Александр Тамоников
Последний шторм войны

© Тамоников А. А., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Глава 1

«Дорогая моя Альма!

Пишу тебе в эти тревожные дни, когда в небе над Германией сгущаются тучи, а в воздухе уже пахнет грозой. Я не мог не поделиться с тобой своими мыслями, хотя знаю, что каждое мое слово сейчас – словно шаг по тонкому льду. Но ты должна понять, что чувствует твой отец и почему сердце мое разрывается от боли за нашу страну и из-за страха перед кончиной нашей нации. Я пишу тебе в надежде, что ты поймешь, что пропасть, в которую стремится Германия, бездонна.

Я видел много войн, Альма. Видел, как гибнут люди, как рушатся империи, как мечты о величии превращаются в пепел. И сейчас я вижу, как Германию ведут к пропасти те, кто ослеплен жаждой власти. Они говорят о мировом господстве, о покорении других народов, но не понимают, что это путь к гибели. Особенно – война с русскими.

Я знаю Россию. Я знаю ее бескрайние просторы, ее суровый климат, ее народ – терпеливый, стойкий, непокорный. Наполеон тоже думал, что сможет сломить их, и чем это кончилось? Разгромом. Разрухой. Позором. И мы, если пойдем по этому пути, повторим его ошибку, то заплатим еще более страшную цену.

Я не могу поддерживать этот безумный марш к войне и подал прошение об отставке, чтобы уединиться в нашем имении в Висмаре. Нацизм, с его ненавистью и высокомерием, ведет нас не к славе, а к катастрофе. Я не хочу, чтобы немецкие матери теряли сыновей, чтобы наши города превращались в руины, чтобы имя Германии стало символом разрушения и горя.

Альма, если со мной что-то случится, помни: я не против своей страны и своего народа, а за их спасение. Я мечтал, чтобы Германия осталась великой не благодаря силе оружия, а благодаря силе разума, чести и человечности.

Береги себя, моя дорогая.

Твой любящий отец, Георг Лоренц. Август 1939»

Женщина держала перед собой листок бумаги, исписанный ровным аккуратным почерком. Отец был аккуратен всегда и во всем. Это касалось не только его одежды, почерка, порядка в доме. Он был аккуратен в выборе друзей, и поэтому друзей у него почти не было. Отец был аккуратен в выборе жены и поэтому женился очень поздно. Женщина из старой немецкой фамилии тоже долго не могла выйти замуж. Беременность протекала сложно, а потом мать Альмы умерла во время родов, так и не увидев дочери. А дочь так и не увидела своей матери.

«Отец, ты был мне всем, даже матерью. Пусть строгой, но никто и никогда не давал дочери столько тепла и любви, как ты. Но ты умер в одиночестве, меня не было с тобой рядом в этот скорбный и тяжкий для тебя час. Врачи сказали, что ты умер тихо, во сне, и я молю Бога, чтобы так все и было. Как часто мне тебя не хватает, отец…»

Женщина не заметила, как слеза скатилась по ее лицу и упала на лист бумаги.

Шелестов расправил складки гимнастерки под ремнем. Кожаная портупея чуть слышно скрипнула под его пальцами. Новая форма, новые ремни, приятно пахнущие кожей. Странно, зачем Платов приказал группе явиться к нему в таком виде, включая и орденские планки, и нашивки за ранения. Приказ Платов передал по телефону, а к вечеру группа прибыла в полном составе в хозяйственное управление, чтобы получить новенькое обмундирование. Оперативников удивило то, что им не выдали, как обычно, через окошечко в стене свернутые гимнастерки, бриджи, а пригласили в отдельную комнату.

– Что происходит, ребята? – настороженно спросил Буторин. – Что-то мне это напоминает. Не находите?

– Типун тебе на язык, – буркнул Коган, проходя вдоль стены.

Ничего тревожного Борис не видел. Стулья, столы, на стенах таблицы и плакаты с образцами военной формы Красной Армии: зимняя, летняя, повседневная, парадная, для строя… Собственно, произошедшее дальше и было продолжением этой странной и непривычной процедуры. Женщины в голубых халатах стали выносить и раскладывать на столах тщательно отутюженную форму для каждого из офицеров с уже пришитыми погонами, орденскими планками. Пришлось переодеваться в кабинках за занавесками. Оперативники переглядывались, все еще не понимая странных приготовлений. Объяснения появились, но уже в кабинете наркома, куда Платов повел группу, как только они явились по вызову начальства.

– Вот они, – как-то странно произнес Берия, когда Платов и оперативники вошли в кабинет.

Нарком дочитал какой-то документ и поднял глаза на визитеров. По всему было видно, что мысли Берии сейчас были где-то далеко. Наконец, его внимательный взгляд скользнул по фигурам офицеров. Платов, одетый в военный китель, сделал шаг в сторону, видимо, чтобы не портить впечатление от внешнего вида группы.

– Ну так я и предполагал, – кивнул Берия. – Можете садиться. Тем более что форма на вас должна немного обмяться, а то вы будете на первых порах выглядеть, как манекены из хозяйственного управления.

Оперативники расселись на стульях у стены, выжидающе глядя на наркома. Берия взял со стола остро отточенный карандаш и, поигрывая им между пальцами, откинулся на спинку стула. Взгляд под стеклами очков стал сосредоточенным, жестким. И сразу исчезло ощущение предвкушения чего-то парадного, может быть, праздничного, о чем, грешным делом, оперативники начали подумывать в примерочной хозяйственного управления. Война явно шла к завершению. Не чувствовать этого мог только слепой, глухой или очень глупый человек. Советские войска освобождали Восточную Европу от нацистов, Красная Армия стояла у ворот Берлина, у самого логова гитлеровского режима. Союзные войска подходили с запада к Одеру. Очевидно, Берия снова запланировал какую-то операцию или оперативную комбинацию, и ему срочно понадобилась именно группа Шелестова.

И Берия заговорил как раз о том, что война близка к победному завершению. И о том, что это совершенно не значит, что нужно расслабиться и готовиться почивать на лаврах. Как раз наоборот, сейчас следовало готовиться к еще более сложным и более масштабным тайными битвам. И с секретными службами подыхающего рейха, и, как это ни может показаться странным на первых порах, с секретными службами союзников, которые никогда не были на все сто процентов союзниками.

– Я бы назвал их временными попутчиками, – сформулировал эту мысль Берия. – Удобно было ехать в одном трамвае и делать вид, что подсказывают нам нужное направление и хвалят нас же за мастерство управления этим трамваем. Но сейчас не об этом.

Оперативники переглянулись. Лицо Платова, сидевшего рядом, было, как всегда, непроницаемым. И сейчас важным было не выражение лица Платова, а то, что говорил Берия. И о близком завершении войны он завел разговор не зря. Да и сами оперативники уже давно замечают определенные признаки близкой победы и перестройки многих структур государства в соответствии с приближающимися событиями. И они услышали то, о чем уже сами стали догадываться.

– Началось плановое сокращение личного состава СМЕРШ, – сказал нарком. – Это неизбежный процесс, ведь армия уже освободила свою землю и перешла границу. Появился еще один важный и огромный объем работы, которую предстоит проделать и органам контрразведки в том числе. После освобождения территорий, находившихся ранее под пятой немецкого фашизма, Красная Армия освободила множество концентрационных лагерей. Там содержались не только граждане других стран, но и советские военнопленные. Какую-то часть работы по проверке бывших военнопленных удается делать на местах, но многие возвращаются на Родину, и здесь во временных лагерях идет проверка, мы пытаемся выявить предателей, пособников фашистов, тех, кто запятнал себя преступлениями против собственного народа. С каждым человеком придется разбираться отдельно. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы бывшие военнопленные попали под одну репрессивную гребенку. Да, позиция партии и правительства, командования Красной Армии остается прежней – боец или командир Красной Армии не имеет права сдаваться врагу. Но надо же и учитывать обстоятельства, при которых человек попал в плен. Да, есть виновные, но нужно разобраться и с теми, кто там, на оккупированной территории, искупил свою вину перед Родиной, смыл кровью позор плена. Вы меня понимаете?

– Так точно, товарищ нарком, – за всех ответил Шелестов. – Вы хотите бросить группу на работу с бывшими военнопленными?

– Это хорошо, что понимаете, – кивнул Берия. – Но не спешите с выводами. Вы получите конкретный приказ, в котором вам будет четко поставлена задача. Это сделает Петр Анатольевич, а я хочу, чтобы вы поняли ситуацию. Мы ждем лавину военнопленных. И чем раньше мы возьмемся за работу, тем будет проще выявить врагов и не дать пострадать невинным. Есть и еще одно направление, которое не менее важно. И вот это направление для вас, здесь вам работать. Это немецкие военнопленные, которые сидят в наших лагерях. У нас есть опасения, что там прячутся, отсиживаются и ждут возвращения на родину под личиной обманутых простых рабочих и служащих матерые разведчики, каратели, эсэсовцы. Есть в лагерях для немецких военнопленных и наших вернувшихся из плена вражеская агентура, которая ждет своего часа, чтобы начать действовать…

Когда оперативники вышли от наркома и оказались в кабинете Платова, первым не удержался от вопроса Буторин:

– Петр Анатольевич, а что за фокус такой был сегодня утром в хозчасти? Нам только что губы помадой не красили и проборы на голове не укладывали.

– Это часть плана наркома, – ответил комиссар госбезопасности. – И в этой части я с ним согласен. Вы, появляясь в лагерях для военнопленных, среди наших ли вернувшихся в Советский Союз офицеров, немецких ли пленных, должны выглядеть на сто процентов подтянутыми, аккуратными. С эдаким послевоенным лоском, а не как вчерашние окопники, которые уже забыли, как правильно подшивать подворотнички на гимнастерках. Вы должны внушать уважение и своим внешним видом держать определенную дистанцию. Демонстрировать, что все, теперь наступает другое время, война кончается, и думаем мы уже иными категориями. Психологическая сила образа, внешнего вида.

– Как-то замысловато это все, – пожал плечами Буторин. – Могли бы вообще в таинственность играть в гражданских костюмах, со шляпами и при галстуках.

– Тут ты не прав, Витя, – неожиданно вмешался Сосновский, который с самого утра не проронил ни слова, и товарищи стали подумывать, что у Михаила что-то случилось на личном фронте. – С нашими бывшими военнопленными этот номер не пройдет. Не вызовут твой костюм да шляпа должного уважения и страха. Они в тебе увидят человека, который не нюхал пороха и всю войну кантовался по тылам. А тут с орденскими планками, с нашивками за ранения, весь подтянутый и гладко выбритый. Это уважение, зависть и немного страх. А уж про немцев я вообще молчу. Военная косточка, они же никого всерьез воспринимать не будут, кто военный мундир не носит. Ты хоть на каком угодно правильном немецком языке с ними разговаривай, они тебя не поймут, сугубо гражданского. У них военная каста, а это многое значит.

– Думаю, что с этим вопросом мы разобрались, – прервал диалог Платов. – Теперь перейдем к сути вашего задания. Вы будете одной из многочисленных групп, которые уже начали работу в этом направлении. Направление, прямо скажу, послевоенное, хотя война еще формально не кончилась. Но активизировать эту работу необходимо уже сейчас, а еще лучше начать было ее вчера. Работа с потоком пленных немцев и возвратившихся из плена бойцов и командиров Красной Армии. Увеличение объема работы с населением на ранее оккупированной немецко-фашистскими войсками территории. Все эти факторы требуют усиления агентурно-оперативной и следственной работы.

– Я так понимаю, что нам будет очерчен какой-то географический круг лагерей для работы? – спросил Шелестов.

– Да, я выбрал несколько лагерей, в которых ведется работа следователями и появилась агентурная информация, интересующая именно нас. Я бы рекомендовал вам обращать внимание и на женскую часть этих лагерей. Разумеется, там работают следователи-женщины, но мы вольны нарушать свои же правила. Не торопитесь сразу погружаться с головой в дела конкретных личностей, не ознакомившись с общей обстановкой, настроением людей в этих лагерях. Хотя вы и сами понимаете все нюансы этой работы. Уж вашу-то группу мне учить нечему.

…Лагерь, в который прибыла группа, размещался на месте рабочего поселка неподалеку от Твери. Бараки, в которых до войны жили рабочие, переоборудовали, наспех приспособив под временное содержание большого количества людей. Сломав внутренние перегородки, бараки с выделенными комнатами, рассчитанными на 4–6 человек, теперь превратили в подобие казарм. Собственно, бараки и изначально были приспособлены только под временное размещение людей, возможно, только на летний период. Длинные, низкие, сколоченные из грубо обработанных досок, плохо утепленные. Внутри – двух- или трехъярусные нары с тонким слоем соломы вместо матрасов. Окна зарешечены, многие окна с разбитыми стеклами, и их наспех забили досками.

Шелестов шел по бараку, рассматривая людей, которые в ответ настороженно провожали взглядом незнакомого подполковника. Оперативник обратил внимание на то, что люди жмутся друг к другу. В бараке было холодно, хотя здесь стояли две печки-буржуйки.

– Как часто топят в помещении печки? – спросил Шелестов своего сопровождающего – лейтенанта НКВД из конвойного подразделения.

– По утвержденному расписанию, – бойко ответил лейтенант, – утром в шесть часов и вечером в двадцать один час.

«Да, – подумал Шелестов, – не намного лучше, чем в немецком лагере. В двух предыдущих лагерях условия содержания бывших военнопленных советских офицеров были намного лучше. Там лагеря были больше похожи на общежития, а здесь… Тусклое освещение запыленными лампочками под потолком, которые и горят-то не всегда, лишь вечерами, создавая только полумрак. О санузле вообще не хотелось думать – выгребная яма во дворе, деревянные уборные с промерзшими дырами. Хотя бы умывальники находились внутри барака, а не на улице – жестяные корыта с ледяной водой».

Снова и снова Шелестов вглядывался в лица людей. Что чувствуют, о чем думают эти люди – бывшие командиры Красной Армии, прошедшие немецкий плен, а теперь оказавшиеся в положении подозреваемых? Страх, злость, отчаяние, обиду? Или уже равнодушие к своей судьбе, нечеловеческую усталость? Ведь никто из этих людей не знает, что с ними будет. Те, кто предал, боится, что предательство вскроется, те, кто честно служил Родине, боятся, что им не поверят. Одних отпустят, других отправят в штрафбат, третьих – в ГУЛАГ. Даже между собой разговоры осторожные. Шелестов понимал, что все они прошли через ад плена, голод, издевательства, а теперь их допрашивают, как предателей. И теперь у некоторых уже нет сил бороться. Они видели слишком многое, чтобы верить в скорое освобождение.

Ежедневные многочасовые допросы с пристрастием. Следователи НКВД выясняют, как человек попал в плен, не сотрудничал ли с немцами, не завербован ли ими. Изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц эти люди ждут решения своей судьбы. Их вина не доказана, формально они не являются преступниками, но содержат их как преступников и относятся к ним так же. Надо через Платова как-то повлиять на руководство этим лагерем. В других все же не такие нечеловеческие условия. А еще, как выяснилось, этих людей, находящихся в статусе подозреваемых, а не заключенных, могут гонять на тяжелые работы: разгрузку, стройку, лесоповал. Вот вам и общее настроение: гнетущее, мрачное. Люди измождены, многие больны. Одни цепляются за надежду, что их оправдают, другие уже смирились с худшим. Они воевали, страдали, а теперь их считают врагами. Это место, где даже те, кто выжил в фашистском аду, могут сломаться – от безысходности, от страха, от осознания, что Родина им не верит.

Начальника лагеря майора Терехова Шелестов до обеда так и не смог застать в своем кабинете. Дежурный все время ссылался на различные дела майора и при разговоре бледнел перед подполковником из главного управления НКВД. Оставалось надеяться на то, что и Терехов с некоторой опаской может относиться к негодованию подполковника из Москвы, с самой Лубянской площади. И Шелестов решился рявкнуть как следует на дежурного, чтобы тот срочно вызвал в кабинет майора Терехова.

Начальник лагеря явился через десять минут в грязных сапогах. Плечо его шинели было испачкано в извести, а во взгляде было озабоченное выражение. Майор хотел было отдать честь, как и положено, но ладони у него были тоже в извести и даже в саже. Прикладывать грязную руку к головному убору для отдания чести было, мягко говоря, по армейским законам просто неприлично. Майор вытянулся перед Шелестовым.

– Прошу извинить, товарищ подполковник, я не знал, что вы меня ищете, я думал, что вы прибыли по своему делу и им занимаетесь. Разрешите, я хоть умоюсь, а потом мы побеседуем.

С помощью миловидной помощницы, девушки с сержантскими погонами, он снял шинель и ушел в смежную комнату. Шелестов тоже снял шинель и уселся за приставной стол ожидать Терехова. Закурив, он принялся осматривать кабинет. Стены обшиты струганой рейкой, стол и стулья явно самодельные, кустарного производства. Но сделаны качественно и даже красиво. Видать, Терехов сюда прибыл из ГУЛАГа и сумел и здесь организовать быт, пользуясь трудом и умением «сидельцев». На стенах, судя по следам и оставшимся гвоздям, совсем недавно что-то висело. То ли украшения, то ли картины, а может, красивое оружие: какие-нибудь сабли, кинжалы, пистолеты.

Вошел Терехов, умытый, причесанный, подтянутый, только какой-то исхудавший, с ввалившимися щеками. Он подошел к двери и крикнул своей помощнице, чтобы принесла чаю, закрыл дверь и уселся за свой стол.

– Не чаи нам с вами распивать надо, товарищ майор, а делом заниматься, – недовольно отозвался Шелестов.

Майор странно посмотрел на гостя, окинул взглядом орденские планки, нашивки за ранения, потом глянул на свои наручные часы и с каким-то терпеливым сожалением ответил:

– Ну чаю мы все-таки с вами попьем, товарищ подполковник. Хоть так немного согреемся. Я вот сегодня еще не завтракал, да и обед не предвидится. Так я вас слушаю!

– Согреемся? – прищурился Шелестов. – А вы знаете, какая температура у вас в бараках? Вы знаете, в каких условиях содержатся у вас люди, которым, кстати, не предъявлено еще обвинение, они не осужденные, а только подозреваемые, проверяемые? Они советские люди, офицеры, которые в большинстве еще и прошли ад фашистских лагерей.

– Знаю, товарищ подполковник, – кивнул Терехов, со спокойствием выдержав гневный взгляд московского гостя. – Третьи сутки у нас ведутся постоянные замеры температуры. Дров, чтобы топить печки, чаще не хватает, в стенах бараков дыры, а температура в помещении зависит не от того, сколько топить, а от того, как прекратить потери тепла. Завтра должны прибыть травяные маты и горбыль с пилорамы. Начнем своими силами утеплять стены. Дополнительные одеяла в пути, брезент на потолки для уменьшения потери тепла заказан. Больные, к сожалению, есть, и даже умершие. Двое умерших в прошлом месяце. И шестеро в больнице с воспалением легких. Выживут или нет, я не знаю. За последние четыре дня новых заболевших нет.

– Что вы мне все про какие-то последние четыре дня говорите? – сдерживая раздражение, спросил Шелестов.

– Так я здесь начальником всего четыре дня, товарищ подполковник, – спокойно ответил майор. – Полковник Хайлов, который был до меня, снят и куда-то переведен. Не знаю.

И только тут Шелестов обратил внимание, что у майора довольно приличный набор государственных наград. И количество планок на груди не меньше, чем у самого Шелестова. Четыре дня? Черт, вот ведь как неудобно получилось. Человек с первых дней окунулся с головой в работу, условия содержания улучшать. И раз предшественника сняли, значит, начальство в курсе проблем и помогает решать эти проблемы, а я явился тут с критикой, важный гусь из Москвы! Шелестов вздохнул и, собрав волю в кулак, улыбнулся через силу и сказал:

– Прошу меня простить, товарищ майор. Не разобрался в ситуации, вот и накинулся на вас с претензиями. Просто страшно за людей стало.

– Мне тоже, – кивнул Терехов. – Я как приехал, мне сразу блокадный Ленинград стал мерещиться.

– Ленинград? Вы там…

– Да, был. Безвылазно. 21-я стрелковая дивизия войск НКВД. Потом в госпиталь попал, чуть не комиссовали. Упросил оставить хотя бы не в строевых частях, на хозяйственной работе, но лишь бы при деле.

Когда принесли чай, офицеры разговорились. Терехов рассказал, что следователи не любили его лагерь и подолгу тут не задерживались, хотя для них были оборудованы относительно теплые комнаты для допросов. У него сложилось впечатление, что следователи старались всех подвести под статью об измене Родине, потому что так было проще и не надо проверять, выискивать доказательства, что человек в плену вел себя достойно и даже был в составе подполья, бежал, воевал в партизанском отряде. Атмосфера в бараках Терехову тоже не понравилась. К нему как к новому начальнику лагеря обращались люди, рассказывали. Но сам, самостоятельно он фильтровать людей не мог, для этого пришлось бы самому устраивать следствие и подключать для работы с бывшими пленными всех подчиненных. Единственное, что он мог сделать, – это хотя бы отделить помещение старших офицеров.

– Я могу познакомиться с личными делами?

– Да, конечно, – кивнул Терехов. – Я предупрежден о вашем задании, и вы получите полную информацию, какой только я располагаю. Есть и у меня свое представление о том, кто здесь достоин внимания. У предшественника была широкая агентура. Так ко мне в первый же вечер кинулись «стучать», простите за лагерный жаргон, дополнительную пайку вымаливать. Есть тут люди, как мне кажется, с чужими документами. Парочка судимых, это точно, но выдают себя за младших офицеров.

Сосновский подъехал на машине к крепкому кирпичному трехэтажному зданию с окнами, забранными железной решеткой. Здание было когда-то общежитием высшей партийной школы и стояло буквой «Г». И если фасад короткой стороны здания выходил на проспект, то его длинная часть с облупившимся фасадом уходила в старый переулок с заросшим травой тротуаром, растрескавшимся асфальтом и унылыми домишками напротив. Это уже был второй лагерь, в котором в отдельном блоке содержались и женщины-военнослужащие, имевшие офицерские звания.

На пороге, едва Михаил вышел из машины, его встретила начальница женского блока. Молодая грузная женщина с полными красными губами и пушистыми ресницами показалась Сосновскому на первый взгляд неподходящей кандидатурой для такой должности, где требуется властность, умение приказывать, требовать и добиваться выполнения своих приказов. Он ожидал услышать мягкий воркующий голос, но дама с погонами старшего лейтенанта вдруг бойко доложила хриплым прокуренным голосом:

– Начальник женского блока старший лейтенант Панова! Желаете ознакомиться с личными делами, товарищ майор? Или, может быть, пообедаете с дороги?

– Я хочу посмотреть, как у вас живут люди, – сухо отозвался Сосновский.

Ничего нового он здесь не увидел. Все те же серые, измученные тревогой и ожиданием лица, с тем же выражением отрешенности, а у некоторых и обреченности. Запах в помещении стоял не очень приятный, значит, женщины перестали следить за собой, за гигиеной. Или им не дают такой возможности? Но именно для этого начальниками и персоналом в таких учреждениях и подразделениях ставят женщин. Они лучше мужчин понимают особенности быта женщин, их потребностей.

– В основном медики? – спросил Сосновский Панову. – Попавшие в плен в первый год войны?

– Есть и медики, и летчицы. Но тех, кто попадал в плен в первые два года, у нас почти нет. Немцы сразу расстреливали летчиц и медиков из-за зеленых петлиц. Думали, что это пограничники. Есть и гражданские, кто был угнан на работы в Германию и подозревается в пособничестве фашистам.

Михаил остановился посреди прохода между деревянными двухэтажными нарами и, закрыв глаза, взялся двумя пальцами за переносицу. Лицо… Знакомое, очень знакомое… Длинные волосы обрамляют лицо, взгляд. Он помнил такой взгляд, эту манеру опускать глаза, а потом сразу вскидывать их, глядя человеку прямо в глаза. Ввалившиеся щеки, запавшие глаза, серый цвет кожи, тонкие губы. Не то, не то… они здесь все выглядят не очень хорошо… Давно, 39-й год, июль, Белоруссия. Все, вспомнил! Его вернули тогда из Германии и сразу попросили опознать кое-кого по фотографиям. Немцы готовились, по сведениям нашей разведки, оккупировать Польшу. На границе появились люди из абвера. Валевская, Лида! Он знал ее еще по Москве, и тогда, в 39-м, она должна была остаться на территории Польши, которую позже оккупировали фашисты.

– Лида? – Сосновский повернулся и подошел к сидевшей на нарах женщине в порванных на коленках чулках и сползшем с плеч шерстяном платке. – Ты узнаешь меня, Лида?

Женщина не сразу подняла на него глаза. Она какое-то время смотрела перед собой вообще без всякого выражения, хотя тот первый взгляд, который она бросила на Михаила, когда он проходил мимо, подсказал, что женщина его узнала. Кто-то из женщин, сидевших неподалеку, стал оборачиваться, и Сосновский решил, что не стоит привлекать внимание к несчастной. Когда они вышли из помещения, он спросил Панову:

– Кто эта женщина? Что вы о ней можете рассказать?

– Это молчунья, – с недоброй усмешкой ответила сопровождающая. – Можно посмотреть ее дело. Она не отвечает на вопросы, ничего не рассказывает о себе. Следователь принял решение отправить женщину на психиатрическую экспертизу.

– Не трогайте ее пока. Я наведу кое-какие справки и завтра сам поговорю с «молчуньей».

– Вы ее знаете? Встречались раньше?

– Завтра, все завтра, – сухо ответил Сосновский.

Но ничего выяснить Михаилу не удалось. Они с Шелестовым попытались с ведома Платова связаться с людьми, кто был причастен к той операции 1939 года. Но никого в Москве в данный момент не было. Шелестов предложил на следующий день поехать в лагерь вместе. И в зависимости от того, как сложится беседа с женщиной, «похожей на Лидию Валевскую», принять решение, вплоть до того, чтобы забрать ее на конспиративную квартиру в Москву под охрану НКВД.

– И еще раз, Михаил, – прежде чем принять окончательное решение, спросил Шелестов, – ты уверен, что это она?

Сосновский задумался, глядя за окно на Москву. Повернувшись к Шелестову, он заговорил, старательно подбирая слова.

– Ты же сам знаешь, Максим, ты работал в разведотделе. У каждого человека есть набор индивидуальных черт, от которых трудно избавиться, особенно если тебе в этом не помогают специалисты, которым они хорошо видны со стороны. Ты можешь изменить манеру говорить, изменить привычный жест, которым ты сдвигаешь край рукава пиджака, чтобы взглянуть на часы, жест, которым ты поправляешь шляпу. Но ты не сможешь сам избавиться от некоторых мимических особенностей, которые обусловлены, прежде всего, строением твоего лица, особенностями мышц лица. Ты не видишь себя со стороны, когда не смотришь на себя в зеркало, ты не видишь особенностей своего лица, когда смотришь на что-то с интересом, с осуждением, с одобрением. В разведшколах такими вещами с курсантами занимаются специалисты, особенно с теми, кого отправляют на нелегальную работу за рубеж.

– Валевскую, как я тебя понял, тогда как раз отправляли на работу за рубеж, – напомнил Шелестов.

– Валевская никогда не училась ни в каких разведшколах. Она в ОГПУ с восемнадцати лет. В тысяча девятьсот двадцать восьмом году она была сотрудником СОУ.

– Что это за СОУ?

– Секретно-оперативное управление. Тогда в него входили и отдел контрразведки, и иностранный отдел. Мне про Валевскую вечером Платов рассказал такие подробности. Учитывая, что у нее польские корни, я догадываюсь, что она всю войну проработала в польском подполье, возможно, была на связи с Лондоном. Теперь доказать сложно, если мы ее не вытащим.

– Вытащим, если она пройдет по нашей теме, – пообещал Шелестов. – Если нет, тогда через Платова поручим ее дело взять на контроль. Нужно ее дело, и нужен следователь, который его ведет.

Звонок раздался в семь часов утра. Из Управления сообщали, что в женском блоке лагеря ЧП – покончила с собой одна из женщин. Старший лейтенант Панова сообщила, что у нее прозвище Молчунья. Она сказала, что майор Сосновский поймет и он должен срочно приехать. Шелестов и Сосновский, наскоро умывшись, бросились к машине. Максим сам сел за руль, а Михаилу велел не отвлекаться и вспоминать. Михаил смотрел вперед, придерживаясь руками то за сиденье, то за приборную доску во время бешеной езды, и пытался минута за минутой восстановить в памяти ту последнюю встречу на границе с Польшей. О задании Валевской он ничего не знал. Понимал только, что она готова к нелегальному переходу. Он даже не знал, под какой фамилией она пойдет и какая у нее «легенда». Как Лидию Валевскую он ее знал еще по ОГПУ, но то, что она могла уже тогда иметь отношение к разведке или контрразведке, даже не предполагал. Среди фотографий немцев он никого из старых знакомых не опознал. По берлинским его связям никто не проходил, и в лицо он никого не узнал.

– Что случилось, где она? – с ходу, даже не представившись, потребовал Шелестов.

Панова отдала привычно честь незнакомому подполковнику, который приехал с Сосновским, и повела в самый конец коридора. Здесь на полу в умывальной комнате лежала мертвая Валевская. С ее шеи даже не сняли связанные вместе чулки, на которых она, видимо, и повесилась.

– Вот здесь она висела, – указала Панова на водопроводную трубу под потолком. – Ее обнаружила дежурная по блоку.

– Как обнаружила? – нетерпеливо спросил Сосновский, глядя на поваленный табурет под трубой.

– Женщины после подъема и поверки пошли умываться и закричали, когда увидели повесившуюся. Прибежала дежурная. Ее сняли и вызвали меня. Я позвонила к вам в Управление.

– Ну вот и оборвалась ниточка, – проворчал Сосновский, присев возле тела и откидывая пальцем в сторону часть самодельной петли из чулка.

– Сама или помогли? – тихо спросил Шелестов.

– След на коже шеи уже проступает, – пожал Михаил плечами. – Табурет вон лежит. На руках ссадин и ушибов не видно. Но это теоретически человек должен был бы сопротивляться. А если она приняла смерть безропотно?

– Обычный двойной узел, – кивнул на трубу Шелестов, где еще виднелся чулок, перерезанный ножом. На трубе он был завязан обычным бытовым узлом. – Бабий узел.

После того как тело отправили в морг на вскрытие, оперативники через дежурного по Управлению вызвали в лагерь следователя, который вел дело «Валевской», а сами занялись опросом свидетелей и самой дежурной по блоку – худой высокой надзирательницы с ефрейторскими погонами на гимнастерке. И очень быстро выяснилось, что дежурная дважды отлучалась за ночь. Один раз по нужде во втором часу ночи, второй раз около пяти утра – в казарму за папиросами. Следовательно, кто угодно мог в эти промежутки времени совершить убийство, точнее, имитировать самоубийство. Начались допросы возможных свидетелей, но никто не видел Валевскую, заходящей в умывальную комнату. Правда не видели или боялись признаться, что видели? И видели еще кого-то, входящим следом?

– Мы теряем время, Миша, – к вечеру заявил Шелестов. – Ты же сам говорил, и следователь подтвердил, что женщина находилась долгое время в состоянии прострации, не отвечала на вопросы, ни с кем не общалась.

– Да, ты, наверное, прав, – кивнул Сосновский. – Жаль, что она сломалась. А ведь была сильной женщиной.

Оперативники собирались уезжать, оставив расследование этой смерти следователю НКВД, который и вел дело Валевской. Еще не старый, но абсолютно седой следователь приехал с портфелем, из которого извлек объемистую папку. Он быстрым шагом вошел в комнату для допросов и, облегченно вздохнув, буквально упал на свободный стул, бросив портфель и папку на стол.

– Думал, что не застану вас, – вытирая платком потный лоб и шею, заявил он. – Я только начал заниматься Урсулой Майнхард и еще не прошел по всей цепочке ее связей. Думаю, вам будет любопытно узнать, как и откуда она попала в этот лагерь.

Оперативники переглянулись. То, что Валевская проходила по документам фильтрационного лагеря как Урсула Майнхард, они знали, полагая, что это часть легенды разведчицы, под которой она работала в Польше. Но факт, что она попала сюда не из освобожденного концлагеря, не как военнопленная, был сам по себе интересен.

– Полтора месяца назад, – заговорил следователь, открывая папку, – группа советских бойцов из войсковой разведки засекла нескольких немецких солдат и офицеров, которые явно пытались пробиться на запад через линию фронта. Среди немцев была одна женщина, кстати, единственная, одетая в гражданскую одежду. Во время нашего стремительного наступления устойчивой и четкой линии фронта уже не было, и у немцев был шанс прорваться, но планы спутали армейские разведчики.

– Их взяли всех? – сразу же спросил Шелестов.

– Когда я знакомился с делом, то подумал, что все солдаты и офицеры были при задержании убиты, а вот в связи с новыми вскрывшимися обстоятельствами дела перечитал материалы и убедился, что это не так. Трое солдат были убиты в перестрелке. Они, по свидетельству разведчиков, прикрывали отход двух офицеров и женщины. Офицеров и женщину взяли живыми, но один из них попытался бежать и был убит при попытке к бегству. Он оказался мужем Урсулы Майнхард – гауптманом Юргеном Майнхардом.

– А пятый? Пятый? – Сосновский даже всем телом подался вперед, взволнованный таким поворотом дела.

– Пятый был жив. И он отправлен в другой лагерь, где содержатся немецкие пленные офицеры. По документам он значится как офицер немецкого военно-морского флота Бертольд Хофер.

– Твою мать! – возбужденно воскликнул Сосновский, вскакивая со стула. – Прошу прощения за мой немецкий… Значит, он жив и в лагере? Ничего себе сюрприз!

Глава 2

Невысокий полный майор все время снимал и протирал мягкой салфеткой очки в круглой оправе. Он явно нервничал и совершенно точно не понимал, в чем тут дело.

– Товарищи… Товарищ подполковник, – снова заговорил следователь Ямщиков. – Но я же действовал в рамках дела и в соответствии с той информацией, которую получил. Тут вот черным по белому написано, что группа немецких военнослужащих и одна гражданская женщина, по документам являющаяся законной женой немецкого офицера, пытались перейти линию фронта. И что при оказании сопротивления четверо немцев были уничтожены, а другие как военнопленные отправлены в лагерь для проверки. Женщина оказалась не военнослужащей и попала в лагерь гражданских лиц для проверки и вынесения решения относительно ее личности.

– И на этом вы закончили дело? – осведомился Шелестов.

– Ну разумеется. А что я должен был сделать еще? Женщина фольксдойче, проживала в Варшаве на момент оккупации Германией Польши. Впоследствии вышла замуж за немецкого офицера…

– Это понятно, – усмехнулся Сосновский. – А Хофер? Фрегаттен-капитан Бертольд Хофер?

– А что Хофер? – не понял следователь.

– Ну как бы это вам объяснить, – пожал плечами Шелестов, листая дело Хофера. – Морской офицер и не на море, почему-то в центре Польши, хотя по документам он служит в воинской части, которая на этот момент должна находиться в акватории Черного моря где-нибудь на берегу Румынии. Вы проверяли, запрос делали, где может находиться эта часть? И кто такой гауптман Юрген Майнхард?

– Просто пехотный капитан, по-нашему, – медленно проговорил следователь, понимая, что попал в какую-то неприятность, в чем-то сплоховал, но никак не мог понять, где и как.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.