в тёплую куртку цвета хаки, штаны такого же цвета и чёрные резиновые сапоги) – снова напомнило ему жену, которая так одевалась, когда они ходили за грибами.

– Ты надолго? – спросил он, перестав разглядывать дочь, но глядя на её рот, который был таким крохотным. – Нет, я немного пройдусь, а то голова болит, – ответила Света.

Голова у неё действительно заболела, когда дождь закончился. Раньше она никогда не жаловалась на головную боль. Но сейчас произошло что-то странное. Она даже не понимала, из-за чего та появилась. Заметив, что дождь закончился, она вдруг резко откинула телефон и решила выйти пройтись. Хотя гулять по посёлку она вообще не любила, но мысль о том, чтобы не пройтись, вызывала у неё сильные, даже можно сказать мощные, рвотные позывы. И поэтому сейчас она стояла у выхода из дома, собираясь пойти в лес и подышать свежим воздухом.

– Хорошо, будь аккуратна, – ответил он, и сердце вдруг сильно сжалось. Яша вдруг почувствовал, что что-то не так, но сказать об этом не мог. Пока не мог. Он сможет заявить об этом жене, только когда тело дочери найдут в лесу, рядом с проклятым местом. Он будет реветь на коленях и говорить жене, что знал, знал, что это случится, и чувствовал это.

– Да, – ответила она сухо, но её действия были тёплыми, что не совсем соответствовало сухому ответу. Света подошла к отцу и очень крепко обняла его, а он в свою очередь поцеловал её в макушку. После этого они разошлись.

Дверь захлопнулась, и Света направилась к выходу из посёлка.

По сути, их дом находился на территории посёлка, просто въезд на подъездную дорогу располагался немного за пределами въезда в сам посёлок. Хотя сам вход (или въезд) в посёлок местные и приезжие обозначали странно. Все считали, что он начинается от дерева возле многоэтажного чёрного дома, хотя на самом деле начинался он чуть раньше – и чуть раньше, чем въезд к дому Васильковых (Якова, Светы и их жены и матери Юлии). Если бы стоял знак, указывающий на въезд в посёлок Путик, он бы находился у старой, почти заброшенной и заросшей дороги, которая вела к остальным участкам посёлка, а также к кладбищу и небольшой речушке без моста – туда нужно было переправляться на лодке или по льду.

Этот поворот действительно порос травой настолько, что даже тропинки было не разглядеть. Но многие дети любили бегать там, поэтому иногда тропинку всё же можно было увидеть. Хотя детям запрещалось бегать по той дороге: там находилась катакомба – ещё одно прибежище того, кого нельзя назвать, ибо у него не было имени, лишь страх. Но запретный плод сладок, поэтому дети тайком от родителей бегали там. Потом там могли найти чей-то труп, правда, это случалось редко. И вообще, там оно не живёт – лишь может появляться.

Не будем забывать, что это всё-таки дорога (или всё-таки тропинка), и там можно было встретить быстро пробегавших стариков, которые шли этим маршрутом на кладбище или к знакомым. Единственное – после 6 часов вечера, даже летом, там нельзя было никого увидеть. Все боялись там ходить. Но Свету почему-то потянуло именно туда – к катакомбе.

Она прошла 50 метров вглубь острова, а потом резко прыгнула в кусты – так могло показаться человеку, который шёл либо из посёлка, либо из глубины острова (то есть с Линский Прилук), отодвигая телом ветки в стороны. Через два метра она встала на едва проглядываемую тропинку – прижатую и мёртвую тропу. Пройдя ещё несколько метров, она выбралась из деревьев и кустов и встала на твёрдую поверхность асфальта. Этот асфальт появился буквально 70 лет назад, когда военные пытались реконструировать катакомбу, возникшую ещё при Екатерине II. Но они смогли лишь положить асфальт и немного начать перестраивать катакомбу. А потом… все стали невиданным образом пропадать, хотя об этом предупреждали и Марфа, и жители-островитяне.

Асфальтная дорога казалась какой-то шуткой: она была только здесь и имела очень странную форму – напоминала букву «Г». Света как раз вышла на угол «Г». Если бы она посмотрела налево, то увидела бы обрыв асфальта – он находился всего в 50 метрах от неё и почти примыкал к их дому – дому Васильковых. До их дома оставалось ещё 20 метров, а деревья и кусты полностью загораживали вид на него. Света всё-таки посмотрела влево, прекрасно чувствуя, что её дом находится за этими сплочёнными деревьями и кустами. К своему ужасу она ощутила, что окно её комнаты выходит именно сюда. Конечно, это не было для неё новым знанием – она всегда это знала. Но сейчас, когда день заканчивался и света почти не было, ей вдруг стало страшно.

Она встряхнула головой и решила двинуться прямо по асфальтной дороге. Прямо впереди на полкилометра раскинулась эта дорога и точно так же обрывалась у какого-то заброшенного жилого здания.

Света шла вперёд. Её шаг с каждым разом становился всё менее точным и твёрдым. Её потряхивало. Страх наполнял её, но он ей нравился. Она обожала пугать себя – так она справлялась со стрессом.

Поскольку в посёлке почти не было интернета (в их доме стоял усилитель связи, который мало что менял), Света не могла посмотреть тру-крайм или какие-нибудь жуткие видео и истории про паранормальное. Они её успокаивали – точнее, помогали сместить фокус со стресса на ужас и адреналин, а также избавляли от редкой, но сильной головной боли.

А здесь, рядом с катакомбой, она могла вспомнить об ужасе, который ждал её (как и весь посёлок) 31 октября. Да и детство тоже помогало вспомнить. Она помнила, как играла с мальчишками наперегонки – кто быстрее сможет сбежать от Оно, если вдруг Оно придёт за ними раньше положенного срока. Ей всегда удавалось их обогнать, а они в свою очередь сильно обижались и, чуть не ревя, доказывали, что она и легче их, и хитрее. Хрупкое мужское эго в самом начале его появления…

Она даже вспомнила, как один мальчик сильно ударил её по голове и сказал: – Ты противная баба, которая должна лишь ублажать мужиков.

Она не помнила, кто это сказал, но понимала, что мальчик услышал это от отца, считавшего, что над женщинами можно издеваться. Сейчас она, сама того не осознавая, вспомнила фразу, которую когда-то услышала от подруги: «Не все мужчины, но всегда мужчины». Света даже улыбнулась – подруга говорила правду. А сказано это было, когда Света пыталась успокоить подругу, которую избил собственный парень за то, что она застукала его на измене. За это та получила порцию тумаков.

Но улыбка сползла с лица Светы, когда перед её взором возникла катакомба.

Катакомба представляла собой огромную насыпь земли, внутри которой был проход. Сейчас, из-за приближающейся темноты, глядя на гигантскую чёрную бездну, в ней ничего нельзя было разглядеть. Этот вход пугал Свету – она почувствовала сильный страх и мощный прилив адреналина. Она даже не заметила, как ноги понесли её ближе ко входу.

Она двигалась осторожно и постоянно оглядывалась, боясь, что её могут застукать за этим странным занятием, словно она здесь писала. Приблизившись вплотную ко входу, который напоминал огромную бетонную коробку, она остановилась: даже стоя рядом, внутри ничего нельзя было разглядеть. Теперь страх, как казалось Свете, почти достиг предела. Головная боль прошла, и стресс тоже. Теперь, со спокойной совестью, она могла пройтись (то есть сделать круг) и вернуться домой.

Но… её планам не суждено было сбыться.

Смотря внутрь непроглядной тьмы, она увидела, что впереди что-то блеснуло. Вот теперь страх и ужас достигли своего апогея. Сердце внутри неё задребезжало, ей стало невыносимо страшно. Поэтому она в мгновение ока развернулась и сделала три шага от этого места. Но судьба-проказница решила сделать страшный ход.

Всё произошло быстро.

Как только Света занесла ногу, чтобы сделать следующий огромный шаг в сторону «спасения», хладные руки (или лапы – или что это вообще было?) схватили её за ноги и…

Уронили.

Смерть – такая же проказница, как и судьба – не наступила мгновенно, как могла бы. Света сильно ударилась головой об асфальт – настолько сильно, что череп треснул. Она потеряла сознание буквально на пару секунд и, очнувшись, подумала, что сама упала. Но правда оказалась страшнее – гораздо страшнее. Её что-то развернуло к себе – и тогда она увидела…

Смерть Васильковой Светланы Яковлевны наступила в 18 часов 31 минуту. Её тело было обнаружено с полностью поседевшей головой. По предварительной версии, она сорвалась с козырька катакомбы и ударилась головой об асфальт.

В результате падения произошла значительная кровопотеря, что в сочетании с шоком привело к остановке сердца. Кроме того, в момент падения у неё оторвался тромб. Одновременно в головном мозге произошло кровоизлияние – это указывает на инсульт. Таким образом, летальный исход был обусловлен совокупностью двух критических событий, произошедших практически одновременно.


9

Утром следующего дня Маша, как обычно, выдвинулась на пробежку. Сегодня желание бегать было на минимуме: она проснулась с головной болью и насморком. Из-за этого она пока не могла даже вспомнить, что именно сказала ей Марфа перед тем, как она отправилась на пробежку. Пока Маша об этом не задумывалась – Бабушка всегда что-то говорила, и не стоило придавать её словам большого значения. Так она будет думать до тех пор, пока не столкнётся с чем-то или кем-то…

Нос был почти полностью заложен. В поисках мини-аптечки, которую она всегда носила с собой, Маша обнаружила, что та почти пуста. Капли от насморка нашлись, но их оставалось так мало, что хватит лишь на этот, как ей уже казалось, паршивый день. Маша понимала: скорее всего (а так оно и было) она простыла вчера, выйдя под адский северный ливень.

Выбежав из дома, она задумалась, где бы раздобыть лекарства. Можно было обратиться к Яше, но у неё было твёрдое убеждение: принимать чужие лекарства – не лучшая идея. Поэтому мысль об Андрее она сразу отвергла. Ещё одна проблема: нужно зарядить повербанки – вчера вечером она дочитала вторую книгу. Хотя повербанки были большими и вместительными и накануне их зарядили достаточно, но спустя 8 дней пребывания в посёлке последний оставался лишь на одну-две зарядки. Этим вопросом Маша решила заняться сегодня, если, конечно, она не разболеется ещё сильнее. Кроме того, она надеялась спросить у Яши или Андрея (правда, об Андрее думала лишь в последнюю очередь), нет ли у них каких-нибудь книг.

В этот раз она не стала бежать по привычному маршруту – не хотелось видеть Андрея. Дело не в том, что он ей не понравился или задел своими странными высказываниями о женщинах из деревень. Просто ей было непонятно: понравилась ли она ему или нет? Ведь он даже вчера не удосужился назначить новое свидание – это омрачало. Поэтому она решила сегодня там не бегать. Зачем к нему бежать? – спрашивала себя Маша. – Пусть сам находит меня и зовёт на новое свидание… или идёт нахер.

В тот момент она смотрела в сторону улицы Петра Великого, рядом с памятником. Развернув угол обзора на 180 градусов, она побежала в противоположную сторону.

Сначала она не обращала внимания на окружавшие её дома – они были одинаковы по всему посёлку Путик. Потом пробежала остановку и двинулась прямо; бетонные плиты стали пропадать в некоторых местах. Маша этого пока не замечала – бежала, размышляя: что, если она всё-таки заболела? Что тогда делать?

У неё было два варианта: Первый, попросить лекарства у двоих знакомых; Второй, поехать в город.

Оба плана имели изъяны.

Первый осложнялся тем, что Маша не хотела принимать лекарства от незнакомых людей – это её пугало. К тому же у них могли оказаться не те препараты, а это ещё хуже: вдруг лекарства не подойдут и я умру?

Второй план тоже был рискованным: там её могли увидеть. Если в первый раз пронесло, второй может обернуться плачевными последствиями. Но этот вариант привлекал больше: можно купить новые книги, пару повербанков и, самое главное, лекарства.

Но в обоих случаях меня может ждать смерть, – рассуждала Маша, хотя вероятность гибели могла быть преувеличена, особенно если воспользоваться помощью Яши или Андрея.

Поскольку второй план казался предпочтительнее, она подумала: может, попросить Андрея съездить со мной? Но тут же поняла – это вряд ли поможет. Их в любом случае могут схватить и увезти, а Андрей, скорее всего, и пальцем не пошевелит.

Злость внутри нарастала. Она вспомнила, как Володя уговорил её на этот «кровавый бизнес». Позже к злости прибавилась небольшая радость: благодаря этому бизнесу она бы могла круто жить три года без работы в самых классных люксовых условиях – или могла бы жить среднестатистические 20 лет (по крайней мере, так ей казалось). В сумке лежали 5 миллионов рублей, 100 тысяч евро и 50 тысяч долларов. Сейчас сумма немного уменьшилась; деньги были сильно помяты и разбросаны по большой сумке. Она их так и не достала.

Размышляя об этом, Маша пробежала мимо разрушенной военной базы, не обратив на неё внимания – мысли были далеко. Миновала единственное футбольное поле с ржавыми воротами. А через пару минут вышла из задумчивости, остановившись у деревянного развалившегося моста.

Она замерла, глядя на часть острова. Когда-то здесь стояла крепость Петра Великого – именно отсюда брала начало улица Петра. Теперь от крепости почти ничего не осталось: камня на камне. Крепость построили в 1702 году по последнему слову техники того времени. Она могла стать надёжной обороной, если бы кто-нибудь сюда всё-таки приплыл. Но этого не случилось. Крепость была белокаменной, вокруг вырыли ров, образовавший небольшой островок. Сейчас ров сохранился, а крепости почти не осталось.

Никто точно не знал, почему она разрушилась. На неё никто не нападал, за ней ухаживали вплоть до 1917 года. А через 23 года, в 1940-м, сюда пришли военные, планируя устроить базу. Но к тому моменту от крепости уже ничего не осталось.

Всё списали на время и на монархов, которым был безразличен простой народ: после 1917 года за крепостью никто не ухаживал. Но дело было не только во времени. Если бы военные нашли записи всех веков после постройки крепости, они узнали бы: каждые 10–15 лет требовался капитальный ремонт.

Военные предположили (хотя это было неправдой), что крепость построили некачественно. Но, как уже упоминалось, её возвели по передовым технологиям эпохи, и каждые 10–15 лет она совершенствовалась при ремонте. Тем не менее всё рушилось. Время и суровый местный климат тоже сыграли свою роль.

Настоящая причина крылась в самом месте – в посёлке Путик. Крепость разрушало нечто, обитавшее здесь. В посёлке всё приходило в упадок, кроме дома Марфы, хотя он также подвергался суровому северному климату. Многие здания приходилось часто перестраивать – как и крепость. Но некоторые места оставались нетронутыми: камни, разложенные по периметру, под которыми лежал фундамент. Они сохранялись неизменно.

Маша смотрела на большие белые камни, обозначавшие периметр. Ей вдруг стало интересно, что здесь было раньше. Она не знала, что это крепость, но уже догадывалась.

Постояв минуту, она побежала дальше по разбитой просёлочной дороге.

Она бегала из стороны в сторону: в этой части посёлка было много поворотов. Но когда снова начал накрапывать дождь, Маша решила вернуться домой, чтобы не промокнуть сильнее. Из-за этого она слегка заблудилась.

Машу охватила паника. Первый всплеск произошёл, когда дождь усилился, а вокруг стало темнее, хотя даже утром в дождь такого быть не должно. Второй – когда она вышла к странному серо-чёрному дому. Все окна были выбиты, но удивительно: из-за ветра оставшаяся тюль всё ещё развивалась, вылезая из разбитых стёкол.

Маша ощутила неприятный взгляд дома сквозь эти окна. Она чуть не упала, поскользнувшись на грязи. Когда шаг выровнялся и она снова бросила быстрый взгляд на дом, ей показалось, что он покатился на неё.

Пробежка превратилась в бег – двадцатисекундный бег.

Под ногами Маша ощутила асфальт. На секунду ей почудилось, что она снова в своём маленьком городе, откуда когда-то сбежала. Замедлившись, она вновь испугалась, и паника вернулась.

Через пять минут она не заметила, как оказалась на том самом месте, где нашли мёртвую Свету, о которой Маша даже не знала.

Маша вдруг увидела вход – и, что удивительно, он её не напугал. Непонятно, почему так вышло. Она словно витала где-то за тысячу километров отсюда – там, где испугалась того дома (хотя уже не помнила его), где испугалась асфальтной дороги. А здесь – ничего. Совсем.

Паника ушла. Она стояла под навесом бетонных плит, затем прижалась головой к левой стене.

Дождь превратился в ливень. Стало ещё холоднее – или так казалось Маше, ведь температура её тела подскочила. Утром у неё не было градусника, а у Марфы она о нём не спросила. И так было ясно, что его у старушки нет. Но утром температура была 37,4 °C, а сейчас, вероятно из-за стресса, поднялась до 38,3 °C. Озноб пробрал её; она прижала холодные мокрые руки к себе. Психологи сказали бы: она стояла в закрытой позе – лучше с ней не разговаривать.

А на душе…

Она увидела белый экран, как на телевизоре при обрыве связи. Этот «снег» она словно смотрела прямо сейчас. Потом картинка сменилась на пляж в Анталье. Она улыбнулась, но улыбка исчезла меньше чем за секунду. Маша даже не успела вспомнить, как шесть лет назад с Лерой ездила в отпуск в Турцию. После чудесного отдыха она получила серьёзную порцию тумаков от Володи, а на следующее утро, после безудержного секса, – пакет Balenciaga с украшениями Bulgari, в принципе, как обычно.

За спиной раздался странный звук. Маша резко дёрнулась и ударилась головой о левую стену. Почесав ушибленное место, она на мгновение забыла о звуке, но потом решила обернуться и посмотреть…

Треск.

Резко развернувшись, она увидела тёмную бездну – пространство, напоминавшее ей бездну.

– Если ты смотришь на бездну, – шёпотом не совсем точно вспоминая слова Ницше, начала она, – то бездна начинает смотреть на тебя*[1].

Её пробрало от этих слов. Она знала, что Ницше был моральным уродом и сексистом, но думать о нём сейчас ей не хотелось.

Её охватил ужас. Пугала эта беспросветная тьма. Маша осознала: там действительно очень темно. Ей даже начало казаться, что впереди – лишь чёрная стена, а странный звук ей просто померещился.

Шаг.

Нетвёрдым шагом она двинулась вглубь, прислушиваясь к капающей впереди воде.

Интересно, – пронеслось у неё в голове, – были ли эти капли раньше?

Да, были.

Она вдруг ощутила себя героиней фильма ужасов. Та же самая история: зачем идти туда, откуда доносятся странные звуки? Но она продолжала двигаться вперёд.

Блеск.

Маша застыла как вкопанная.

– Глаза, – прошептала она, но звук собственного голоса отозвался так громко, что она вздрогнула от страха.

Шаг назад. Всего один.

Ужас сковал её. Она бросила взгляд назад – на дождь. Капли падали с пугающей быстротой. Маша лихорадочно думала, как бы поскорее убежать отсюда и никогда больше не возвращаться.

И…

Крик.

Она не успела полностью повернуть голову, когда перед ней возникло то, чего боялись все в посёлке. Это было Оно – ужас, державший в страхе жителей Путика с давних времён. Возможно, оно появилось ещё задолго до основания посёлка – или как его называли, пока сюда не пришёл Пётр I? Неважно.

Перед ней стоял Кошмар – жуткий Кошмар посёлка Путик.

С оглушительным криком Маша выбежала из катакомбы и бросилась в неизвестном направлении. А Оно осталось там – пока что.

Пока не наступит 31 октября.


10

Она бежала – бежала, бежала, – чуть ли не постоянно спотыкаясь. В голове вихрем крутились две мысли.

Первая: Что это, нахрен, было?!

Вторая – слова Марфы, сказанные перед тем, как она отправилась на свою обыденную пробежку: «Не беги туда, от чего бежать потом будешь…»


## Глава шестая. Город.

1

На следующий день после того, как Маша встретилась с неким существом, Андрей проснулся рано утром и направился к гаражу. Открывая дверь, он то и дело поглядывал в ту сторону, откуда должна была появиться Маша. Он давно научился открывать гараж, не глядя на него, – так сильно ему хотелось увидеть девушку. Но пока он возился с замком, на горизонте никого так и не появилось.

Войдя в гараж, Андрей сел в машину и выкатил её на привычное место – туда, где обычно занимался ремонтом. Автомобиль почти готов: остались лишь мелкие неполадки, которые мастер вроде него устранил бы за полчаса, а то и быстрее. Однако сегодня он решил намеренно затянуть с починкой. Со вчерашнего дня он ждал Машу здесь – на том самом месте, где три дня назад они познакомились. Но она всё не появлялась.

Неужели я ей не понравился? – спрашивал себя Андрей вчера, когда под дождём шёл домой, и сегодня – едва выкатив машину.

Он провозился с автомобилем два часа, то и дело бросая взгляды в сторону дороги. Но за всё это время никто не появился – даже местные жители-островитяне.

Островитяне теперь опасались за свою жизнь: даже в столь ранний час никто не решался выходить из дома без крайней необходимости.

Почти все знали о случившемся 8 октября – кроме нескольких человек. Все понимали, что именно произошло, и все знали, кто (или что) это сделал. Люди начали бояться за себя и своих близких.

Яков и его жена забеспокоились о дочери спустя два часа после её ухода. Сперва тревогу забил отец: ещё перед выходом Светы он почувствовал неладное. Когда прошло два часа, Яков не находил себе места. Под предлогом прогулки он вышел из дома и спустя сорок минут поисков заволновался всерьёз – ускорил шаг и принялся почти бегом обходить посёлок.

Через полтора часа жена начала звонить ему – её тоже охватил страх. Яков признался, что не может найти дочь. Вернувшись к дому (он был недалеко), супруги решили отправиться туда, куда в темноте лучше не ходить. Молча они направились к катакомбе – это было первое место для поисков; следом планировали проверить маяк, а затем пещеру.

Но искать долго не пришлось: вскоре они обнаружили тело дочери.

Яков упал на колени, за ним – жена. Они рыдали и кричали – безудержно, отчаянно. В их криках звучала невыносимая боль и обида. Никто не прибежал на помощь: ближайший дом принадлежал им, а неподалёку стояло лишь многоэтажное деревянное здание на въезде в посёлок.

Так они простояли около получаса, не зная, кого вызвать.

В итоге они позвонили в полицию и скорую, но не к месту находки тела, а к себе домой. Родители решили отнести дочь в дом: оставаться у катакомбы было опасно.

Скорая и полиция прибыли лишь через два часа. Родители заявили, что дочь покончила с собой – хотя оба знали, что это далеко не так. Сотрудники не спешили: констатация смерти – особенно после суицида – не требовала срочности, поэтому они приехали поздно.

На вопросы полиции родители отвечали относительно спокойно – насколько это возможно для людей, потерявших единственного ребёнка. Когда их спросили, где нашли тело, они назвали место, но отказались вести туда полицейских, даже несмотря на предложение сопровождать их тремя сотрудниками. Причина крылась не в страхе за собственную жизнь – после увиденного им было всё равно. Они опасались за невинных людей, помня о трагедии 1941 года, когда у катакомбы нашли мёртвыми пятерых военных.

Полиция не стала настаивать. Договорились встретиться утром следующего дня, но сотрудники не приехали во время: застряли в грязи и огромных лужах по пути в Путик. Когда днём они наконец добрались, лужи крови уже не было – дождь всё смыл.

Полиция не предприняла никаких действий. Дело закрыли как самоубийство, хотя зафиксировали инсульт и сердечный приступ, которые произошли одновременно.

Новость мгновенно разлетелась по посёлку. Все узнали о случившемся – кроме: Андрея и его матери (она ни с кем не общалась); затворников Жени и Надежды Иванны (хотя последняя догадывалась, что это должно произойти); Димы (Коля и Авдотья не хотели его пугать и избегал разговоров на эту тему); Маши (Марфа не рассказала ей из-за своей столетней записки).

Женя же и Надежда Иванна узнают о трагедии лишь через пару дней – случайно подслушав разговор в магазине. Остальные же жили в относительном спокойствии, не подозревая о жутких событиях.

Тем временем остальные жители не находили покоя. Их мучил вопрос: как это могло случиться раньше срока? Хотя вопрос был не совсем верным: иногда это нечто убивало людей преждевременно, порой – слишком рано. И об этом почти знал каждый.

В посёлке существовало три проклятых места: Катакомба, Маяк и Пещера – логово Кошмара посёлка Путик.

Но и сам посёлок Путик был проклят. Случались пропажи людей, чьи тела позже находили у этих мест. Обыватели не знали, где именно человек исчез – до момента обнаружения трупа.

Наиболее явным доказательством проклятия были роковые даты – 31 октября и марта.

Страх ещё не достиг апогея – он усилится лишь после следующего убийства – точнее после того убийства, о котором будет известно каждому жителю-островитянину. Пока же большинство жителей продолжали жить обычной жизнью, несмотря на то, что Кошмар посёлка Путик уже регулярно покидало своё убежище.


2

Дождь лил как из ведра. Маша открыла глаза. Перед ней вновь стоял тот же ужас – она оказалась на том же месте, что и день назад. Ощущение, будто за спиной что-то есть, заставило её без раздумий рвануть вперёд – прочь отсюда, чтобы никогда больше не возвращаться.

Удар.

Головой она врезалась во что-то прозрачное – то ли стекло, то ли купол. Маша не успела понять. Внутренний страх рвался наружу.

Она осторожно развернулась – на этот раз с закрытыми глазами. Когда ноги сомкнулись, а носки указали вглубь катакомбы, Маша задумалась: стоит ли открывать глаза? Может, удастся пройти наощупь? Мысль тут же отпала. Собравшись с духом, она решила взглянуть – но аккуратно. Однако вместо осторожного взгляда очи распахнулись мгновенно.

Ничего.

Впереди не было ни души.

Маша облегчённо выдохнула – не только потому, что жуткой твари больше не было перед лицом (хотя это радовало), но и потому, что разом исчезли страх, напряжение и неуверенность. Впереди, примерно в трёхстах метрах, виднелся выход – такой же, как и тот, через который она вошла.

Уверенным шагом Маша направилась к нему.

Пройдя ровно половину пути, она заметила боковые проходы вглубь катакомбы. Резко остановившись, оглянулась назад. Позади – пусто. Снова выдохнув, она устремилась к выходу.

Когда до свободы оставалось три шага, Маша обернулась…

И увидела Его.

То самое, что напугало её в прошлый раз.

Крик.

Она вскочила с постели – тело пронзила острая боль, знакомая при лихорадочном состоянии. Дом окутывала тьма. Маша скатилась по подушке и хотела проверить, не разбудила ли Марфу. В прошлый раз, когда она только приехала сюда и ей приснился кошмар, старушку она не потревожила своим криком.

Крик.

Снова пронзительный, как во сне. Бабушка Марфа сидела у изголовья кровати и тихо шептала молитвы. Если бы Маша не была так ослаблена высокой температурой и ломотой в теле, она бы разобрала слова. Но не только болезнь мешала сосредоточиться – ей на грудь падали холодные капли воды.

Озноб. Сильнейший озноб охватил её, едва она осознала, что это вода.

Марфа поднялась – оказалось, всё это время она стояла на коленях.

– Это поможет сбить температуру, – произнесла она чуть громче.

– Вы меня напугали, – шёпотом, но твёрдо сказала Маша. Она опустилась ниже на подушку, и Марфа положила ей на голову мокрое ледяное полотенце.

Через секунду Маша погрузилась в сон – неспокойный, но всё же сон.

Час спустя полотенце нагрелось от жара её тела. Маша проснулась.

Тьма в доме снова заставила её вздрогнуть.

Скинув полотенце, она взглянула на постель Марфы. Старуха лежала и, казалось, мирно спала. Но Маша вдруг испугалась, что Марфа умерла – никаких признаков жизни не было видно и слышно. Как ни старалась она прислушаться, за окном лишь шумел порывистый ветер и лил дождь.

Она снова уснула.

Проснулась через двадцать минут. Взглянув на телефон, увидела: 05:23. Гнев вспыхнул внутри – и голова затрещала ещё сильнее, словно готова была расколоться на осколки.

Привстав, она ощутила сильный холод – до этого она успела пропотеть.

– Это хорошо, – почти шёпотом произнесла Маша. – Значит, температура хоть немного спадёт.

Достав из – несостовшейся – аптечки единственную таблетку парацетамола, она проглотила её, не имея чем запить. Внутренне выругавшись, она заставила себя проглотить горькую таблетку. Затем встала и как можно быстрее переоделась в сухую одежду, надеясь снова пропотеть и облегчить состояние.

Спустя некоторое время она лежала в той же позе, пытаясь уснуть. Но голова продолжала раскалываться, а температура, казалось, неуклонно росла.

Сегодня я обязательно поеду в город и куплю лекарства, – решила она. – Сейчас и на всякий случай.

С этой мыслью она снова погрузилась в сон.

Во сне – или наяву – мысли путались, превращаясь в странные, почти бессмысленные образы. Маша понимала: ей очень плохо. Нужно ехать в город, пока болезнь не усугубилась. Иначе её могут положить в больницу – а это грозит раскрытием её положения, и без того шаткого.

Перед приёмом таблетки температура была 38,7 °C, после – снизилась до 38,1 °C. Боль была невыносимой, Маша думала: Какая разница, обнаружат меня или нет? Всё равно мне будет плохо.

Но она ошибалась. Если её найдут, последствия будут куда страшнее любой болезни. Те люди сдерут с неё кожу живьём, бросят умирать в гробу, закопают глубоко в землю – или сделают что-то ещё хуже и страшнее.

Наконец она провалилась в глубокий, но пустой сон. Ничего не было. Только тихое дыхание в ожидании момента, когда можно встать и отправиться в город за сильными жаропонижающими и обезболивающими. За тем, что избавит её от этой паршивой болезни.


3

Утром, подходя к автобусной остановке – если её можно так назвать, – Маша была укутана во всё, что только можно было на себя надеть (или, как она выражалась, «напялить»).

Она планировала сесть на автобус, отправлявшийся в 7 утра, чтобы успеть к открытию аптеки. Маша подозревала: круглосуточные аптеки есть лишь в центре города, куда она категорически не собиралась. Оставалась надежда, что местные аптеки откроются в  8  утра. Но болезнь взяла своё – в  6  утра она даже не проснулась. Пробуждение случилось лишь в  7  часов, к тому моменту автобус уже умчал. Таблетка помогла, но ненадолго: самочувствие ухудшилось, хотя ей удалось пропотеть.

Открыв глаза, Маша ощутила, как холодный воздух дома проникает под одеяло. Её пробрал сильный озноб – тело буквально трясло. К утру температура поднялась до  39,2 °C, усугубляя и без того тяжкое состояние.

С трудом дождавшись 10  часов, она начала собираться в город. Перед выходом Маша уснула, но на этот раз предусмотрительно поставила будильник на 10:00. Резкий звук заставил её вздрогнуть, но она обрадовалась: хорошо, что догадалась его завести. Хотя в её состоянии думать было невероятно сложно.

# Примечания

0

* – «И если ты долго смотришь на бездну, то бездна тоже смотрит на тебя». Из книги Фридриха Ницше «По ту сторону добра и зла».