Поверь!..

Поверь!..

Имеющий веру – имеет все и ничего потерять не может;а кто ее не имеет – тот ничего не имеет.

Из письма Ивана Тургенева графине Елизавете Ламберт. Ноябрь 1861. Париж

1. Серость дней

Дождь шел третий день подряд – монотонный, безрадостный. Его ритм, как метроном, стучал в висках. Капли устало скользили по стеклу, вычерчивая неровные линии. Иногда они сливались, образуя ручейки, которые с тихой безнадежностью разбивались о подоконник.

Я сидел у окна, подтянув колени к груди, и смотрел, как город растворяется в туманной дымке, превращаясь в размытую акварель.

Серые дома сливались с такими же серыми тротуарами, а лица прохожих – с общим фоном безысходности. Их зонты колыхались, похожие на черных медуз в мутной воде. Даже воздух казался пропитанным промозглой серостью. Он лип к коже, проникал в легкие холодным металлическим привкусом.

«Сижу вот, смотрю тупо в никуда и сам растворяюсь во всей этой серости», – мелькнуло в голове. Провел пальцем по запотевшему стеклу – след тут же затянуло влагой. Провел пальцем по запотевшему стеклу – след тут же затянуло влагой. Кончик пальца остался мокрым, и я машинально вытер его о рукав, оставив темное пятно на флисе.

На кухне настойчиво звенел чайник – этот звук, привычный до зубного скрежета, означал, что мама уже накрыла на стол: суп, второе, компот. Все по расписанию. Кто-то наверху, похоже, методично перелистывал страницы одного и того же сценария, не удосуживаясь внести хоть каплю разнообразия.

– Леш, ты поел? – донесся из кухни материнский голос, сладкий до приторности. В нем звенела фальшивая забота, напоминающая ложку, брошенную в пустую чашку.

Я задержал дыхание. Опять этот вопрос, на который никто не ждет ответа.

– Да, – бросил, не оборачиваясь, – перекусил в универе.

Молчание. Потом – едва уловимый вздох. Я знал: не поверила, но уточнять не станет. Зачем нарушать устоявшийся порядок? Главное – формальность соблюдена, роли сыграны, можно переходить к следующему акту.

Я поднялся, машинально сунул руку в карман и нащупал смятый чек из магазина. Достал, развернул. На обратной стороне снова каракули: глаза, нос, рот. Множество лиц, но ни одного знакомого. Одни смотрели с укором, другие ухмылялись, третьи плакали без слез.

«Кто вы такие?» – мысленно спросил у них.

Ответа не последовало. Только капли продолжали свой бесконечный танец по стеклу, насмехаясь над тщетностью попыток найти смысл.

Зеркало в прихожей поймало мой взгляд, но я отверг его – давно избегал этой встречи. В отражении неизменно проступало что-то чужое: бледное лицо, потухшие глаза, плечи, сгорбленные под грузом невысказанных слов. Даже волосы выглядели чужими – тусклыми, лишенными объема, ни дать ни взять – трава пересохшая. Кто-то другой, более покорный и безвольный, занял мое место, а я превратился в тень, скользящую по этой ненужной жизни.

Тут – резкий рингтон телефона – эсэмэска от однокурсницы Кати:

«Привет, ты придешь на встречу группы?»

Я уставился на сообщение. Пальцы замерли над клавиатурой. Что сказать? Правду? О том, что каждый выход из дома – подвиг, а разговоры с людьми похожи на попытку дышать под водой? На языке ощущался соленый привкус паники. Нет, этого не поймут.

«Не могу, завален учебой», – наконец напечатал.

И это, конечно, тоже ложь. Учеба тут ни при чем. Просто мир снаружи казался слишком громким и ярким. Я пока не готов принять его, а он, по всей видимости, – меня.

Где-то вдалеке прогремел глухой раскат – то ли гром, то ли старый дом вздыхал под натиском непогоды. Дом стонал, как старик, которому больно двигаться.

Я прошелся по комнате, машинально касаясь предметов: потрепанные томики Достоевского с закладками на одних и тех же страницах; рамки с фотографиями, где я смеялся на море десять лет назад, а мама держала в руках пирог с малиной; «уснувшая» бегония на подоконнике, ее листья покрылись пылью, а один уже свернулся в коричневый рулон. Все они хранили память о временах, когда цвета казались ярче, а будущее – не таким расплывчатым.

Теперь все покрылось тонким слоем пыли, приглушающей любые ощущения. Может, в детстве мир еще радовал меня? Тогда дождь звучал музыкой.

Взгляд снова зацепили каракули на чеке. Кто-то бы спросил: «Балуешься?». Но я видел в них нечто большее – безмолвные вопли души, стремящейся вырваться из оков тишины. Или, опять-таки, все это мои невысказанные «я», которые проявляются через бумагу?

На кухне звякнула посуда – мама убирала со стола. Еще один ритуал завершен, и день катится к закату, оставляя за собой лишь мокрые следы на стекле и смятый чек с незнакомыми каракулями. Дождь все шел, стирая границы между мной и этим серым миром.

2. За стеклянной стеной

Парк встретил меня промозглым ветром, который ледяными иглами пронизывал каждую клеточку тела, и тонкая куртка не спасала от холода. Под ногами шуршали опавшие листья – сухие, хрупкие, рассыпающиеся в прах при каждом шаге. Я брел по дорожке, засунув руки в карманы, и наблюдал за жизнью, разворачивающейся вокруг.

Вот молодая пара хохочет, жмется под одним зонтом. Девушка прячет лицо в воротник, ее щеки пылают румянцем, контрастирующим с бледностью от холода; парень пытается накрыть ее своей курткой – бестолковая, но трогательная забота. Мать катит коляску, напевает что-то под нос; мелодия теряется в шорохе листьев, сливаясь с атмосферой этого тусклого дня, с его серой пеленой и приглушенными красками. Подростки оживленно болтают, толкаются плечами; их смех звенит, разбиваясь о мокрые тротуары осколками стекла, оставляя в воздухе едва уловимый звон, похожий на трель разбитых хрустальных бокалов.

Они – часть целого, живут внутри, а я – снаружи. Как за стеклянной стеной, через которую можно видеть, но ни к чему нельзя прикоснуться. Призрак, бесшумно скользящий среди живых.

Присел на скамейку – ту самую, с расколотой доской, которую никто не спешит починить, с зазубренными краями, напоминающими о забытых и брошенных вещах. Рядом упал лист клена – яркий, багряный, еще живой, последний всплеск угасающего пламени. Поднял его, повертел в пальцах, ощущая его хрупкую текстуру, почти невесомую. Ветер вырвал лист из рук и унес прочь – легко, без намека на сожаление; сама природа безжалостно стирала следы мимолетного прикосновения.

«Так и мои мечты, – подумал я. – Улетают, и мне даже не хочется их удерживать, растворяются в воздухе, как дым от костра в ветреный вечер».

Память услужливо подсунула кадры из прошлого. Я с друзьями в кафе – хохочем так, что соседи за столиком рядом косятся с неодобрением, а наш смех, громкий и беззаботный, заполняет все пространство вокруг. Рисую на полях тетради, а сосед по парте тянет шею: «Покажи!» – его глаза горят любопытством, а на губах играет улыбка. Вот бегу под ливнем, потому что хочется, потому что могу, хочу чувствовать капли, бьющие по лицу, сердце, стучащее в такт шагам. Где это все? Куда испарилось, точно утренний туман под первыми лучами солнца?

Закрыл глаза. В ушах гудела одна мысль: «Как вернуться к жизни?» Ветер промчался по аллее, играя с листвой, словно дирижер, управляющий оркестром из шуршащих листьев.

Я достал из кармана чек с нарисованными лицами – простыми каракулями, но в них читалась целая история. Перевернул. На чистой стороне вывел карандашом, выдавливая из себя каждое слово: «Я здесь. Но меня не видят», – и спрятал листок обратно. Так прячут самое сокровенное, самое болезненное.

Где-то вдали раздался звон церковных колоколов – напоминание, что мир жив, его глубокий, мерный звук проникал в самое сердце, пробуждая забытые чувства. Я поднял голову. Небо темнело, наливалось свинцовой тяжестью, словно собиралось обрушить на землю всю свою мрачную мощь. Дождь хлынул неожиданно, застучал по скамейке, по плечам, по волосам; его капли, холодные и резкие, будто маленькие иглы, пронзали кожу.

В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Кати: «Ты где? Мы ждем».

Посмотрел на дисплей, потом на пустую аллею, на ее унылую, промозглую красоту, на одинокие деревья, склонившиеся под тяжестью дождя. Ответил не сразу – подождал, пока очередная капля скатится по экрану, размывая буквы, превращая их в расплывчатые пятна, как слезы на фотографии.

«Подхожу», – написал я.

И это тоже ложь, горькая и неизбежная, похожая на вкус дождя на губах.

3. Тишина, которая лечит

Дождь усилился – хлестал яростно, настойчиво. Я шел, не разбирая дороги, погруженный в вихрь мыслей, пока не наткнулся на кованые ворота, увитые мокрыми прядями плюща.

Церковь.

Я никогда не заходил сюда по своей воле. В детстве – только с бабушкой, которая шептала молитвы и ставила свечи, а я скучал, разглядывая позолоту и причудливые узоры на стенах. Тогда все выглядело пыльным, торжественным и бесконечно далеким от моих детских забот. Теперь я просто зашел – без плана и цели. Лишь бы укрыться от дождя и навязчивого, всепроникающего холода.

Меня встретила тишина, теплая, обволакивающая, как мягкое одеяло; она не давила, а принимала, распахнув объятия. Пламя свечей дрожало, играя на каменных стенах причудливыми тенями. Солнечные лучи пробивались сквозь витражи, устилая пол разноцветными пятнами – алыми, сапфировыми, янтарными.

Я замер у входа. Холодные стены храма казались неприступными, почти враждебными. Медленно прошел вглубь и остановился перед иконой Архангела Михаила. В детстве бабушка говорила: «Он – защитник. Он слышит, когда никто другой не слышит». Я кивал, не вникая в смысл. Сейчас смотрел в глаза святого – строгие, мудрые, живые. В них нет осуждения, только понимание и странное чувство, что меня давно ждали.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.