Raven Dark
Чёрный язык

Пролог

***

Они двигались по белым улицам в утреннем свете – безмолвные фигуры в потоке других фигур. Город стоял в стерильной тишине, нарушаемой лишь ровным гулом систем жизнеобеспечения и мерным шагом. Шаг в унисон. Как будто все они были шестеренками в одном огромном и бездушном механизме. Никто не спорил. Не смеялся. Не плакал. Невысказанное витало в воздухе тяжелым свинцом, но его не замечали. Не могли заметить, ибо два века назад что-то случилось с человечеством. Не война. Не чума. Нечто иное. Словно пронеслась по земле невидимая коса и срезала все до единого цветка чувства, оставив лишь голую, выжженную равнину души. Архивы сгорели в бездымном огне. Память истлела. Причины покрылись прахом. Люди стали гладкими и пустыми, как галька и мир обрел свой идеал – мир без боли.

Она сидела за стерильным столом в стерильной комнате. Каштановые волосы аккуратно убраны в пучок, строгий белый костюм, лицо лишенное эмоций – Лина. Тридцать лет. Переводчик. Ее работа заключалась в том, чтобы умерщвлять слова – брать последние выжимки из речей чиновников и переводить их на нейтральный язык, в стратегических местах, повышая эмоциональный окрас обращений.

Это так противоречиво.

У людей больше не осталось эмоций – они лишились их, они боялись их. Они как ведомые овцы, прислушивались только к словам с эмоциональным окрасом, немного выше поднятым голосом, стоит лишь на несколько герц поднять звук. Так нелепо. Так правильно.

Лина обожала свой мир, работу, чувство привилегированной власти и контроля. Её собственный язык был без цвета, без чувств, без изъянов. Она была хороша в этом. Гордилась своей нормальностью, своей стабильностью, своей способностью быть как все и одновременно быть над большинством. Эффективной работницей с идеальным расписанием. Она была частью механизма и механизм этот работал без сбоев.

Каждое утро она совершала ритуал. Капсула Калморина лежала на ее ладони. Маленькая. Перламутровая. Капсула, что приглушала эмоции и приносила невообразимое спокойствие, умиротворение. Она клала ее на язык, запивала водой без вкуса и с ожиданием смотрела в окно.

Мир менялся.

Краски выцветали, яркий зеленый парк за окном становился блеклым и безжизненным, синева неба меркла до сероватого оттенка, звуки доносились как сквозь толщу воды, смех, если бы он был, стал бы просто набором частот. Но смеха не было. Была только тишина. Тишина и порядок в белокаменном городе с плавными изгибами в архитектуре и стеклянными высотками, уходящими в облака.

Она смотрела на свои руки – они не дрожали. Нет большего счастья чем спокойствие, контроль и стабильность.

Включился телевизор. Голос был ровным и лишенным тембра, уровень общественного спокойствия – 99.7%. Мир стабилен.

Она кивнула. Мир был стабилен.

А потом наступил день, когда она не приняла таблетку – она уронила ее. Капсула покатилась по кафельному полу и затерялась в решетке вентиляции. Исчезла. Не придав этому значения, пошла на работу, цокая каблуками по белым улицам среди безмолвных фигур. И вдруг услышала.

Это был не звук, не слово – это был гул. Подспудный. Глубокий. Идущий из самого нутра мира, из нутра каждого человека. Он висел в воздухе. Черный. Густой. Как смог.

Она остановилась среди идущего потока людей. Их рты говорили одно – короткие, вежливые фразы. Машинный язык. Но под гладкой поверхностью, бушевало нечто иное – темный язык. Настоящие слова. Искаженные гримасы из боли и отчаяния что вопили, кричали, скулили, визжали и ныли. Они пытались вырваться из тел хозяев, а рядом – мысли, что клубились черными тучами, обвивая голову и шею точно змеи. Страх. Гнев. Отчаяние. Все, что должно было быть умерщвлено. Все, что было похоронено заживо. Все это рвало и вырывалось. Тело было живой клеткой.

Она слышала и то, что они говорили, и то, о чем молчали. Два голоса. Один – ложный и полированный. Другой – правдивый и уродливый. Они звучали в унисон и слышала их только она.

Лина, потеряно стояла на белой улице под белым солнцем, вокруг нее двигались люди-машины, а в ее ушах набатом звучал гул из множества, из тысяч, из десятков тысяч голосов, все нарастая и нарастая в громкости . В голову пришло четкое осознание, что стабильность – это ложь. Что спокойствие – это обман. И что слова, которые она так долго умерщвляла, были самым страшным оружием. Все вокруг выглядело как чистое безумие, как будто мир умирал на ее глазах. Давя на голову, он сжимал голову в тиски, заглушал ее тихий шепот.

– Нет, нет… это все сон, сон….

Кровь бурлила в венах. Было жарко. Так жарко! Она никогда не испытывала что-то подобное. Сердце превратилось в бесконечный барабанный гром.

Лина никогда в жизни не бежала так. Несясь, будто сумасшедшая до ближайшего медцентра, она начала замечать, как глаза слепли от цветных бульваров, кустов, от солнца что нещадно жгло глаза. Это был такой водоворот из новых ощущений и страха за свою стабильность, ноги заплетались, дыхание разрывало болью горло.

Решив срезать на переулке, Лина на всей скорости врезается в местных Дерсов, служителей правопорядка и хриплым, сорванным голосом пытается произнести:

– Пом-Помогите….! – Зрачки вибрируют как в эпилептическом припадке, гул в голове все нарастает. Она слышит Черный язык одного из.

Глава 1

Мир

Она сидела в кабине. Стеклянный ящик. Терминал. На экране – слова министра:

“Мы чувствуем благодарность за …”.

Она смотрела на них и видела пустышки с сухими фразами, стандартными обещаниями. Совершенно стерильная речь, которая не обращает к себе никакого внимания народа, что в политике было недопустимо. Поэтому, чтобы к сильным мира сего прислушивались, были необходимы такие сотрудники, как она. Она добавляла чувства, заменяла сухой конструктор фраз красками в важных для законов местах, акцентировала на важном, агитировала к предписанным действиям.

“Мы осознаём позитивное влияние!” – теперь с уверенностью вещал четвертый спикер палаты №9.

Ее пальцы скользили по клавиатуре беззвучно, вытравливая скептицизм и надменность из текста, оставляя голый каркас с красивыми вставками. “Чистый язык” – так ее хвалили коллеги. Их голоса были ровными, одобрительными. Без излишнего тепла, как скрип хорошо смазанной двери. Она кивала, принимала эту похвалу как должное, как топливо для механизма ее существования.

Она вышла в коридор – длинный, белый, без окон, освещенный ровным немерцающим светом. По нему шли двое в серой униформе. Между ними – мужчина. Его руки были скованы за спиной. Шел медленно, не сопротивляясь, но его глаза… Его глаза были не как у всех – они не были пустыми, в них горел огонь. Темный. Глубокий. Огонь, который должен был давно истлеть. Он выглядел безумцем, готовым разрушать все, на что обратит внимание.

Спустя пару шагов, по какой-то причине резко повернул голову и нашел глазами Лину. Остановился. Мужчина был не сильно старше ее, лицо иссечено морщинами, что не от улыбок. Он открыл рот, но не произнес ни звука.

Лишь губы сложились в фразу “Ты слышишь?”.

Она замерла. Молчаливой статуей стояла в стерильном свете коридора и смотрела, как его уводят. Дверь закрылась так же беззвучно, как и всегда.

Подняв руку, провела пальцами по губам и беззвучно повторила: “Ты слышишь?”

В ее ушах стояла тишина. Та самая, знакомая тишина Калморина. Гул систем вентиляции, ровный шаг где-то вдали и ничего более.

– Действительно сумасшедший. – подумала про себя.

От него веяло переменами в спокойной жизни Лины. Что-то не приятное закопошилось внутри – странные и неприятные ощущения ползли по телу. Как хорошо что у нее есть Каморин. Он помогает вернуть контроль над собой и приносит мир там, где мог бы быть хаус.

Успокоившись, она опустила руку от груди, повернулась и пошла назад в свой кабинет. К своим словам. К своей работе. К своему спокойствию.

Но в самой глубине, под слоями стерильного льда что-то дрогнуло. Словно далекий удар грома за горизонтом. Предвестник бури, что должна была прийти, ибо ничто не вечно под луной. Даже искусственное спокойствие. Даже самый прочный порядок рано или поздно находит трещина, и сквозь нее просачивается тьма. Тихий голос, что задает единственный важный вопрос, поглощает своим безмолвием в тишине. Приглашает рискнуть довериться.

***

Поработать в спокойствии Лине так и не дал этот навязчивый шепот: “Ты слышишь?”, голосом который она придумала. Такое было впервые за все время ее работы в офисе и это также заставляла внутри нее что-то шевелится. Она отстала от плана работы, забыла на обеде забрать пустые контейнеры, не поставила в важных местах пометки.

Что-то происходило, но она никак не могла разобраться в этом.

С наступлением вечера дошла до матери. Дом стоял в ряду таких же белых коробок – безликих, молчаливых. Внутри воздух был неподвижен и прохладен. Мать сидела в кресле, сложив руки на коленях, смотрела на стену. На стенах не было зеркал. Ни одного. Зеркала были изъяты давно в ходе Великого Умиротворения, потому что показывали искаженные образы, вызывали ненужные вопросы.

Мать повернула голову. Ее движения были плавными, лишенными резкости. Механическими.

– Лина. – сказала она. Голос был ровным. Как тихая вода.

– Мать. – ответила Лина.

Неспешно села напротив, начиная обыденный диалог. Они говорили о работе, о погоде, о стабильности. Слова были правильными, вежливыми, выверенными, как будто их читали по скрижалям древнего ритуала. Не было пауз. Не было интонаций. Не было жизни.

– Ты должна быть благодарна, – сказала мать. Ее глаза были прозрачными. Как стекло. – В нашем мире нет боли.

Лина смотрела на нее, на ее неподвижное лицо, на руки, что лежали на коленях без единой дрожи. Она думала о словах, которые правила днем, о речи министра, о том, как вплетала в них ложную уверенность. И о мужчине в коридоре, о его глазах, о беззвучном вопросе: “Ты слышишь?”

И в этот момент что-то ударилось в окно. Резкий. Неровный звук. Тупой удар о стекло.

Лина вздрогнула.

Она не вздрагивала годами. Ее тело забыло этот рефлекс. Оно было отлажено и успокоено Калморином, но теперь… теперь что-то сломалось.

Она обернулась.

За окном, на белом подоконнике, билась птица. Маленькая. С темными перьями. Она билась о стекло снова и снова. Слепая. Отчаянная. Ее клюв стучал по гладкой поверхности. Бесполезно выбивая рваные ритмы.

Мать не двинулась. Она смотрела на птицу без интереса.

– Они всегда так делают, – сказала она. – Они не понимают стекла. В конце концов они умирают.

Лина смотрела на птицу. Она видела отражение комнаты в стекле, свое лицо, лицо матери – белое, безжизненное. А за стеклом было темное существо, что билось в панике. Оно пыталось прорваться, войти в этот стерильный мир или вырваться из него.

Она встала, подошла к окну. Птица металась. Ее крылья били по стеклу глухо, безумно.

Лина подняла руку, хотела открыть окно, но не смогла. Рука замерла в воздухе. Протокол запрещал открывать окна без причины. Это могло нарушить климат-контроль, внести диссонанс.

Она стояла и смотрела как птица бьется о преграду, как ее маленькое тело содрогается от ударов, как темные глаза, полые и пустые, смотрят внутрь. В ее мир. В ее спокойствие.

Послышался стук. Нерегулярный. Хаотичный. Он резал ровный гул систем жизнеобеспечения, как нож режет плоть.

Мать наблюдала за ней со своего кресла.

– Не обращай внимания, – сказала она. – Это всего лишь птица. Она не имеет значения.

Но Лина не могла отвести взгляд. Она видела, как птица замедлилась. Ее движения стали слабее. Последний удар. И затем она замерла. Лежала неподвижно на подоконнике, как крошечное темное пятно на белом фоне.

Лина опустила руку. Повернулась к матери.

Та смотрела на нее все тем же ровным взглядом.

– Ты нервничаешь, – констатировала она. – Это нерационально. Ты должна принять Калморин. Любые отклонения приводят к катастрофе. Не пренебрегайте безопасностью. Чти правила. Не забывай принимать таблетки. От лишней никаких побочных эффектов не будет, ты знаешь.

Лина кивнула. Она чувствовала что-то странное в груди – тяжелое, холодное, как камень. Она не знала, как это назвать. Это чувство было стерто из ее памяти. Из памяти всего человечества.

Она вышла из дома. Шла по белым улицам. В ушах у нее стоял стук птицы о стекло. Нерегулярный. Хаотичный. А под ним – далекий гул. Тот самый гул, что она услышала бы через несколько дней – гул черного языка. Но сейчас она его еще не слышала. Сейчас ее окружала немая тишина.

Она шла домой в свою стерильную квартиру где не было зеркал, где не было птиц, где не было боли. На высоте в сотню футов был лишь бескрайний океан серого безоблачного неба. Пейзаж напоминает блюдце молока – столь же неподвижное.

Но камень в груди оставался. И он рос. Рос с каждым шагом. Предвестник. Первая трещина в стекле ее мира. За стеклом что-то ждало. Что-то темное и живое.

Глава 2

Инцидент

На следующий день система дала сбой. Не громкий и не яростный, но тихий и всепроникающий, как яд. Механизм распределения Калморина в ее районе остановился. Автоматическая аптека выдала пустой блистер. На табло мигала лаконичная надпись: «Временная задержка поставок. Сохраняйте спокойствие». Лина посмотрела на пустой отсек. Ее пальцы на мгновение сжались. Затем разжались. Она повернулась и пошла на работу. Это была всего лишь задержка. Задержки были частью системы. Система была неумолима, но не безупречна. Она функционировала в рамках допустимых погрешностей.

К вечеру погрешность стала ощутимой.

Она сидела на вечернем брифинге. Голос начальника отдела был монотонным, как гудение трансформатора. Он говорил о квотах, о эффективности, о стабильности. И вдруг. Под этим ровным потоком слов. Шепот. Не звук, а его тень. Словно под гладкой поверхностью льда копошилось что-то живое и уродливое. Она не различала слов, только интонацию. Протяжный, полный немой ярости визг. Он был похож на скрежет металла по стеклу. Он шел не из ушей, а изнутри черепа. Шум под кожей мира.

Лина медленно перевела взгляд на коллегу, сидевшего рядом. Его губы шевелились, повторяя утвержденные реплики одобрения. А под этим, будто на другой частоте, звучал другой голос, тот самый шепот, и он выл: “…ненавижу этот бледный рот его бледное лицо эти бледные слова я хочу разорвать их посмотреть что внутри если там есть что-то кроме пыли…”

Она резко отвела глаза. Смотрела на свои руки, лежавшие на столе. Они были неподвижны. Но внутри все дрожало. Это не было похоже ни на что из того, что она знала. Знание было стерильным. Это же было живым и грязным. Она чувствовала тошнотворный привкус страха, медного и острого, на языке. Она не знала, как его назвать. Она знала лишь, что это – сбой, а сбой нужно исправить.

Вечеринка была запланирована давно. На крыше небоскреба «Аксиома». Самого высокого здания в секторе. Стрибек, ее партнер, встретил ее внизу. Его лицо было правильным и гладким, как отполированный камень. Он улыбнулся ей предписанной улыбкой. Ни одна мышца не дрогнула лишний раз.

– Лина. Ты выглядишь функционально, – сказал он.

– Стрибек. Ты тоже, – ответила она.

Они поднялись на скоростном лифте. Стеклянная кабина пронзала слои города. Белые здания уходили вниз, превращаясь в геометрический узор. Крыша была огромной площадкой, огороженной невидимым полем. Пол был из светящегося полимера. Сотни людей стояли небольшими группами. Говорили тихими, размеренными голосами. Смеха не было. Музыка была абстрактной композицией, лишенной ритма и мелодии, просто набором гармоничных частот, успокаивающих нервную систему. Воздух был насыщен нейтрализующими феромонами.

Лина взяла бокал с прозрачной жидкостью. Она не содержала алкоголя. Алкоголь был вне закона. Он вносил диссонанс. Она сделала глоток. Вода была безвкусной. Она смотрела на толпу. На гладкие, умиротворенные лица. И под этим спокойствием, как под тонкой пленкой, копошился тот самый черный шум. Теперь он был отчетливее. Он не кричал, он шептал. Тысячи шепотов сливались в один сплошной гул, словно под землей кишел муравейник из слепых, яростных существ.

“…притвориться что я слушаю а самому думать о том как бы она выглядела без этой ужасной прически…”

“…протокол предписывает находиться здесь сорок семь минут это нерационально я мог бы завершить отчет…”

“…если бы я мог я бы столкнул его с этого края просто чтобы посмотреть изменится ли выражение его лица в полете…”

Она поставила бокал. Ее пальцы слегка дрогнули. Стрибек что-то говорил ей о новых показателях эффективности. Его губы двигались. Его настоящий голос, ровный и безжизненный, говорил о статистике. А под ним, как гной из раны, сочился другой: “…она не слышит меня ее глаза пусты как и у всех почему я здесь это бессмысленно все бессмысленно я хочу чтобы все это прекратилось…”

– Ты невнимательна, Лина, – заметил Стрибек. – Твои биометрические показатели демонстрируют легкое отклонение. Учащенный пульс.

– Это ничего, – сказала она. Ее собственный голос прозвучал чужим. – Просто усталость.

Она отошла от него, к краю крыши. Стояла и смотрела вниз, на город. Океан молочного света. Бескрайнее, идеальное спокойствие. И под ним – этот гул. Этот шепот. Этот черный язык, что лизал изнанку реальности, как море лижет опоры пирса.

Она достала из кармана запасную капсулу. Ту, что носила с собой на случай непредвиденных обстоятельств. Маленькую. Перламутровую. Она положила ее на язык. Проглотила без воды. Она стояла и ждала, когда яд спокойствия сделает свою работу. Ждала, когда краски потускнеют, звуки станут приглушенными, а шепот умолкнет, погребенный под слоем химического льда.

Она ждала, но камень страха в ее груди не таял. Он лишь становился тяжелее. Она смотрела на идеальный город, на идеальных людей, и впервые за всю свою жизнь она поняла, что находится не внутри механизма. Она стояла на его краю. А внизу, в тишине между тактами предписанной музыки, в промежутках между правильными словами, зияла бездна и из этой бездны доносился шепот. Он звал ее по имени. Голосом, который она начала узнавать.

Приняв страшную безысходность собственного положения, вернулась обратно к Стрибеку.

– Ты ведешь себя странно, – сказал он обводя безэмоциональным взглядом фигуру. – У тебя есть запас Калморина? Я могу дать пару капсул в долг до четвертого дня.

Ни эмоций, ни движений. Сухое механическое предложение в попытке починить еще не до конца вышедшею из строя машину.

– Только что выпила. Ждем.

– Ждем, – согласился парень и повел ее танцевать, увлекая в механический ритм всем известных движений. Танец как калейдоскоп, менял узор построений через четное количество шагов, задавая темп полезный для продуктивной мозговой деятельности.

После беззубой вечеринки наступало время для регулярной близости с Стирбеком. Каждый кто состоял в отношениях должен был соблюдать процесс. Точное количество раз. Точное количество дней. При необходимости детей меняли курс таблеток для обоих партнеров и увеличивали количество дней и раз. Все фиксированно. Все стерильно.

***

Утро следующего дня обернулось катастрофой. Капсула покатилась по кафельному полу и затерялась в решетке вентиляции. Исчезла. Она падала так же стремительно вниз, как привычная жизнь Лины. Порядок уступил свое место хаусу.

Глава 3

День, когда она не приняла таблетку

После мгновенного исчезновения последней запасной таблетки мир на мгновение встал. Недолго постояв, сверля взглядом решетку вентиляции, Лина безразлично отвернулась. Пора собираться в офис. Голова немного гудела, но она не придала этому значения. Пошла на работу. Шла по белым улицам среди безмолвных фигур. И вдруг услышала.

Это был не звук, не слово – это был гул. Подспудный. Глубокий. Идущий из самого нутра мира, из нутра каждого человека. Он висел в воздухе. Черный. Густой. Как смог.

Она остановилась среди идущего потока людей. Их рты говорили одно – короткие, вежливые фразы. Машинный язык. Но под гладкой поверхностью, бушевало нечто иное – темный язык. Настоящие слова. Искаженные гримасы из боли и отчаяния что вопили, кричали, скулили, визжали и ныли. Они пытались вырваться из тел хозяев, а рядом – мысли, что клубились черными тучами, обвивая голову и шею точно змеи. Страх. Гнев. Отчаяние. Все, что должно было быть умерщвлено. Все, что было похоронено заживо. Все это рвало и вырывалось. Тело было живой клеткой.

Она слышала и то, что они говорили, и то, о чем молчали. Два голоса. Один – ложный и полированный. Другой – правдивый и уродливый. Они звучали в унисон и слышала их только она.

Лина, потеряно стояла на белой улице под белым солнцем, вокруг нее двигались люди-машины, а в ее ушах набатом звучал гул из множества, из тысяч, из десятков тысяч голосов, все нарастая и нарастая в громкости . В голову пришло четкое осознание, что стабильность – это ложь. Что спокойствие – это обман. И что слова, которые она так долго умерщвляла, были самым страшным оружием. Все вокруг выглядело как чистое безумие, как будто мир умирал на ее глазах. Давя на голову, он сжимал голову в тиски, заглушал ее тихий шепот.

– Нет, нет… это все сон, сон….

Кровь бурлила в венах. Было жарко. Так жарко! Она никогда не испытывала что-то подобное. Сердце превратилось в бесконечный барабанный гром.

Лина никогда в жизни не бежала так. Несясь, будто сумасшедшая до ближайшего медцентра, начала замечать как глаза слепли от цветных бульваров, кустов, от солнца что нещадно жгло глаза. Это был такой водоворот из новых ощущений и страха за свою стабильность, ноги заплетались, дыхание разрывало болью горло.

Решив срезать на переулке Лина на всей скорости врезается в местных Дерсов, служителей правопорядка и хриплым, сорванным голосом пытается произнести:

– Пом-Помогите….! – Зрачки вибрируют как в эпилептическом припадке, гул в голове все нарастает. Она слышит Черный язык одного из.

Первый, тот что был крупнее, думал густым, жирным голосом, полным ленивой жестокости: “…опять одна из этих бледных сучек забыла принять свою дозу смотреть на них противно трясущихся как черви на крючке…”

Внешне он произнес ровно, без интонации: – Гражданка. Вы нарушаете общественный порядок.

Второй, поменьше, с гибкими движениями паука, смотрел на нее, и его мысли были тоньше, острее: “…интересно как долго она продержится до полного слома можно поэкспериментировать может оставить без таблетки на сутки посмотреть что будет с психикой, как она будет гнить заживо…”

– Пом-Помогите… – выдохнула она повторно, и ее голос сорвался в хрип. Гул в голове нарастал, превращаясь в оглушительный рев. Она слышала темный, липкий поток их истинных намерений.

Крупный стражник наклонился. Его бронированная перчатка сжала ее запястье с такой силой, что кости затрещали. Боль, острая и яркая, пронзила руку. Она вскрикнула. Это был не звук, а животный вопль, вырвавшийся из самого нутра. Она не помнила, чтобы могла так кричать.

– Непроизвольная вокализация, – констатировал второй, и в его мыслях заплясали искорки любопытства. “…какой чистый звук страха давно не слышал…”

Ее скрутили. Руки за спиной. Холодный металл наручников впился в запястья. Ее подняли и потащили. Ноги волочились по безупречно чистому тротуару. Прохожие не останавливались, не оборачивались. Их лица были масками. А под масками – такой же ужас, такой же визг, который она теперь слышала ясно, как если бы все человечество кричало в унисон в немой агонии.

Ее втолкнули в бронированный фургон. Внутри пахло озоном, металлом и чем-то сладковатым, химическим. Сильно приложилась головой о какую-то коробку на полу. Двери захлопнулись с глухим ударом, погрузив все в полумрак. Она лежала на холодном полу, вслушиваясь в гул, который теперь исходил от самого фургона, от города, от мира. Это был звук гигантской машины, перемалывающей жизни тех, кто не вписывался в общество.

Отделение было выкрашено в тот же больничный белый цвет. Но здесь он был обшарпанным, испещренным царапинами и сколами. Воздух был густым от запаха пота, мочи и страха. Страха, который витал здесь как осязаемый туман. Ее бросили в камеру. Дверь из матового стекла с металлическими прутьями, закрылась за ней с лязгом. Еще какое-то время этот звук стоял, заполняя все мысли.

В камере уже были люди. Они сидели на скамьях вдоль стен или стояли, прислонившись к ним. Их глаза были пусты, но тела выдавали напряжение. Легкая дрожь в пальцах. Судорожные глотки воздуха. Они были похожи на животных в загоне, чувствующих приближение убоя. Лина прижалась к стене, съежившись. Она слышала их. Не слова, а сплошной поток отчаяния. “…дайте дайте дайте я сделаю что угодно только дайте…” “…мама мне страшно…” “…ненавижу ненавижу ненавижу всех…”

Она закрыла уши ладонями, но это не помогало. Голоса звучали внутри, в самой сердцевине ее черепа. Они липли к сознанию, как смола.

Внезапно дверь открылась. Вошел стражник. Не тот, что был на улице. Другой. С безликим лицом и пустыми глазами. В его руке был металлический ящик. В камере замерли. Все взгляды устремились на ящик. В воздухе повисло напряженное, почти религиозное ожидание.

Стражник поставил ящик на пол. Открыл его. Внутри лежали ряды ампул с прозрачной жидкостью. Он начал вызывать номера. Голос был монотонным, как сирена.

– Семь-ноль-восемь.

К двери подошел мужчина. Его руки тряслись. Стражник вколол ему препарат в шею. Быстро. Резко. Без усилия. Мужчина вздрогнул, его глаза на мгновение закатились, а затем тело обмякло. Выражение муки на его лице сменилось пустым спокойствием. Его отвели в сторону.

– Семь-ноль-девять.

Женщина. Та же процедура. Та же мгновенная трансформация.

Лина смотрела, завороженная ужасом. Это был конвейер. Конвейер по усмирению неугодных. Она не понимала кто все эти люди. Бездомные? Преступники? Почему они сидят здесь и как благонравные овцы ждут дозу? Они стояли в очереди, эти люди, и добровольно подставляли шеи под иглу, лишь бы заглушить ад внутри.

– Семь-один-ноль.

Это был ее номер. Она не двинулась с места.

Стражник посмотрел на нее. Его взгляд был плоским, как у рыбы.

– Семь-один-ноль. Подойди.

Она покачала головой. Ее все тело сотрясала дрожь. Она слышала его мысли. Они были простыми, как удар топора: “…неподчинение протоколу применение силы разрешено…”

Он сделал шаг к ней. В его руке блеснул шприц. В этот момент Лина поняла, что выбор между ложным покоем и этим хаосом был иллюзией. Выбора не было. Был только принудительный контроль.

Она отшатнулась, прижимаясь спиной к холодной стене. Но двое других обитателей камеры, уже получивших свою дозу, с пустыми, послушными лицами, схватили ее за руки. Их прикосновение было безжизненным, как у манекенов. Их пальцы сменали мягкие руки, впивались ногтями в кожу. Лина пыталась вырваться. Они рывками подвели ее к стражнику.

Игла вошла в шею. Резкий укол. Холод, расползающийся по венам. И затем… Тишина.

Мгновенная, оглушительная тишина.

Гул прекратился. Шепоты смолкли. Яркие, мучительные краски мира снова поблекли до знакомых пастельных тонов. Давящая тяжесть в груди исчезла, сменившись легкой, безвоздушной пустотой. Ее тело перестало дрожать. Сердцебиение замедлилось до ровного, механического ритма. Ноги подкосились, но ее уже никто не держал.

Она сидела на холодном из кафеля, глядя в пустоту. Она снова была машиной. Исправной. Функциональной.

Ее отпустили. Конвой из двух стражников проводил ее до квартиры. Они шли молча, немного поддерживая ее под руки.. Город снова был стерильным, белым, беззвучным. Идеальным.

У ее двери стоял человек в строгом сером костюме. Его лицо было узким, с острыми чертами, а глаза смотрели с холодной, хищной учтивостью. Он напоминал лису, наблюдающую за глупой мышью, которая по какой-то причине решила дерзить самоуправством и идти против системы. Он излучал пафосную, напыщенную уверенность, лишь слегка приглушенную действием препарата.

– Гражданка Лина, – произнес он, и его голос был сладким, как сироп, но с металлическим привкусом. – Приношу извинения за причиненные неудобства. Система быстрого реагирования иногда бывает… излишне усердной в защите общественного спокойствия.

Она смотрела на него, не отвечая. Ее разум был чистым, пустым листом. Но глубоко внутри, под толщей химического льда, в том месте, куда не мог проникнуть Калморин, что-то шевельнулось. Крошечная, холодная искра.

– Ваше состояние стабилизировано, – продолжал он. – Вам предоставлен один выходной для полного восстановления функциональности. – Он сделал паузу, и его губы растянулись в чем-то, что должно было быть улыбкой. Это было похоже на оскал. – Если вы чувствуете, что наша идеальная система в чем-то вас не удовлетворила… я всегда к вашим услугам. Для решения… особых вопросов.

Он протянул ей тонкую белую карту. Она взяла ее механическим движением.

Человек кивнул, развернулся и ушел, его шаги были беззвучны по белому полу коридора. Двое сопровождающих последовали за ним.

Лина вошла в свою квартиру. Дверь закрылась. Она стояла посреди стерильной, безликой комнаты, сжимая в руке белую карту. Подняла ее, посмотрела попыталась прочитать.

И тогда, сквозь химический туман, на нее хлынуло воспоминание. Не звук, не образ, а чистое, нефильтрованное ощущение. Ярость. Животная, всепоглощающая ярость, которую она испытывала в камере, когда к ней протянулись руки. Ярость, которую она не могла выразить. Ярость, которую она научилась чувствовать и распознавать.

Она сжала карту так сильно, что хрустнул пластик, но не эмоций, не реакции тела не последовало. Только тонкая струйка крови стекающая на пол. Так, неподвижно, глядя в одну точку перед собой она простояла несколько часов. Дозу ввели лошадиную. Но внутри, в самой глубине, где-то подо льдом, та самая искра не гасла. Она тлела. И ждала.

Глава 4

Не единстванная

Она стояла так неизмеримо долго. Пока белые стены не начали медленно вращаться тенью потолочных панелей, медленно перетекая в вечерние сумерки. Сжатая в кулаке карта впивалась острым краем в ладонь, и эта тупая боль была единственным реальным ощущением в море химического спокойствия.

Она разжала пальцы. Белая карта упала на идеально гладкий пол. На ней не было ни имени, ни должности. Только штрих-код и номер. Шестнадцать цифр, выгравированных с хирургической точностью.

Опять посмотрела вниз, прожигая ее взглядом. Подняла карту и положила ее в ящик стола. Ровное, механическое движение. Но когда ящик закрылся с тихим щелчком, она почувствовала нечто новое. Не ярость. Не страх. Не смятение. Это было холодное, безжалостное понимание. Ей приоткрылся шлюз в катакомбы идеального города.

Она подошла к окну. Он расстилался внизу, залитый искусственным светом. Безупречный. Мертвый. И она смотрела на него не как житель, а как археолог на древние руины. Она видела структуру. Каркас системы. И видела трещины. Те самые трещины, в которые провалилась ее таблетка.

Ее взгляд упал на вентиляционную решетку – стерильную могилу ее старой жизни.

***

Три дня. Семьдесят два часа стабильного, химически выверенного спокойствия. Лина вернулась к своему столу, к своему столу, к тихому гулу систем жизнеобеспечения. Ее пальцы вновь скользили по клавиатуре, вытравливая малейшие намеки на скепсис или иронию из текстов чиновников. Она была функциональна. Исправна. Предсказуема. Но теперь эта предсказуемость отдавала горечью, как привкус старой, несвежей воды.

Каждое утро она принимала капсулу Калморина под пристальным, хоть и невидимым, оком системы. Биометрические датчики в ее квартире и на рабочем месте фиксировали пульс, давление, микровыражения лица. Любое отклонение – и к ней могли нагрянуть с "профилактическим визитом". Она научилась обманывать датчики. Улыбаться предписанной улыбкой, когда внутри все сжималось в холодный ком. Дышать ровно, когда воспоминание об игле в шее заставляло сердце биться чаще. Она стала актрисой в собственном жизни, и сценарием была ее прежняя, безмятежная жизнь.

Но внутри, под слоем льда, работал новый механизм – безжалостный, аналитический ум, пробужденный яростью и страхом. Она наблюдала. Запоминала. Искала слабые места. Трещины.

Ее взгляд упал на коллегу, Айрика, из отдела логистики. Он был таким же гладким и безэмоциональным, как и все. Но однажды, проходя мимо его стола, она заметила едва уловимую оплошность. На мгновение, всего на долю секунды, его взгляд задержался на экране с данными о распределении ресурсов, и его палец непроизвольно дрогнул, не нажимая клавишу. Это была не ошибка. Это была задержка. Признак внутренней борьбы. Признак мысли.

Она действовала осторожно, как сапер на минном поле. В столовой, во время регламентированного перерыва на прием питательного и с химической стороны, полностью здорового обеда, она подсела к нему. Их разговор был выверен до запятой: об эффективности новых алгоритмов, о стабильности климат-контроля в их секторе. И тогда, в паузу, заполненную лишь звуком жевания, она сказала, глядя в свою тарелку:

– Странный инцидент на прошлой неделе. В коридоре. Мужчина.

Она не смотрела на него, но краем глаза видела, как его пальцы чуть сильнее сжали ложку.

– Сумасшедший, – ровным тоном ответил Айрик. – Их иногда вылавливают.

– Он что-то сказал. Беззвучно, – продолжила Лина, делая глоток безвкусной жидкости. – Интересно, что он хотел сообщить.

– Как я понимаю, ты хочешь изучить дополнительные возможности по улучшению качества переводов, – без колебаний, предположил совершенно спокойно. – Это заслуживает уважения – такое огромное желание быть еще более полезной обществу. Я отправлю начальству запрос о твоей просьбе к допуску на некоторые уровни и передам соответствующие данные для перевода по теме. Рад быть полезен.Она позволила себе микроскопическую паузу. – Его лицо… на нем были морщины. Не от улыбок.

– Ключ к языкам мира приходит вместе с их носителями, – губы растянулись в вежливой улыбке. – Это ключевой аспект в работе с ними. Буду ждать допуск и документы.

Айрик ничего не ответил. Но через два дня, передавая ей данные для перевода, он незаметно подсунул в стопку цифровых носителей маленький, неподписанный чип. Действие было отработано до автоматизма, но Лина уловила легчайшее напряжение в его запястье.

Дома, в стерильной тишине своей квартиры, она вставила чип в свой личный, не подключенный к сети, терминал. На экране всплыла одна-единственная строка – адрес в Промышленном Секторе-7, зона заброшенных водоочистных сооружений, и время: 21:00.

Ровно в назначенный час она стояла перед ржавой дверью, затерянной в лабиринте серых труб и закоксованных механизмов. Воздух был густым и влажным, пахло окисленным металлом и стоячей водой. Здесь, в подземелье, не работали системы климат-контроля. Здесь пахло миром, каким он был когда-то, – старым, грязным и живым.

Дверь открылась беззвучно. За ней стоял он – тот самый мужчина из коридора. Его лицо при приглушенном свете выглядело еще более иссеченным, а в глазах, тех самых, где горел запретный огонь, читалась усталость, смешанная с любопытством.

– Переводчик, – произнес он, и его голос был низким, с хрипотцой, непривычно живым после монотонного гула города. – Я удивлен, что ты пришла. И что ты помнишь.

– Я помню вопрос, – ответила Лина, переступая порог. – «Ты слышишь?». Теперь у меня есть ответ. Да. Слышу.

Его звали Торас. Он был бывшим архивариусом, одним из последних, кто пытался сохранить уцелевшие обрывки цифровой памяти сгоревших архивов. Он рассказал ей о «Великом Умиротворении» не как о благом деянии, а как о катаклизме. О том, что человечество не "избавили"от эмоций. Их кастрировали. Выжгли каленым железом Калморина и ему подобных с помощью масштабной пропагандой:

“Обязательная вакцинация! Не подвергайте себя и детей вновь вспыхнувшей эпидемии Кори С-687!”.

“Цифра заболеваний растет! В странах наблюдается острая нехватка коек и мед персонала! Не в коем случае не бросайте курс! Вирус все чаще вступает в открытую фазу”.

“Масштабная трагедия, унесшая миллионы! Все кто отказался от вакцинации и заболел умирают в течении трех суток! Больницы не знаю куда девать столько мертвых тел! Мест на кладбищах больше нет! В Крематории очереди на месяцы вперед! Не пропускайте прием Капсул У-92!”

“Капсулы У-92 – это порыв в химической отрасли! Крупные фарм компании начали совместную работу над улучшением формулы!”

“Профилактика болезней выходит на новый уровень! Поднимайте иммунитет организма с помощью Витаминов с новым действующим веществом Калморином! Специально выведенный химический состав позволяет не только поддерживать здоровье в тонусе но и успокаивает нервы!”

“Безоговорочный победитель среди открытий этого столетия! Прорыв науки и всего Человечества! Калморин! Калморин – каждому необходим! Не допустите повторение истории с вирусом Кори С-687! Принимайте Калморин ежедневно и берегите себя и своих близких!”

“Сенсация! Правительство утвердило прием Калморина на федеральном уровне! Теперь это станет обязательным в Детских Садах, Школах и Университетах! Не забудьте записаться на учет!”

“ Важные новости: недавно прошли всемирные праздничные дни, посвященные открытию Калморина. Наш город еще никогда не был столь организованным и безопасным! Это, бесспорно, заслуга всех, кто десятки лет назад взял за постоянную привычку – прием курса Калморина и всячески агитировал остальных поступать так же! Давайте вместе почтим всех этих людей минутой тишины. Пусть их достигнет всеобщее уважение и благодарность!”

Пропустив Лину внутрь, Торас осмотрел ее с ног до головы, хмыкнул и начал монолог.

– Людей десятилетиями пичкали прогрессивной формулой от всех проблем. Постепенно, стали вводить новые заголовки, твердившие что эмоции – это зло. Что избыток эмоций вызывает онкологические заболевания, старят людей, подвергая кожу постоянным нагрузкам которые провоцируют появление глубоких морщин. И многое другое. Чем дольше человек принимал курс, тем более внушаемым и покорным он становился. Но сорняки чувств оказались живучи. Они прорастали в темноте, в снах, в тишине между слов. И находились те, кто учился их слушать. Некоторые выдвигают теории о мутации генов при агрессивном химическом влиянии на организм, но научных подтверждений данной гипотезы все еще нет.

– Ты не единственная, – сказал Торас, проводя рукой по стеллажам с древними серверами. – Но ты… переводчик. Ты чувствуешь не только боль. Ты чувствуешь власть слов. Их истинный вес. Это редкий дар. И смертельно опасный.

Видимо решив, что рассказал все необходимое, Торас молча пошел вперед. Переводчице оставалось только последовать за ним, а дальнейшие вопросы, возникшие после краткого курса забытой и запрещенной истории, были полностью проигнорированы.

Именно он стал тем, кто привел ее к Марену. Ключику, отворившему заколоченную дверь.

Они спустились еще глубже, в подвал, где воздух был таким густым, что его можно было резать ножом. Помещение освещалось тусклым аварийным светом, выхватывающим из мрака причудливые декорации: груды старых книг с пожелтевшими страницами, полуистлевшие холсты с искаженными, кричащими изображениями, разобранные музыкальные инструменты. И в центре этого хаоса, на ящике из-под патронов, сидел человек.

Сначала Лина подумала, что это статуя. Его лицо было маской – бесстрастной, идеально симметричной, с кожей неестественного бледно-персикового оттенка и блеклыми губами. Это был профессиональный грим, скрывающий каждую морщинку и характерные черты. Но глаза… Глаза невозможно было скрыть. Они были цвета грозового неба, пронзительные и всевидящие, и в них плясали черные молнии осознанного безумия.

– А вот и наша новая слушательница, – произнес он. Голос Марена был подобен старому, выдержанному вину – бархатистый, глубокий, с бесконечными обертонами. Каждое слово было не просто звуком, а тактильным ощущением. Оно вибрировало в костях, касалось извилин мозга. – Лина. Та, что умерщвляла слова. А теперь слышит, как они кричат из-под земли.

Он не двигался с места, но его присутствие заполнило собой все пространство, уго уверенность. Он был харизматичен. Опасен.

– Торас говорит, ты крайне образована, множество раз побеждала в международных конкурсах еще с детства. Наверное обеспеченная семья тому поспособствовала. У тебя живой ум. Это хорошо. Мертвых я не воскрешаю. Я лишь пробуждаю спящих. Надеюсь с характером проблем не будет.

Лина стояла, чувствуя, как под действием его голоса химический лед внутри нее дает первые трещины. Гул, тот самый черный язык мира, здесь был не хаотичным визгом, а сконцентрированной, направленной силой. Он исходил от Марена.

– Ты используешь его, – тихо сказала она. – Черный язык. Осознанно.

– Я – поэт, – поправил он, и на его губах, под слоем грима, дрогнула тень улыбки. – А поэзия – это не набор частот. Это взлом реальности. Легитимный язык – это ложь, упакованная в стерильную обертку. А я работаю с правдой. А правда всегда уродлива. И всегда ранит.

Он медленно поднялся и сделал шаг к ней. Лина инстинктивно отступила, ударившись спиной о холодную бетонную стену.

– Не бойся боли, маленький переводчик, – его голос стал тише, но от этого лишь интенсивнее. – Боль – это свидетельство жизни. Они отняли у нас боль, забрав заодно и радость, и любовь, и ярость творчества. Они оставили нам лишь суррогат – спокойствие, похожее на разложение. Я возвращаю людям их боль. А вместе с ней – и все остальное.

– Это не возвращение, – голос Лины прозвучал резко, отрезающе, и она сама удивилась этой твердости. Химический туман в голове рассеивался под напором адреналина. – Это… заражение. Вы не лечите, вы подменяете одну болезнь другой. Тот хаос, что я слышала… он разрушителен. В нем нет истины. В нем только шум.

Марен замер, и в его глазах-грозах вспыхнул неподдельный интерес. Он оценивающе склонил голову.

– Очень хорошо. Ты не падаешь на колени, не ищешь спасения. Ты споришь. В твоих жилах все еще течет что-то, кроме Калморина. А что есть истина, переводчица? – Он сделал еще один шаг, сократив дистанцию до минимума. Его бархатный голос обволакивал ее, проникал под кожу. – Удобная ложь, на которой построен этот город? Или уродливый, кричащий факт? Шум, который ты слышишь, – это не болезнь. Это симптом. Симптом того, что пациент еще жив, вопреки всем усилиям врачебных палачей.

– И вы предлагаете вскрыть его без анестезии? – парировала Лина, цепляясь за логику, как за якорь. – Чтобы он истек кровью на вашем операционном столе? Вы называете себя поэтом, но ваши слова… они не создают. Они разрывают.

– Создание всегда начинается с разрушения! – его голос пророкотал, и Лина почувствовала, как вибрация проходит по ее телу. – Чтобы построить новый храм, нужно расчистить место от руин старого. Легитимный язык – это руины, прикрытые белым полотном. Я срываю это полотно. Мои слова – это молот. Они не должны ласкать слух. Они должны бить в наковальню реальности, высекая искру.

Он протянул руку, но не чтобы дотронуться до нее, а как бы очерчивая в воздухе невидимые образы.

– Ты говоришь, что я не создаю? Ты ошибаешься. Я создаю трещины. В их идеальном фасаде. В их стерильном сознании. Сквозь эти трещины и просачивается свет. Настоящий свет. А твой дар… – Он пристально посмотрел на нее, и ей показалось, что он видит не ее лицо, а саму структуру ее мысли. – Ты чувствуешь вес слова. Ты знаешь, как его можно убить. Значит, ты интуитивно понимаешь, как его можно оживить. Научить снова ранить и исцелять.

Лина замолчала, ее ум лихорадочно работал. Он был опасен. Он был безумен. Но в его безумии была своя, извращенная логика. Логика раковой клетки, которая, уничтожая организм, доказывает, что она жива.

– Вы хотите сделать из меня оружие, – констатировала она без эмоций.

– Я хочу сделать из тебя ремесленника, – поправил он. – Оружием ты сделаешь себя сама, если захочешь. Ты уже начала. Ты пришла сюда. Ты ищещь ответы, а не утешение. Ты слышишь Шепот и не сошла с ума. Это многое говорит о тебе.

– А что он говорит? – в ее голосе прозвучал вызов.

– Что ты – не слепая овца. Что ты – та самая трещина. И твое предназначение – не заделать себя, а расширяться, пока все стекло не разлетится вдребезги.

Он отступил на шаг, давая ей пространство. Внезапное ощущение пустоты после его давления было почти болезненным.

– Я не буду тебя уговаривать, – сказал Марен, и его голос снова стал ровным, почти бытовым. – Уговаривают принять таблетку. Я предлагаю тебе выбор. Уйти обратно, в тишину. Вернуться к своему стерильному столу и вытравливанию душ из слов. Или остаться. И научиться вкладывать их обратно. Со всей их грязью, болью и… славой.

Лина посмотрела на Тораса, стоявшего в тени. Его лицо было невозмутимым, но в его позе читалось напряжение. Он ждал. Она посмотрела на груды книг, на искаженные изображения на холстах – на свидетельства того мира, который пытались стереть из памяти. Мира чувств.

Она думала о птице, бьющейся о стекло. О пустом взгляде матери. О жирном шепоте стражника. О холодной игле в шее. И о той ярости, что выжгла в ней ту самую, холодную искру.

Она сделала шаг вперед. Навстречу Марену.

– Я не хочу возвращаться в тишину, – тихо, но четко сказала она. – Я хочу понять, что я слышу.

На этот раз тень улыбки на его губах стала явственнее.

– Это и есть первый и самый важный урок. Понимание придет позже. Сначала нужно научиться слушать. А слушать – это самая опасная форма неповиновения.

Глава 5

Начало

Он стал ее наставником. Их встречи были редкими и каждый раз проходили в новых местах – в заброшенных тоннелях, в пустых цистернах, на чердаках мертвых заводов. Марен был блестящим учителем. Он рассказывал ей об истории языка, о том, как слова не просто описывают реальность, а формируют ее. Он учил ее различать оттенки в черном гуле – отделять страх от гнева, отчаяние от ненависти.Часто проводил экскурсии по руинам человеческой души, вычленяя эмоциональные строки и события из старых книг.

Их первыми учебниками стали те самые полуистлевшие книги из его подвала. Он заставлял ее читать вслух – не официальные отчеты, а стихи, романы, поэмы и очерки, написанные за века до Великого Умиротворения. Сначала она делала это механически, своим старым, «пустым» голосом. Марен останавливал ее на первом же слове.

– Нет. Ты не произносишь фонемы. Ты прикасаешься к ране. Слово «любовь» – это не статистика репродукции. Это шрам, оставленный прикосновением. Слово "ярость"– это не нарушение общественного спокойствия. Это землетрясение души. Попробуй снова. Почувствуй текстуру.

Он учил ее различать оттенки в черном гуле – отделять страх от гнева, отчаяние от ненависти.

– Страх – холодный и соленый, как слеза, – говорил он, пока они стояли в толпе на безупречной улице, и Лина сжимала зубы от накатывающей волны чужих эмоций. – Он липнет к коже тонкой пленкой. А гнев… гнев горит. Он сухой и острый, как щепа. Слушай не слова, слушай тембр. Слушай пространство между мыслями. Там живет правда.

Он давал ей «упражнения». Посылал в самые людные места – на центральные терминалы, в столовые – с одним заданием: не просто слушать, а "сопереживать". Найти один, самый яркий поток чужого страдания и попытаться удержать его в себе, не разрываясь на части.

– Они не монстры, Лина, – говорил он, видя, как она содрогается, прижавшись к стене в метро. – Они – зеркала. В них отражается твоя собственная, непрожитая боль. Ты должна не отгородиться от нее, а пропустить через себя. Стать проводником. Только так ты перестанешь быть жертвой Шепота и начнешь им управлять.

Он рассказывал ей об истории языка, о том, как слова не просто описывают реальность, а формируют ее.

– До Умиротворения было Время Мифов, – его голос в темноте заброшенного цеха звучал, как голос древнего сказителя. – Люди верили, что слово может призвать дождь, исцелить болезнь, начать войну. Они были правы. Они просто не понимали механизма. Система поняла. Они не уничтожили слова. Они кастрировали их, выхолостили магию, оставив лишь функциональную оболочку. Твоя прежняя работа была частью этого процесса. Теперь ты должна научиться обратному.

Он читал ей свои стихи. Это не были строки в привычном понимании. Это были сгустки чистой, нефильтрованной эмоции, облеченной в слова, которые резали слух, ворошили давно похороненные воспоминания, заставляли тело содрогаться.

Лина менялась. Ее покорность таяла, как иней на стекле, уступая место холодному, острому скепсису. Она начала видеть систему не как незыблемый порядок, а как хрупкую конструкцию, поддерживаемую страхом и ложью. Ее рациональный ум, некогда служивший механизму, теперь работал против него. Она стала осторожной, вдумчивой. Она заметила, как ловчее стала улавливать скрытые мотивы людей, предугадывать их действия. Ее собственная маска стала идеальной.

Однажды она спросила у Марена:

– Почему тебя до сих пор не арестовали? Дерсы должны вычислить все эти встречи. Твои… выступления.

Марен повернул к ней свою неподвижную маску.

– У меня есть покровитель, Лина. Кто-то наверху. Тот, кто считает, что система… нуждается в определенной степени хаоса для поддержания истинного равновесия. Или преследует свои цели. Неважно. Эта "крыша"– причина, по которой я жив. И причина, по которой ты еще не мертва, общаясь со мной.

Он не стал называть имен. Это была тайна, завесу над которой Лина лишь приоткрыла. Но это знание давало ей странное чувство безопасности. Она была пешкой в большой игре, правила которой только начинала постигать.

Перед уходом он вручил ей тонкий, рукописный листок.

– Твое домашнее задание. Не читай здесь. Прочтешь, когда будете готова и помни: каждое слово – это взведенный курок. Целься точно.

Лина вышла из подземелья на стерильные улицы ночного города. В кармане ее униформы лежал листок, жгущий кожу. Химическое спокойствие окутало ее вновь, погасив дрожь в руках и вернув лицу бесстрастное выражение. Но внутри, глубоко в подкорке, где тлела та самая искра, теперь жило нечто новое – знание. Знание о том, что под белыми улицами и идеальными фасадами бурлит другая жизнь. Темная, опасная, болезненная. И бесконечно, до мучительности, живая.

Она шла домой, и тишина вокруг была уже не комфортной. Она была зловещей. Признаком глухоты. А в ее ушах, под слоем Калморина, эхом отзывался бархатный, ядовитый голос наставника, шепчущий единственное, что теперь имело значение: "Слушай. Всегда слушай".

Затем последовали еще встречи. А потом еще, и еще, и еще. Практически ежедневные с утра до вечера.

Он учил ее не только слушать, но и отвечать. Сначала – мысленно, направляя свой собственный, тихий Шепот навстречу чужому хаосу. Утешать испуганного ребенка в толпе, чьи мысли были одним сплошным воплем. Остужать ярость клерка, готового мысленно растерзать своего начальника.

– Ты – камертон, – объяснял Марен. – Хаос ищет резонанса. Дай ему не разрушительную частоту, а гармонию. Не гаси эмоцию. Преобразуй ее.

Как-то раз он привел ее на старую смотровую площадку, с которой открывался вид на весь Сияющий Город – идеальный, залитый светом организм.

– Смотри, – сказал Марен. Его лицо в лунном свете было похоже на маску бога из античной трагедии. – Они верят, что построили рай. Но рай – это статичность. Это смерть. Жизнь – это хаос и боль, и борьба, и восторг. Наш Черный Язык – это не болезнь. Это иммунный ответ. Попытка организма исцелиться от смертельного спокойствия.

Лина смотрела на огни города и слушала. Теперь она не просто слышала гул. Она различала в нем отдельные мелодии. Пульсирующую, темную симфонию миллионов душ. Это было ужасающе. И бесконечно прекрасно.

– И что мы можем сделать против всего этого? – тихо спросила она.

Марен повернулся к ней. В его глазах плясали отражения городских огней, словно зарницы.

– Все, что может сделать вирус, маленький переводчик. Заражать. Одна трещина приводит к появлению другой. Одно искреннее слово, произнесенное в нужное время и в нужном месте, может разнести их идеальный фасад в пыль. Они боятся не бунта. Они боятся правды. А твой дар… твой дар – это ключ к самой главной правде. К правде, которая спрятана в их собственных головах.

Он положил руку на ее плечо. Прикосновение было легким, но она почувствовала, как по ее телу прошел электрический разряд.

– Теперь ты знаешь, как слушать. Пришло время научиться говорить. Так, чтобы они услышали. Вскоре ты познакомишься с такими же, как ты, как я. Вместе мы сможешь встряхнуть этот город.

– Ты хочешь революции. – Она не спрашивала. Она констатировала.

– Миру давно необходима встряска. Начинаем с малого ради достижения великого. Именно поэтому хочу еще раз спросить…. Когда ты планируешь выйти на работу? Сколь бы ценным сотрудником ты не являлась, две недели больничного в нашем мире это очень серьезный проступок. Я уверен, что тебя ждет внеплановая проверка на дозу Калморина. Какие мысли на этот счет?

– Через четыри дня. Я перед выходом на работу выпью тройную дозу. Так как пропущено не так много приемов, за четыре дня возможно выровнять.

– Это угробит все, чем мы занимались все это время. – Он скептически поднял бровь.

– Это просто ненадолго заглушит мои способности. На сколько я поняла из пройденного материала, люди часто жертвовали малым, ради достижения чего-то большого. Поэтому не вижу проблем в том, чтобы немного откатиться назад.

– Как знаешь.

– Что, напутственной речи не будет?

– … – Марен с долей скепсиса и недовольства посмотрел на Лину. – А я что, отправляю тебя на долгую и кровопролитную войну с подушкой и одеялом в твоей квартире? Мы не увидимся всего неделю, к чему эти прощания.

– А что на счет совета?… – Искосо посмотрела в сторону наставника.

– Совет примерно такой – меньше пререкайся. – Сложил руки на груди, и повернулся всем корпусом к Лине.

– Благодарна за важную информацию.

Так они стояли еще какое-то время, буравя друг друга взглядами. Лину, так же как и остальных, после прерывания курса Калморина, прорывало на разговоры. Освобождаясь от контроля над нейронными соединениями мозга, люди начинали показывать свой характер и спорить будто дети. Этот этап означал, что доза яда в организме значительно снизилась и можно начинать полноценную работу.

Марен сдался первым.

– Повторю по десятому кругу. Слушай не содержание, а интенцию, – его замаскированное лицо было непроницаемым. – Гнев – это энергия, направленная вовне. Страх – вовнутрь. Отчаяние – это гнев, обращенный на себя. Учись управлять этим. Иначе это сожрет тебя. На документах не экспериментируй. Еще рано.

***

Четыре дня. Девяносто шесть часов тотального, методичного самоотравления. Лина следовала своему плану с дисциплиной, достойной ее прежней жизни. Каждое утро она принимала тройную дозу Калморина. Химический лед сковывал ее изнутри с удвоенной силой. Краски мира не просто тускнели – они выцветали до состояния призрачной акварели. Звуки доносились как из-за толстого слоя ваты. Черный язык, тот самый гул, что стал звуковой дорожкой ее нового существования, стих, превратившись в едва уловимый, назойливый звон в самой дальней комнате сознания.

Но это был не покой. Это была камера сенаторского класса. Она ходила по своей стерильной квартире, и каждая поверхность, каждый угол казались ей декорациями в чужой пьесе. Она была актрисой, играющей саму себя – ту, прежнюю Лину. Играла блестяще. Она тренировалась перед зеркалом – не перед настоящим, их не было, а перед черным стеклом терминала – отрабатывая предписанную улыбку, ровный взгляд, плавные, лишенные резкости движения.

Она думала о словах Марена: "Слушай не содержание, а интенцию". Теперь она применяла этот принцип к самой себе. Она слушала тишину внутри. И под толщей химического льда чувствовала едва заметную вибрацию – загнанную, но живую ярость, холодное, аналитическое любопытство и странное, новое для нее чувство – тоску по тому самому хаосу, от которого бежала всего несколько недель назад.

На четвертый день, глядя на свое отражение в темном экране, она поймала себя на мысли, что ее улыбка стала идеальной. Безупречной и абсолютно пустой. Она достигла цели. Она снова была исправной деталью. И от этого осознания по ее спине пробежал холодок, не имевший ничего общего с действием Калморина.

***

Выход на работу был похож на возвращение в сон после короткого, яркого пробуждения. Белые стены офиса, монотонный гул систем, безликие лица коллег – все было на своих местах. Ее встретили ровными, одобрительными кивками.

– Рады вашему возвращению, Лина. Ваша функциональность важна для общего баланса, – произнес начальник отдела, и в его глазах не было ни капли искренней радости, лишь удовлетворение от того, что механизм снова работает без сбоев.

Ей устроили внеплановую проверку, как и предполагал Марлен. Медработник в белом халате взял образец крови. Датчики на ее рабочем месте фиксировали малейшие изменения пульса и микровыражений. Она прошла все тесты что ей подсовывали. Идеально. Ее тело лгало за нее, выдавая химически выверенное спокойствие.

Она села за свой стол-терминал. На экране – очередная речь министра. "Мы ощущаем глубокую удовлетворенность результатами…"Ее пальцы привычно замерали над клавиатурой. Старая привычка – вытравливать, сглаживать, умерщвлять – снова подавала голос. Но теперь за ним стоял другой. Голос наставника. “Ты чувствуешь вес слова. Ты знаешь, как его можно убить. Значит, ты интуитивно понимаешь, как его можно оживить”

Она сделала свою работу. Безупречно. Пока что не рискуя изменять речь. Она доверяла Марену и ждала.

В перерывах между работой посещали мысли о тех “других таких же”. Представляла как это будет, представляла место встречи и что она им скажет. В голове репетировала речь. Ее привычки все контролировать просто не давали возможности отпустить ситуацию. Лина хотела подготовиться заранее на столько, на сколько сможет.

***

Неделя пролетела в ритме метронома. Работа, дом, прием Калморина. Внешне – полная стабильность. Внутри – напряженное ожидание. Она ждала знака. Ждала следующей встречи и постепенно уменьшала принимаемую дозу.

Она сидела на своем стерильном диване, глядя на безупречно чистую стену, размышляя о ее новом темпе жизни, когда в дверь постучали. Не резко, не настойчиво, а ровно три раза – отмеренные, уверенные удары.

Сердце на мгновение екнуло, нарушив предписанный ритм. Никто не приходил к ней без предупреждения. Протокол. Она подошла к двери, посмотрела в глазок. За дверью стоял он.

Марен.

На нем был простой серый плащ, скрывающий фигуру, но его лицо… Лицо было другим. Грим был нанесен с ювелирной точностью, делая его похожим на рядового клерка средних лет – ничем не примечательного, одного из тысяч. Но глаза… Глаза цвета грозового неба были теми же. В них читалась та же опасная уверенность и легкая, почти издевательская усмешка.

Она медленно открыла дверь.

Он вошел без приглашения, окинул взглядом стерильное пространство, и его губы скривились в гримасе, которую Лина с трудом идентифицировала как брезгливость.

– Уютное гнездышко, – произнес он, и его бархатный голос, приглушенный, казалось, резал идеальную тишину квартиры, как нож – шелк. – Пахнет… ничем. Идеально для могилы.

– Как ты нашел меня? – спросила Лина, закрывая дверь. Она старалась, чтобы ее голос звучал ровно, но небольшая трещина все же просочилась наружу.

– Милый ребенок, – он повернулся к ней, снял плащ и аккуратно повесил его на вешалку, как будто был здесь сотни раз. – Ты оставляешь след. Энергетический. Эмоциональный. Даже под этой… химической пленкой. – Он провел рукой по воздуху, словно стирая паутину. – Для того, кто умеет видеть, ты светишься, как маяк в тумане. Особенно если пробить тебя по внутренней базе представителей правопорядка. Принесла себя в жертву на алтарь стабильности, я смотрю.

– Это была необходимая мера, – парировала Лина, скрещивая руки. – Я прошла проверку.

– О, не сомневаюсь. – Он подошел к столу, взял ее капсулу Калморина, лежавшую на блюдце, и покрутил ее в пальцах. – Ты всегда была отличницей. Вопрос в том, чьи уроки ты усваиваешь лучше. Их… – он кивнул в сторону капсулы, – или мои.

Он бросил капсулу обратно на блюдце с легким, презрительным щелчком.

– Зачем ты пришел, Марен?

– Соскучился по твоему острому языку, – он улыбнулся, и на этот раз улыбка была настоящей, ядовитой. – И принес тебе подарок. Новое упражнение. Практическое.

Он подошел к окну, смотрящему на город.

– Завтра. Центральный архивный терминал. Твое начальство направляет тебя туда для работы с историческими документами. Официальная причина – повышение квалификации. Реальная – проверить твою устойчивость в среде, где концентрация… нестабильных данных… выше обычного.

Лина замерла. Она ничего не знала об этом.

– Как ты…?

– У меня есть свои источники, – перебил он. – Так вот. Там, в подвале третьего уровня, есть один конкретный сервер. Он числится списанным. Но он жив. В нем хранятся неотцензурированные пре-Умиротворенческие тексты. В основном, технические мануалы. Скучная ерунда. Но вшитые в код… кое-какие стихи.

Он повернулся к ней. Его глаза горели.

– Твое задание – найти их, скачать на этот чип, – он протянул ей крошечный кристалл, – и вынести. Не мысленно. Физически. Под носом у стражей и биометрических сканеров.

Лина почувствовала, как у нее перехватывает дыхание. Это было не упражнение. Это было настоящее преступление. Диверсия.

– Это безумие. Меня поймают.

– Возможно, – согласился он, его голос снова стал тихим и интенсивным. – Если ты будешь действовать как испуганный кролик. Но если ты вспомнишь все, чему я тебя учил… Если ты будешь не Линой-переводчицей, а проводником… ты станешь невидимой. Они ищут отклонения. Покажи им идеальную сотрудницу. Спрячь бурю за маской спокойствия. Ты же мастер этого, не так ли?

Он подошел к ней так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло.

– Это твой экзамен, маленький переводчик. Теория закончилась. Время практики. Покажи им, что значит по-настоящему слышать. И… – он сделал паузу, и в его глазах мелькнула искра чего-то, похожего на гордость, – покажи себе.

Он развернулся и направился к двери.

– Марен, – остановила она его. – А что, если я откажусь?

Он обернулся на пороге. Его лицо вновь стало непроницаемой маской.

– Тогда ты так и останешься здесь, – он кивнул в сторону стерильной комнаты. – В своей идеальной, бесшумной могиле. Выбор, как всегда, за тобой.

Дверь закрылась за ним. Лина осталась одна в центре своей безупречной квартиры, сжимая в руке крошечный, холодный кристалл, который весил больше, чем вся ее прежняя жизнь. Завтра. Экзамен. Игра началась по-настоящему.

Глава 6

Экзамен

Всю ночь Лина не сомкнула глаз, лежа на стерильном ложе и вглядываясь в безупречную белизну потолка. Внутри бушевала буря, которую с трудом сдерживала доза Калморина. Страх ледяными иглами пронзал желудок, но под ним клокотала другая, новая эмоция – азарт. Острый, запретный, пьянящий.

Она мысленно проигрывала каждый шаг. Дорога до Архивного Терминала. Проход через сканеры. Биометрический контроль.

Утром, глотая очередную капсулу, она поймала себя на мысли, что делает это с отвращением. Химическая анестезия, еще недавно бывшая спасением, теперь ощущалась как пощечина. Она гасила тот самый огонь, что Марен разжег в ее душе.

Центральный Архивный Терминал был таким же белым и бездушным, как и ее офис, но его тишина была иной – тяжелой, насыщенной пылью забытых данных. Воздух пах озоном и статикой. Высокие залы уходили вверх, уставленные рядами мерцающих серверных стоек, похожих на надгробия в цифровом некрополе.

Ее встретил смотритель – человек с лицом, лишенным не только эмоций, но и возраста. Его движения были экономными, голос – монотонным гудением.

– Гражданка Лина. Вам предоставлен доступ к секторам 7-12 на уровне 2. Следуйте протоколу. Любое отклонение будет зафиксировано.

Она кивнула, идеально скопировав его безразличный кивок.

Белая молчаливая капсула лифта плавно понесла ее вниз, в сердце Архивного Терминала. Воздух внутри был столь же стерилен. Здесь были стадионы законсервированной информации. Лина стояла неподвижно, глядя на свое отражение в матовой двери. Маска была безупречна: легкая, почти незаметная улыбка, расслабленные мышцы лица, ровное дыхание. Внутри же все было сжато в тугой, холодный пружинный комок.

Она повторяла про себя слова Марена, как мантру: “Ты – не нарушитель. Ты – сама система. Твое любопытство – функционально. Твое спокойствие – абсолютно”.

Лифт остановился. Двери разошлись беззвучно, открыв взгляду бесконечный ангар, залитый немерцающим светом. Стройные ряды металлического леса уходили вдаль, теряясь в перспективе. Между ними медленно скользили роботы-хранители на бесшумных магнитных подвесках, их сенсоры мерцали рубиновыми точками. Где-то вдалеке виднелись такие же, как и она, люди-сотрудники – безликие муравьи в серых униформах.

– Подвал третьего уровня. Сектор 7-Гамма, – вспомнила она инструкцию.

Ее пропуск, выданный утром, разрешал доступ до уровня 2. Все, что ниже, было территорией повышенного риска, охраняемой не только сканерами, но и живыми патрулями Дерсов.

Она направилась к своему рабочему месту – скромному терминалу у стены, откуда должен был начаться ее “путь повышения квалификации”. Первые несколько часов она работала с прилежностью робота. Тексты, которые она обрабатывала, были до смешного скучны: отчеты о эффективности систем орошения в Южном Секторе за 150-й год Умиротворения, протоколы энергопотребления жилых блоков. Она вписывала в них предписанные эмоциональные корреляторы, ее пальцы порхали по клавиатуре, не оставляя следов сомнения.

Но ее разум был занят другим. Она “слушала”. Она настроила свое восприятие на людей вокруг, отфильтровывая монотонный гул техники. Она улавливала скучающую вязкость мыслей охранника у входа, сухую, но тревожную дробность внутреннего монолога женщины-архивариуса. Она искала не техническую брешь, а человеческую слабину. И нашла ее.

Его звали Элрик. Молодой стажер, чья обязанность заключалась в проведении плановых диагностик на нижних уровнях. Его поверхностные мысли были образцом предписанной преданности Системе. Но под ними, едва уловимо, пульсировало нечто иное – пытливый, голодный ум, задыхающийся в тисках догм. Он скучал. Он жаждал сложных задач, признания, чего-то, что выходило бы за рамки тупого следования протоколу. “…опять эти проклятые диагностические протоколы, я мог бы написать алгоритм в десять раз эффективнее, но нет, "процедура не подлежит изменению", тупые машины, тупые правила…”

Лина подождала, пока он направится в сторону санузла, и бесшумно последовала за ним. В стерильной белизне коридора она ускорила шаг и, делая вид, что не смотрит на него, слегка задела его плечом.

– Прошу прощения, – ее голос прозвучал ровно и вежливо, как того требовал протокол.

Он вздрогнул, обернулся. – Ничего страшного. Все в порядке.

Их взгляды встретились на долю секунды. Лина не стала «толкать» мысль, не стала вкладывать ему в голову приказ. Она просто… приоткрыла шлюз. Она позволила крошечной частице своего собственного, холодного, аналитического любопытства – того самого, что когда-то заставляло ее гордиться своей работой, – коснуться его ума. Она направила не эмоцию, а чистую, отточенную интеллектуальную жажду, зеркально отражающую его собственную.

Она увидела, как его зрачки чуть расширились. В его мыслях замелькала легкая, почти неосознанная симпатия к этой спокойной, компетентной женщине.

– Вы… новенькая? В архивах? – спросил он, нарушая протокол, предписывавший не вступать в неформальные беседы.

– Временно. Повышение квалификации, – она позволила уголкам своих губ дрогнуть в чуть более теплой улыбке. – Лина.

– Элрик, – представился он. – Тут легко заблудиться. Особенно на нижних уровнях.

– Да, я заметила, – она кивнула, ее взгляд скользнул по его бейджу с разрешением уровня 3. – Кажется, мне нужно в сектор 4-Бета, но карта… немного запутанная.

Он колебался всего мгновение. Импульс, посланный ею, сделал свое дело. Он увидел в ней родственную душу – такого же профессионала, томящегося в клетке бессмысленных правил.

– Я как раз иду на третий уровень, – сказал он. – Могу проводить вас до лифта. Оттуда видно.

– Это было бы очень функционально, – согласилась Лина.

Они пошли рядом. Она продолжала излучать волну спокойной, уверенной компетентности. Она была не соблазнительницей и не заговорщицей. Она была таким же “голодным” профессионалом, как и он. Идеальный резонанс.

Он проводил ее до массивных дверей лифта на уровень 3. Его бейдж щелкнул, считыватель загорелся зеленым.

– Спасибо, – сказала Лина. – Вы очень помогли.

– Всегда рад быть полезным, – ответил он, и в его голосе прозвучали первые за долгое время искренние нотки.

Двери лифта закрылись, унося ее вниз. Первый барьер был пройден. Она действовала не как вор, а как вирус, используя саму систему – ее протоколы, ее человеческую психологию – против нее же.

Третий уровень встретил ее еще более густым озоном и пониженной температурой. Здесь было меньше людей, больше роботов. Она двинулась в сторону Сектора 7-Гамма, ее шаги были такими же ровными и уверенными, как если бы она шла на свое обычное рабочее место. Она “слушала” патрули Дерсов, ловя настрой их безэмоционального, но бдительного сознания. Она сливалась с фоном, становясь частью пейзажа – еще один техник, выполняющий рутинную работу.

Сектор 7-Гамма оказался зоной хранения устаревшего и списанного оборудования. Стеллажи здесь стояли чуть криво, на некоторых серверах красовались таблички «НА СПИСАНИЕ» или «НЕ ПОДЛЕЖИТ ВОССТАНОВЛЕНИЮ». Воздух был неподвижным и спертым.

Именно здесь ее накрыло.

Не звуком, не зовом, а полным его отсутствием. Людей здесь почти не было. Лишь изредка в дальнем конце зала мелькала одинокая серая униформа. Она оказалась в ловушке: ее дар был бесполезен перед молчаливым железом. Как найти одну-единственную стойку в этом лабиринте металла и проводов?

Она сделала глубокий вдох.

Паника, холодная и острая, зашевелилась у нее под ребрами. Она замедлила шаг, бессильно оглядываясь. Время уходило. Каждая лишняя минута на этом уровне повышала риск.

И тогда она его увидела. Не сервер, а человека. Пожилой техник в потертой униформе копался в открытой панели одной из стоек, его спина была сгорблена, движения – медленными и выверенными. От него не исходило ни скуки, ни раздражения, как от Элрика. Его внутренний монолог был таким же старым и отлаженным, как и оборудование, которое он чинил: ровный, методичный поток, полный спецификаций, параметров и протоколов. Это был не голодный ум, а архивариус от техники, живая база данных.

Подойти к нему было бы безумием. Любой нестандартный вопрос вызвал бы подозрение.

Лина замерла в тени между стеллажами, затаив дыхание.

Немного понаблюдав за работой сектора, она заметила типичное поведение Дерсов: возле каждого ряда стеллажей прилагалась стойка с сенсорным экраном, к которым стражи с определенной периодичностью подходили, внося какие-то данные. Среди таких рядов была пара игнорируемых. Раз данные туда никто не вносит, значит они идут на списание. Осталось лишь проверить в каком из них, оставлена подсказка.

Начать решила с того, что был за спиной у архивариуса.Она двинулась, стараясь идти бесшумно, спокойно пройдя мимо занятого старичка. Он не обратил на Лину никакого внимания. Его увлеченность делом помогала.

Пройдя чуть вглубь стеллажей, ее взгляд упал на Сервер А-0-77. Бирка висела криво. И на самом корпусе, чуть выше считывателя, лежал крошечный, почти невидимый знак – капля застывшего припоя, аккуратно сформированная в виде стрелки. Примитивный, но безошибочный сигнал для того, кто знал, что искать. Человеческая метка в царстве машин. Нашла.

Чип в ее кармане казался раскаленным углем. Она оглянулась. Техник был далеко, его спина по-прежнему была к ней повернута. Робот-хранитель медленно уплывал в противоположном конце зала, а очередь патрулирующего Дерса внести данные уже вот-вот подходила, поэтому необходимо было сделать все максимально быстро.

Быстро, почти не думая, она вставила чип в слот для аварийного копирования – тот самый, что игнорировали роботы, считая стойку неисправной.

Ничего не произошло.

Сердце упало. Неужели провал? Но тут ее взгляд упал на маленький, почти незаметный ручной переключатель на боковой панели, помеченный как «РУЧНОЕ ПИТАНИЕ РЕЗЕРВНОГО КОНТУРА». Протоколы, которые она изучала утром, мельком упоминали такие переключатели на старых моделях – их использовали для точечной диагностики, в обход основных систем.Она щелкнула им.

Крошечный красный светодиод над слотом мигнул и сменился на желтый, а затем на зеленый. Тихий, почти неслышный гул старого кулера возвестил об успехе. Процесс пошел.

Лина боялась что кто-то может уловить этот тихий шум работы кулера.

Это длилось бесконечно – две минуты показались вечностью.

Она стояла, прислонившись к стеллажу, делая вид, что изучает планшет с данными, ее сердце стучало ровно и медленно, но каждый удар отдавался в висках адской кузницей. Она чувствовала спину техника вдалеке и приближающегося Дерса, ловила краем сознания: методичный, ни о чем не подозревающий внутренний монолог первого, и недовольное брюзжание второго, готовясь в любой момент отключиться и сделать вид, что проверяет соседний сервер.

Наконец, зеленый светодиод погас. Все.

Она вынула чип, щелкнула переключатель обратно в исходное положение. Крошечный кристалл был теперь тяжелее целой планеты.

Она развернулась и пошла обратно. Шаг за шагом. Мимо стеллажей. Мимо того же техника, который так и не обернулся. Мимо патруля Дерсов, который прошел, не удостоив ее взглядом. Она была пустотой. Тенью. Идеальным сотрудником.

После, все прошло гораздо спокойнее.

Сдача временного пропуска. Лифт. Верхние уровни. Ее рабочее место. Она отсидела остаток дня, механически выполняя рутинные задачи.

Когда ее смена закончилась, и она вышла на стерильную улицу, ее накрыла волна такой усталости, какой она не знала никогда в жизни. Это была не физическая, а душевная истощенность. Она прошла через чистилище, сотканное из эха чужих чувств, и вышла с другой стороны, обугленная, но живая.

В кармане ее униформы лежал чип. Не доказательство. Не украденные данные. А семя. Семя того самого хаоса, который однажды должен был разрушить этот идеальный, мертвый мир.

Дома, запершись в своей стерильной ванной, она вынула чип и долго рассматривала этот предвестник хауса, мирно лежавший на ее ладони. Впервые за долгие недели, сквозь химический туман, на ее губах дрогнула не предписанная улыбка, а нечто иное. Небольшая, едва заметная искорка триумфа. Чем чаще Лина снижала дозу или вообще пропускала, тем легче было пробить эффект воздействия Калморина. Возможный иммунитет к таблеткам вызывал двойственные чувства, но зато проливал свет на важный момент истории. Возможно, именно из-за подобного минуса, так рьяно агитировали не пропускать каждодневный прием. Если на протяжении месяца не соблюдать режим, организм начинает бороться.

Мысли в голове заставили ее улыбнуться. Это маленькое открытие без доказательной базы вселяло надежду на успех планов наставника. В последнее время он слишком часто занимал ее мысли, а день свидания с ее пассией был уже близко. Стрибек, с каждым днем, все больше вызывал раздражение.

Отмахнулась от ненужных мыслей, спрятала чип в потайное отделение своей косметички. Экзамен был сдан. Ученица стала сообщницей. Игра перешла на новый уровень. Проблемы будет решать по мере их поступления.

Ночью ее разбудил шум от входной двери. Быстро вскочив с кровати, она вышла в коридор и тихо подкралась в дверной панеле с камерой. Там никого. Перепроверила все еще раз и открыла дверь. Под ней лежал маленький черный конверт с вкладышем.

“Добро пожаловать в Сопротивление, маленький переводчик”.

Глава 7

Семья

Надпись внутри – “Добро пожаловать в Сопротивление, маленький переводчик” – не была напечатана

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.