Проспер Мериме
Хроника времен Карла IX

Prosper Mérimée

«CHRONIQUE DU TEMPS DE CHARLES IX»

© Виноградов А.К., перевод на русский язык

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Карл IX Валуа (1550–1574), король Франции с 1560 года, третий сын короля Франции Генриха II и Екатерины Медичи

Екатерина Медичи (1519–1589), королева Франции с 1547 по 1559 год, супруга Генриха II, с 1560 по 1563 год Регент Франции, королева-мать

Генрих Наваррский (1553–1610), будущий король Франции Генрих IV Бурбон с 1589 года

Маргарита де Валуа (1553–1615), французская принцесса, дочь короля Франции Генриха II и Екатерины Медичи, супруга Генриха Наваррского, будущая королева Франции с 1589 по 1599 год, главная героиня романа Александра Дюма «Королева Марго»

Генрих, герцог Анжуйский (1551–1589), будущий король Польши в 1573–1574 годах и король Франции Генрих III Валуа с 1574 года, четвертый сын короля Франции Генриха II и Екатерины Медичи

Франсуа, герцог Алансонский (1555–1584), герцог Анжуйский (с 1576) пятый сын короля Франции Генриха II и Екатерины Медичи

Герцог де Гиз (1550–1588), Генрих Лотарингский, по прозвищу Меченый

Адмирал де Колиньи (1519 – 24 августа 1572, Париж), Гаспар II де Колиньи, адмирал Франции

Глава I
Рейтары[1]

Через По, через горы,

Сквозь метели и снег

Наши черные своры

Шли с Бурбоном в набег.

Байрон, «Преображенный урод»

Неподалеку от Этампа, по дороге в Париж, еще и теперь можно видеть большое прямоугольное здание со стрельчатыми окнами и грубыми скульптурными украшениями вокруг них. Над входом находится углубление, в котором когда-то стояла каменная мадонна, но в дни революции ей выпал на долю общий жребий всех святых обоего пола, и она торжественно была разбита на куски председателем Ларсийского революционного клуба. Прошли года, и на ее место поставили другую мадонну, правда, всего лишь из гипса, и эта богоматерь благодаря шелковым лоскутьям и стеклянным бусам имеет вполне благопристойный вид и придает солидность трактиру Клода Жиро.

Более двух веков назад, а именно в 1572 году, это строение, как и теперь, служило местом отдыха для жаждущих путешественников, но тогда оно имело совершенно иную внешность. Стены были испещрены надписями, свидетельствовавшими о превратностях гражданской войны. Сбоку от надписи: «Да здравствует принц!» стояло: «Да здравствует герцог де-Гиз! Смерть гугенотам!», а чуть подальше прохожий солдат нарисовал углем виселицу с висельником и, чтобы никто не обознался, сделал подпись: «Гаспар де-Шатильон». Но, очевидно, протестанты довольно быстро одержали верх в этих краях, так как имя их вождя было зачеркнуто и вместо него проставлено имя герцога Газа. Прочие полустертые надписи, которые довольно трудно было разобрать и еще труднее передать в благопристойных выражениях, доказывали, что король и его мать пользовались не большим уважением, нежели вожди религиозных партий. Но больше всего, по-видимому, от ярости гражданских войн пострадала злополучная мадонна. Статуя в двадцати местах была пробита пулями – свидетельство того, как усердны были гугенотские солдаты в сокрушении «языческих идолов», по их собственному выражению. Тогда как набожный католик почтительно снимал шапку, проходя мимо статуи, каждый протестантский стрелок считал своим долгом пустить в нее пулю из аркебузы [2] и гордился метким выстрелом, словно ему удалось поразить апокалипсического зверя и низвергнуть идолопоклонство.

Прошло несколько месяцев с того дня, как между приверженцами враждующих религий был заключен мир; но клятвы договаривающихся сторон были делом уст, а не делом сердца. Вражда таилась и горела с прежней непримиримостью. Все говорили о том, что война только что кончилась; все говорили о том, что мир еще может быть нарушен.

Корчма «Золотого льва» была наполнена солдатами. По чужестранному говору и необычной одежде в них можно было сразу узнать тех немецких кавалеристов, рейтаров, которые охотно предлагали свои услуги протестантской партии, в особенности, когда последняя обладала возможностью хорошо заплатить. Если эти иностранцы пользовались славой искусных наездников и превосходных стрелков, опасных на поле битвы, то еще более заслуженной была их слава отъявленных грабителей, жестоких к побежденному врагу. Отряд, занявший корчму, состоял из полусотни кавалеристов, выехавших накануне из Парижа и направлявшихся в Орлеан, чтобы остаться там в качестве гарнизона.

Пока одни чистили лошадей, привязанных на коновязи у ограды, другие разводили огонь, вращали вертела и стряпали ужин. Несчастный корчмарь, держа шапку в руке, со слезами на глазах смотрел на зрелище разрушения, местом которого сделалась его кухня. Он смотрел на свой разграбленный курятник, опустошенный погреб, на бутылки, у которых отбивали горлышки, вместо того чтобы раскупоривать их, и видел, что в довершение всех несчастий, несмотря на строгие приказы короля о военной дисциплине, ему нечего рассчитывать на возмещение убытков со стороны посетителей, считавших его побежденным противником. Это было ему известно. В те печальные времена было признанной истиной, что в мирное время или на войне солдаты всегда и всюду, где бы ни находились, живут за счет обывателей.

За дубовым столом, потемневшим от сала и копоти, сидел капитан рейтаров. Это был высокий и плотный мужчина лет пятидесяти. Он обращал на себя внимание орлиным носом, обветренным лицом, редеющими волосами с проседью, едва прикрывавшими широкий рубец, шедший от левого уха и спрятанный в седых усах. Латы и шлем он снял и остался в венгерской кожаной куртке, почерневшей от металла и покрытой многочисленными заплатами. Сабля и пистолеты лежали на столе у него под рукой; на поясе у него висел длинный кинжал – оружие, с которым благоразумный человек расстается, только ложась спать.

Слева от начальника сидел румяный молодой человек, высокий и прекрасно сложенный. Его военная куртка была украшена шитьем, и во всей его одежде были признаки большей изысканности, нежели в костюме его товарища. Однако он был всего лишь корнетом при капитане.

С ними за тем же столом сидели две молодые женщины, двадцати – двадцати пяти лет. Нищета и роскошь сочетались в их одежде с чужого плеча, по-видимому военной добыче, случайно попавшей им в руки. Одна была одета в роскошный лиф из дама [3], расшитый золотом, утратившим блеск, и простую холщовую юбку. На другой была надета роба [4] из лилового бархата и серая мужская поярковая шляпа с петушиным пером. Они обе были довольно красивы, но их смелые взгляды и ничем не сдерживаемая речь выдавали их привычку жить среди солдат. Они покинули Германию, так как не имели определенной профессии. Особа в бархатной робе была цыганкой, она играла на мандолине и гадала на картах. Другая обладала медицинскими познаниями и, по-видимому, была предметом внимания корнета.

Перед каждым из четырех стояли большая бутылка и стакан. Они болтали друг с другом и пили в ожидании обеда.

Разговор понемногу сходил на-нет, как это обычно бывает у голодных людей, как вдруг молодой высокий человек, одетый весьма изысканно, остановил красивую рыжую лошадь у дверей корчмы. Рейтарский трубач поднялся со скамьи навстречу незнакомцу и, подойдя, взял его коня под уздцы. Незнакомец, сочтя это проявлением предупредительности, уже собирался поблагодарить трубача, но скоро понял свою ошибку. Трубач поднял коню губу и опытным взглядом осмотрел его зубы, потом слегка отошел, оглядел ноги и круп благородного животного и мотнул головой с видом полного удовлетворения.

– Прекрасный у вас конь, монстир! – сказал он на ломаном языке и, обернувшись к своим товарищам, прибавил несколько слов по-немецки, от чего его приятели покатились со смеху. Трубач подсел к ним.

Этот бесцеремонный осмотр лошади крайне не понравился путешественнику. Однако он ограничился тем, что смерил трубача пренебрежительным взглядом, и соскочил на землю. Корчмарь, вышедший из дому, почтительно принял из рук приезжего повод и сказал ему на ухо, так тихо, чтобы рейтарам не было слышно:

– Помоги вам бог, молодой мой сударь, но приехали вы не в добрый час; общество этих парпайотов [5], – сверни им шею святой Христофор, – не очень приятно для добрых христиан, как мы с вами.

Молодой человек с горечью улыбнулся.

– Это что же, конница протестантов? – спросил он.

– Да какая еще! Сплошь рейтары, – ответил корчмарь. Накажи их богоматерь! За какой-нибудь час перебили, переломали половину имущества. Такие же беспощадные грабители, как и их коновод господин де-Шатильон, этот чертов адмирал.

– Дожили до седых волос, а обнаруживаете мало благоразумия, – ответил приезжий. – Если б вы так заговорили с протестантом, он ответил бы здоровой затрещиной.

Говоря это, молодой человек ударял плетью по сапогам из белой кожи.

– Как?! Что?! Вы гугенот… протестант, я хотел сказать! – восклицал изумленный корчмарь. Он отпрянул назад и с беспокойством осмотрел незнакомца с головы до ног, словно стремясь по костюму найти какой-нибудь признак, указывающий на вероисповедание.

Этот осмотр, встреченный молодым человеком с улыбкой, понемногу успокоил трактирщика. Он сказал почти шепотом:

– Протестант в зеленом бархатном платье! Гугенот в испанских брыжах! Ну, уж это невозможно! Нет, дорогой господин, такой удали у еретиков не бывает. Пресвятая Мария! Камзол из тонкого бархата слишком хорош для этих скряг!

Кавалерийская плеть мгновенно свистнула в воздухе и полоснула по лицу трактирщика, как явное выражение настоящего вероисповедания молодого собеседника.

– Наглец и болтун, учись держать язык за зубами! Ну, веди скорее лошадь в конюшню, и чтобы корм был в порядке, чтобы лошади всего было вволю!

Корчмарь, понурив голову и бормоча под нос проклятия немецким и французским протестантам, повел коня под навес, и если бы молодой человек не пошел за ним следом, чтобы присмотреть, как тот будет ухаживать за лошадью, то, несомненно, его еретический конь простоял бы всю ночь без корма.

Приезжий вошел в кухню и приветствовал сидевших там изящным поклоном, приподняв край большой широкополой шляпы, украшенной черно-желтым пером. Капитан ответил на приветствие, и минуту-другую оба они молча осматривали друг друга.

– Капитан, – произнес молодой приезжий, я дворянин-протестант и рад видеть здесь моих единоверцев. Если вам это приятно, можем поужинать вместе.

Капитан, на которого изящный костюм и манеры человека из высшего общества произвели приятное впечатление, ответил приезжему, что почтет за честь его общество.

Тотчас же мадемуазель Мила, молодая цыганка, о которой мы уже говорили, освободила ему место на скамье рядом с собой и, услужливая по природе, протянула ему свой стакан, а капитан поспешил наполнить его вином.

– Мое имя – Дитрих Горнштейн, – сказал капитан, чокнувшись с молодым человеком. – Ведь вы, конечно, слышали о капитане Дитрихе Горнштейне? Это я водил отряды «отчаянных молодцов» в бой при Дрё, а затем при Арьеле-Дюк.

Приезжий понял, что эта рекомендация является прямо поставленным вопросом о его собственном имени, и ответил:

– Жалею, что не могу назвать вам имени, столь знаменитого, как ваше, господин капитан… Я хочу сказать, я сам лично неизвестен, хотя имя моего отца довольно хорошо известно в наших гражданских войнах. Меня зовут Бернар де-Мержи.

– Кому вы это говорите! – воскликнул капитан, наполняя до краев свой стакан. – Ведь я знавал вашего батюшку, господин Бернар де-Мержи! Я знал его еще в первую гражданскую войну, я знал его, как знают близкого друга. За его здоровье, господин Бернар!

Капитан поднял стакан и сказал отряду несколько слов по-немецки. Как только он поднес вино к губам, все кавалеристы с возгласами подбросили свои шапки вверх. Трактирщик, приняв это за сигнал к избиению, стал на колени. Бернар сам был несколько озадачен этим чрезвычайным проявлением уважения, однако он почел должным ответить на эту германскую любезность тостом за здоровье капитана.

Он не имел возможности осуществить эту здравицу, так как бутылки были уже изрядно опустошены.

– Встань-ка, ханжа обратился капитан к трактирщику, стоявшему на коленях. – Встань и пойди за вином! Не видишь разве, что бутылки пусты?

А корнет для большего доказательства швырнул в голову трактирщика одну из бутылок. Трактирщик побежал в погреб.

– Этот человек – отъявленный наглец, – сказал Мержи, – но если бы бутылка попала ему в голову, то вы причинили бы ему больше вреда, чем вам самому того хотелось бы.

– Пустяки! – ответил корнет с хохотом.

– Голова паписта крепче этой бутылки, но более пуста, – заметила Мила.

Корнет захохотал еще громче, и все хохотали с ним вместе, даже Мержи, который, впрочем, смеялся, скорее глядя на улыбающиеся губы красивой цыганки, чем в ответ на ее жестокую шутку.

Вино было подано, потом принесли ужин, и после короткого молчания капитан снова заговорил:

– Знавал ли я господина де-Мержи? Он был полковником пехоты еще в первом походе принца [6]. Два месяца сплошь мы стояли с ним в одной квартире под осажденным Орлеаном. Ну, а как теперь его здоровье?

– Неплохо для его преклонных лет! Он частенько рассказывал мне о рейтарах, об их атаках, в которые они кидались во время боев при Дрё…

– Знавал я также и его старшего сына, вашего брата, капитана Жоржа, то есть раньше… до его…

Мержи был смущен.

– Это молодец хоть куда! Только, черт возьми, какая горячая голова! Я соболезную вашему отцу! Капитан Жорж, ставший вероотступником, должно быть, немало причинил ему горя.

Мержи побагровел до корней волос. Он несвязно заговорил, оправдывая своего брата, но легко было заметить, что он осуждал брата суровее и строже, чем капитан, что он рассматривал перемену братом религии как преступление.

– А! Вижу, вам этот разговор неприятен, – сказал капитан. – Ну, ладно, перестанем говорить об этом. Ваш брат – потеря для веры и находка для короля, который, как я слышал, относится к нему чрезвычайно милостиво…

– Вы недавно оставили Париж, – прервал его Мержи, стараясь скорее перевести разговор на другую тему, – скажите, уехал ли адмирал? Вы, конечно, его видели. Каково теперь его здоровье?

– Перед самым нашим выступлением он вернулся со двором из Блуа. Чувствует он себя прекрасно. Он свеж и бодр. Его, голубчика, на двадцать гражданских войн хватит. Его величество относится к нему с таким уважением, что паписты дохнут с досады.

– Право, королю никогда не расквитаться с ним за его заслуги!

– Да вот вчера я видел, как на лестнице Луврского дворца король пожимал руку адмиралу. Господин де-Гиз шел слегка поодаль, и вид у него был, как у побитой собачонки. И знаете, что пришло мне в голову? Мне показалось, что это дрессировщик показывает льва на ярмарке, заставляет его подавать лапу, как собачку, но хотя Жиль-простак и корчит довольную рожу, чувствуется, что он ни на минуту не забывает, что у протянутой лапы есть страшные когти. Да, клянусь седой бородой, видно было, что король чувствует адмиральские когти!

– Да, адмирал длиннорукий, – сказал корнет, пользуясь выражением, которое сделалось поговоркой в протестантских войсках.

– Знаете, для своих лет – это очень видный мужчина, – вставила замечание Мила.

– Уж, конечно, я скорее бы выбрала в любовники его, чем какого-нибудь молодого паписта, – подхватила девица Трудхен, подружка корнета.

– Это столп веры, – сказал Мержи, желая внести свою долю похвал.

– Да, но он чертовски придирчив к дисциплине, – произнес капитан, неодобрительно качая головой.

Корнет многозначительно прищурил глаз, и на его толстом лице появилась гримаса, которая должна была означать улыбку.

– Я не ожидал, – сказал Мержи, – от такого старого служаки, как вы, капитан, упреков адмиралу за то, что он требует строгого соблюдения дисциплины в войсках.

– Да, бесспорно, дисциплина необходима, но в конечном счете нужно принять во внимание все солдатские передряги и не запрещать солдатам поразвлечься, когда выпадет случай. Полно! У каждого человека есть какой-нибудь недостаток. И хотя адмирал приказал меня повесить, выпьем за здоровье господина адмирала!

– Адмирал приказал вас повесить? – воскликнул Мержи. – Для повешенного у вас слишком живой вид.

– Да, черта с два!.. Он приказал меня повесить, но я не злопамятен. Выпьем за его здоровье!

И прежде чем Мержи успел раскрыть рот для новых вопросов, капитан уже наполнил стаканы и, сняв шляпу, приказал своим кавалеристам троекратно прокричать «ура». Пустые стаканы стояли на столе; шум смолк. Мержи опять спросил:

– Ну, так за что же вас приговорили к повешению, капитан?

– Да так, по пустячному поводу: за разграбленный какой-то монастыришко в Сент-Онже, потом он нечаянно сгорел…

– Да, но не все монахи успели удрать, – прервал его корнет, хохоча во все горло, довольный своей остротой.

– Экая, подумаешь, важность, сгорит эта сволочь раньше или позже! А вот адмирал, однако, поверите ли, господин де-Мержи? – рассвирепел не на шутку, приказал меня арестовать, и тут без больших обрядов великий прево [7] поставил меня под виселицу. Ну, тогда все дворяне и окружавшие его сановники, вплоть до самого де-Ла-Ну [8], совсем без нежности относящегося к солдатам (Ла-Ну, как говорят, всегда знает только «ну», никогда не «тпру»), вместе со всеми капитанами стали просить о моем прощении. А он уперся и отказал наотрез. Всю зубочистку изжевал со зла, словно во исполнение поговорки: «Спаси господи от «Отче наш» господина де-Монморанси и от адмиральской зубочистки». «Эту мародерщину, – сказал он, – надо задушить, пока она еще ростом с девчонку, а ежели мы дадим ей вырасти в женщину, так она сама нас задушит». Тут, откуда ни возьмись, пастор с книжкой подмышкой, и ведут нас обоих к некоему дубу… еще теперь он у меня перед глазами, с огромным суком, торчащим словно нарочно для этого самого дела. И вот надели мне на шею веревку… всякий раз, как вспомню эту веревку, так вот горло и горит, словно трут под огнивом…

– На-ка выпей, – сказала Мила и налила рассказчику полный стакан.

Капитан выпил залпом и сказал:

– Я уж самому себе казался чем-то вроде желудя на дубовой ветке. Как вдруг мне пришло в голову сказать адмиралу: «Эх, монсеньор, да разве можно так вздернуть на виселицу человека, который командовал «отчаянными молодцами» при Дрё?» Вижу, он перекусил зубочистку, сплюнул, принялся за вторую. Я думаю: «Вот прекрасно! Хороший знак!» А он подозвал капитана Кормье и что-то тихонько ему сказал. Потом обращается к палачу: «Ну, что мешкаешь? Вздернуть парня!» А сам отвернулся в сторону. И вздернули меня на самом деле. Но молодчина этот капитан Кормье: выхватил он шашку и мгновенно разрубил веревку. Свалился я с дубовой ветки краснее вареного рака…

– Поздравляю! – сказал Мержи. – Дешево отделались.

Он внимательно смотрел на капитана и, казалось, испытывал состояние неловкости от общества человека, по заслугам приговоренного к виселице. Но в те тяжелые времена преступления были так заурядны, что их нельзя было судить со строгостью нынешнего века. Жестокости одной стороны делали естественными суровые меры пресечения их, предпринятые другой стороной, а религиозная ненависть гасила всякий огонь национальной приязни. К тому же, надо сказать правду, тайные знаки внимания со стороны цыганки, которую Мержи стал находить красивой под влиянием винных паров, круживших его молодую голову скорее, чем привычные головы рейтаров, делали его в эту минуту особенно снисходительным к собутыльникам.

– Я целую неделю прятала капитана в крытой телеге, – сказала Мила, – и позволяла выходить ему только по ночам.

– А я, – подхватила Трудхен, – кормила его и поила. Вот пусть он сам это подтвердит.

– Адмирал сделал вид, что очень рассердился на Кормье, но все это была разыгранная комедия. Но что касается меня, то я долго тащился в арьергарде, не смея показаться адмиралу на глаза. И вот пришел день осады Лоньяка. Он увидел меня в редуте и говорит: «Дитрих, дружище, раз ты не повешен, так будешь застрелен», и показывает мне рукой на брешь. Я его понял; я кинулся в атаку, а назавтра, встретив его на главной улице города, протягиваю ему шляпу, простреленную пулями. «Монсеньор, – говорю я ему, – меня расстреляли с таким же успехом, как и повесили». А он улыбается и протягивает мне кошелек со словами: «Ну, вот тебе, купи новую шляпу». С тех пор мы стали друзьями. Да, штурм Лоньяка был штурмом! Прямо вспомнить сладко этот день!

– Ах, какие там шелковые платья! – воскликнула Мила.

– А сколько прекрасного белья! – воскликнула Трудхен.

– Самое горячее дело было все-таки у монахинь главной обители, – отозвался корнет.

– И больше двадцати из них отреклись от папизма, – сказала Мила, – вот до чего пришлись им по вкусу гугеноты!

– Да, там стоило посмотреть на моих аргулетов [9]! – воскликнул капитан. Ведут коней на водопой, а сами в церковных ризах. Овес кони ели на алтарях, а славное церковное вино мы глотали из поповских серебряных посудин.

Он повернул голову, чтобы еще потребовать вина, и увидел корчмаря со сложенными руками, с глазами, поднятыми к небу в неописуемом ужасе.

– Ну и болван! – сказал удалой Дитрих Горнштейн, пожимая плечами. – Ну, можно ли быть таким идиотом, чтобы верить всякой брехне католических болтунов в рясе! Знаете ли, господин де-Мержи, в битве под Монконтуром я убил пистолетным выстрелом одного дворянчика из отряда герцога Анжуйского; когда я снял его камзол, как вы думаете, что я увидел у него на животе? Большой кусок шелка, расшитый именами святых. Этой штукой он хотел спастись от пуль. Черта с два! Я ему доказал: нет ладанки, которую бы не пробила протестантская пуля.

– Тряпки, конечно, ни черта не стоят, – вмешался корнет. – Но вот у меня на родине продается пергамент, кусочки которого спасают от свинца и железа.

– А я всему предпочитаю латы из кованой стали, – заметил Мержи, – из тех сортов, что кует Яков Лешо в Нидерландах.

– Послушайте-ка, – продолжал капитан, – нельзя отрицать, что можно добиться непроницаемости. Смею вас уверить, что я сам видел в битве при Дрё некоего дворянчика, которому пуля угодила прямо в грудь. Но он знал один состав, который сделал его неуязвимым, и натерся этой мазью под нагрудником из кожи буйвола, так что пуля даже не оставила кровоподтека, бывающего при контузиях.

– А вы не думаете, что это нагрудник из буйволовой кожи, о котором вы сказали, ослабил удар пули?

– Ну, уж вы, французы, ничему не хотите верить! А что бы вы сказали, если бы увидели, подобно мне, как один силезский латник распластал руку на столе и кто ни бил с размаху по ней ножом, не мог сделать даже царапины? Вы смеетесь, вам кажется невероятным? Спросите у Милы, она из той страны, в которой колдуны так же часты, как здесь монахи. Она порасскажет вам жуткие истории. Иной раз осенью, в долгие вечера, у костров и под открытым небом, она рассказывала нам такие приключения, что волосы шевелились на голове от ужаса.

– С каким бы удовольствием я послушал такую историю! – сказал Мержи. Прекрасная Мила, сделайте одолжение.

– В самом деле, Мила, – поддержал эту просьбу капитан, – расскажи-ка нам какую-нибудь историю, пока мы будем осушать бутылки.

– Хорошо. Слушайте… А вы, сударь, ни во что не верящий, все свое неверие оставьте пока при себе.

– Кто сказал, что я ни во что не верю? – сказал Мержи вполголоса. – Право, я верю в то, что вы меня приворожили, и я влюбился по уши.

Мила тихонько его оттолкнула, так как шепчущие губы Мержи были совсем у ее щеки, и, осмотревшись вокруг быстрым взглядом, чтобы удостовериться в том, что все готовы слушать, приступила к рассказу.

– Ну, капитан, вы, конечно, бывали в Гамельне?

– Ни разу.

– А вы, корнет?

– Тоже никогда.

– Как же так, неужто здесь нет никого, кто бывал в Гамельне?

– Я прожил там целый год, – сказал один из стрелков, подходя к столу.

– Так, Фриц, значит, ты видел гамельнскую церковь?

– Еще сколько раз!

– И цветные оконные витражи?

– Ну, разумеется.

– И то, что на этих витражах нарисовано?

– На стеклах?.. На большом окне, налево, помнится мне, изображен черный великан, играющий на флейте, а за ним бегут маленькие дети.

– Правильно! Так вот я расскажу вам историю черного человека и этих детей. Много лет назад жители Гамельна страдали от невероятного нашествия крыс, которые наступали с севера такими густыми массами, что вся земля казалась черной; извозчики боялись пускать лошадей через дорогу, по которой шли вереницы этих животных. Все было сожрано дочиста. Съесть на гумне мешок с зерном для этих крыс было таким же обыкновенным делом, как для меня проглотить стакан вина.

Она глотнула, вытерла губы и продолжала:

– Крысоловки, капканы, крысиный яд – ничто не помогало. Из города Бремена затребовали барку, в которой привезли тысячу сто кошек, но и это оказалось бесполезным: на тысячу истребленных крыс появлялось десять тысяч новых, еще прожорливее прежних. Одним словом, не явись избавление от этой напасти, в Гамельне не осталось бы ни зернышка, и люди померли бы с голоду. Но вот однажды в пятницу заявился к городскому бургомистру великан; огромные глазища, рот до ушей, в красной куртке, с острым колпаком на голове, в широких штанах с лентами, серых чулках и башмаках с огненными бантами. На боку кожаная сумочка. Я, кажись, как живого, его вижу.

Все невольно посмотрели на стену, куда пристально устремлялись глаза цыганки.

– Так, значит, вы его видели? – спросил Мержи.

– Я-то не видела, но моя бабушка видела и так хорошо запомнила его наружность, что могла бы нарисовать его портрет.

– Ну, и что же он сказал бургомистру?

– Он предложил ему за сто дукатов избавить город от постигшей его напасти. Ясно, конечно, бургомистр и горожане согласились сейчас же и ударили по рукам. Тогда пришелец вынул из кожаной сумки медную флейту и, став на рынке перед собором, но, заметьте, спиной к церкви, заиграл такую диковинную мелодию, какой никогда не играли германские флейтисты. И вот, услышав эту музыку, крысы и мыши из-под стропил и кровельных черепиц, из всех дыр, нор, амбаров и сараев сотнями и тысячами сбежались к нему. Пришелец, продолжая играть на флейте, пошел к берегу Везера. Там, сняв штаны и разувшись, он вошел в воду, а вслед за ним пошли в воду все гамельнские крысы и утонули. И вы сейчас увидите, почему. Колдун – а это был колдун – спросил у одной отставшей крысм, еще не успевшей войти в Везер: «Почему Клаус Белый Крыс не явился?» – «Государь мой, ответила крыса, – Клаус так стар, что не может ходить». – «Ступай за ним», – сказал колдун. И крыса поплелась обратно в город и скоро пришла с огромной белой крысой, такой старой, что не могла двигаться сама. Крыса помоложе тащила старую крысу за хвост. И так обе вошли в реку Везер и утонули, как и их товарки. Город был от них очищен. Но когда незнакомец пришел в ратушу за условленной платой, то бургомистр и горожане, рассудив, что им больше нечего бояться крыс, и воображая, что они легко могут обойти беззащитного чужеземца, не постыдились предложить ему вместо обещанной сотни только десять дукатов. Незнакомец настаивал, а они его выгнали. И вот тогда он произнес угрозу, что заставит их дорого заплатить, если они в точности не исполнят условия. Горожане расхохотались в ответ на его слова и выставили его за дверь ратуши, назвав его «прекрасным крысоловом». Кличку эту подхватили городские мальчишки, провожая его по городским улицам вплоть до самых новых ворот. В следующую пятницу, ровно в полдень, незнакомец снова пришел на рынок. На этот раз на нем была ярко-алая шапка, заломленная с невероятной удалью. Он вынул из сумки новую флейту, совсем не ту, что в первый раз, и, как только заиграл, все гамельнские мальчики, от шести до пятнадцати лет, собрались к нему и вслед за ним вышли за городскую черту.

– И что же, гамельнские жители позволили сманить их детей? – спросили в один голос капитан и Мержи.

– Жители шли следом за ними до горы Коппенберг, вплоть до пещеры, которая теперь завалена. Флейтист вошел в пещеру, и все дети за ним. Еще некоторое время слышались звуки флейты, но мало-помалу они затихли, и потом наступила тишина. Дети сгинули, и с тех пор о них не было ни слуху, ни духу.

Цыганка остановилась, посматривая на лица слушателей и наблюдая, какое впечатление произвел ее рассказ.

Рейтар, живший в Гамельне, заговорил первый:

– Это все правда, и когда в Гамельне говорят о каком-нибудь, событии, то определяют его срок: «Это случилось через двадцать лет после увода наших ребят… Сеньор Фалькенштейн разграбил наш город через шестьдесят лет после увода наших ребят».

– Занятнее всего, – сказала Мила, – что в те времена совсем далеко от тех мест, в Трансильвании, появились чьи-то дети, хорошо говорившие по-немецки, которые не могли объяснить, откуда они появились. Они переженились на новом месте, научили своих ребят немецкому языку; отсюда и пошло, что в Трансильвании до сих пор говорят по-немецки.

– И это те самые гамельнские дети, перенесенные туда дьяволом? – спросил Мержи улыбаясь.

– Бог свидетель, это правда! – воскликнул капитан. – Я бывал в Трансильвании и прекрасно знаю, что там говорят по-немецки, между тем как вокруг слышна какая-то чертовская тарабарщина.

Свидетельство капитана стоило всех прочих возможных доказательств.

– Хотите, я вам погадаю? – спросила Мила у Мержи.

– Охотно, – ответил Мержи, обняв цыганку за талию левой рукой и протягивая ей раскрытую правую ладонь.

Пять минут Мила всматривалась в ладонь, не говоря ни слова и только задумчиво качая головой.

– Ну, говори, красавица, станет ли моей та, которую я люблю.

Мила щелкнула его по ладони.

– Добрый час… и злой час, – сказала она. – Синие глаза несут и счастье и гибель. А хуже всего, что ты прольешь свою же кровь…

И капитан и корнет молчали, казалось, пораженные зловещим концом этого туманного пророчества.

Корчмарь, стоя в стороне, крестился широким крестом.

– Знаешь, я поверю, что ты настоящая чародейка, если угадаешь, что я сейчас сделаю.

– Ты меня сейчас поцелуешь, – сказала Мила шепотом.

– Она колдунья, – закричал Мержи, целуя ее.

Потом он стал тихонько болтать с миловидной гадалкой, и, казалось, он и она хорошо понимали друг друга и столковались быстро.

Трудхен взяла лютню, на которой уцелели почти все струны, и начала наигрывать какой-то германский марш. Потом, когда стрелки стали вокруг нее толпой, она запела на своем родном языке военную песню, а рейтары во весь голос подхватили припев. Капитан, вдохновленный ее примером, запел таким голосом, что задребезжали стекла, старую гугенотскую песню, слова которой были так же дики, как и ее мелодия:

Наш принц Конде убит,
Лежит в сырой земле,
Но Колиньи сидит
По-прежнему в седле.
Проклятые паписты
Бежали далеко
От яростного свиста
Меча Ларошфуко.

Рейтары, разгоряченные вином, запели каждый свою песню. Пол покрылся осколками бутылок и посудными черепками. Кухня огласилась руганью, раскатами смеха и пьяными песнями. Однако вскоре сонливость под влиянием крепких паров орлеанского вина овладела участниками пьяной оргии. Солдаты повалились на скамьи. Корнет, выставив к дверям двух часовых, пошатываясь, отправился к своему ложу. Капитан, еще сохранивший способность идти по прямой, не сворачивая с дороги, поднялся по лестнице в комнату трактирщика, которую выбрал для себя, как лучшую в корчме.

А что же Мержи и цыганка? Их не стало в комнате в ту же минуту, как капитан затянул свою песню.

Глава II
Назавтра после пирушки

Носильщик. Говорят вам:

платите деньги немедленно.

Мольер, «Смешные жеманницы»

День уже разгорелся, когда Мержи проснулся с головой, тяжелой после вчерашнего вечера. Его платье было разбросано по комнате. Дорожный баул, открытый, валялся на полу. Приподнявшись на кровати, он смотрел некоторое время на царящий кругом беспорядок и почесывал голову, собираясь с мыслями. Лицо выражало одновременно утомление, изумление и тревогу.

По каменной лестнице, которая вела к нему в комнату, раздались тяжелые шаги. Дверь открылась, трактирщик, еще более мрачный, чем накануне, вошел без стука. Но в глазах его было выражение наглости, сменившее вчерашний страх.

Он оглядел комнату и осенил себя крестом, словно охваченный ужасом при виде такого беспорядка.

– Ах, мой молодой сударь, – воскликнул он, – вы еще в постели! Ну, пора вставать, давайте сочтемся.

Мержи зевнул и спустил одну ногу с кровати.

– Что за беспорядок, кто смел раскрыть мой баул? – сказал он тоном, не менее недовольным, чем тон трактирщика.

– Почему, почему! – повторил тот. – А я почему знаю? Что мне за дело до вашего баула! Вы сами у меня в доме наделали еще не такой беспорядок. Но, клянусь святым Эсташем, моим покровителем, вы мне за все заплатите. Это так же верно, как то, что я ношу имя этого святого. Пока он говорил, Мержи натягивал на себя ярко-алые штаны, и при этом движении из отстегнутого кармана выпал кошелек. Должно быть, стук об пол, произведенный кошельком, показался Мержи необычным. Нагнувшись, он тревожно поднял его и открыл.

– Я обокраден! – крикнул он, обернувшись к трактирщику.

Вместо двадцати золотых экю, бывших в кошельке, он нашел только два.

Дядюшка Эсташ пожимал плечами и презрительно улыбался.

– Я обокраден, – повторил Мержи, торопливо подпоясываясь. – В кошельке было двадцать золотых, и я требую, чтобы мне их вернули! Их украли у меня в вашем доме.

– Клянусь бородой, я очень рад! – нагло кричал трактирщик. – Это вам урок, чтобы не возиться с ведьмами да воровками. Впрочем, прибавил он потише, на ловца и зверь бежит. Без вас всех скучает Гревская [10]. Еретик, колдун и вор идут по одной дороге.

– Что ты болтаешь, вор?! – закричал Мержи, разозленный тем сильнее, чем больше он сознавал справедливость упрека. И, как всякий неправый человек, он ухватился за первый предлог для ссоры.

– Я болтаю! – отвечал трактирщик подбоченясь. – Я говорю, что вы разгромили мое жилье, и требую, чтобы вы мне заплатили все до последней монетки.

– Я заплачу за свой постой и ни полушки больше. Где эти… капитан Корн… Горнштейн?

– У меня выпили, – продолжал дядюшка Эсташ, – больше двухсот бутылок хорошего старого вина, и ответите мне за это вы.

Мержи кончил одеваться.

– Где капитан? – закричал он громким голосом.

– Уже два часа как он убрался, и пусть черт унесет таким же манером всех гугенотов, пока мы не сожгли их всех живьем.

Здоровенная пощечина была единственным ответом, который в эту минуту нашелся у Мержи.

Сила и неожиданность удара откинули трактирщика на два шага назад. Роговая рукоять большого ножа торчала из кармана трактирщика. Рука его легла на нее. И, несомненно, произошло бы большое несчастье, если бы он уступил первому порыву ярости, но рассудительность одержала верх над его пылом, как только он заметил, что Мержи протягивает руку к широкой шпаге, висевшей в изголовье кровати. Он мгновенно отказался от неравного боя и стремительно сбежал по лестнице, крича во все горло:

– К оружию! Убивают!

Выиграв бой, но испытывая беспокойство за последствия своей победы, Мержи подпоясался, положил за пояс пистолеты, запер баул и, держа его в руках, решил идти с жалобой в ближайший суд. Он открыл дверь и уже стал спускаться по лестнице, когда внезапно перед ним оказалась целая армия врагов.

Первым шествовал трактирщик со старой алебардой в руках. Три поваренка, вооруженные вертелами и скалками, следовали за ним. Сосед трактирщика, держа в руках ржавую аркебузу, представлял собою войсковой арьергард. Ни та, ни другая сторона не ждала такой быстрой встречи. Всего пять-шесть ступенек разделяли вражеские лагери.

Мержи бросил баул и схватил пистолеты. Этот жест врага дал понять дядюшке Эсташу и его спутникам всю невыгодность их боевого расположения. Подобно персам в Саламинской битве, они позаботились выбрать такую позицию, которая бы позволила выгодно использовать их численное превосходство. Единственный воин их армии, имевший в руках огнестрельное оружие, не мог им воспользоваться, не ранив при этом своих товарищей, в то время как пистолеты гугенота, имевшего перед собой возможность обстрела лестницы на всем протяжении, казалось, должны были всех нанизать на один выстрел. Легкий треск пистолетного курка, взведенного Мержи, достигнув их слуха, показался им столь страшным, как будто он был оглушительным взрывом. Невольно неприятельская колонна сделала налево кругом и бросилась в кухню, ища там более обширного и выгодного поля битвы. В переполохе, неразлучном спутнике стремительных отступлений, трактирщик, желая повернуться с алебардой в руках, споткнулся о нее и упал. Мержи великодушный противник не удостоил врагов выстрелом и удовольствовался тем, что швырнул в них баулом, который рухнул на них, как обломок горы, и, все скорее скатываясь вниз по лестнице, завершил разгром вражеского отряда. Лестница была очищена от врагов, сломанная алебарда лежала в качестве трофея.

Мержи стремительно побежал на кухню, где враг уже успел построиться в шеренгу. Владелец аркебузы держал наготове свое оружие и раздувал тлеющий фитиль. Окровавленный трактирщик, разбивший нос при падении, держался в тылу своих друзей, подобно раненому Менелаю, оставшемуся в дальних рядах греческого войска. Вместо Махаона и Подалира трактирщику отирала лицо грязной кухонной салфеткой его супруга с растрепанными волосами и сбитым набок чепцом.

Мержи без колебаний приступил к действию. Он прямо пошел на того, кто держал аркебузу, и приставил ему к груди пистолет.

– Брось фитиль или умрешь! – закричал он.

Фитиль упал на пол, и Мержи погасил его, наступая каблуком сапога на дымящийся конец. Тотчас же вся союзная армия сложила оружие.

– А что касается тебя, – сказал Мержи трактирщику, – то маленький урок, который ты сейчас получил, научит тебя быть поучтивее с приезжими. Если бы только я захотел, я сумел бы тебя заставить властью байльи снять трактирную вывеску, но я не злопамятен. Теперь скажи, сколько я тебе должен за постой?

Дядюшка Эсташ, видя, что Мержи опустил дуло своего ужасного пистолета и, продолжая говорить, засунул пистолет за пояс, понемногу ободрился и, все еще утирая лицо, печально прошептал:

– Побить посуду, перебить людей, расквасить нос честному христианину… поднять адский галдеж… Я даже не знаю, как после этого можно вознаградить честного человека!..

– Ну, – прервал его Мержи улыбаясь, – за твой разбитый нос я заплачу столько, сколько он, по-моему, стоит. За битую посуду взыскивай с рейтаров это их рук дело. Я хочу только знать, сколько я должен за вчерашний ужин.

Трактирщик посмотрел на жену, на поварят и соседа, словно спрашивая их совета и покровительства.

– Рейтары, рейтары… – повторял он. – Получишь с них деньги: капитан дал три ливра, а корнет пнул ногой.

Мержи достал один из последних оставшихся у него золотых экю.

– Ну, хорошо, – сказал он, – расстанемся друзьями, – и бросил золотой дядюшке Эсташу, который, вместо того чтобы протянуть руку за монетой, презрительно дожидался, пока она звякнет об пол.

– Один золотой! – воскликнул он. – Один золотой за сто бутылок! Один золотой за разгром целого дома! Один золотой за избиение людей!

– Один золотой, всего один золотой! – подхватила его жена плаксивым голосом. – Бывали у нас и католические дворяне, которые тоже иногда любили чуточку пошутить, но те, по крайности, знали цену вещам.

Если бы кошелек Мержи был в порядке, он, несомненно, создал бы славу о щедрости своей партии.

– Весьма возможно, – сказал он сухо, – но ваших католических дворян тут не обворовывали. Ну, решайте! Берите золотой или ничего – добавил он.

Он сделал шаг вперед, делая вид, что хочет подобрать монету, но трактирщица быстро ее схватила.

– Ну, а теперь сейчас же привести мою лошадь, а ты оставь свой вертел и неси баул!

– Вашу лошадь, господин? – сказал с гримасой один из слуг дядюшки Эсташа.

Трактирщик, несмотря на горе, поднял голову, и на мгновение его глаза загорелись злорадством.

– Вашу лошадь… да я сейчас ее сам приведу, мой добрый сеньор.

С этими словами он вышел, не отнимая салфетки от носа. Мержи последовал за ним. Каково же было его удивление, когда вместо его прекрасного темно-бурого коня ему подвели маленькую легую лошаденку старую, чесоточную, обезображенную широким шрамом на голове! Вместо седла, покрытого тончайшим фландрским бархатом, он увидел простое солдатское седло из кожи, отделанное железом.

– Это что значит? Где моя лошадь?

– Пусть ваша честь потрудится спросить об этом господ протестантских рейтаров, – ответил с фальшивой почтительностью трактирщик, – эти вполне достойные чужестранцы увели вашу лошадь с собой: надо полагать, что они обознались в силу большого сходства коней.

– Прекрасная лошадь! – сказал один из поварят. – Бьюсь об заклад, что ей не больше двадцати лет.

– Ну, разве можно отрицать, что это настоящий боевой конь? – сказал другой поваренок. Посмотрите, какой сабельный удар на голове.

– Ах, какая благородная масть! – добавил первый. – Ну, совсем как пастор: белый с черным. Мержи заглянул в конюшню. Она была пуста.

– Как вы смели допустить, чтобы увели мою лошадь? – закричал он в ярости.

– Тьфу ты пропасть! Добрый сеньор, – сказал работник, на попечении которого была конюшня, – ведь это трубач ее увел, и он мне сказал, что вы уговорились с ним поменяться.

Ярость душила Мержи. Он не знал, на что решиться в этом несчастье.

– Поеду, разыщу капитана, ворчал он сквозь зубы. – Он строго взыщет с мерзавца, который украл мою лошадь.

– Разумеется, – сказал трактирщик. – Ваша милость правильно поступит, потому что этот капитан… как его там зовут… у него этакая морда честного человека.

Мержи уже подумывал о том, что если капитан и не дал прямого приказа об уводе его лошади, то во всяком случае содействовал этому.

– Кстати, заодно вы сможете получить ваши золотые у этой молодой особы: она, конечно, тоже обозналась, связывая свои узелки нынче на рассвете.

– Прикажете приторочить баул вашей милости на лошадку вашей милости? – спросил мальчик-конюшенный самым почтительным и самым обескураживающим тоном.

Мержи понял, что чем дольше он будет здесь оставаться, тем больше ему придется выслушивать насмешек от этих каналий. Баул был приторочен. Он вскочил в отвратительное седло, а лошадь, почувствовав нового седока, возымела злостное желание испытать его искусство всадника. Однако она немедленно убедилась, что имеет дело с прекрасным наездником, совершенно не расположенным к ее шуткам. Таким образом, после нескольких подбрасываний задних ног, получив за это щедрую награду жестокими ударами острых шпор, она благоразумно решила покориться и пошла крупной рысью. Но, израсходовав часть своих сил в борьбе с новым всадником, она обессилела, как все клячи в таких случаях, и, как говорят, «села на четыре ноги». Наш герой поднялся, слегка ушибленный, но больше всего взбешенный улюлюканьем, раздавшимся ему вслед. Минуту он колебался, не вернуться ли ему и отомстить несколькими ударами шпагой плашмя. Однако, размыслив здраво, он сделал вид, что не слышит оскорблений, посылаемых ему издали, и потихоньку направился по орлеанской дороге, преследуемый на расстоянии ватагой ребят, из которых те, которые были постарше, напевали песенку о Жане Петакене [11], в то время как те, что были поменьше, изо всех сил кричали:

– Гугенот! Гугенот! На костер!

Проделав шагом довольно печально около полумили, Мержи сообразил, что рейтаров он вряд ли успеет настигнуть сегодня, что конь его наверняка продан, да и вообще более чем сомнительно, чтобы эти господа согласились на возвращение чего-либо владельцу. Постепенно он примирился с мыслью, что лошадь для него пропала безвозвратно, а допустив эту мысль, он уже не имел никакой надобности ехать по орлеанской дороге и свернул обратно на Париж, выбрав прямое направление, чтобы избегнуть проезда мимо злополучной корчмы, свидетельницы несчастий. С молодых лет привыкнув быстро находить во всем хорошую сторону, он мало-помалу убедился, что дешево и счастливо выпутался из беды: его не убили, не ограбили дочиста, у него остался золотой, почти все его вещи и лошадь, которая хотя и была уродлива, все же несла его на себе. И если уж говорить правду, то воспоминания о миловидной Миле не раз вызывали улыбку на его лице. Словом, после нескольких часов дороги и хорошего завтрака он чувствовал себя растроганным деликатностью этой честной девицы, унесшей у него всего лишь восемнадцать золотых из кошелька, где было полных двадцать. Примириться с потерей темно-бурого жеребца было много труднее, но он не мог не согласиться, что более жестокий вор свел бы его коня и не потрудился бы оставить ему никакой замены.

Он приехал в Париж вечером, незадолго до закрытия городских ворот, и остановился в гостинице на улице Сен-Жак.

Глава III
Придворная молодежь

Якимо. Кольцо мое.

Постуми. Но камень трудно добыть.

Якимо. Пустяк! Вашу супругу легко склонить.

Шекспир, «Цимбелин»

Отправляясь в Париж, Мержи рассчитывал благодаря влиятельным рекомендациям к адмиралу Колиньи получить назначение в армию, которая, как говорили, выступает в поход во Фландрию под командой этого великого начальника. Он льстил себя надеждой, что друзья отца облегчат ему первые шаги и откроют ему доступ ко двору короля Карла, а затем к адмиралу, имевшему как бы собственный двор. Мержи знал, что брат его пользуется большим влиянием, но был еще в нерешительности, следует ли его отыскивать. Вероотступничество Жоржа Мержи отдалило его от семьи, сделало его совсем чужим человеком. То был не единственный случай раскола семьи из-за религиозных убеждений. Уже давно отец запретил произносить в своем присутствии имя вероотступника, ссылаясь в оправдание своей строгости на евангелие: «Если правое око соблазняет тебя, вырви его». Хотя молодой Бернар не был столь непреклонен, все же перемена веры казалась ему пятном, позорящим честь его семьи, и чувство братской привязанности безусловно пострадало от этого сознания.

Еще раньше, чем он решил, как себя вести в отношении брата, и раньше, чем он успел разнести рекомендательные письма, он пришел к заключению, что нужно позаботиться о восполнении пустого кошелька, и с этой целью вышел из гостиницы по направлению к мосту Сен-Мишель, где жил ювелир, задолжавший его семье некоторую сумму денег, на получение которых Бернар имел доверенность.

При входе на мост он встретил несколько молодых людей, одетых с большим изяществом. Идя под руку, они совсем перегородили узкий проход на мосту между двойной стеной лавок и ларьков, целиком закрывавших от пешеходов вид на реку. Позади этих господ шли их слуги, несшие в руках длинные двуострые шпаги в ножнах, так называемые дуэльные, и кинжал, эфес [12] которого был так широк, что при случае мог заменить щит. Очевидно, вес этого оружия был слишком тяжел для молодых дворян, а может быть, им хотелось похвастаться перед целым светом богатым одеянием своих слуг.

Судя по беспрерывному смеху, они были в хорошем настроении. Если мимо них проходила прилично одетая женщина, они кланялись ей учтиво и нагло одновременно; большинству из них доставляло удовольствие задевать локтями степенных буржуа в черных плащах, – те уступали им дорогу, шепча проклятья по поводу наглости придворной молодежи. Только один молодой человек в этой компании шел с опущенной головой и, казалось, не принимал участия в развлечениях товарищей.

– Разрази меня господь, Жорж, – воскликнул один из этих молодых людей, хлопая по плечу юношу, – ты делаешься мрачным нелюдимом! Уже добрых четверть часа, как ты не раскрываешь рта. Разве ты дал обет молчания?

Мержи вздрогнул при имени Жоржа, но он не расслышал, что ответил человек, названный так.

– Бьюсь об заклад на сотню пистолей, – продолжал первый, – что он опять влюбился в какое-нибудь чудовище добродетели. Эх, приятель, жаль мне тебя! Надо же было случиться такой неудаче – налететь в Париже на жестокосердную…

– Пойди ты к колдуну Рюдбеку, – заговорил другой, – он даст тебе волшебный напиток – и тебя полюбят.

– А может статься, – начал третий, – что наш приятель капитан влюбился в монашенку. Эти черти гугеноты, обращенные и необращенные, вечно зарятся на христовых невест.

Голос, который Мержи сейчас же узнал, отвечал с грустью:

– Черт возьми! Если б дело шло о любовных делах, я не был бы так печален. Но дело в том, что я, – прибавил он тише, – поручил де-Пону отвезти письмо к моему отцу. Он вернулся и передал мне, что отец упорно не желает слышать моего имени.

– Твой отец старый кремень, – сказал один из молодых людей. – Он из тех стариков-гугенотов, которые хотели захватить Амбуаз [13].

В эту минуту капитан Жорж случайно оглянулся и заметил Мержи. Вскрикнув от удивления, он бросился к нему с раскрытыми объятиями. Мержи не колебался ни минуты: он протянул ему руки и прижал его к своей груди.

Возможно, что, не будь встреча столь неожиданной, он попытался бы вооружиться равнодушием, но неожиданность вернула все права естественному чувству. С этой минуты их встреча протекала, как встреча друзей, вернувшихся из далекого путешествия.

После объятий и первых расспросов капитан Жорж обратился к своим приятелям, к тем из них, которые остановились и наблюдали эту сцену.

– Господа, сказал он, – видите, какая неожиданная встреча! Простите, если я вас покину для беседы с братом, которого не видел более семи лет.

– Нет, черт побери, мы не допустим, чтобы ты оставил нас сегодня! Обед заказан, твое присутствие необходимо.

С этими словами говоривший схватил его за плащ.

– Бевиль прав, – сказал другой. – Мы не позволим тебе уйти.

– Да что там, черт возьми! – снова заговорил Бевиль. – Пусть и твой брат идет с нами обедать. Вместо одного доброго товарища у нас будет два.

– Извините меня, – сказал тогда Мержи, – у меня много дел на сегодня. Мне надо передать письма…

– Передадите завтра.

– Никак нельзя, так как они должны быть вручены сегодня же… и к тому же, добавил Мержи со смущенной улыбкой, – признаюсь, я без денег, и мне нужно их раздобыть.

– Ну, ей-ей, замечательная отговорка! – воскликнули все в один голос. – Так мы вам и позволим отказаться отобедать с такими добрыми христианами, как мы, ради того чтобы бежать за деньгами к евреям.

– Вот, друг мой! – произнес Бевиль, потряхивая длинным шелковым кошельком, висящим на поясе. – Считайте меня своим казначеем. Уже две недели как мне чертовски везет в игре!

– Идем! Идем! Не будем задерживаться! Идемте обедать к «Мавру», – подхватили остальные молодые люди.

Капитан взглянул на брата, остававшегося в нерешительности.

– Ладно, успеешь передать свои письма. Что касается денег, то у меня их достаточно. Идем с нами! Ты познакомишься с парижской жизнью.

Мержи уступил. Брат представил его по очереди каждому из своих друзей: барону де-Водрейлю, шевалье де Рейнси, виконту де-Бевилю и прочим. Они осыпали приветствиями вновь прибывшего, который был вынужден с каждым по очереди поцеловаться. Последним его обнял Бевиль.

– Ого! Ого! – воскликнул он. – Разрази меня бог! Дружище, я чувствую еретический дух. Ставлю золотую цепь против пистоля, что вы религиозны.

– Вы правы, сударь мой, но не в той мере, в какой это надлежит.

– Но вот, посмотрите, разве я не умею отличить гугенота? Загрызи меня волк! Какой, однако, эти господа коласской коровы [14] принимают серьезный вид, когда заговорят об их религии!

– Думается мне, что не следовало бы шутя говорить о таком предмете.

– Господин де Мержи прав, – сказал барон де-Водрейль, – и с тобой, Бевиль, когда-нибудь случится беда в наказанье за твои скверные шутки над священными темами.

– Взгляните вы только на этого святошу, – обратился Бевиль к Мержи. Ведь он самый отъявленный распутник среди нас, а вот время от времени не может удержаться от проповедей.

– Оставь меня таким, каков я есть, – сказал Водрейль. – Но, знаешь ли, я уважаю то, что заслуживает уважения.

– Что касается меня, я весьма уважаю… свою мать: единственная честная женщина, которую я знаю, а кроме того, милый друг, для меня решительно все равно – католики, гугеноты, паписты, евреи или турки; меня их распри интересуют не больше, чем сломанные шпоры.

– Нечестивец, – проворчал Водрейль и перекрестил свой рот, маскируя это движение прикладыванием носового платка.

– Ты должен знать, Бернар, – сказал капитан Жорж, – что среди нас ты едва ли встретишь спорщиков, подобных нашему ученому Теобальду Вольфштейниусу. Мы не придаем большого значения богословским спорам и, слава богу, умеем лучше использовать наше время.

– Быть может, – возразил Мержи с некоторой горечью, – быть может, для тебя было бы предпочтительнее, если б ты слушал внимательно ученые рассуждения достойного священнослужителя, только что тобою названного.

– Оставим эту тему, братишка. В другой раз я, быть может, тебе отвечу. Я знаю, что у тебя сложилось на мой счет мнение… Ну, все равно… Здесь мы вовсе не для разговоров об этом… Я считаю себя честным человеком, и ты, конечно, это со временем увидишь… Ну, довольно об этом. Сейчас будем думать о том, как позабавиться.

Он провел рукой по лицу, как будто желая прогнать тягостные мысли.

– Дорогой брат! – тихо произнес Мержи, пожимая ему руку.

Жорж ответил ему на рукопожатие, и оба поспешили догнать товарищей, шедших несколько впереди.

Проходя мимо Лувра, из которого выходило много богато одетых людей, капитан и его друзья почти со всеми встречными сеньорами обменивались поклонами или поцелуями. В то же время они успевали представить встречным молодого Мержи, который в одну минуту успел перезнакомиться со множеством знаменитых людей своего времени. Одновременно ему сообщали прозвище (ибо тогда каждый выдающийся человек имел свою кличку) и скандальные сплетни, сопровождавшие репутацию каждого из них.

– Видите, – говорили ему, – вот этого бледного желтого советника? Это мессир Petrus de finibus [15], или, по-французски, Пьер Сегье, который во всем, что предпринимает, ведет себя так ловко, что всегда доводит дело до желательного конца. Вот маленький капитан Брюльбан – Торе де-Монморанси; вот архиепископ бутылок, который довольно прямо сидит на муле, пока еще не успел пообедать. А вот один из героев вашей партии храбрец граф Ларошфуко, прозванный «капустным рубакой». В последнюю войну он обстрелял из аркебузы капустный огород, приняв его сослепу за ландскнехтов [16].

Не прошло и четверти часа, как Мержи знал уже имена любовников почти всех придворных дам и количество дуэлей, состоявшихся из-за каждой из красавиц. Он увидел, что слава светской женщины росла вместе с количеством смертей, причиненных ее красотой. Так, госпожа де-Куртавель, любовник которой убил наповал двух соперников пользовалась не в пример большим почетом, чем бедная графиня Померан, послужившая поводом всего лишь к одной пустячной дуэли, окончившейся легким ранением.

Внимание Мержи привлекла женщина высокого роста, ехавшая верхом на белом муле в сопровождении оруженосца и двух слуг. Ее платье, сшитое по последней моде, топорщилось от обилия шитья. Она показалась ему красивой, поскольку можно было видеть ее лицо. Известно, что в ту эпоху дамы не выходили иначе, как в масках. Маска на всаднице была из черного бархата, и сквозь прорези для глаз было видно, или, скорее, можно было догадываться, что кожа у нее должна быть ослепительной белизны, а глаза темно-синие. Она замедлила шаг своего мула, проезжая мимо молодых людей, и, казалось, с некоторым любопытством посмотрела на Мержи, лицо которого было ей незнакомо. При ее появлении все перья на шляпах метлой прошлись по земле, и она в ответ на многочисленные приветствия армии почитателей отвечала легким, грациозным кивком головы. Когда она проехала мимо, дуновение ветра закинуло край длинной атласной юбки, и, как молния сверкнули перед глазами и маленькая туфля из белого бархата и несколько дюймов розового шелкового чулка.

– Кто эта дама, которую так приветствуют? – спросил Мержи с любопытством.

– Уже влюбился! – воскликнул Бевиль – В конце концов не может быть иначе: и гугеноты и паписты – все влюблены в графиню Диану де-Тюржи.

– Это одна из придворных красавиц, – добавил Жорж, – одна из опаснейших Цирцей [17] для нас, молодых волокит. Но побери меня чума! Эту крепость взять не легко.

– Сколько же дуэлей приходится на ее счет? – со смехом спросил Мержи.

– О, она их считает за двадцать, – ответил барон Водрейль, – но самое интересное то, что она хотела сама драться на дуэли и послала формальный вызов одной придворной даме, которая переступила ей дорогу.

– Какие сказки! – воскликнул Мержи.

– Не она первая начала женские дуэли, – сказал Жорж. Она послала вызов по всем правилам госпоже Сент-Фуа, приглашая ее биться насмерть на шпагах и кинжалах и в сорочках, подобно «утонченным дуэлянтам».

– Как мне хотелось бы выступить секундантом одной из этих женщин, чтобы увидеть их обеих в ночных сорочках, – сказал шевалье де-Рейнси.

– И что же, дуэль состоялась?

– Нет, – ответил Жорж, – их помирили.

– Он сам же их помирил, – заметил Водрейль, – он был тогда любовником Сент-Фуа.

– Да ну, не больше, чем ты сам, – скромно возразил Жорж.

– Тюржи – вроде Водрейля, – сказал Бевиль, – она делает месиво из религии и нынешних нравов: вызывает драться на дуэли, что я считаю смертным грехом, и выстаивает в день по две обедни.

– Оставь меня в покое с моими обеднями! – воскликнул Водрейль.

– Ну, она ходит к обедне, – заметил Рейнси, – только для того, чтобы показать себя без маски.

– Правильно! Я уверен, что многие женщины ходят к обедне только ради этого, заметил Мержи, радуясь случаю посмеяться над религией, которой не признавал.

– Так же, как и на протестантскую проповедь, – сказал Бевиль. – Когда пастор кончает речь, свечи гаснут, и хорошенькие дела делаются тогда в темноте. Умереть можно! Я прямо жажду стать лютеранином.

– И вы верите этим нелепым россказням? – спросил Мержи с презрением.

– Верю ли я? Маленький Феран, наш общий друг, нарочно ездил в Орлеан на проповеди, чтобы устраивать там свидания с женой нотариуса. Ах, черт возьми, какая великолепная женщина! Я прямо весь таял, когда он мне рассказывал о ней. Он только там и мог с ней видеться. По счастью, один из его приятелей, гугенот, сообщил ему пароль для свободного входа. Он приходил на проповедь, и там в темноте, можете быть уверены, приятель наш времени даром не терял.

– Это совершенно невозможно, – сухо заметил Мержи.

– Невозможно, а почему?

– Потому, что никогда протестант не позволит себе такой низости, чтобы привести на проповедь паписта.

Этот ответ вызвал взрыв хохота.

– Ах, боже мой! – сказал барон де-Водрейль. Вы, очевидно, думаете, что раз человек стал гугенотом, он не может быть ни вором, ни предателем, ни сводником.

– Он с луны свалился! – воскликнул Рейнси.

– Что касается меня, – заметил Бевиль, – то если бы мне нужно было передать любовную записку гугенотке, я обратился бы к ее священнику.

– Несомненно, – возразил Мержи, – потому что вы привыкли давать поручения подобного рода вашим попам.

– Нашим попам… – произнес Водрейль, краснея от гнева.

– Бросьте ваши споры, наводящие тоску, – прервал их Жорж, заметив, что каждая реплика сопровождается все более и более оскорбительной остротой. – К черту ханжей всех лагерей! Я предлагаю: пусть каждый, кто произнесет слово «гугенот», «папист», «протестант», «католик», подвергается штрафу.

– Идет! – воскликнул Бевиль. – Он будет платить кагорским вином в трактире, где мы будем обедать.

Минуту длилось молчание.

– После смерти этого бедняги Ланнуа, убитого под Орлеаном, за графиней де Тюржи не числится ни одного любовника, – сказал Жорж, не желавший, чтобы друзья вернулись к богословским препирательствам.

– У кого хватит духу утверждать, что у парижанки нет любовника! – воскликнул Бевиль. – Одно только достоверно: что Коменж прижал ее к стене.

– Так, значит, поэтому-то маленький Наваретт от нее отступился, сказал Водрейль. Очевидно, он испугался такого страшного соперника.

– А Коменж очень ревнив? – спросил капитан.

– Ревнив, как тигр, – ответил Бевиль. – Готов убить всякого, кто осмелится любить прекрасную графиню. В конце концов, чтобы не остаться без любовника, ей придется взять Коменжа.

– Что же это за человек, способный внушить такой страх? – спросил Мержи, горевший безотчетным любопытством ко всему, что так или иначе, близко или отдаленно касалось графини де-Тюржи.

– Это, – ответил ему Рейнси, – один из наших самых утонченных дуэлянтов. Так как вы приехали из провинции, то позвольте мне объяснить вам значение этого специального термина. «Утонченный дуэлянт» – это волокита, достигший совершенства, дерущийся на дуэли по ничтожному поводу, даже если сосед заденет его краем плаща, даже если кто-нибудь сплюнет в четырех шагах от него. Одним словом, по любому столь же уважительному поводу.

– Коменж, – сказал Водрейль, – затащил однажды кого-то на Пре-о-Клер [18]. Сняли камзолы, обнажили шпаги. «Ведь ты Берни из Оверни?» – спрашивает Коменж. «Ничуть не бывало, моя фамилия Вилькье, я из Нормандии». «Тем хуже, заявил Коменж, я принял тебя за другого, но раз я тебя вызвал, то нужно драться», – и он лихо положил его на месте.

Каждый воспользовался случаем, чтобы рассказать о ловкости и воинственном духе Коменжа. Тема оказалась богатой, и этого разговора хватило настолько, что они вышли за город и дошли до трактира «Мавр», расположенного в саду, неподалеку от того места, где шла постройка Тюильрийского дворца. Там сошлось множество знакомых дворян и друзей Жоржа, и за стол сели большой компанией.

Мержи, сидевший рядом с бароном Водрейлем, заметил, как тот, садясь за стол, осенил себе крестом и шепотом, с закрытыми глазами, произнес слова странной молитвы: Laudas Deo, pax vtvts, salutem defundis et beata viscera Virgints Mariae, quae portaverunt aetern! Patris Fillum [19].

– Вы знаете латынь, господин барон? – спросил Мержи.

– Вы слышали мою молитву?

– Да, но, признаюсь вам, не понял ее.

– Сказать по чести, я не знаю латыни, я даже не знаю значения этой молитвы, но ей меня научила одна из моих теток, которой эта молитва всегда приносила пользу, и, с тех пор как я ею пользуюсь, она и на меня оказывает хорошее воздействие.

– Я представляю себе, что это латынь католическая, а поэтому для нас, гугенотов, она непонятна.

– Штраф! Штраф! – закричали сразу Бевиль и капитан Жорж.

Мержи исполнил требование великодушно и без споров, и на столе появились новые бутылки, не замедлившие привести компанию в веселое расположение духа.

Разговор вскоре стал более громким, и, пользуясь шумом, Мержи стал разговаривать с братом, не обращая внимания на то, что происходило кругом.

К концу второй смены блюд их уединенная беседа была нарушена неистовым спором, внезапно возникшим между двумя собутыльниками.

– Это вранье! – восклицал шевалье Рейнси.

– Вранье? – повторил Водрейль, и лицо его, бледное в обычном состоянии, помертвело еще более.

– Она честнейшая из женщин, целомудреннейшая из всех, – продолжал шевалье.

Водрейль горько улыбнулся, пожав плечами. Все взгляды устремились на участников этой сцены. Казалось, всякий хотел, не вмешиваясь, дослушать, чем кончится спор.

– О чем речь, господа? Когда кончится этот гомон? – спросил капитан, как всегда готовый остановить всякую попытку нарушить мир.

– Это вот наш друг шевалье, – спокойно ответил Бевиль, уверяет, что ла-Силлери, его любовница, целомудренная женщина, в то время как наш друг Водрейль утверждает, что это не так, что он сам знает кое-что по этому поводу.

Общий взрыв хохота, сопровождавший это заявление, увеличил ярость Рейнси, который горящими от гнева глазами смотрел на Водрейля и Бевиля.

– Я мог бы показать ее письма, – произнес Водрейль.

– Не верю этому! – воскликнул шевалье.

– Ну что же, – сказал Водрейль, зло усмехаясь, – я сейчас прочту этим господам какое-нибудь ее письмо. Возможно, что ее почерк им известен не хуже, чем мне, так как я не претендую быть единственным из числа осчастливленных ее записками и ее милостями. Вот записочка, которую я получил от нее не далее как сегодня.

Он сделал вид, будто шарит в кармане, собираясь достать оттуда письмо.

– Ты фальшивая глотка!

Стол был слишком широк для того, чтобы рука барона могла достать противника, сидевшего напротив.

– Я тебя заставлю проглотить эту ложь, пока ты не задохнешься! – воскликнул он и сопроводил этот выкрик бутылкой, брошенной в голову противника.

Рейнси избегнул удара и, стремительно отшвырнув стул, подбежал к стене, чтобы снять повешенную там шпагу.

Все вскочили: одни – чтобы вмешаться в ссору, большинство – чтобы отойти подальше.

– Перестаньте, вы сошли с ума! – воскликнул Жорж, становясь перед бароном, находившимся ближе к нему. Могут ли друзья драться из-за какой-то жалкой бабенки?

– Бутыль, брошенная в голову, все равно что пощечина – холодно сказал Бевиль. – Ну, дружок шевалье, шпагу наголо!

– Честный бой, честный бой! Расступитесь! – закричали почти все сотоварищи по обеду.

– Эй, Жано, запри дверь! – небрежно распорядился содержатель «Мавра», давно привыкший к таким сценам. – Если арбалетчики будут проходить, дозором и влезут сюда, они могут помешать благородным господам и повредить моему учреждению.

– Вы, что же, будете драться в столовой, как пьяные ландскнехты? – продолжал Жорж, желавший выиграть время. – Отложите хоть до завтра.

– До завтра? Пусть так, – сказал Рейнси и сделал движение, собираясь вложить шпагу в ножны.

– Наш маленький шевалье трусит, – произнес Водрейль.

Тогда Рейнси, расталкивая всех, кто стоял по дороге, бросился на своего противника. Оба с бешенством напали друг на друга. Водрейль имел время обернуть левую руку довольно старательно салфеткой и ловко воспользовался защищенной рукой, чтобы парировать секущие удары, между тем как Рейнси, пренебрегший этой мерой предосторожности, был ранен в левую руку. Однако он продолжал храбро биться, крикнув слуге, чтобы тот подал ему кинжал. Бевиль остановил слугу, заявив, что так как у Водрейля нет кинжала, то и противник не смеет его брать. Друзья шевалье запротестовали. Произошел обмен резкостями, и дуэль, несомненно, перешла бы в общую свалку, если бы Водрейль не положил всему конец, повалив противника, опасно ранив его в грудь. Он поспешно наступил на выпавшую у Рейнси шпагу, чтобы раненый не успел ее подобрать, и направил свою для смертельного удара.

Дуэльные законы допускали такую жестокость.

– Враг безоружен, – воскликнул Жорж и вырвал у него шпагу.

Шевалье не был ранен смертельно, но терял много крови. Как могли, перевязали ему рану салфеткой, в то время как он, принужденно смеясь, продолжал еще говорить сквозь зубы, что дело не кончено.

Вскоре появились монах с хирургом. Оба некоторое время поспорили из-за раненого. Хирург одержал верх; он распорядился перенести своего пациента на берег Сены и довез его в лодке до его квартиры.

В то время как слуги уносили окровавленные салфетки и замывали красные пятна на полу, другие ставили на стол бутылки. Что касается Водрейля, то он заботливо вытер шпагу, вложил ее в ножны, перекрестился и, с невозмутимым хладнокровием достав из кармана письмо, жестом пригласил всех замолчать и при всеобщем хохоте прочел первую строчку: «Дорогой мой, этот наводящий тоску шевалье, который не дает мне проходу…»

– Уйдем отсюда, – сказал Мержи брату; лицо его выражало отвращение.

Капитан последовал за ним.

Письмо настолько заняло общее внимание, что их отсутствия и не заметили.

Глава IV
Обращенный

Дон-Жуан. Как, ты принимаешь за чистую монету то, что я сейчас тебе сказал? И ты веришь, что мой язык был в полном согласии с моим сердцем?

Мольер, «Каменный гость»

Капитан Жорж вернулся в город с братом и привел его к себе домой. По пути они едва перекинулись несколькими словами. Сцена, которой они были свидетелями, оставила тягостное впечатление, невольно заставлявшее их молчать.

Эта ссора и неправильная дуэль, которая последовала за ссорой, не носили в себе ничего необычного для того времени. По всей Франции, из конца в конец, обостренная щепетильность дворянства приводила к самым роковым последствиям, так что, по скромному подсчету, за время царствования Генриха III и Генриха IV дуэльное неистовство стоило жизни большему количеству дворян, нежели десять лет гражданской войны.

Жилище капитана было изысканно обставлено. Шелковые занавески с цветами, пестрые ковры сразу привлекли внимание Мержи, привыкшего к большей простоте. Он вошел в кабинет, который брат называл своей молельней, очевидно потому, что слово «будуар» к тому времени не было еще придумано.

Дубовый аналой, украшенный великолепной резьбой, мадонна кисти итальянского мастера, кропильница, украшенная веткой букса, по-видимому, говорили о религиозном назначении этой комнаты. Однако ложе, покрытое черным шелком, венецианское зеркало, женский портрет, разнообразное оружие и музыкальные инструменты говорили о достаточно светских привычках владельца этого помещения.

Мержи бросил презрительный взгляд на кропильницу с буксовой веткой грустное напоминание о братском вероотступничестве. Маленький слуга принес варенье, сласти и белое вино: чай и кофе еще не были в употреблении, и для наших простоватых предков все эти изысканные напитки заменялись вином.

Мержи со стаканом в руке переводил взгляд с мадонны на кропильницу, а с кропильницы на аналой. Он глубоко вздыхал и, глядя на брата, небрежно развалившегося на ложе, произнес:

– Да, настоящий папист! Что сказала бы наша мать, будь она здесь?

Эти слова, по-видимому, больно задели капитана. Он нахмурил густые брови и сделал жест, словно прося не касаться этой темы. Но Мержи продолжал безжалостно:

– Возможно ли, чтобы ты всем сердцем отрекся от веры отцов так же, как отреклись твои уста?

– Вера отцов?.. Она никогда не была моей верой. Что? Чтобы я стал верить ханжеским проповедям ваших пасторов!.. Чтобы я…

– Бесспорно, гораздо больше смысла верить в чистилище, в силу исповеди, в папскую непогрешимость! По-твоему, лучше валяться на коленях перед грязными сандалиями капуцина! Придет время, и ты, пожалуй, не сможешь сесть за стол, не прочтя молитвы барона де-Водрейля.

– Послушай, Бернар, я ненавижу споры, в особенности на религиозные темы, но рано или поздно мне надо объясниться с тобой. И раз мы затеяли этот разговор, давай его закончим; я буду говорить с тобой откровенно.

– Значит, ты не веришь во все эти вздорные выдумки папистов?

Капитан пожал плечами и, спустив ногу на пол, стукнул каблуком и зазвенел широкой шпорой. Затем он воскликнул:

– Паписты, гугеноты! Суеверия со всех сторон. Я не умею верить в то, что кажется нелепым моему рассудку. Наши литании и ваши псалмы – все это чушь, которая стоит одна другой. Разница только в том, – добавил он улыбаясь, – что в наших церквах иногда слышишь хорошую музыку, в то время как у вас могут прямо истерзать ухо, привыкшее к красивым мелодиям.

– Нечего сказать, хорошее преимущество твоей веры есть из-за чего становиться новообращенным!

– Не называй, пожалуйста, её моей религией: в мою религию я верю не больше, чем в твою. С тех пор как я думаю самостоятельно, мой разум – со мной…

– Но…

– Ах, брось проповеди! Я наизусть знаю все, что ты можешь мне сейчас сказать. У меня тоже были свои надежды и страхи. Ты думаешь, я не сделал усилий, чтобы сберечь счастливые суеверия детских лет? Я читал писания всех наших богословов, чтобы в них найти утешение в сомнениях, меня устрашавших; я добился только того, что они разрослись. Одним словом, я не мог верить и больше не смогу верить. Вера – это драгоценный дар, в котором мне отказано. Но ни за что на свете я не стану лишать других этого дара.

– Мне жаль тебя.

– В добрый час! Ты прав… Как протестант, я не верил проповедям; ставши католиком, я не верю обедням. Да, в самом деле, черт побери, ужасов наших гражданских войн разве недостаточно, чтобы с корнем вырвать самую крепкую и сильную веру?

– Жестокости – это дело рук человеческих, дело людей, исказивших слово божие.

– Это не твой ответ. Но ты сам признаешь за благо, что я еще не убежден тобой. Не понимаю я нашего бога и не смогу его понять. А если бы я стал верующим человеком, то это случилось бы, как говорит наш друг Жодель, «с принятием на себя ответственности перед кредиторами не свыше стоимости наследства…»

– Хорошо, но если обе религии тебе безразличны, тогда зачем же это отступничество, принесшее столько горя твоей семье и друзьям?

– Я двадцать раз писал отцу, чтобы объясниться с ним и оправдать себя, но он швырял мои письма в огонь, не распечатывая, и третировал меня хуже, чем злодея.

– Мать и я не одобряли этой чрезмерной строгости, и если бы не приказания…

– Я не знаю, что обо мне думали. Не все ли равно?.. Вот что меня заставило решиться на этот опрометчивый поступок, которого я, конечно, не повторил бы, если бы..

– Ага, я всегда был уверен, что ты раскаешься!

– Я раскаюсь? Нет, так как я считаю, что не совершил ничего дурного. Когда ты еще был в школе, занимался латынью и греческим языком, я уже носил панцирь, повязал белый шарф и сражался в первых рядах во время нашей первой гражданской войны. Ваш маленький принц Конде, которому ваша партия обязана несчастливыми промахами, – ваш принц Конде уделял вашему делу лишь время, свободное от любовных похождений. Меня любила одна дама; принц попросил меня уступить ее ему. Я отказался. И вот он – мой смертельный враг. С тех пор он искал всяческих средств, чтобы меня убить…

…И этот наш красавец-принц
Свою любовницу целует…

Он указывает на меня партийным фанатикам, как на чудовище разврата и безбожия. А между тем у меня была только одна любовница, и я был ей верен. Что касается моего безбожия, то я никому им не угрожал, с какой же стати было объявлять мне войну?

– Никогда я не думал, чтобы Конде был способен на такую грязь!

– Он умер. Вы сделали из него героя. Так всегда бывает на свете. У него были кое-какие достоинства. Он умер храбрецом. Я ему простил. Но тогда он был всемогущ, и ему казалось преступлением, что бедный дворянин вроде меня осмелился противиться ему.

Капитан немного походил по комнате и продолжал голосом, который выдавал все нарастающее волнение:

– Все попы, все ханжи в армии вскоре напали на меня. Я так же мало обращал внимания на их лай, как на их проповеди. Один из придворных принца, желая выслужиться перед ним, назвал меня в присутствии всех наших капитанов развратником. Он получил за это пощечину, и я его убил. В нашей армии каждый день случалась дюжина дуэлей, и генералы делали вид, что их не замечали. Но для меня сделали исключение. Принц решил сделать меня предметом примерного наказания для всей армии. По просьбе всех генералов и, должен признаться, по просьбе адмирала я получил помилование. Но ненависть принца не получила утоления. В битве при Жазнейле я командовал отрядом стрелков. Я был первым в стычке. В двух местах выстрелы из аркебузы вдавили мой панцирь… Левая рука была пробита копьем. Все это говорило, что я не щадил себя. Я не имел и двадцати человек около себя. А на нас двигался батальон королевских швейцарских стрелков. Принц Конде приказывает мне броситься на врага… Я прошу у него две роты рейтаров… и… он обзывает меня трусом.

Мержи встал и подошел к брату с сочувственным видом. Капитан, расхаживая, продолжал говорить, глаза его гневно сверкали.

– Он назвал меня трусом перед лицом всех этих господ в позолоченных доспехах, которые через несколько месяцев бросили его в районе Жарнака и позволили его убить… Я подумал, что мне надо умереть. Я бросился тогда на швейцарцев, поклявшись, что если я уцелею по счастливой случайности, то впредь не встану на защиту дела столь бесчестного принца. Тяжело раненный, я был сброшен с лошади. Еще секунда, и я был бы убит. Но один из свиты герцога Анжуйского, Бевиль, этот безумец, с которым мы обедали, спас мне жизнь и представил меня герцогу. Со мной хорошо обошлись. Я был полон жажды мести. Меня обласкали, уговорили поступить на службу к тому, кто оказал мне благодеяние: к герцогу Анжуйскому; читали мне латинские стихи:

Omne solum forti patria est ut piscibus aequor.
[20].

Я с негодованием смотрел, как протестанты призывали чужестранцев на нашу родину… Но почему не открыть тебе единственную настоящую причину, приведшую меня к моему решению? Я жаждал мести: я сделался католиком, надеясь встретиться на поле битвы с принцем Конде и там его убить. Но подлецу выпало на долю получить с принца Конде мой долг… Обстоятельства, при которых он был убит, почти принудили меня забыть мою ненависть. Я видел его истекающим кровью, брошенным на поругание солдатам. Я вырвал его тело из их рук и покрыл его своим плащом… Но я уже нанялся к католикам, я командовал их эскадроном и не мог их остановить. К счастью, как мне кажется, я все-таки смог оказать кое-какие услуги моей прежней партии: я старался, насколько был в силах, смягчать ярость религиозной войны и счастлив тем, что спас жизнь некоторым из старых друзей.

– Оливье де-Басвиль всюду говорит, что он тебе обязан жизнью.

– И вот теперь католик, продолжал Жорж более спокойным тоном. – Эта религия не хуже других: с их святошами ладить нетрудно. Вот, посмотри, красавица-мадонна; но ведь это же портрет итальянской куртизанки. Ханжи восторгаются моей набожностью, потому что я крещусь на эту мнимую богоматерь. Поверь мне, с ними куда легче сговориться, чем с нашими пасторами. Я живу, как хочу, делая очень незначительные уступки мнению толпы. Ну вот: нужно идти к обедне, я хожу иногда, чтобы полюбоваться на хорошеньких женщин. Нужно иметь духовника, ну и черт с ним! Я завел себе бравого монаха, бывшего кавалерийского стрелка, который за одно экю дает мне индульгенцию с отпущением грехов, а в придачу берется разносить мои любовные письма своим духовным дщерям. Черт возьми, да здравствует обедня!

Мержи не мог удержаться от улыбки.

– Вот тебе пример, – продолжал капитан. – Возьми мой молитвенник. – Он швырнул ему роскошно переплетенную книгу в бархатном футляре с серебряными застежками. – Этот часослов стоит протестантского молитвенника.

Мержи прочел на корешке: «Придворный часослов» [21].

– Великолепный переплет, – сказал он, с отвращением возвращая книгу.

Капитан открыл ее и возвратил улыбаясь. Тогда Мержи прочел титульный лист: «Наиужаснейшая жизнь великого Гаргантюа, отца Пантагрюеля, составленная господином Алкофрибасом, извлекателем квинтэссенции».

– Ну, что можно сказать о такой книге? – воскликнул капитан со смехом. – Я ценю ее гораздо больше, чем все богословские тома Женевской библиотеки. Говорят, что автор этой книги был полон богатых знаний, но не сделал из них надлежащего употребления.

Жорж пожал плечами.

– Прочти этот том, Бернар, а потом поговоришь со мной о прочитанном.

Мержи взял книгу. Потом, помолчав немного, сказал:

– Меня сердит то, что чувство досады, безусловно справедливое, увлекло тебя к поступку, в котором ты, возможно, раскаешься со временем.

Капитан опустил голову и, устремив глаза на ковер расстилавшийся у него под ногами, казался занятым рассматриванием узора.

– Что сделано, то сделано, – произнес он наконец подавленным голосом. – Быть может, настанет время, и я вернусь к протестантизму, – прибавил он веселее. – Бросим этот разговор! И дай мне клятву не касаться больше этих скучных тем.

– Надеюсь, что твои собственные размышления сделают больше, чем мои рассуждения и советы.

– Пусть так. Теперь побеседуем о твоих делах. Что ты думаешь делать при дворе?

– Надеюсь представить адмиралу достаточно хорошие рекомендации, чтобы он оказал мне милость принять меня в свою свиту на время предстоящей нидерландской кампании.

– Плохой план! Не следует дворянину, с храбростью в сердце, со шпагой на бедре, с легким сердцем становиться слугой. Зачисляйся добровольцем в королевскую гвардию. Хочешь в мой отряд легкой кавалерии? Ты совершишь поход, как и все мы, под начальством адмирала, но по крайней мере не будешь никому слугой.

– Не имею никакого желания поступать в королевскую гвардию и даже испытываю к этому некоторое отвращение. Я не возражал бы против того, чтобы служить солдатом в твоем отряде, но отец настаивает, чтобы первый поход я совершил под непосредственной командой адмирала.

– Узнаю вас, господа гугеноты! Вы все проповедуете единство, а внутри больше, чем мы, таите старые счеты.

– Почему?

– Да как же! В ваших глазах король – это деспот, это библейский Ахав [22], как зовут его ваши пасторы. Да что мне с тобой говорить об этом! По-вашему, он даже не король, а захватчик, ибо после смерти Луи Тринадцатого во Франции королем является Гаспар Первый [23].

– Неудачная шутка!

– В конце концов все равно, будешь ли ты на службе у старого Гаспара или герцога Гиза. Господин де-Шатильон командует армией, и он тебя будет учить военному делу.

– Да, его уважают даже враги.

– Некий пистолетный выстрел попортил его репутацию.

– Он доказал свою невиновность. К тому же вся его жизнь служит опровержением его причастности к гнусному убийству Польтро [24].

Знаешь латинскую истину: «Fecit cul profull» [25]. Не будь этого пистолетного выстрела, Орлеан был бы взят.

– В конечном счете у католиков в армии стало меньше одним человеком.

– Да, но человек человеку рознь. Неужто ты не слыхал дрянных стихов, которые стоят ваших псалмов:

Если шайка Гизов еще цела,
То и для Мере найдется дело.

– Ребячьи угрозы, и ничего больше! Если бы я принялся перечислять все преступления Гизов и их приверженцев, то получилась бы длинная ектенья. В конце концов, будь я королем, я приказал бы для водворения мира во Франции посадить в хороший кожаный мешок всех Гизов и Шатильонов, затянул бы его натуго и даже зашил бы, а потом приказал бы швырнуть его в воду, привязав к нему тысячефунтовый груз, чтобы ни один уж не мог вынырнуть. Есть еще немало людей, которых я бы посадил в этот мешок.

– Как хорошо, что ты не французский король!

Разговор принял более веселое направление: бросили политику и богословие, начали рассказывать друг другу о мелких приключениях, происшедших со времени их разлуки. Мержи был достаточно откровенен и угостил брата своей историей, происшедшей в таверне «Золотой лев». Брат хохотал от души и много шутил по поводу потери восемнадцати золотых и прекрасного темно-бурого коня.

Послышался колокольный звон в соседнем храме.

– Черт возьми! воскликнул капитан. – Идем сегодня вечером на проповедь; я уверен, что будет очень забавно.

– Благодарю. Но у меня еще нет желания менять вероисповедание.

– Пойдем, дорогой мой, пойдем! Сегодня будет говорить брат Любен. Этот монах так потешно говорит о вопросах веры, что народ толпами валит на его проповеди. К тому же сегодня весь двор будет в церкви Сен-Жака. Стоит посмотреть.

– А графиня де-Тюржи там тоже будет и снимет свою маску?

– Да, да, конечно будет. Если ты хочешь записаться в очередь искателей, то не забудь при выходе с проповеди занять место у церковных дверей и предложить ей святой воды. Вот тоже очень приятный обряд католической религии. Господи, сколько миленьких ручек я пожимал, сколько любовных записок передал, предлагая святую воду!

– Не знаю почему, но эта святая вода вызывает у меня такое омерзение, что, кажется, ни за какую цену не окунул бы я в нее пальца…

Капитан прервал его взрывом смеха. Братья взяли плащи и пошли в церковь Сен-Жака, где уже было в сборе многочисленное светское общество.

Глава V
Проповедь

Мастер работать глоткой, ловкач

по части чтения часослова, за один

дух проорать обедню или оттрепать

всенощную; ну одним словом, определяя

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Рейтар – Искаженное немецкое слово Reuter (всадник), по-французски – reitre. Рейтары – наемная конница во французских войсках XV–XVII веков. – Здесь и далее примеч. переводчика

Вернуться

2

Старинное бескурковое кремневое оружие

Вернуться

3

Плотная шелковая ткань с вытканным узором

Вернуться

4

Длинное пышное платье

Вернуться

5

Ироническое прозвище гугенотов, данное им католиками

Вернуться

6

В первую гражданскую войну (1562–1563) войска принца Конде осадили Орлеан, в котором засели католики во главе с герцогом Франсуа Гизом. Город сдали после убийства Франсуа Гиза

Вернуться

7

В федеральной Франции судья, представляющий власть сеньора в округе

Вернуться

8

Знаменитый французский полководец, один из вождей гугенотов

Вернуться

9

Легкая кавалерия, разведчики

Вернуться

10

Гревская площадь в Париже – место казни преступников

Вернуться

11

Комический персонаж одной старинной народной песни

Вернуться

12

Рукоятка шпаги с широкой чашкой

Вернуться

13

Здесь подразумевается заговор гугенотов в городе Амбуазе

Вернуться

14

Кличка, данная протестантам

Вернуться

15

Удачливый Пётр

Вернуться

16

Наемные немецкие войска, пехотинцы

Вернуться

17

Волшебница-чаровница, задержавшая силой чар на своем острове Одиссея, героя «Одиссеи» Гомера

Вернуться

18

Классическое место дуэлей

Вернуться

19

Хвала богу, мир живым, спасение погребенным и благословенно чрево девы Марии, носившее сына предвечного отца

Вернуться

20

Сильному человеку земля всюду родина, как рыбе вода

Вернуться

21

Церковная книга, содержащая молитвы и церковные песнопения

Вернуться

22

По библейскому сказанию царь израильский, за грехи свои и своей жены Иезавели навлекший гнев божий на свой народ. Прославился беспощадной жестокостью в боях

Вернуться

23

Имя адмирала Колиньи. Католики утверждали, что Колиньи претендует на корону, и потому называли его Гаспаром I

Вернуться

24

Польтро де-Мере – убил Франсуа Великого, герцога де-Гиза, при осаде Орлеана

Вернуться

25

Сделал тот, кому это выгодно

Вернуться