Екатерина Беляева
Хранитель Безмолвия

Глава 1. Мир в оттенках тишины

В Хронии воздух трепетал от магии. Она была не просто частью мира – она была его дыханием, и дышала она Словами. Ребёнок, произносящий первое в жизни «мама», мог заставить расцвести под окном спящий бутон. Заклинатель, выкрикивая древний глагол «воспламени», мог зажечь огонь в сырых дровах. Ложь, оброненная кем-то, пахла серой и оставляла на языке горький, сажистый налёт. Каждое произнесённое слово имело вес, цвет и последствие. Мир был великой, нескончаемой симфонией, где все были и музыкантами, и дирижёрами.

Все. Кроме Элис.

Она была «Безсловной». В её внутреннем мире, том самом святилище, где у других рождались и звенели готовые фразы, царила бездна – бездонная, тихая и бесконечно богатая. В ней не было слов. В ней бушевали ураганы чувств, проносились созвездия образов, вспыхивали и гасли целые вселенные красок. Горечь была для неё не словом, а вкусом тёмно-сизого металла на языке. Радость – не концепцией, а взрывом солнечно-жёлтых брызг, танцующих под кожей. Она мыслила не предложениями, а готовыми картинами, каждая из которых была ярче и правдивее любого сказанного кем-либо слова.

Но внешний мир видел лишь оболочку. Девочку, которая к семнадцати годам не произнесла ни звука. Девочку, на которую не действовали простейшие обучающие заклятья, чьё имя, написанное в воздухе, не светилось, а рассыпалось унылым пеплом. Для жителей своего квартала, для своей опекунши, тёти Агнессы, она была пустым местом. Тихим укором. Живой ошибкой в упорядоченном мире речевой магии.

Шум этого мира никогда не был для Элис просто звуком. Он был субстанцией. Густой, вязкой, как испорченный мёд, средой, в которой она была вынуждена существовать. Голоса людей не доносили смысла – они обрушивались на неё волнами разной плотности: резкие, колючие всплески споров; тягучие, скучные гудки монологов; светлые, но невыносимо быстрые ручейки смеха. Она чувствовала их кожей – каждый звук оставлял на ней невидимый след. Колкость оставляла мурашки, ложь – липкую плёнку, которую так хотелось стряхнуть.

Комната была её крепостью. Не потому что здесь было тихо – тишины в этом мире не существовало вовсе. Но здесь шум был предсказуемым. За окном уличные торговцы выкрикивали заклинания для своего товара, отчего яблоки на лотках неестественно блестели, а ткани переливались слишком ярко. Элис видела, как их слова, осязаемые лишь для неё, вылетали ртами жёлтыми пузырями и лопались о прилавки, заставляя товары подрагивать. Двое детей у фонтана играли в «поймай рифму» – их звонкие слоги складывались в воздухе в сверкающие, хрупкие конструкции, похожие на стеклянных драконов, которые на мгновение парили, а затем рассыпались на сверкающие осколки, тут же растворяясь.

Она отвернулась от окна. Её взгляд упал на чистый лист бумаги, лежащий на грубом деревянном столе. В её внутреннем мире уже рождалась картина. Не идея, не мысль – сразу картина. Тоска, которую она чувствовала с утра, была не словом, а образом – одиноким серым утёсом в свинцовом море. И её пальцы, почти не слушаясь, потянулись к углю.

Она не рисовала. Она извлекала. Чёрные штрихи ложились на бумагу, повторяя изломы утёса в её душе. Она добавляла охры – следы ушедшего солнца, и ультрамарина – намёк на ту надежду, что всё же жила на дне. Это не было изображение. Это был её день. Её тихая грусть. Закончив, она положила уголёк. На листе дышало её безмолвие.

Дверь в её комнату открылась без стука. На пороге стояла тётя Агнесса, её опекунша. Её фигура всегда предварялась облаком плотных, вибрирующих звуков – сейчас это были тревожные, колючие зелёные нити.

– Опять сидишь в этой тишине? – голос тёти Агнессы был похож на скрип несмазанной телеги. Для Элис он выглядел как серая, шершавая ткань, обёрнутая вокруг неё.

– Все нормальные дети в твоём возрасте уже заклинания на щитах пишут, а ты… на стенах малюешь. Бесполезно.

Тётя Агнесса бросила взгляд на свежий рисунок. Её лицо исказилось от непонимания. Она видела лишь грязные пятна и мрачный пейзаж. Никакой магии, никакой пользы. Она не чувствовала тихого эха тоски, что исходило от пергамента.

– Словно немой упырь, – прошипела она, и эти слова вылетели из её рта чёрными, мелкими осколками, впиваясь в Элис, словно иголки.

Она не была злой. Она была слепой. Слепой к миру, в котором жила Элис. Для неё и всех остальных «Безсловные» были пустым местом, браком, ошибкой природы, неспособной к великой магии Хронии.

– Иди помоги на кухне, – бросила тётя Агнесса, разворачиваясь к выходу. – Может, хоть руками поработать научишься. Слов тебе всё равно не дано.

Дверь захлопнулась. Элис медленно поднялась. Она подошла к рисунку и кончиком пальца коснулась вершины утёса. Там, где была лишь линия угля, под её прикосновением возникло едва уловимое тепло. Едва слышный, тихий стон, который никто, кроме неё, не мог услышать. Её искусство не просто изображало. Оно фиксировало. Оно оживало.

На кухне пахло жареным луком и громкими словами. Повар, дядя Лут, заклинанием-нарезкой управлял ножом, который порхал над луковицами, выстреливая в воздух резкими, пахнущими фиолетовым слогами. Он увидел Элис и лишь кивнул в сторону груды картофеля в углу. Её работа не требовала слов. Только рук.

Она села на низкую табуретку, взяла в руки первый картофель. Его шершавая, земляная кожура была настоящей. Простой. В ней не было колючей магии. Пока её пальцы механически очищали кожуру, её внутренний взгляд обратился вовнутрь. Она ушла в свою тишину.

Там, в глубине, рождался новый образ. Не грусть, а нечто иное. Что-то тёмное и тревожное, что она чувствовала последние дни. Это было похоже на огромную, прозрачную тень, которая медленно опускается на город, не заслоняя солнца, но выедая звук. Она видела его как гигантское, беззвучное крыло, под которым гаснут краски и замирают голоса.

Она так углубилась в себя, что не заметила, как нож соскользнул и острая боль обожгла палец. Из пореза выступила алая капля. Но вместо того чтобы вскрикнуть, Элис замерла, глядя на неё. Её кровь была всего лишь кровью. Без слов. Без заклинаний. Настоящая.

Внезапно с улицы донёсся нарастающий гул – не обычный уличный шум, а волна всеобщей паники. Крики, которые не складывались в слова, а были чистой, необузданной энергией страха. Дядя Лут бросил свой летающий нож – тот со звоном упал на пол, став просто куском металла, – и выбежал во двор.

Элис подошла к окну. Люди на площади метались, их рты были раскрыты в беззвучных криках. Нет, не в беззвучных. Просто звук… исчезал. Он не долетал до неё. Он гас, словно его пожирала невидимая губка. Она видела, как старый заклинатель пытался сотворить щит, его губы складывались в знакомые формы, изо рта вырывались искры магии – но они тут же меркли и рассыпались, не долетев и до локтя. Его слова умирали, едва родившись.

И тогда она увидела Это. Не крылом, а огромной, зыбкой пеленой, беззвучной волной, накатывающей на город. Она была невидима для всех, но Элис видела её – как искажение воздуха, как пустоту, пожирающую краски и вибрации. «Шёпот Бездны».

Кто-то из соседей, с глазами, полными ужаса, указал на неё пальцем. На девушку, стоявшую у окна и смотрящую на хаос с странным, не детским пониманием.

– Смотрите! На неё это не действует! – его беззвучный крик Элис прочла по губам.

Десятки глаз устремились на неё. В них был не прежние презрение и раздражение. В них был страх. И внезапная, жуткая надежда.

Элис отступила от окна, прижав к груди порезанный палец. Её сердце бешено колотилось, но разум был ясен. Её тихий мир только что закончился. Её странность, её немота, её «проклятье» внезапно стало единственным, что не было сломлено.

Она повернулась и побежала обратно в свою комнату, в свою крепость. К своему столу, где лежали уголь, перья и баночки с самодельными красками, перетёртыми из трав и камней. У неё не было слов, чтобы объяснить, что происходит. У неё не было заклинаний, чтобы это остановить.

Она вбежала в комнату, захлопнув за собой дверь. Грубый деревянный щит от мира, который внезапно стал чужим до боли. Спиной прислонилась к проему, сердце колотилось, выбивая в груди дикую, несловесную барабанную дробь. Палец, где выступала алая капля крови, пульсировал, напоминая о единственном настоящем, не магическом ощущении за весь этот день.

Они смотрят.

Сквозь веки она до сих пор видела эти десятки глаз, устремленных на нее. Но это был уже не тот привычный, скучающий взгляд, которым провожали «странную Безсловную Элис». Нет. Это был ужас. И… надежда? Жуткая, ненасытная надежда, обращенная к ней. К ней!

Они боятся. Они, у кого есть Слова, кто может творить, спорить, петь – они теперь немы. А я…

Она медленно выдохнула, заставляя дрожь в коленях утихнуть. Она подошла к столу. Ее стол. Ее царство. Рука скользнула по шершавой поверхности дерева, коснулась уголка, баночки с ультрамарином, пера, которое она сама выточила.

У них отняли их силу.

–А мою… мою только что нашли.

Она взяла в руки уголь. Он был черным, как сама бездна, наступающая на город. Как тот Шепот, что пожирал звук. Она видела его – не просто пустоту, а нечто живое, голодное. И она была, пожалуй, единственной, кто мог его видеть. Не слышать, а видеть.

–Они думали, что у меня ничего нет. Что я пустая. Но я не пустая. Я… полная. Полная до краев образами, красками, чувствами, для которых у них никогда не найдется слов.

Она положила на стол чистый лист. Самый большой, какой у нее был. Он сиял в сумерках комнаты ослепительной, нетронутой белизной. Белизной возможности.

–У меня нет заклинаний, чтобы остановить это. У меня нет слов, чтобы их успокоить. У меня нет магии… их магии.

Ее пальцы сжали уголь. Внутри, в той самой бездне, где у других рождались слова, бушевала буря. Она видела не ужас, не хаос. Она видела… ответ. Не борьбу. Баланс.

–Но у меня есть это.

И тогда из глубины ее существа поднялся образ. Ясный, четкий и невероятно сложный. Он был соткан из линий силы, которые она видела в мире, из тишины, что была ее домом, и из того ядовитого Шепота, что пытался этот дом разрушить.

–Я не буду с ним сражаться их методами. Я не буду кричать в его безмолвие.

Она поднесла уголь к бумаге. Первая линия легла твердо и уверенно, хотя рука еще дрожала.

– Я нарисую дверь. Не чтобы убежать. А чтобы пройти. Я нарисую то, что они не видят. Я нарисую тишину, которая не убивает, а рождает. Я нарисую… другой путь.

И пока снаружи на город опускалась ночь, полная беззвучного ужаса, в комнате Элис рождался новый мир. Тихий, яростный и бесконечно могущественный.

Ее мир.

Глава 2. Дверь из пепла и ярости

Воздух в комнате загустел. Не от магии – от страха, который просочился сквозь стены и смешался с пылью. Элис стояла, прислонившись к двери, и слушала тишину. Но это была не её тишина, не та, благословенная, что жила внутри. Это была тишина могилы, вакуума, выеденного изнутри. Шёпот Бездны был уже здесь, в доме. Она чувствовала его, как холодный сквозняк в душе.

Её взгляд упал на порезанный палец. Алая капля, настоящая и живая, выступала на коже контрастом против надвигающейся пустоты.

–Они боятся моей крови? Нет. Они боятся моей тишины. Потому что она – единственное, что осталось.

Снаружи послышались глухие удары – не в дверь, а в саму деревянную панель стены. Что-то тяжелое и неумолимое пыталось проломить себе путь. Тётя Агнесса? Соседи? Или нечто, пришедшее вместе с Шёпотом? Элис отшатнулась от двери, сердце заколотилось в горле, сжимая его в тиски беззвучного крика.

Она метнулась к столу. Уголь выскользнул из дрожащих пальцев и покатился по полу, оставляя чёрный след.

Не выйдет.

Не смогу.

Паника, острая и колючая, как шипы, подступала к горлу. Она снова была той беспомощной девочкой, на которую все смотрят с жалостью и брезгливостью.

Но тут её взгляд упал на утренний рисунок. На утёс одиночества в свинцовом море. И она вспомнила. Вспомнила тепло, что исходило от бумаги. Тихий стон, что рождался в линиях угля.

Нет. Я не беспомощна.

Стена рядом с дверью с грохотом треснула. Из щели потянулись длинные, бледные, как грибница, щупальца пустоты. Они не имели запаха, не издавали звука, но высасывали цвет из дерева, оставляя после себя серую, рассыпающуюся труху. Они ползли к ней.

Адреналин ударил в голову, сметая страх. Внутри всё закипело. Не мысль, а чистое, животное желание ЖИТЬ выкристаллизовалось в образ. Огня. Ей нужен был огонь. Не тот, что рождался от слова «воспламени», а настоящий, яростный, рождённый из боли и гнева.

Она схватила кусок киновари – камня, который она растирала для красной краски. Он был тяжёлым и шершавым. Не думая, не планируя, Элис провела им по столу. Не рисунок. Это был жест отчаяния. Широкая, рваная алая полоса, как рана на светлом дереве.

И ничего не произошло.

Щупальца Бездны были уже в паре шагов, холод от них плыл волнами.

Отчаяние сменилось яростью. Яростью на всех, кто называл её пустой. На тётю Агнессу. На этот мир, который отнял у неё голос. Она сжала окровавленный палец и с силой провела им по киноварной полосе.

Её кровь смешалась с пигментом.

В тот же миг алая полоса вспыхнула. Но это был не свет. Это был цвет. Цвет такой интенсивности и ярости, что он, казалось, издавал беззвучный рёв. Волна ослепительной алой энергии ударила от стола, сметая щупальца Бездны. Они не сгорели – они исчезли, словно их стёрли ластиком, оставив после лишь чистое, нетронутое дерево стены.

Элис отпрянула, ослеплённая. В ушах зазвенело. Она смотрела на свою окровавленную руку, на сияющую полосу на столе. Её искусство не просто оживало. Оно защищало. Оно было её оружием.

Снаружи крики сменились рёвом. Стена рядом с дверью начала выгибаться внутрь. Их было много. Обезумевшие от страха люди, готовые вырвать у неё спасение своими руками.

У неё не было времени на картины. Не было времени на раздумья. Ей нужен был щит. Барьер.

Она схватила горсть угля. Её разум, очищенный страхом и гневом, работал с невероятной скоростью. Она не видела линий, она видела намерение. Защиту. Неприступность.

Элис опустилась на колени и провела углём по полу перед дверью. Одна широкая, жирная черта. Затем ещё одна, параллельно. Она дышала тяжело, её пальцы почернели, а в груди пылала сила. Она представляла стену. Стену из тьмы, из самой ночи, из чёрного гранита её одиночества.

Когда последняя линия была проведена, пространство между двумя чертами сгустилось. Воздух задрожал, и из ничего возникла полупрозрачная стена цвета ночного неба, усеянная крошечными, мерцающими точками, словно звёздами. Это была не магия слов. Это была магия воплощённой метафоры.

В тот же миг дверь с грохотом вылетела из петель. На пороге, озарённые алым заревом пожара за окном, стояли люди. Их рты были раскрыты в криках, но Шёпот Бездны пожирал звук. Их глаза были дики. Они бросились вперёд – и ударились о звёздный барьер.

Он даже не дрогнул. Он просто был. Абсолютный, безмолвный, нерушимый. Люди били по нему кулаками, но их руки не встречали сопротивления – они просто не могли пройти дальше, словно пространство перед ними стало бесконечным.

Элис поднялась. Она стояла по одну сторону барьера, вся в саже и крови, с горящими глазами. А они – по другую. Когда-то сильные, говорящие, взрослые. А теперь – бессильные.

Один из мужчин, кузнец, чьи заклинания всегда заставляли металл петь, встретился с ней взглядом. И в его глазах она увидела не надежду. Увидела ужас. Ужас перед ней. Перед той, в ком проснулась тихая, древняя сила, которой нет имени.

– Вот теперь вы меня видите

Пронеслось в её сознании, ясно и холодно.

– Не пустоту. Не ошибку. Вы видите стену, которую не можете преодолеть. Вы видите молчание, которое оказалось сильнее ваших криков. Вы хотели, чтобы я была как все? Я никогда такой не буду. Я – другая. И, возможно, именно поэтому я – единственная, кто может услышать, о чём шепчет эта Бездна.

Элис медленно покачала головой. Она подняла руку и указала на разбитое окно, на охваченный Бездной город. Её жест говорил яснее любых слов: Враг не здесь.

Затем она отвернулась от них.

Она подошла к самой большой стене в своей комнате, до сих пор нетронутой. Она взяла уголь. Но теперь её движения были не порывистыми, а точными и полными решимости. Она рисовала не уход. Она рисовала путь. Контур арки начал проявляться на штукатурке, и сквозь него уже угадывалось нечто… иное. Не знакомые очертания спальни, а смутные тени древних деревьев и бледное свечение трёх лун в небе, которого нет в Хронии.

Дверь ждала. И Элис знала – чтобы открыть её, ей придётся шагнуть в самый эпицентр Шёпота.

Контур арки на стене дышал. Угольные линии пульсировали, словно жилы, наполняясь силой её воли. За проступающими очертаниями трёх лун и крон незнакомых деревьев чудилось движение – тени извивались как те самые щупальца Бездны, но были иными. Древними.

Они не просто гаснут, осенило её. Они зовут.

– Я – единственная, кто может услышать их крик

За спиной рвались в её звёздный барьер те, кого она когда-то называла соседями. Их беззвучные крики бились о защиту, словно мотыльки о стекло. Но их страх был ничтожен перед тем холодным любопытством, что исходило от нарисованной двери. Оно тянулось к ней, сквозь барьеры реальности, обещая ответы на вопросы, которые она никогда не смела задать.

Что, если Бездна не враг?

Что, если она… просто иной способ бытия?

Элис провела окровавленным пальцем по линии арки. Киноварь вспыхнула, и в воздухе поплыл сладковатый запах росы и пепла. Стена под рисунком стала прозрачной, как туманное стекло. В глубине что-то шевельнулось – высокая, искажённая тень, не похожая ни на человека, ни на зверя. Она склонила голову в сторону Элис.

И

тишина

заговорила.

Не словами. Образом, возникшим прямо в её сознании: поле из сломанных перьев и пустых свитков, над которым нависала всё та же трёхлунная ночь.

Приди, говорила тишина. Приди, последняя хранительница немого мира.

Элис отшатнулась, сердце замерло. Это был не Шёпот Бездны, пожирающий звук. Это был Голос самой Бездны – древний, безразличный и бесконечно одинокий.

И он звал именно ЕЁ.

Она обернулась. В дверном проёме, за звёздным барьером, стояла тётя Агнесса. Её лицо было искажено не страхом, а яростью. Она что-то кричала, тыкая пальцем в Элис, а затем – на улицу, где клубилась пустота. Жест был понятен: Иди и исправь то, что натворила. Или мы все погибнем из-за тебя.

Вихрь эмоций поднялся в груди Элис. Обида. Ярость. Одиночество. И внезапная, безрассудная решимость.

– Вы боитесь того, чего не понимаете. Вы хотите, чтобы я сражалась с тенью, не зная её сути.

Она посмотрела на нарисованную дверь. На зовущую тьму за ней. На искажённую тень, что ждала.

Но я не буду сражаться вашими методами. Я пойду искать ответы своими.

Она сделала шаг к стене. Её рука с окровавленным пальцем дрожала, но не от страха. От предвкушения.

– Я не спасу ваш мир. Я пойму свой.

И Элис протянула руку, чтобы коснуться центра арки. Чтобы сделать шаг навстречу Голосу в тишине.

Глава 3. Чернильные сны

Прикосновение к центру арки было похоже на погружение в ледяное озеро. Только холод исходил не извне, а изнутри. Он выжигал остатки страха, оставляя лишь кристально чистое, безмолвное осознание.

Я не умру

Мир зазвенел, как натянутая струна, и рассыпался. Стена с нарисованной дверью, звёздный барьер, искажённые лица в дверном проёме – всё это распалось на миллионы чёрных и белых штрихов, будто кто-то стёр реальность углём.

Элис падала. Но не вниз, а сквозь. Сквозь вихрь образов, лишённых цвета. Она пролетала сквозь тени исполинских деревьев с листьями-клиньями, сквозь силуэты руин, напоминающих сломанные буквы неведомого алфавита. Воздух гудел тишиной, но это был иной гул – не пустота, а наполненность. Здесь тишина была материей, субстанцией, из которой всё было соткано.

Падение замедлилось. Она стояла. Под ногами была не земля, а нечто мягкое и упругое, словно плотный бархат ночи. Вокруг царил сумрак, озаряемый лишь призрачным светом трёх лун, висящих в беззвездном небе. Они отбрасывали три разные, перекрывающие друг друга тени.

И перед ней стояло Оно. Тень, которую она видела сквозь дверь. Ближе она казалась ещё более чужой. Существо из линий и пробелов, воплощённый контур, лишённый плоти и цвета. Его форма постоянно чуть колебалась, словно рисунок на воде.

В сознании Элис родился образ: она видела себя со стороны, стоящей перед этим существом, а затем – как от её ступней по тёмному «полу» расходились круги.

– Добро пожаловать в Чертоги Первоначальной Тишины, – прозвучало у неё в голове. Голос был подобен шелесту страниц в безвоздушном пространстве.

Элис попыталась сформировать вопрос. У неё не было слов, но её переполнили образы: её комната, тётя Агнесса, щупальца Пустоты.

– Почему я здесь?

Существо медленно склонило голову.

– Ты задала вопрос без слов. Впервые за тысячелетия. Ты – Голос, что громче любого крика.

– Я не голос. Я… пустота. – мысль Элис была горькой.

– Нет. Ты – чистейший родник в мире, отравленном словами. Они стали ядом. Им нужно противоядие.

В воздухе возникло новое изображение. Элис увидела карту Хронии, но не ту, что видела в книгах. На ней мерцали крошечные огоньки, словно звёзды. Пять… шесть… семь точек, разбросанных по разным городам и весям.

– Что это?

– Твоё племя. Последние. – голос Бездны звучал печально. – Те, кого, как и тебя, назвали пустыми. Они ещё не знают, кто они. Не слышат зова чернил в своих венах.

Элис с жадностью вглядывалась в мерцающие точки. Она не была одна. Где-то там были другие. Такие же одинокие, такие же непонятые.

– Они… как я?

– Каждый уникален. Один говорит с камнями. Другой шьёт реальность из снов. Третий слышит музыку ветра. Но всех их объединяет одно – их магия рождается не из слов, а из сути мира.

Новая волна образов обрушилась на неё. Она увидела, как первых Безсловных объявили «пустыми», заставили забыть их силу. Не силой, но хитростью. Ложью.

– Шёпот Бездны – это не нападение, – пронеслось в её сознании. – Это возвращение к истокам. Очищение. Но процесс пошёл не так, как планировалось. Без хранителя он слеп. Он разрушает, не восстанавливая.

–Командира? – Элис снова посмотрела на карту с огоньками.

– Ты первая пробудилась полностью. Ты можешь стать тем, кто соберёт их. Кто вернёт миру баланс. Или… – Существо сделало паузу, и Элис почувствовала ледяное дыхание вечности.

– Или станешь последней, кто видел их живыми. Охотники уже поднимают головы. Те, кто предпочтёт уничтожить источник проблемы, а не понять её.

Сердце Элис сжалось от страха. Она? Хранитель? Спаситель? Она едва могла защитить свою комнату!

– Я не смогу.

– Ты нарисовала дверь там, где её не было. Ты заставила тишину стать щитом. Разве это не доказательство? Они ждут тебя. Ждут того, кто вернёт им голос. Не словами… а смыслом.

Вдруг пространство Чертогов содрогнулось. Со стороны, откуда она пришла, донёсся приглушённый, режущий слух звук. Человеческий голос.

«…выкурить

её

оттуда!

Она не может

просто

исчезнуть!»

Существо встревоженно выпрямилось.

– Они ищут тебя. Твоё время на принятие решения истекает.

Элис посмотрела на карту с мерцающими огоньками. На других. Таких же, как она. Одиноких, напуганных, не понимающих, что с ними происходит. Она представила, как к ним приходят такие же охотники, как те, что сейчас ломятся в её комнату. И никто не придёт им на помощь.

В памяти всплыл образ, который она давно похоронила в самой глубине души. Ей было шесть лет. Она стояла на городской площади и видела другую девочку – такую же молчаливую, с таким же пустым взглядом. Та девочка рисовала палочкой на песке светящиеся узоры, которые тут же исчезали под ногами спешащих прохожих. Их взгляды встретились на мгновение – и в этом мгновении было полное понимание. Они были одной крови. Но прежде чем Элис успела сделать шаг, к той девочке подошли взрослые и увели её, бросив на Элис взгляд, полный стыда и раздражения. Больше она её никогда не видела.

Та девочка могла быть одной из нас. Может, она до сих пор где-то там, считая себя сломанной. Как многие другие.

Это воспоминание перевесило чашу сомнений. Она не могла оставить их – всех тех, кого, как и её, заставили поверить, что они ошибка. Всех, кто до сих пор прячет свой дар, боясь собственной силы.

– Я иду за своими, – повторила она мысленно, и на этот раз это звучало как клятва.

С этим обещанием, данным шестилетней девочке из прошлого и всем безголосым душам в настоящем, Элис шагнула навстречу голосам – уже не жертвой, но предвестником. Возвращение начиналось.

– Тогда начинается твой путь, Хранитель. Первая из Безсловных. Вернись. Но помни – отныне ты несешь в себе не только свой дар, но и надежду всех, кого ещё предстоит найти.

Элис повернулась к источнику голосов. В её глазах горела новая решимость. Она возвращалась не в свой старый мир. Она возвращалась на поле битвы. И её оружием будут не мечи и заклинания, а краски и безмолвная воля.

Она шагнула навстречу голосам, сжимая в воображаемой руке образ карты с мерцающими огоньками. Она запомнила их расположение.

Первый был где-то на севере, в городе у ледяных пиков. Она найдет его.

Глава 4. Первый штрих охоты

Возвращение было ударом. Не плавным переходом, а резким вышвыриванием из безмолвной полноты Чертогов в оглушительную какофонию угасающего мира. Элис грузно приземлилась на колени в центре своей комнаты, вдохнув воздух, горький от страха и дыма.

Вокруг царил хаос. Её звёздный барьер трещал по швам, по его мерцающей поверхности бежали паутины трещин. За ним, в дверном проёме, стояли трое. Не соседи. Охотники.

Они были облачены в одежды из глушащей тканой тишины, поглощавшей и без того скудный свет. Лица скрывали капюшоны, но Элис чувствовала их взгляды – острые, как отточенные клинки. В руках они держали не оружие, а странные инструменты: один – кристальный свиток, испещрённый мерцающими рунами молчания, второй – колокольчик без языка, третий – маску с зашитым ротовым отверстием.

Они не используют слова. Они их отнимают.

Один из Охотников, тот что со свитком, провел пальцем по поверхности кристалла. Беззвучная волна ударила в барьер. Звёзды на его поверхности померкли, а Элис почувствовала, будто у неё из груди вырвали кусок тишины. Боль была острой, умопомрачающей.

«ОНА ЗДЕСЬ!» – чей-то крик с улицы долетел до неё, искажённый, но узнаваемый. Голос тёти Агнессы. Она привела их.

Ярость, холодная и ясная, затопила Элис. Они не просто хотели её схватить. Они предали её, указав на неё, как на вещь. И они охотились на других, таких же, как она.

Второй Охотник поднял колокольчик. Он не издал звука, но от него расходилась вибрация, заставляющая саму реальность сжиматься. Барьер взвыл и рассыпался на мириады погасших искр.

Они шагнули в комнату. Их безмолвие было тяжелее любых угроз.

У Элис не было времени на сложные картины. Её взгляд упал на разбитую банку с синей краской, растёкшуюся по полу. Внутри всё кричало о защите, о границе. Она с силой ткнула в лужу окровавленным пальцем и, не вставая с колен, провела перед собой волнистую линию.

Река. Пусть она станет рекой.

Синий пигмент смешался с её кровью и вспыхнул ледяным сапфировым светом. Между ней и Охотниками возник бурлящий, неширокий, но стремительный поток. Он не был водой – он был самой идеей разделения, воплощённой в цвете. Первый Охотник, сделавший шаг, отпрянул с подавленным стоном, судорожно стряхивая с сапога не воду, а синеву, которая пыталась впитаться в него, неся оцепенение.

Но они были профессионалами. Третий, с зашитой маской, просто поднял руку. Его пальцы сложились в подобие рамки, которую он навёл на Элис. Внутри этой рамки её собственная сила, её связь с красками, начала затухать. Синяя река помутнела.

Они медленно подходили, зажимая её в угол. Элис отступала, её спина упёрлась в стену с нарисованной дверью. Порывшись в кармане, она нащупала последний, припасённый кусочек киновари.

Я не могу победить их в лоб. Но я могу их ослепить.

Она закрыла глаза, отсекая внешний мир. Она представила не щит, не оружие. Она представила ВСПЫШКУ. Не света, а чистого, нефильтрованного ЦВЕТА. Того, что видели её глаза, когда впервые открылись в этом мире. Того, что рождалось в её душе, прежде чем обретало форму.

С силой, вырывающейся из самой её сути, она размазала киноварь по стене перед собой.

Комната взорвалась алым.

Это не было пламенем. Это было наступлением самого понятия «красного». Оно заполнило всё пространство, выжигая сетчатку, стирая тени, растворяя мысль. Для Охотников, чья сила была основана на контроле и подавлении, эта первобытная, хаотичная волна чистой визуальной мощи стала шоком. Они застыли, ослеплённые, дезориентированные.

Элис не стала ждать. Она метнулась к разбитому окну. Снаружи на неё смотрело перекошенное лицо тёти Агнессы. В её глазах был не страх за племянницу, а ярость из-за того, что добычу упускают.

«ВЕДЬМА! ОНА…» – начала она, но Элис уже не слушала.

Она посмотрела на свою опекуншу в последний раз, и в её взгляде не было ни обиды, ни прощения. Лишь холодное понимание. Они были по разные стороны реки, что разделяла не просто людей, а целые миры.

Собравшись, Элис прыгнула вниз, со второго этажа. Падение было стремительным. Но в последний момент её рука снова дернулась, будто держала кисть. Она провела ею по воздуху под собой.

Перо. Пусть ветер станет пером.

Удар о землю был не жёстким, а упругим. Её будто поймала невидимая птица, смягчив падение. Она покатилась по грязи, отскочила и вскочила на ноги на пустынной задней улочке.

Сверху, из окна, доносились приглушённые крики. Алый туман медленно рассеивался. У неё были секунды.

Она прижалась к стене, затаив дыхание. В кармане её платья лежал воображаемый образ – карта с мерцающими огоньками. Один из них был здесь, в городе. Но идти к нему сейчас значило вести Охотников прямиком к своей цели. Вести смерть к тому, кого поклялась спасти.

Сердце разрывалось. Но разум был холоден. Сначала – безопасность. Сначала – нужно выбраться.

Она бросила взгляд на север, в сторону городских ворот. Путь туда лежал через рыночную площадь, кишащую перепуганными людьми и, возможно, другими Охотниками.

Элис выдохнула. Она стряхнула с руки засохшую синюю краску и кровь. Она не была больше той девочкой, что пряталась в комнате. Она была Хранителем. И у неё было всё необходимое оружие.

Подобрав полы платья, она шагнула вперёд, в хаос, растворяясь в тенях, как очередной мазок на грандиозном полотне, что ей только предстояло написать. Её путь на север начинался здесь, в сердце опасности.

Но они были уже рядом. Свист разрезанного ветра – и перед ней, из переулка, возникла ещё одна беззвучная фигура с маской. Их было больше.

Погоня началась.

Она нырнула под телегу, перепрыгнула через забор, чувствуя, как по пятам за ней следует леденящее безмолвие. Охотники не кричали. Они просто были – появляясь из теней, отрезая пути к отступлению. Их молчаливая координация была идеальной.

Они загоняли её. Как стая волков – к центру города, на рыночную площадь.

Элис вылетела на площадь, запыхавшаяся, прижимая к груди окровавленную руку. И замерла.

Площадь была окружена ими. Пять, шесть, семь фигур в плащах цвета ночи. Они стояли неподвижно, образуя смертельное кольцо. За их спинами толпились перепуганные горожане. Среди них – бледное, торжествующее лицо тёти Агнессы. Все смотрели на неё. На диковинную зверушку, загнанную в угол.

Пути к отступлению не было. Ни переулков, ни дверей. Только гладкая каменная плита площади и кольцо безмолвных убийц.

Один из Охотников сделал шаг вперёд, доставая серебряные наручники, испещрённые рунами подавления.

И в этот миг отчаяние Элис превратилось в нечто иное. В спокойную, бездонную ясность. Она вспомнила Чертоги Тишины. Она вспомнила не борьбу, а суть.

Они видят меня. Но они не видят того, что я вижу.

Она медленно подняла голову. Её глаза были не глазами испуганной девочки. Они были глазами художника, смотрящего на чистое полотно.

Она больше не бежала. Она стояла, выпрямившись, и её пальцы начали двигаться в воздухе, будто смешивая краски на невидимой палитре.

Охотники замерли, почуяв неладное.

Элис не стала рисовать стену или огонь. Она рисовала то, чего они боялись больше всего. То, что они отчаянно пытались контролировать.

Она нарисовала ПУСТОТУ.

Не ту, что пожирала звук, а иную – тихую, глубокую, бездонную. Она провела руками по воздуху, и пространство перед ней начало стираться. Не затемняться, а именно стираться, как карандашный набросок ластиком. Исчезали краски, исчезали тени, исчезал сам свет. Образовалась дыра в реальности, окно в абсолютное ничто.

Охотники отшатнулись. Их дисциплинированное безмолвие впервые было нарушено – подавленным вскриком. Их инструменты были бесполезны против того, что не имело ни формы, ни вибрации, ни сути.

И тогда Элис сделала последнее. Она посмотрела на это нарисованное ничто, на эту дверь в небытие… и шагнула в него.

Для окружающих это выглядело так, будто её фигура растворилась, как акварель в воде. Не исчезла в вспышке света, не ушла в подземелье – просто перестала существовать на их глазах, растворившись в нарисованной ей же пустоте.

На площади воцарилась гробовая тишина. Охотники в немом шоке смотрели на пустое место. Тётка Агнесса крестилась дрожащей рукой.

А Элис шла. Не сквозь туннель, а сквозь идею отсутствия. Это длилось мгновение и вечность одновременно. И когда шаг был завершён, она ощутила под ногами не камень площади, а мягкую влажную землю, а в ноздри ударил запах хвои и прелых листьев.

Она открыла глаза. Площади не было. Охотников не было. Она стояла на опушке леса, в паре миль от городских стен, глядя на дымный столб, поднимающийся над своим бывшим домом.

Она не обернулась. Она достала из кармана воображаемую карту. Огонёк в городе был так близок… но теперь он должен был подождать.

Подняв воротник платья, Элис шагнула в чащу, на север. Она не просто сбежала. Она исчезла. И это исчезновение было её первым настоящим заявлением о себе миру, который ещё не был готов её принять.

Глава 5. Тропа, нарисованная углём

Лес поглотил Элис, как море глотает камень. Последний раз оглянувшись на багровое зарево над крышами своего бывшего дома, она шагнула в чащу, и мир изменился. Давление города, тяжёлые взгляды, гул умирающей магии – всё это сменилось глубоким, живым безмолвием. Оно не давило, как Шёпот Бездны, а обволакивало, как тёплое одеяло.

Здесь иначе, – подумала Элис, вслушиваясь в хор жизни: шелест листьев, потрескивание веток, отдалённые птичьи зовы. Здесь тишина не пустая. Она… полная. И я – её часть.

Первые два дня она шла почти без остановки, движимая инстинктом загнанного зверя. Ноги горели, а каждый случайный хруст ветки заставлял сердце колотиться в горле. Она ела кисловатые ягоды, пила ледяную воду из ручья, и каждый глоток отдавался в её ушах чистым, неискажённым звоном. Она была свободна. Но свобода, как оказалось, пахла хвоей и страхом.

Однажды на рассвете она увидела их следы. Чёткие отпечатки сапог с острым носком, расположенные с мёртвой, нечеловеческой равномерностью. Охотники.

Они не отстали. Они идут по моему следу, как тени. Неужели я никогда не смогу от них скрыться?

Холодный комок страха сжался в её груди, знакомый и тошнотворный. Но теперь к нему примешивалось что-то новое – острое, колючее раздражение. Она натолкала в карманы пригоршни сухой хвои и, пятясь, тщательно заметала свои следы, пока не нашла ручей. Дальше она шла по воде, ледяная влага, заливая дырявые башмаки, пока онемевшие ноги не перестали чувствовать холод.

Бежать. Всегда бежать. Но куда? Нет, не куда. К кому-то. На Север.

Когда силы окончательно оставили её, она нашла убежище – расщелину в скале, скрытую свисающими корнями старого дуба. Забравшись внутрь, она прижалась спиной к холодному камню и впервые за долгое время позволила себе просто дышать. Это место стало её первой крепостью.

Именно на привалах, в безопасности своего скального укрытия, началось её настоящее обучение. Без красок и кистей её магия требовала нового подхода. Она развела крошечный, почти бездымный костёр и, обломав сухую ветку, принялась рисовать углём на плоском камне.

Краски были моими словами. А что теперь? Теперь… теперь моими словами должно стать всё, что меня окружает.

Первый урок был уроком защиты. Она попыталась нарисовать вокруг убежища частокол. Линии вышли кривыми, и тёмные колья материализовались на мгновение, тут же рассыпавшись чёрной пылью.

Не хватает силы. Не линии, а суть. Я должна чувствовать это.

Она закрыла глаза, отбросила образ частокола и представила то, что пряталось за ним – чувство безопасности. Тот миг, когда дверь в её комнату захлопывалась, и она оставалась наедине с собой. Она вложила это чувство в следующий штрих. На следующий день бледный, едва заметный контур светился тусклым серым светом. Он не мог остановить врага, но, прикоснувшись к нему, она чувствовала лёгкое головокружение – иллюзию потерянного пути.

Получилось… Я могу не просто рисовать стены. Я могу рисовать ощущения.

Второй урок был уроком маскировки. Она пыталась нарисовать на своём плаще узор, сливающийся с лесной подстилкой. Сначала получались лишь кричащие зелёные и коричневые пятна. В отчаянии она села и просто смотрела: на игру света и тени в листве, на причудливые разводы мха на камнях.

Я смотрю, но не вижу. Я должна понять правило, а не скопировать картинку.

И тогда она нарисовала не цвета, а сам принцип слияния, идею того, как что-то становится невидимым, становясь частью целого. Её плащ не стал невидимкой, но взгляд теперь скользил по нему, не задерживаясь, как по знакомому пейзажу.

Её уединение нарушил тихий рык. Из чащи на неё смотрел молодой волк, привлечённый запахом еды. Элис замерла, страх сдавил горло. Но это был иной страх – не перед людьми, а перед дикой, незнакомой жизнью. Она медленно протянула руку ладонью вверх. Внутри неё рождался образ: не угроза, не подчинение, а образ взаимности. Два одиноких существа в холодном лесу. Она мысленно «нарисовала» этот образ и послала его зверю.

Мы не враги. Мы оба просто пытаемся выжить. Пойми же.

Волк насторожил уши, обнюхал воздух, и в его жёлтых глазах исчезла хищная искра. Фыркнув, он медленно скрылся в сумраке. В ту ночь он не ушёл далеко, и Элис чувствовала его незримое присутствие, странным образом успокаивающее. Она была не одна.

Позже она встретила старика-лесника. Он молча указал ей на съедобный корень и протянул горсть сушёных грибов. Его молчание было не пустым, как у Охотников, а насыщенным, как у самого леса. Они сидели у его костра, не произнося ни звука, и Элис понимала его с полуслова-полувзгляда.

Он не Безсловный. Он… Безречевой. Его мир полон и без магии. Возможно, и мой мог бы быть таким, если бы…

Мысль оборвалась, когда несколько дней спустя, спрятавшись в кроне высокого дерева, она увидела их. Две беззвучные фигуры в плащах цвета грозового неба. Они не шли по тропе, а будто сканировали местность. Один из них остановился как раз под её деревом. В его руке был тот самый колокольчик.

Нет. Только не сейчас.

Элис прижалась к стволу, сливаясь с корой. Она не рисовала цвета. Она мысленно обводила контуры своего тела и заливала их чувством не-существования, ощущением пустого места, на которое не стоит обращать внимания. Вибрация от колокольчика прошла сквозь неё, заставив зубы сомкнуться от резкой, знакомой боли, но не зацепились ни за что. Охотник постоял ещё мгновение, его маска-личина медленно поворачивалась, и двинулся дальше, следуя за напарником.

Элис не шевелилась до тех пор, пока последний звук их шагов не растворился в лесной тиши. Только тогда она позволила себе выдохнуть, и по её щекам потекли тихие, беззвучные слёзы. Не от страха. От ярости. От усталости. И от горького понимания.

Я не могу вечно прятаться. Чтобы найти своих, чтобы перестать бегать, мне придётся научиться не просто скрываться. Мне придётся научиться сражаться, но для этого мне нужны краски.

Она спустилась с дерева и снова пошла на Север. Но по пути стала собирать краски, свое оружие.

Краски повсюду. Нужно только увидеть их.

Процесс их добычи стал новым ритуалом, медитацией.

Уголь был самым простым. Она обжигала на костре тонкие веточки орешника, заворачивая их в сырые листья, чтобы они не сгорели дотла, а превратились в плотные, бархатисто-чёрные палочки. Они были идеальны для набросков, для создания основы, контура её замысла.

Но одной тьмы было мало. Ей нужен был цвет.

Красную охру она нашла, заметив рыжую, как ржавчина, полосу в обрыве у ручья. Соскоблив рыхлую породу плоским камнем, она растирала её на другом, более твёрдом, капля за каплей добавляя воду, пока не получалась густая, земляная краска. Цвет был не таким яростным, как киноварь, но тёплым и глубоким, как сама земля.

Жёлтую она добыла из глины, которую нашла под корнями поваленной сосны. После долгого растирания и просеивания через кусок ткани получился нежный, солнечный пигмент.

Зелёную дал ей лес в избытке. Она собирала горсти мха, определённые травы и лишайники, имевшие особенно насыщенный цвет. Тёрла их между камнями с небольшим количеством воды, и камень покрывался живыми, дышащими зелёными разводами.

Самым трудным был синий. Его не было вокруг. Но однажды, разжигая костёр, она заметила, как пламя на мгновение окрасилось в ярко-синий цвет. Она догадалась – это от сосновых шишек. Она стала собирать их, сушить у огня и аккуратно сжигать на плоском камне, собирая тончайший сизый пепел. Смешивая его с смолой, которую собирала с коры, она получала тёмно-ультрамариновую, почти фиолетовую пасту. Она была самой драгоценной.

В её котомке теперь лежала тряпица, завёрнутая в несколько восковых листьев. Внутри, в углублениях, сделанных в куске коры, хранились её новые краски. Они пахли дымом, хвоей и влажной землёй. Они были грубыми, не такими совершенными, как магазинные. Но они были настоящими. И когда она опускала в них палец, чтобы провести линию на камне или стволе дерева, она чувствовала, как через неё проходит не просто цвет, а сама душа леса, сила земли, которую она научилась высвобождать.

Однажды вечером, когда солнце уже тонуло в макушках сосен, окрашивая лес в багрянец и золото, Элис нашла небольшой водопад. Чистая струя с шумом низвергалась в каменную чашу, наполняя воздух прохладной водяной пылью. Она присела на корточки, чтобы умыться, и замерла, завороженная игрой света в брызгах.

И тогда случилось нечто новое. Вместо того чтобы просто видеть воду, она почувствовала её. Не кожей, а чем-то глубже. Она ощутила миллиарды капель, каждая из которых была нотой в великой симфонии течения. Её сознание, очищенное днями пути и практикой, будто камертон, настроилось на вибрацию мира.

Как будто… я становлюсь частью всего этого…. Леса, камней, воды…

Она закрыла глаза, подставив лицо водяной пыли. И в этот миг перед её внутренним взором вспыхнул образ. Яркий, как удар молнии, и твёрдый, как гранит.

Она увидела гору. Не просто холм, а исполинскую, покрытую вечными снегами громаду, которая пронзала небо. У её подножия, в глубокой каменной расщелине, горел огонь. И перед этим огнём сидел мужчина. Его спина была прямой, плечи – широкими, а руки, лежащие на коленях, покрыты тонкой сетью шрамов и каменной пыли. Он не двигался, но от него исходила такая мощная аута спокойной, нерушимой силы, что Элис почувствовала её физически, как давление в груди.

Сайлас.

Имя пришло само собой, как ключ, подходящий к замку. Это был он. Не изображение на карте, а сама его суть. Она почувствовала его одиночество, глубокое, как шахты, в которых он работал. Она почувствовала его молчаливую ярость, спрессованную в камень за годы непонимания. И сквозь всё это – непоколебимую верность тому, что он считал своим долгом. Он не просто жил среди камней. Он был их хранителем.

Видение длилось всего мгновение. Оно исчезло так же внезапно, как и появилось, оставив после себя лишь звон в ушах и дрожь в коленях. Элис открыла глаза, тяжело дыша. Лес вокруг снова стал просто лесом. Но что-то изменилось.

Теперь она шла не просто на Север, слепо следуя внутреннему компасу. Теперь у неё было лицо. Цель. Она знала, кого ищет.

Он такой же одинокий, как и я

Но его одиночество… оно тяжёлое. Каменное. Он не убегает. Он держит свою позицию. Как скала.

И впервые за всё время пути её собственное одиночество отступило, сменившись новым чувством – острой, почти болезненной ответственностью. Она должна была дойти до него. Не только чтобы найти союзника, но, и чтобы сказать ему, что он не один. Что его молчаливая битва не напрасна.

Лес, сначала бывший лишь укрытием, теперь стал её учителем и союзником. А впереди, всё отчётливее, тянуло к себе твёрдой, незыблемой силой – как огромный магнит, вросший в саму землю. Сайлас. Она шла к нему, и с каждым шагом девочка, что пряталась в комнате, оставалась всё дальше позади, а на её месте вырастала Хранительница.

Глава 6. Игра в прятки с тенью

Лес начал редеть. Сосны и ели уступали место кривым, приземистым берёзам, а под ногами всё чаще попадались следы телег. Элис шла осторожно, как лиса на опушке. Впереди, в дымной долине, виднелись крыши Камнепада. Не города – деревни, вросшей в подножие горы, как лишайник в скалу. Воздух пах углём, жжёным камнем и человеческим потом.

Я почти пришла.

Мысль билась в её висках, смешивая надежду с тревогой. Где-то здесь был Сайлас. Его каменное спокойствие ощущалось теперь физически, как лёгкий гул под землёй. Но здесь же, среди этих дымов и шума, её собственная сила чувствовалась приглушённой, будто её пытались засыпать пеплом.

Она вошла в деревню с заходом солнца, когда длинные тени сливались в одну сплошную синеву. Деревня была бедной. Низкие, сложенные из серого камня дома теснились вдоль единственной грязной улицы. Люди, возвращавшиеся с каменоломни, брели молча, сгорбившись под тяжестью не только усталости, но и исчезнувшей магии. Их слова, лишённые силы, повисали в воздухе блеклыми, никнущими флажками.

Элис прижалась к стене кузницы, стараясь дышать тише. Она искала глазами то, что не поддавалось описанию – не лицо, а ощущение. Ощущение родственной души.

Именно поэтому она почти не заметила его. Молодой парень, лет семнадцати, в ещё новом, чуть мешковатом плаще цвета сумерек. Он стоял в тени у колодца, и его поза выдавала не уверенность охотника, а нервную неуверенность. Он не сканировал местность, а почти растерянно оглядывался, будто и сам не знал, что здесь делает. Его маска была сдвинута на лоб, открывая испуганные глаза.

Охотник. Но… другой.

Он увидел её первым. Его взгляд скользнул по её замаскированному плащу, задержался на лице – и глаза его расширились от узнавания. Не от злобы. От шока.

Элис застыла, как оленёнок перед факелом. Её пальцы инстинктивно потянулись к самодельной палитре с красками. Атаковать? Ослепить? Но мысль работала с ледяной скоростью.

Нет. Один крик, один всполох магии – и сюда сбежится вся стая. Я не смогу против всех. Не здесь.

Они смотрели друг на друга через пыльную улицу. Мгновение, растянувшееся в вечность. В его глазах не было ненависти. Там была паника. И… борьба.

И в этот миг с другого конца деревни донёсся резкий, беззвучный свист – сигнал, который Элис уже научилась чувствовать кожей. Сигнал других Охотников. Старших, опытных.

Парень вздрогнул, будто его хлестнули кнутом. Его испуганный взгляд метнулся к источнику звука, потом обратно к Элис. И тогда он принял решение.

Он стремительно шагнул вперёд, на её сторону улицы. Его движение было не для поимки, а для укрытия. Он оказался так близко, что она почувствовала запах грубой шерсти его плаща.

– Не двигайся, – прошептал он, и его голос был срывающимся, юным. Он не стал её хватать. Он набросил на неё край своего широкого плаща, отсекая её от мира.

Мир для Элис сузился до полосы грязной земли под ногами и до грубой ткани, пахнущей пылью и чужим страхом. Она слышала, как её собственное сердце колотится в ушах, заглушая всё. Она видела только его сапоги, стоящие вплотную к её стоптанным башмакам.

Мимо, в двух шагах, прошли двое других Охотников. Их шаги были тяжёлыми, уверенными. Она чувствовала, как леденящая пустота, исходившая от них, скользнула по плащу, как палец по стеклу. Молодой охотник не шелохнулся, вытянувшись в струнку.

– Видел что-нибудь? – донёсся приглушённый, металлический голос одного из них. Вопрос был обращён к парню.

– Н… нет. Ничего. Только шум в кузнице, – выдавил он, и голос его дрогнул, но не от лжи, а от страха.

Прошло ещё несколько мучительных секунд. Шаги удалились. Давление спало.

Молодой охотник не сразу отстранился. Он медленно, будто нехотя, откинул плащ. Его лицо было бледным. Он не смотрел на неё как на добычу. Он смотрел с… предупреждением.

–Беги, – выдохнул он, почти беззвучно. Его глаза были полны странной тоски.

–Пока можешь. Они… они не то, что вы думаете. И мы… мы не то, чем кажемся.

И прежде чем она успела что-то понять, он сунул руку в складки своего плаща и бросил к её ногам маленький, тускло мерцающий камень. Не угрожая, не атакуя. Он сделал это быстро, тайком.

– Ищи Укрытие Слепого Камня. На западном склоне. Там… там тебя не найдут.

С этими словами он резко развернулся и почти побежал прочь, растворяясь в сгущающихся сумерках, как призрак.

Элис стояла, всё ещё прижавшись к стене, пытаясь осмыслить произошедшее. Она подняла камень. Он был тёплым и испещрённым странными, нерукотворными прожилками. Он чувствовался как укрытие, как тихая, тёмная пещера.

Он… помог мне. Охотник. Он знал, кто я. И он показал, куда идти.

Этот поступок ломал все её представления о врагах. Это была не ловушка. В его глазах был страх, но не злоба. Было… сочувствие.

Она сжала камень в ладони и в последний раз взглянула на огни деревни, за которыми стоял незримый Сайлас. Его нужно было предупредить. Но сейчас её единственным шансом было это Укрытие.

Камень в её руке стал своеобразным компасом. Чем ближе она подходила к западному склону, тем сильнее он теплел, словно радуясь возвращению домой. Он привёл её к почти невидимой расщелине, скрытой завесой колючего кустарника. Элис протиснулась внутрь.

Пещера оказалась небольшой, но абсолютно сухой. Воздух в ней был неподвижным и тихим, словно вымершим. Стены испускали тот же странный гул, что и камень-проводник – вибрацию, которая гасила любые другие волны, создавая идеальную акустическую тень. Здесь её действительно не смогли бы найти.

Разведя крошечный, почти бездымный костёр из припасённых сухих прутьев, Элис сидела и вглядывалась в пламя, перебирая в памяти события дня. Образ молодого охотника не давал ей покоя. Кто он? Почему помог? И что он имел в виду?

Её вопросы разрешились глубокой ночью. Костер уже догорал, когда у входа в пещеру послышался лёгкий шорох. Элис мгновенно вскочила, сжимая в кулаке заострённый уголёк.

В проёме, озарённый бледным светом луны, стоял он. Без плаща, в простой тёмной одежде. Его лицо казалось ещё моложе и беззащитнее.

–Я не пришёл сражаться, – тихо сказал он, поднимая пустые ладони.

– Моё имя Кай.

Он вошёл и сел у противоположной стены, держа дистанцию. Молчание повисло тяжёлым грузом. Наконец, он заговорил, и слова полились из него, будто прорвавшаяся плотина.

–Я ищу свою сестру. Её зовут Лира.

При этом имени в воздухе будто прозвенел отдалённый, чистый аккорд.

– Она… она была как ты. Только её дар был в музыке. Она не произносила слов, но когда брала в руки любой инструмент… мир вокруг начинал меняться. Цвета становились ярче, раны затягивались, увядшие цветы распускались. Её музыка была магией самой жизни.

Кай говорил всё быстрее, его голос дрожал.

–Охотники пришли за ней три года назад. Я был слишком мал, чтобы что-то сделать. Я видел, как они надели на неё те ошейники, что гасят дар… и увели.

Он сглотнул, глядя в тлеющие угли.

–Я решил, что единственный способ найти её – стать одним из них. Проникнуть в их ряды. Я… я полукровка. Наш отец был обычным, а мать… мать была как вы. Я унаследовал лишь крупицу её силы. Я не могу творить чудеса, как Лира… или как ты. Я могу лишь… доносить мысли.

Он посмотрел на неё, и в его глазах стояла такая бездонная боль, что Элис опустила уголёк.

–Ты… передал мне образ укрытия? – мысленно спросила она, впервые пытаясь сознательно обратиться к нему.

Кай вздрогнул и кивнул, с облегчением видя, что она понимает.

– Да. Это всё, что я могу. Я не охотник. Я шпион. Я пытаюсь запоминать маршруты, имена, всё, что может помочь мне найти, куда они её увезли. И… и помогать таким, как ты, по дороге. Пока ещё могу.

Он рассказал ей, что Охотники – не просто фанатики. Это сложная организация, у них есть свои учёные, свои тюрьмы, свои цели, которые он пока не может постичь. И что они особенно активно охотятся сейчас, потому что чувствуют – что-то меняется. Появляется новые Безсловные, а старые пробуждаются.

– Ты не первая, кого я предупредил, – тихо сказал он.

–Но ты… ты особенная. Я чувствую. Ты как сигнальный огонь. Они боятся тебя больше других.

Он не стал задерживаться. Поднялся, отряхнулся.

– Я не знаю, где твой путь, но будь осторожна. Они уже здесь. И они знают, что ты рядом. Ищи своего каменного друга, но не доверяй никому. Даже мне, если встретишь в плаще.

Кай уже сделал шаг к выходу, когда Элис внезапно подняла руку, жестом останавливая его. В её глазах горела решимость, смешанная с новой, осторожной надеждой.

– Подожди, – мысленно позвала она его, и он замер, повернувшись.

Она подошла ближе, доставая свою самодельную палитру. Смешав на кусочке коры тёмно-синюю пасту из пепла и каплю своей крови, она взяла его руку. Кай не сопротивлялся, с любопытством наблюдая.

–Доверие должно работать в обе стороны, – прозвучали её мысли в его сознании, тёплые и твёрдые.

Кончиком пальца она нарисовала у него на внутренней стороне запястья маленький, изящный символ: стилизованное перо, обвитое молчаливой, застывшей волной. Это был не просто рисунок. Она вложила в него идею связи, тихого эха, способного преодолевать расстояния.

Знак вспыхнул мягким серебристо-синим свечением и словно впитался в кожу, оставив после себя лишь бледный, почти невидимый след, похожий на татуировку-невидимку, проступающую только для них двоих.

– Этот знак… он позволит нам чувствовать друг друга, – объяснила она.

–Если тебе будет грозить опасность или ты узнаешь что-то важное о Лире… коснись его. Я услышу. И я… я сделаю то же самое.

Кай смотрел на своё запястье с благоговейным страхом. Он чувствовал лёгкое, едва уловимое тепло, исходящее от знака, и тихий, как шепот, отклик в собственном сознании – присутствие Элис.

– Спасибо, – прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала не только боль, но и настоящая, живая надежда.

– Теперь я не один.

На этот раз, исчезая в ночи, он унёс с собой не только тайну, но и нить, связывающую его с тем, кто мог однажды помочь ему вернуть его музыку. А Элис осталась в пещере, чувствуя, как её одиночество наконец-то дало первую, хрупкую трещину.

Глава 7. Клятва, высеченная в камне

Утро застало Элис на выходе из Укрытия Слепого Камня. Прохладный горный воздух бодрил, а в руке она сжимала тёплый камень-проводник, который вёл её теперь к другой цели – к Сайласу. Дорога заняла несколько часов. Чем ближе она подходила, тем явственнее становилось ощущение. Это было похоже на приближение к тихому, мощному землетрясению, которое чувствуешь не ногами, а самой душой. Она шла не по тропе, а по этому чувству, как по невидимой нити.

И вот она увидела его. Не его самого, а его работу.

На отшибе Камнепада, там, где деревня уже переходила в дикие скалы, стоял полуразрушенный дом. А рядом с ним зиял вход в каменоломню – чёрная пасть в теле горы. Но это был не просто вход. Каменные косяки были неестественно ровными, будто их вырезал гигантский нож, а над проёмом кто-то могучей рукой вдавил в скалу огромную, грубую руну – круг с точкой в центре, символ нерушимой твердыни.

Он здесь.

Элис замерла на пороге. Внутри пахло пылью, холодным камнем и одиноким очагом. В глубине, на грубо сколоченной табуретке, сидел Сайлас. Он не двигался, его мощная, широкая спина была к ней повёрнута. Он просто сидел, положив ладони на колени, и смотрел на стену, будто читая в её прожилках древнюю летопись.

Она сделала шаг внутрь. Скрип половицы под её ногой прозвучал оглушительно громко в этой тишине.

Сайлас медленно, очень медленно повернул голову. Его лицо было таким же, каким она видела его в видении – изрезанным морщинами и шрамами, будто высеченным из гранита. Но глаза… глаза были живыми. Глубокими и тёмными, как сами шахты. В них не было ни удивления, ни страха. Было спокойное, испытующее внимание.

Он смотрел на неё, и ей не нужны были слова. Она подняла руку и прикоснулась пальцами к своему сердцу, а потом медленно протянула раскрытую ладонь в его сторону – древний жест доверия, рождённый в её безмолвном мире.

Сайлас внимательно посмотрел на её руку, потом снова на её лицо. Он не ответил жестом. Он просто слегка, почти незаметно кивнул. Он понял. Он знал, кто она. Возможно, ждал.

Элис подошла ближе. Она достала уголь и на ровном участке каменного пола начала рисовать. Она рисовала не себя, не его. Она рисовала карту. Семь точек. Она ткнула пальцем в одну из них – ту, что была здесь, в Камнепаде. Потом провела линию на северо-запад, к лесам, и ткнула в другую точку. Затем она нарисовала схематичное лицо в маске и перечеркнула его.

Охотники. Они здесь. Мы должны найти других. Мы должны идти.

Сайлас смотрел на рисунок, его лицо оставалось непроницаемым. Наконец, он поднял на неё свой тяжёлый взгляд и… покачал головой. Он поднял свою руку, грубую и сильную, и положил её ладонью на каменный пол. Потом сделал жест, будто вбивает что-то в землю.

Моё место здесь. Я – хранитель этой горы. Здесь я силён. Здесь безопасно.

Элис почувствовала, как в груди закипает отчаяние. Она жестами пыталась показать опасность, что Охотники не отстанут, что они найдут и его. Она рисовала осаду, разрушение. Но Сайлас лишь отворачивался, его поза говорила красноречивее любых слов: его решение непоколебимо. Его мир ограничивался этой каменной крепостью. Он пережил многое, зарывшись в камень, как крот. И не собирался вылезать.

И в этот миг случилось.

Адская, белая боль пронзила запястье Элис, словно её живьём прижали к раскалённому металлу. Она вскрикнула без звука, схватившись за руку. Перед её внутренним взором вспыхнул не образ, а какофония ощущений: запах крови, ощущение грубых верёвок, впивающихся в запястья, искажённое болью лицо Кая и один, чёткий, отчаянный мысленный крик: «НЕ ИДИ! ЛОВУШКА!»

Она поняла. Его раскрыли. И сейчас его пытают. И он, даже в агонии, пытался её предупредить.

Элис подняла на Сайласа взгляд, полный слёз и ярости. Она ткнула пальцем в свой свежий знак, потом – в сторону деревни, и изобразила на своём лице маску боли. Они пытают его. Друга. Я должна идти.

Сайлас смотрел на неё с безмолвным укором. Он поднял руку, как бы останавливая её. Его жест был ясен: Это безумие. Это самоубийство.

Элис посмотрела на него в последний раз. В её глазах не было просьбы. Только решимость. Она развернулась и побежала прочь из каменоломни, на центральную площадь, навстречу своей гибели.

Площадь была полна народа. Люди столпились в мрачном, испуганном молчании. В центре, у позорного столба, который раньше использовали для карманников, стоял Кай. С него сорвали плащ, его одежда была изорвана в клочья. Лицо залито кровью. Двое Охотников держали его, а третий, тот самый с холодным металлическим голосом, стоял перед ним, держа в руках тот самый кристальный свиток.

–Говори, выродок, – его голос резал тишину,

–Где она? Кто ещё из твоего братства предателей здесь?

Кай, с трудом подняв голову, плюнул кровью ему в сапог. В ответ Охотник провёл пальцем по свитку. Кай изогнулся в беззвучном крике, его тело скрутила судорога. Но он не издал ни звука.

И в этот момент толпа расступилась.

Шла Элис. Она не бежала, не кралась. Она шла ровно, её спина была прямой, а взгляд горел холодным огнем. Все взоры устремились на неё. Шёпот ужаса и изумления пронёсся по площади.

Охотник со свитком медленно повернулся.

– А вот и главная гостья. Я так и думал, приманка сработает

Элис остановилась в нескольких шагах от них. Она смотрела на Кая, и её сердце разрывалось. Но на её лице была лишь ледяная маска. Она подняла руку, и в пальцах у неё уже был кусочек угля.

Охотники напряглись, ожидая атаки. Но она не стала рисовать на них. Она начала рисовать на камнях площади. Быстро, яростно. Она рисовала не стену, не огонь. Она рисовала правду.

Яркими, ядовито-алыми штрихами она выводила образы: Охотники, тайком уводящие девушку с волшебной флейтой (Лира); тот же Охотник со свитком, ломающий крылья птице; Кай, подбирающий в лесу раненого зверька. Она вытаскивала наружу всю грязь, всё лицемерие, всю боль, что они причинили.

Это был не удар силой. Это был удар позором. Лица горожан искажались от гнева и понимания. Ропот стал громче.

–Хватай её! – проревел старший Охотник, теряя самообладание.

Они бросились вперёд. Элис отступила, продолжая рисовать – теперь это была спираль, символ замешательства и страха. Но их было трое. Один из них уже почти настиг её, его рука потянулась, чтобы схватить.

И в этот миг земля под ногами Охотников вздохнула.

Не просто дрогнула. Каменные плиты площади пришли в движение. Они вздыбились, как морские волны, сбивая Охотников с ног. Из-под земли с грохотом выросли три массивные каменные глыбы, словно клыки, образовав вокруг Элис и привязанного Кая тесный, нерушимый круг.

На краю площади, опершись на свою кирку, стоял Сайлас. Его лицо было по-прежнему спокойным, но в глазах бушевала буря. Он посмотрел на Элис, и в его взгляде было не просто согласие. Было уважение.

Он медленно повёл рукой. Каменные глыбы сомкнулись ещё теснее, отрезая их от всего мира. Потом одна из плит под ногами Кая мягко пришла в движение, словно лифт, и ослабила его путы. Элис бросилась к нему, поддерживая.

Сайлас сделал ещё один жест. Стена перед ними расступилась, открыв проход прямо к лесу, минуя деревню.

Путь был свободен.

Они не стали ждать. Элис, почти на руках, потащила обессиленного Кая к спасительной темноте леса. В последний раз обернувшись, она увидела, как Сайлас, всё так же недвижимый, смотрит им вслед. Потом он обернулся к захваченным врасплох Охотникам и просто… шагнул в каменную стену, которая поглотила его, как вода.

Элис сжала зубы, заглушая подкативший к горлу комок разочарования. Он сделал свой выбор. Он спас нас, но его место здесь, в камне.

Она повернулась, чтобы уйти, как вдруг земля рядом с ней снова зашевелилась. Из-под слоя хвои и мха поднялась небольшая каменная глыба. Она была не выше её колена и казалась тёплой на ощупь. На её поверхности проступили шершавые, но ясные линии, словно высеченные за долю секунды. Это был простой рисунок: фигура человека, идущая за двумя другими.

Сердце Элис ёкнуло. Она обернулась.

Из тени огромного валуна на опушке вышел Сайлас. В одной руке он сжимал свою кирку, переброшенную через могучее плечо. В другой – небольшой, туго свёрнутый мешок. Его лицо по-прежнему не выражало эмоций, но в его глазах читалась твёрдая решимость. Он молча подошёл к ним, его тяжёлые сапоги бесшумно ступали по лесной подстилке. Он остановился рядом с Элис, взглянул на измождённого Кая, кивнул ей, а затем повернулся и уставился в чащу, ожидая.

Он не сказал ни слова. Он не извинился за свою медлительность и не объяснил своего решения. Но его присутствие говорило само за себя. Его каменная крепость осталась позади. Теперь его крепостью стали они.

Элис почувствовала, как на глаза навернулись предательские слёзы облегчения. Она кивнула, слишком переполненная чувствами, чтобы даже мысленно что-то сказать. Она поддержала Кая, и маленький отряд – молчаливая художница, избитый шпион и непоколебимый каменотёс – скрылся в тени вековых деревьев, оставляя позади враждебный Камнепад.

Они шли вглубь леса, и с каждым шагом Элис чувствовала, как её собственное одиночество, та старая, ноющая рана, начинает затягиваться. Она была не одна. У неё была команда. Но Кай мог стать мёртвым грузом. Он хромал, его дыхание было прерывистым, а лицо землистым от боли. Они не могли уйти далеко.

Сайлас, шедший впереди, внезапно остановился. Он положил ладонь на ствол старого дуба, покрытого мхом, и закрыл глаза. Казалось, он прислушивался к чему-то. Через мгновение он повернулся и жестом указал им следовать за собой. Он привёл их к скальному выходу, почти полностью скрытому завесой дикого винограда. Внутри оказалась небольшая, но сухая пещера, явно расширенная искусственно – стены были неестественно гладкими.

Он знал об этом месте, – поняла Элис. Он подготовил его заранее, на всякий случай.

Они осторожно уложили Кая на расстеленный плащ. При свете крошечного магического огонька, который Элис нарисовала на плоском камне, раны выглядели ужасающе: глубокие ссадины, синяки и ожоги от магического воздействия свитка.

Элис жестами попросила Сайласа принести воды. Тот вышел и вернулся с полной кожей чистой, ледяной воды из подземного источника. Пока Элис промывала раны, Сайлас разжёг настоящий, крошечный костёр у входа, дым от которого он ловко вывел в узкую трещину в потолке.

Затем началась настоящая работа. Элис достала свою драгоценную синюю краску из пепла и смолы. Она не стала просто рисовать на ранах. Она смешала краску с водой и, погрузив в неё пальцы, начала водить ими над телом Кая, не касаясь его. Она рисовала в воздухе – образ целой кожи, образ покоя и заживления. Бледно-синий свет струился с её кончиков пальцев, оседая на ранах тонкой плёнкой. Воспаление спадало на глазах, а глубокие ссадины начали стягиваться.

Сайлас наблюдал молча, его каменное лицо выдавало нескрываемый интерес. Затем он подошёл к стене пещеры и, коснувшись её, вынул из неё гладкую, отполированную доску тёмного сланца. Он принёс её Элис и указал на Кая, потом на камень.

Она поняла. Она обмакнула палец в воду и на сланце начала рисовать Кая – здорового, сильного. Она вложила в рисунок всю свою веру в его выздоровление. Сайлас взял камень и положил его рядом с Каем, как оберег.

Потом Сайлас сделал нечто иное. Он собрал горсть обычной пещерной пыли, смешал её с золой от костра и, сжав в ладони, прошептал что-то беззвучное. Когда он разжал пальцы, в его руке лежал комочек прохладной, влажной глины, пахнущий мхом и корнями. Он протянул его Элис.

Он создал её из камня и пепла… Элис была потрясена. Она взяла глину и, добавив в неё каплю своей крови и щепотку растёртых целебных трав, которые всегда носила с собой, слепила маленькую фигурку – схематичное изображение человека. Она вложила в неё намерение вытянуть боль, впитать яд усталости. Положила фигурку на грудь Каю.

Они работали вместе, без слов, их магии переплетались и усиливали друг друга. Магия воплощения Элис и глубинная магия земли Сайласа оказались удивительно созвучны.

Через несколько часов дыхание Кая выровнялось, а цвет лица вернулся к норме. Он погрузился в глубокий, исцеляющий сон.

Элис и Сайлас сидели у костра. Она посмотрела на него и мысленно, вложив в это всю свою благодарность, послала ему простой образ: два дерева, растущих рядом, их корни, переплетающиеся под землёй.

Сайлас медленно кивнул. Он поднял с земли камешек и, сжав его в кулаке, на мгновение сконцентрировался. Разжал ладонь – на камне был высечен тот же самый символ.

Они поняли друг друга. Их союз был скреплён не словами, а молчаливым доверием и общей пролитой кровью. Они были разными – гибкая кисть и несокрушимый молот. Но вместе они могли высечь искру, способную зажечь огонь надежды для всех Безсловных. И где-то впереди, в зелёной чаще, их ждал следующий союзник. Но теперь, с Сайласом рядом и с выздоравливающим Каем, эта встреча казалась уже не такой пугающей.

Глава 8. Узы, высеченные в мысли

Первым ощущением была боль. Не острая и рвущая, как прежде, а глухая, ноющая, разлитая по всему телу, будто его переехал каменный каток. Кай слабо застонал, пытаясь приподнять веки. Над ним проплывали размытые тени свода пещеры, освещённые неровным светом.

– Он приходит в себя.

Мысль прозвучала в его голове тихо и чётко, словно капля воды, упавшая в тихое озеро. Это был не его внутренний голос. Он был другим – тёплым, наполненным облегчением и тревогой одновременно.

Каю удалось сфокусировать взгляд. Рядом на корточках сидела Элис, её лицо было бледным от усталости, но глаза сияли. Она смотрела на него, не отрываясь.

– Элис? – попытался он мысленно спросить, и сам удивился простоте, с которой это получилось.

В ответ ему пришла волна такого сильного, такого безграничного облегчения, что у него на мгновение перехватило дыхание. Это было похоже на объятие всей её душой. Затем в его сознании проступил ясный, нарисованный светом образ: её рука, мягко лежащая на его лбу.

Он медленно, с трудом повернул голову. Рядом, на тёмном сланце, лежал тот самый камень-оберег с высеченными деревьями. А на его груди, под грубой тканью плаща, он почувствовал маленькую, тёплую глиняную фигурку.

– Сайлас? – хрипло выдавил он, но голос отказался служить.

– Он рядом. На страже, – тут же откликнулась Элис, и Кай увидел в мысленном взоре могущую фигуру каменотёса на фоне входа в пещеру, завешанного виноградом. Кай снова уснул.

Вечер застал их у костра. Вернувшийся Сайлас молча разложил принесённые коренья и немного сушёных ягод. Кай, с помощью Элис, смог сесть, прислонившись к стене. Тело всё ещё ныло, но адская слабость отступила, сменившись просто измождением.

Кай посмотрел на Элис, потом на Сайласа.

–Я… Я могу попробовать кое-что, – его голос был тихим, но твёрдым.

– Моя сила… она не только для чтения мыслей. Я могу создать мост. Связать нас. Чтобы говорить.

Элис широко раскрыла глаза, а затем кивнула, без тени сомнения. Сайлас, чинивший свою кирку, остановился и внимательно посмотрел на Кая.

Кай закрыл глаза, собравшись с силами. Он выдохнул и протянул руки, не касаясь их, но мысленно ухватившись за тончайшие нити их сознаний. Воздух в пещере словно сгустился. Элис почувствовала лёгкое головокружение, будто дверь в её разум приоткрылась, впуская внутрь два других присутствия. Это было странно, но не страшно.

– Слышите? – мысль Кая прозвучала на троих, ясно и отчётливо.

В ответ пришло немое, но мощное волнообразное ощущение от Сайласа – согласие и подтверждение.

–Да, – мысленно ответила Элис, и её «голос» в этой общей сети прозвучал как шёпот угля, рисующий светящиеся линии в темноте.

Они сидели молча, привыкая к новому ощущению.

Сайлас пошел за водой. И Кай повернулся к Элис, его мысленный голос стал тяжелее.

–Ты не должна была приходить. Это была ловушка. Я чувствовал их замысел, но… они взяли меня врасплох. Я пытался предупредить.

Элис посмотрела на его исхудавшее, всё ещё бледное лицо, на тени под глазами. Она послала ему не слова, а образ: он, подбирающий в лесу раненого зверька. Потом – её собственную руку, протянутую к нему сквозь пылающую площадь. И наконец – простую, но ёмкую мысль:

Друг. Не брошу.

Кай потупил взгляд. Чувство вины и стыда, острое, как нож, пронзило общее ментальное пространство. Но следом за ним хлынула такая горячая, такая всепоглощающая благодарность, что у Элис навернулись слёзы. Он поднял на неё взгляд, и в его глазах, в самой сути его мыслей, больше не было отчаяния одинокого шпиона. Была преданность. Такая же глубокая и молчаливая, как у Сайласа.

– Спасибо, – прозвучало его простое, но бездонное по смыслу слово.

В этот момент Сайлас, вернулся к ним и нарушил молчание. Не словесно, а действием. Он послал в общую сеть резкий, отрывистый образ: лицо Охотника с холодными глазами. Вопрос, исходящий от него, был ясен:

Как они нашли тебя?

Кай вздохнул. Ментальная связь дрогнула, наполнившись горькими воспоминаниями.

–Они не искали меня конкретно. Они искали слабых. Они устроили облаву на рынке, проверяли всех подряд своим проклятым свитком. Я попался, потому что попытался помочь девочке-торговке, которую они грубо отталкивали. Моя… защита дрогнула на секунду, когда я коснулся её страха. И они почуяли. Как гончие.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

–Они хотели знать не только про Элис. Они допытывались о «Молчаливом Сердце». О том, где его искать. Они знают, что мы ищем других Безсловных. И знают, что следующий – где-то в лесах на северо-западе.

От этой информации в пещере повисла тяжёлая тишина. Охотники были не просто на хвосте. Они знали их план.

– Я не сказал им ничего, – мысленный голос Кая стал твёрдым, как сталь.

– Но они и так почти всё знают. Наша дорога стала опаснее вдвойне.

Сайлас медленно кивнул. Его каменное лицо не выразило ни удивления, ни страха. Лишь решимость. Он послал в общую связь простой, но ёмкий образ: их троих, стоящих спиной к спине, готовых к бою. А затем – ту же карту, что рисовала Элис, с ярко горящей точкой в лесах на северо-западе.

Путь был предопределён. И теперь они шли по нему не как одиночки, а как одно целое.

Ментальная связь начала слабеть, сила Кая была на исходе. Последними образами, уплывающими в темноту, стали чувство благодарности от Элис и кивок понимания от Сайласа.

Кай вздохнул с облегчением и открыл глаза, чувствуя приятную пустоту в голове. Элис улыбнулась ему, и её настоящий, тихий смех прозвучал как лучший бальзам для его души.

В этот момент Сайлас, молча наблюдавший за ними, поднялся со своего места. Он подошёл к Каю, остановился перед ним и протянул свою грубую, испещрённую шрамами ладонь. В ней лежал новый, только что созданный камень – маленький, плоский и идеально гладкий.

Кай с удивлением взял его. На поверхности камня были высечены два простых, но ясных символа. С одной стороны – стилизованное изображение кисти, из которой исходили волнистые линии, похожие одновременно и на краску, и на мысленные волны. С другой стороны – такой же стилизованный угольный карандаш, окружённый ореолом из тех же линий.

Сайлас посмотрел на Кая, потом перевёл тяжёлый, понимающий взгляд на Элис, снова на Кая и едва заметно подмигнул. Его мысль, уже без всякой ментальной связи, дошла до Кая с кристальной ясностью – это был не звук, а чистое значение, вложенное в взгляд:

Она твоя. Защищай. Я помогу.

Кай замер. Горячая волна крови прилила к его щекам, окрасив их в яркий багрянец. Он беспомощно опустил глаза на камень в своей руке, потом снова взглянул на Сайласа, который уже повернулся и с деловым видом занялся своим мешком, будто ничего и не произошло.

Элис, видя его замешательство, склонила голову набок.

–Что это? – тихо спросила она, глядя на камень.

– Э-это… – Кай сглотнул, чувствуя, как горит всё его лицо.

– Это… эмблема. Нашего… ментального союза. – Он судорожно сунул камень в карман, стараясь не встречаться с ней глазами. Хоть их разговор и был ментальным, но чувства его была настоящими.

Сайлас, стоя спиной к ним, издал тихий, похожий на скрежет камня звук, который можно было принять за удовлетворённое ворчание.

Кай сидел, уставившись в потухающий костёр, и мысленно клялся, что никогда, никогда больше не будет открывать своё сознание этому проницательному каменотёсу. Но в глубине души, под слоем жгучего смущения, теплился крошечный, согревающий огонёк надежды и странной, братской благодарности.

Глава 9. Зов Тихого Сердца

Неделя в пещере Сайласа сотворила чудо. Благодаря магии Элис, целебным травам и выдержке, которую Кай проявлял с упрямством, достойным его спутников, раны затянулись. Следы побоев сменились сине-желтыми разводами синяков, а затем и вовсе сошли, оставив лишь память в виде тонких шрамов. Но сила вернулась в мышцы, а ясность – в его взгляд.

Утро было ясным и прохладным, когда они, наконец, покинули своё убежище. Сайлас, как всегда, шёл первым, его могучая фигура бесшумно расчищала путь в чаще. Кай, хоть и окрепший, двигался чуть медленнее, а Элис замыкала шествие, её взгляд скользил по стволам деревьев, будто она искала на них невидимые знаки.

Они сделали всего несколько десятков шагов от входа, скрытого виноградом, когда это случилось.

Элис вдруг резко остановилась, вжав ладони в виски. Её глаза закатились, и, не издав ни звука, она рухнула на мягкий, поросший мхом ковёр леса.

– Элис!

Кай был рядом в мгновение ока, подхватывая её. Сайлас развернулся, и за долю секунды его каменное спокойствие сменилось готовностью к бою. Он осматривал окрестности, но врага не было.

– Что с ней? – его низкий голос прозвучал резко.

Кай уже приложил пальцы к её виску, закрыв глаза. Он не вторгался в её разум, а лишь скользнул по поверхности, пытаясь понять причину обрыва.

– Это не атака, – выдохнул он с облегчением.

– Это… видение. Но какое сильное…

Очнулась Элис так же внезапно. Её глаза были полны смятения и трепета. Она схватила уголь и на ближайшем плоском камне начала рисовать с лихорадочной скоростью. Она изобразила не человека, а… ощущение. Глубокий, тёмный колодец. Тишину, такую густую, что она казалась осязаемой. А из этой тишины исходила одна-единственная, кричащая беззвучно мысль, которую она сумела уловить:

СЛЫШУ… ВАС…

И под этим она вывела имя, которое пришло к ней вместе с видением: КОРБИН.

Сайлас внимательно посмотрел на рисунок, потом на северо-запад. Его путь и их цель теперь обрели имя.

Они двигались как единый механизм. Сайлас шёл впереди, его связь с землёй помогала обходить топкие болотца и находить твёрдую почву. Кай, используя свою способность, постоянно «ощупывал» окрестности, выискивая в мысленном эфире следы погони – острые, агрессивные всплески, принадлежавшие Охотникам.

Вечером, разбив лагерь в укромной ложбине, они впервые за день устанавливали ментальную связь. Это длилось недолго, чтобы не истощать Кая, но было невероятно продуктивно.

– Севернее. Чувствую старую тропу, – мысль Сайласа была подобна карте, прочерченной в их сознании.

– Охотники… в двух лигах от нас. Двое. Идут по нашему старому следу.

– Нужно свернуть к реке, – предлагал Кай.

– Вода смоет наш запах и следы. Я могу создать ментальную «дымовую завесу – ложный след, отвлекающую эмоцию страха, чтобы сбить их с толку.

Элис добавляла своё: она мысленно рисовала возможные укрытия – пещеры, нависающие утёсы, густые заросли папоротника, которые Сайлас тут же подтверждал или опровергал, чувствуя структуру земли.

Добыча еды тоже стала общим делом. Сайлас находил съедобные коренья и знал, где искать дикий лук. Кай, используя своё умение чувствовать жизнь, мог указать на поляну, где в траве затаилась дичь. А однажды, когда пугливый заяц выскочил прямо на них, Элис одним быстрым движением угля набросала на камне перед ним символ оцепенения. Зверёк замер на секунду – ровно настолько, чтобы Сайлас метнул камень с поразительной точностью.

Они были голодны, уставши, но не побеждены.

Их тактика сработала. Однажды Кай, бледнея, сообщил, что ощутил ярость и разочарование Охотников – они вышли к реке и потеряли след. Ментальная ловушка Кая завела их в чащу, полную ложных тревог и тревожащих образов, подсмотренных в их же собственных воспоминаниях.

Они уходили всё дальше и глубже, в сердце древнего, безмолвного леса. Воздух становился гуще, а тишина – звонче. И Элис всё чаще чувствовала тот самый зов – тихий, настойчивый пульс, исходящий из глубины. Зов, который теперь приобрёл имя.

Где-то впереди, в самой гуще этой тишины, их ждал Корбин. И «Молчаливое Сердце» билось всё громче.

Тишина, окружавшая Элис в лесу, была обманчивой. Как только её сознание погрузилось в сон, его разорвали иные, чужие голоса.

Она не видела себя. Она была лишь точкой восприятия, затерянной в вихре теней и света.

..слишком могущественны… слишком опасны…

Шёпот. Он исходил не извне, а рождался в самой сердцевине её разума, холодный и убедительный. Перед её внутренним взором проплывали образы: первые Безсловные, рождённые от союза магов и древних духов стихий. Они были разными – одни творили красоту, другие возводили города, третьи говорили с ветром и камнем. Их сила была частью мира, дикой и свободной.

И среди них был один. Он не имел лица, лишь ощущение – острый, как лезвие, ум и жажда, горящая в самой глубине. Он видел, как его сородичи растрачивают свой дар на мелочи, служат людям, боятся собственной мощи.

..они недостойны этого дара… они лишь разбавляют его, делая обычным…

Зависть. Тихое, ядовитое семя, пущенное в плодородную почву тщеславия. Он считал себя выше. Чище. Он видел будущее, где Безсловные правят, а не служат. Но для этого они должны быть едины. А воля – одна. Его воля.

Затем пришло видение создания. Не величественного, а ужасающего в своей расчётливой простоте. Он не стал искать последователей среди людей. Он их создал. Элис почувствовала, как его воля, смешанная с тёмной, искажённой магией, вырывалась наружу, формируя из обычных солдат, наёмников, фанатиков – первых Охотников. Он вложил в них не силу, а идею. Идею-паразит: Безсловные – угроза, чума, которую нужно очистить. Он стал их невидимым богом, их скрытым двигателем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.