# Жук Джек Баррон. Солариане

Норман Спинрад

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.

ЖУК ДЖЕК БАРРОН. Джек Баррон – суперпопулярный шоумен, «король вечера среды», заставляющий 100 миллионов американцев жадно приникать к экранам телевизоров. Дерзкий, язвительный, беспринципный насмешник, он бросает вызов сильным мира сего, беспощадно обнажая их плутни. Но у каждого человека есть своя цена, и купить благосклонность народного любимца желают политики разных партий. Особенно когда на кону стоит такой приз, как возможное бессмертие человечества…

СОЛАРИАНЕ. Агрессоры из далекой галактики вторглись в освоенный людьми космос, и жестокая война не прекращается уже которое столетие. Чужие неизбежно побеждают – их гораздо больше, чем людей, их боевые корабли многочисленнее… Но вот с праматери-Земли, многие годы остававшейся закрытой территорией, прибывает делегация с необычным предложением…

Norman Spinrad

BUG JACK BARRON

SOLARIANS


Перевод с английского Г. Шокина, К. Круглова


© Norman Spinrad, 1969

© Перевод. Г. Шокин, 2024

© Перевод. К. Круглов, 2024

© Издание на русском языке AST Publishers, 2025

* * *

## Жук Джек Баррон

> Посвящается – с благодарностью – Майклу Муркоку и милфордской мафии


### Глава 1

– Пропадите с глаз долой, парни, – вас же не затруднит? – протянул Лукас Грин, махнув черной рукой (на мгновение, маленькое ублюдочное мгновение, по неизвестной причине, он подумал о том, что рука эта – еще чернее, чем есть на самом деле), повернувшись к двум мужчинам по обе стороны от него (в тот самый момент усталости он, конечно, увидел в них негров), одетым в форму полиции штата Миссисипи (бонго-бонго справа) и Национальной гвардии Миссисипи (мау-мау слева).

– Да-да, губернатор Грин, – откликнулись оба в унисон. (И ухо Грина, завядшее ровно в тот миг, абстрактно воспринятый им как ошеломительный, мазохистский и абсурдный, восприняло эту фразу как «йа-йа, глюпий масса Грино».)

– Слишком уж тяжкая ноша для моих плеч, – сказал губернатор Грин двери, когда она закрылась за ними. «Что, черт возьми, со мной сегодня не так? – сварливо подумал он. – Этот проклятый Шабаз. Этот глупый черный нарушитель спокойствия…»

Вот оно снова, это слово – и в этом слове все дело. Малкольм Шабаз, пророк Движения единства черных мусульман, бессменный председатель Национального совета лидеров черных националистов, лауреат Премии мира Мао и лидер организации «Мистические рыцари моря», был негром – ни больше ни меньше. Он был всем, что представляли себе белые люди, слыша слово «негр»: дикой невежественной макакой, до зубовного скрежета преданной гребаному Пекину и сочащей негритянство из каждой своей поры. Хитроумный ублюдок Малкольм знал, какое впечатление производит – и подыгрывал, предлагая себя в качестве мишени яростной ненависти белых, первой сознательной мишени для всех этих громогласных, бросающих камни идиотов, духовных наследников Уоллеса. Шабаз питался этой ненавистью, пух на ней и процветал на ней, впитывал ее как губка – и говорил белым: «Я – большой черный папочка и ненавижу вас всех, грязные ублюдки. За Китаем – будущее, а еще мой член больше, чем у любого из вас, и еще таких обезьян, как я, двадцать миллионов в этой стране, миллиард – в Народном Китае и четыре миллиарда – во всем мире, и все они ненавидят вас так, как я ненавижу вас! Имел я вашу беложопую мамку в ее белую жопу!»

«Вот из-за таких парней, как ты, Малкольм, – подумал Грин, – неприятно работать. Из-за проституток, которым клиент оплатил римминг, – и они воспользовались этим, чтобы напердеть ему в рот».

Грин развернулся на вращающемся стуле и глянул на маленький телевизор, стоявший на его столе перед почтовым ящиком. Инстинктивно он потянулся к пачке «Акапулько Голдс», ждавшей своего момента на безупречной поверхности стола, но затем передумал. Несмотря на то что прямо сейчас ему нужна была хорошая порция травки, в тот день было неразумно позволять себе подпадать под влияние какой бы то ни было дури. Он украдкой взглянул на пустой экран своего видеофона. Этот экран вполне может включиться в течение следующего часа – и показать сардоническое улыбающееся лицо старого доброго Джека Баррона.

– Джек Баррон, – громко вздохнул Лукас Грин. Джек Баррон. Даже друг не мог позволить себе роскошь попасться на травке, если ему публично позвонит Джек. Не перед аудиторией в сотню миллионов людей, правда же?

Но никогда, даже в старые времена Джека-и-Сары, протягивать руку Джеку Баррону не было безопасным делом. Один тип – кто-нибудь помнит сейчас, как его звали? – совершил серьезную ошибку, пригласив Джека однажды на гриль-пикник Общества Джона Бирча, и после этого Джек взялся за него всерьез, прилипнув, будто чертов глист. И все, пропал тот тип. Остались от козлика только фотоаппарат, пара видеофонов и старый-добрый Жук Джек Баррон.

«А случись так, – подумал Грин в приснопамятный вечер среды, – случись так, что Джек был бы до сих пор на нашей стороне, у Коалиции Социальной Справедливости имелись бы отменные шансы добиться успеха и победить Претендента. Если бы да кабы…»

Если бы только Джек не был таким скользким типом. Если бы только он сохранил хоть что-то из того, что мы все, казалось, потеряли в семидесятых. Но слова его, конечно, били не в бровь, а в глаз (кто бы мог подумать!), когда он сказал – Грин запомнил каждое слово (Джек всегда мог отчеканить фразу в мозгу слушателя, как мнемоническое «аллилуйя»); так вот, он сказал:

– Люк, когда затеваешь тотальную распродажу всего и вся – значит, дело дрянь. Но есть расклад и похуже, я бы даже сказал – хуже просто не придумаешь: когда ты затеваешь тотальную распродажу всего и вся – и никто ничего у тебя не хочет покупать.

И что тут, собственно, ответишь, задумался Грин. Что сказать в ответ, когда тебе удалось провезти длинный язык и черную кожу в особняк губернатора в Эверсе, штат Миссисипи? Что можешь сказать Джеку ты – черный белый, белый негр?

Лукас Грин горько рассмеялся. Название шоу ведь должно было быть личной шуткой, по-настоящему личной шуткой, шуткой прямо в патлатой башке Джека, наверняка…

Потому что (после того как Джек распрощался с Сарой) кому, черт возьми, под силу было пережучить Жука Джека Баррона?

Не самый лучший вечер, чтобы проводить его в одиночестве. Лукас поймал себя на том, что невольно думает о Саре Вестерфельд под слепым, сардоническим взглядом потухшего стеклянного глаза портативного телевизора. Это око, казалось, внезапно вкралось в его сознание в той гостиной, где Дон, Линда, Майк и Человек-Волк стояли, ничего даже не подозревая, на страже против его одиночества… призраки вечера минувших сред. Против своей воли Лукас понял (вдобавок ровно так же против воли, поняв, что всегда понимал это), что прошло очень много времени (не думай о точной дате; ты очень хорошо знаешь точную дату; не думай об этом) с тех пор, как он в последний раз провел вечер среды в компании меньше трех человек.

Лучше остаться и поиграть в какие-нибудь игры с Доном Саймом (оно тебе надо? Ну а может, не надо? Что, пришла пора? Пора – придет ли?), чем оставаться одному. Как бы ни хотелось – а лучше не оставаться одному перед мертвым стеклянным оком, молящим о том, чтобы его включили. Лучше сидеть и вполуха слушать болтовню Человека-Волка, и позволить заезженной пластинке его чепухи – всему тому, о чем он говорит только для того, чтобы поговорить о себе, – отключить память, отогнать думы и погрузить мозг в невинную монотонную реальность очередного Вечера Среды…

– …Чувак, говорю я ему, а где мои денежки? – вопрошает Человек-Волк, подергивая за свои лохматые бакенбарды. – Я человек или где? И вы знаете, что мне этот ублюдок ответил? – Человек-Волк взвыл, упирая на свое оскорбленное достоинство, – Сара никак не могла понять, всерьез он или просто рисуется. – Он сказал: «Джим, ты слишком молод для пенсии, слишком стар для ухода за детьми, и ты никогда не работал десять недель на одном месте, чтобы претендовать на пособие по безработице. Ты никчемный бездельник, одетый как хиппи, вот кто ты есть».

Человек-Волк примолк, и Сара отметила, как что-то изменилось в его лице. Конечно, с него не до конца сползло высокомерие – всегда хоть немного да оставалось, – но вся прочая публика, собравшаяся в гостиной в псевдояпонском стиле, тоже это заметила: в моменте Человек-Волк был гротескно, трогательно искренен.

– Что это за ерунда? – пронзительным голосом спросил Человек-Волк. Окурок в его руке упал на черный лакированный стол, оставив на столешнице черный ожог.

– Перестань, Волчара, и лучше подними-ка этот хренов бычок от «Пэлл-Мэлл» с моего журнального столика, – сказал Дон, пытаясь выглядеть как Защитник Родины и Дома в присутствии Сары, подло пытаясь самоутвердиться перед ней в собственной квартире.

– А, да пошел ты, Сайм, – бросил Человек-Волк. – Я же тут толкую о самой большой несправедливости в мире! Такие как ты, такие как я…

– Ну раз имеет место несправедливость, почему бы тебе не разжучить… – начал было Дон, и этот момент остановился для Сары, потому что она знала, что он вот-вот скажет – эти три слова и точную циничную интонацию, присущую им, она хорошо знала, ибо они сдирали с нее кожу заживо десять раз на неделе, на протяжении многих лет. Она вздрагивала и будто даже немного умирала всякий раз, когда слышала эти последние три слова, и понимала, что никогда больше не даст Дону Сайму, даже если ей будет давить на руки и ноги все население Китая; уж лучше переспать с ядовитой ящерицей или Бенедиктом Говардсом, чем отдаться человеку, сказавшему Три Нехороших Слова в среду вечером, меж восемью и девятью. Три Нехороших Слова были связаны с Одним Нехорошим Дежавю – образ одного весьма конкретного лица на экране, тщательно растрепанного; оно же – на синей подушке в цветочек, и клочковатая борода щекочет ей…

Итак, Дон Сайм, по-свински беспечный в ее отношении, произнес-таки Три Нехороших Слова, и все внутренности Сары сжал болезненный спазм:

– …почему бы тебе не разжучить Жука Джека Баррона?

* * *

Ночной ветерок обжигал горло Бенедикта Говардса, когда он с удобством лежал между хрустящими белыми простынями своей больничной койки, в тепле и безопасности в своей монолитной цитадели, что гордо называлась Гибернаторным комплексом Скалистых гор. За полуоткрытой занавеской балкона – врачи, конечно, подняли крик, когда он попросил их проветрить, и сказали, что после операции ему лучше не застывать, но Бенедикту Говардсу было наплевать на кудахтанье шарлатанов, – горы казались смутными тенями на горизонте, полном глубокой тьмы, а звезды были скрыты ослепительным сумеречным сиянием огней Гибернаторного комплекса. Его личного комплекса – ныне и присно, и…

Во веки веков?

Он ощущал вкус «во веки веков» в сосновом ветерке, дувшем с гор, из Нью-Йорка, Далласа, Лос-Анджелеса, Лас-Вегаса и всех мест, где люди низшего уровня трудились за крошки, как насекомые на солнце. Он наслаждался тем, что «во веки веков» спокойно отдыхает и почти защищен от ветра, лежа после операции между простынями, купленными на его деньги, в Комплексе, принадлежащем ему сверху донизу, – в стране, где сенаторы, губернаторы и лично президент называли его мистером Говардсом.

Он нежился в своем личном «во веки веков», вспоминая гордую усмешку Пальяччи, сказавшего: «Мы вникли в самую суть, мистер Говардс, и уверены – все сработает. А что до «во веки веков»… ну, это очень долгий период. Пока мы не можем сказать, научились ли длить процесс вечно – строго говоря, пока еще нет, мистер Говардс. Но пять столетий… или тысячелетие… кто знает? Может, и миллион лет достижим. Как думаете, этого срока вам хватит, мистер Говардс?»

Говардс улыбнулся в ответ – и простил доктору это дебильное фамильярничанье, хотя, случалось, стирал в порошок людей повлиятельнее – за гораздо меньшие проступки. Ведь, право слово, нельзя же держать какую-то мелкую глупую обиду за душой, когда впереди – миллион лет? Нужно научиться рассчитывать все порывы сердца в очень долгосрочной перспективе – и избавиться от всего ненужного…

…навсегда? Говардс задумался. Значит, «навсегда». Цель достигнута – это очевидно по тому, как врачи потеют, по их довольным оскалам. Эти поганцы думают, что победа у них в кармане. Возможно, уже знают – но подсознательно. На этот раз Говардс чувствовал все за них – самыми тонкими фибрами нутра. «Прощайте навсегда, – подумал Говардс, – все вы: круги хирургического света над головой, сникающие во мрак, пучеглазые медсестры ночной смены, медсестры дневной смены – эти шлюхи с фальшивой профессиональной веселостью; прощайте, другие простыни в другой больнице, – и трубки, похожие на червей, засунутые в нос, в горло, в самое нутро, эти липкие от слизи полимерные черви, льнущие к изнанке тела, как улитка – к камню; прощай, каждый неглубокий вдох, сделанный так, чтоб не задохнуться от обилия этих трубок, не потревожить что-то, чему надлежит оставаться в покое; прощайте, вечная заложенность носа и горла – и вечное желание вырвать всех этих искусственных паразитов из тела; вырвать иглу для переливания крови из левой руки, иглу, идущую от капельницы с глюкозой, – из правой, и умереть без этих лишних включений, как человек: голый, будто только родился, на четкой, как черта, границе, прорезанной между жизнью и смертью. Прощай, желание умереть вот так – а не с этим сцеживанием жидкостей в пластик, в стаканы, в пробирки и в рвотные пакеты, в катетеры, в иголки, в медсестер, в проклятые цветочные вазы…

Свет в конце тоннеля, говорите? А за ним – тьма? Ублюдки! Никакой свет и никакая тьма не остановят Бенедикта Говардса. Он все оплатил, всех обманул, всех переиграл – и всех уничтожил. Ни один чертов идиот, вылезающий из чертового роскошного седана, не сможет приказывать Бенедикту Говардсу! Горе этому ублюдку… надо биться с ним, сжечь его, подкупить его, обмануть его, уничтожить его, разорвать круги света и круги тьмы… раздвинуть эти завесы шире, шире. Он ненавидит трубки, ненавидит медсестер, ненавидит иголки, простыни, цветы. Надо показать это всем! Показать это всем, кто не может убить Бенедикта Говардса! Никто не может убить Бенедикта Говардса!..

Говардс понял, что открывает рот, чтобы произнести эти слова, – и ветер вдруг стал холодным, и слабость ушла, и рефлексы бойца ожили в его артериях, а на щеках выступил легкий ледяной пот.

С содроганием Говардс вынырнул из омута мыслей. Конечно, будут еще больницы – но в другое время; а пока жизнь влита в него, вшита в него, введена на уровне Глубокого Сна и не вытекает больше в склянки и в пробирки. Да, да, теперь все под контролем. Счет перед смертью погашен. Ни один человек не должен умирать дважды, ни один человек не должен дважды наблюдать, как жизнь уходит, молодость уходит, кровь уходит, все уходит, мышцы становятся дряблыми, яйца – сморщенными черносливинами, руки-ноги – сухими палками, ручками от метелки… Уж точно не должен он – Бенедикт Говардс! Прочь, смерть, – убеги на миллион лет вперед. Убеги навсегда, на веки вечные.

Говардс вздохнул, почувствовал, как расслабляются железы, и снова отдался приятной, здоровой теплой слабости, понимая, что это значит: тепло изгоняет холод, свет озаряет исчезающий черный круг, держит его завесы раздернутыми, раздвигает – навсегда.

«Потому что жизнь – борьба», – думает Бенедикт Говардс. Борьба от попрошайничества в Техасе до власти нефтяных денег в Далласе, Хьюстоне, Лос-Анджелесе, Нью-Йорке, где все было открыто: нефть, аренда земли, акции, электроника, НАСА, губернаторы и сенат, и подхалимаж на любой вкус… Мистер Говардс боролся, чтобы уйти от тихих сухих равнин – к тихим аэрокондиционируемым коридорам власти; к тихим аэрокондиционируемым женщинам, чья кожа не испорчена солнцем, ветром, потом из подмышек…

Борьба с головы до пят – за «долой тьму», за Фонд бессмертия человечества, за тела, замороженные в жидком гелии, за голоса избирателей и ликвидные активы, замороженные вместе с ними в тихих, сухих, охлаждаемых гелием хранилищах власти, за силу Фонда – то есть за свою Силу: деньги – Сила, страх – Сила, бессмертие – Сила… Сила Жизни против Смерти, свет против тьмы.

Борьба между иссохшими, опустошенными, обожженными попрошайками-женщинами, лежащими в разбитой машине, с сочащейся изо рта кровью, до боли внутри исчезающего черного круга – до этого момента, первого момента Вечности.

«Да, это вечная борьба», – подумал Бенедикт Говардс. Борьба за спасение, за получение чего-то, за саму жизнь, перешла в Великую Борьбу – за сохранение всего этого: денежной власти, молодых женщин с нежной кожей, Фонда, всей этой проклятой страны, сенаторов, губернаторов, президента, кондиционированных коридоров власти, мистера Говардса.

Мистер Говардс – да пребудет он вечно! Ныне и присно, и во веки веков!

Говардс глянул в окно и за тепловой завесой увидел оживленные огни Гибернаторного комплекса – многих Комплексов: в Колорадо, в Нью-Йорке, в Цицероне, в Лос-Анджелесе, в Окленде, в Вашингтоне… Монумент Вашингтона, Белый дом, Капитолий – вот где они все засели, люди, выступающие против него, против его цитадели, против Фонда, против Закона о Гибернации. Все эти люди выстроились на стороне большого круга теней, черного круга.

«Чуть больше года, – подумал Бенедикт Говардс, – до съезда Демократической партии осталось чуть больше года… уничтожить Тедди-самозванца, Хеннеринга двинуть на пост президента – человека из Фонда, моего человека, в мою страну, ко всем моим сенаторам и губернаторам… А вот и мистер Президент, мистер Говардс. Месяц-другой – и все они проголосуют за Закон о Гибернации. Я получу их голоса силой денег, силой страха, силой жизни против смерти… и тогда все эти ублюдки увидят легендарную кузькину мать! Тогда им предстоит выбор – продать себя Фонду с потрохами навсегда… или вступить в Великий Круг Теней. Сила жизни против смерти – а какой сенатор, губернатор, президент выберет смерть, мистер Говардс?»

Взгляд Говардса упал на настенные часы: девять пятьдесят семь по местному времени. Инстинктивно его внимание переключилось на крошечный экран спящего видеофона – в этот вечер мистера Говардса никто и ни по какой причине не может беспокоить, даже Джек Баррон, – на тумбочке рядом с кроватью, рядом с маленьким телевизором. Тут его желудок сжался от страха перед неизвестностью, страха быть обнаруженным.

«Условный рефлекс, не более того, – подумал Говардс. – Условный рефлекс вечером в среду… ничего более». Джек Баррон не сможет присоединиться ко мне сегодня вечером. Строгие приказы, линии отступления, подставы («мистер Говардс находится на борту своей яхты в Мексиканском заливе; он летит на самолете в Лас-Вегас, он охотится на уток и ловит рыбу в Канаде, его нигде не найти в сотне миль от ближайшего видеофона. Кто я? Я сосед, мистер Баррон. Мистер Да Сильва, доктор Брюс, мистер Ярборо будут рады поговорить с вами, мистер Баррон. Они полностью уполномочены говорить от имени Фонда, более того, они знают все детали даже лучше, чем мистер Говардс, мистер Баррон. Мистер Да Сильва, доктор Брюс, мистер Ярборо расскажут вам все, что вы хотите знать, мистер Баррон»). Джек Баррон не мог его беспокоить – ему не разрешили беспокоить его в ту первую ночь вечности…

«И все же он – слон в посудной лавке», – напомнил себе Бенедикт Говардс. Жучок Джек Баррон – кость, брошенная в массы: безработным, бездельникам, наркоманам, мексиканцам и неграм. Очень полезный предохранительный клапан для вашей скороварки. Символ мнимой «власти – народу» на сотнях миллионов телеэкранов; имидж, а не реальность, не власть денег, не сила страха, не сила жизни против смерти. Ни сенаторов, ни губернаторов, ни президента – вот как, мистер Говардс!

Джек Баррон – акробатишка на проводе телевизионных сетей массовых финансистов Контрольной комиссии (двое членов с потрохами куплены Фондом). Поборник лозунга «хлеба и зрелищ», мнимый силач с копьем из бумаги – вот кто такой этот Засранец Джек Баррон.

И все же Бенедикт Говардс протянул руку, включил телевизор и стал ждать – с глыбой льда в животе, – когда пройдет черед рекламы автомобилей «Додж» и кока-колы, и дешевых девок, курящих «Кулс Суприм», и музыкальных перебивок между рекламными роликами. Он ждал напряженно, хмурясь под прохладным ночным ветерком, – зная, что другие тоже ждут, что у других, как и у него, лежит в животе глыба льда, в аэрокондиционированных склепах власти в Нью-Йорке, Чикаго, Далласе, Хьюстоне, Лос-Анджелесе, ждал трех слов (алого цвета на темно-синем фоне), объявляющих час мучительного ожидания. Расцветут фурункулы Гарлема, Уотса, Миссисипи, Стрип-Сити, Гринвич-Виллидж. Парад доходяг, бездельников и неудачников пройдет через экраны… сто миллионов сгорбленных идиотов, склонившихся к телевизору, вдыхающих запах крови, голубой венозной крови властных кругов:

> ЖУК ДЖЕК БАРРОН

* * *

> ЖУК ДЖЕК БАРРОН

Красные буквы (намеренно грубые, имитирующие стиль уже традиционного граффити «Янки, вали домой» на стенах в Мексике, Кубе, Каире, Бангкоке, Париже) всплывают на простом темно-синем фоне. Грубый закадровый голос звучит поверх недовольных воплей:

– Все достало так, что жуки перед глазами пляшут?

Монтажная склейка – камера будто бежит поверх голов студентов, слушающих какого-то очередного агитатора Народной Америки, баптистского проповедника; поверх голов солдат в шеренге и плачущих матерей, поверх прирожденных неудачников, кучкующихся перед двухдолларовым игровым автоматом.

А грубый голос продолжает цинично-обнадеживающим тоном:

– Тогда прижучь Жука Джека Баррона!

Заголовок уступает место силуэту головы и плеч мужчины на жутком темном фоне – в этой темноте, на границе видимости, выплясывают психоделический танец загадочные помехи, вроде темных пятен на старой кинопленке. На мужчине желтая спортивная куртка без воротника поверх красной велюровой рубашки без галстука с открытым воротником. Он выглядит на… сорок? Тридцать? Двадцать пять? Ну уж точно ему больше двадцати одного года. Цвет его лица всегда где-то между светлым и сероватым, как у измученного поэта-романтика; его лицо вроде бы мягкое, а черты до карикатурности резкие – такими людей изображают на средневековых боевых гобеленах. Волосы песочного цвета стрижены на манер покойного Джона Фицджеральда Кеннеди – у макушки короткие, а на затылке уже длиннее, и вокруг ушей собираются этакими клочковатостями, наводящими на мысли о бакенбардах Ринго Старра. Хотя, если сложить два и два – стиль скорее боб-дилановский. Глаза – знающие, прямо-таки пышут веселой отстраненностью, а полные губы искривлены улыбочкой заговорщика – «я знаю, что ты знаешь, что я знаю». И все это – на аудиторию, чей охват составляет около ста миллионов человек.

Джек Баррон улыбается, кивает и уступает рекламе «Акапулько Голдс»: мексиканец едет на ослике по извилистой тропе у покрытой джунглями вулканической горы, за кадром звучит беззаботный, но авторитетный голос в стиле озвучки британских документальных фильмов:

– В горных районах Мексики был выведен очень вкусный сорт марихуаны, во времена контрабанды известный под названием «Акапулько Голдс».

Мексиканец срезает немного марихуаны серпом, кладет во вьюк ослу.

– Высоко ценившийся за свой вкус и превосходные качества, сорт «Акапулько Голдс» был доступен лишь избранным – из-за его редкости и…

Следующий кадр: пограничник обыскивает мексиканца, этакого вполне безобидного с виду Панчо Вилья.

– …трудности его импорта.

В кадр вплывает аэрофотоснимок огромного бескрайнего поля марихуаны, выращенной геометрически правильными рядами.

– Ныне ценнейший сорт мексиканских семян, благодаря американскому фермерскому опыту и идеальным экологическим условиям, дает марихуану, не имеющую себе равных по аромату, безвредности и расслабляющим свойствам. В продаже в тридцати семи штатах: (крупный план красно-золотой пачки «Акапулько Голдс»): «Aкапулько Голдс», отменные американские сигареты с марихуаной высочайшего качества. Не канцерогенно!

На экране снова появляется Джек Баррон, сидящий в кресле, похожем на старое учительское, а на столе – два обычных белых видеофона марки «Белл»; белое кресло и белые телефоны на совершенно черном фоне, украшенном муаровыми узорами, делают Джека Баррона похожим на древнего рыцаря, борющегося с танцующими порождениями тьмы.

– Что же тревожит вас сегодня вечером? – спрашивает Джек Баррон голосом, везде и всюду знакомым. Его знают и любят Гарлем, Алабама, Беркли, Норт-Сайд, Стрип-Сайд – и все пропахшие мочой тюремные камеры – и все те, кто кое-как подыхает на выданные правительством чеки социального обеспечения («гарантированная субсидия», «социальное обеспечение по безработице», «стипендия на уход за детьми»), – все те, кто не может такой уклад принять.

– Все, что способно вас прижучить, разжучивает и Джека Баррона. – Ведущий делает паузу, улыбается на манер василиска и смотрит прямо в душу – этот Ринго-Кеннеди-Дилан, мятежный Будда нового времени. – А мы все прекрасно знаем, что происходит, когда Жук Джек Баррон достаточно разжучен. Итак, я жду ваших оплаченных звонков. Код города – двести двенадцать, телефон – девять шесть девять шесть девять девять шесть девять (шесть месяцев борьбы с телефонной компанией за этот номер, легко запомнить), и мы получаем первый звонок… уже… сейчас!

Джек Баррон протягивает руку, нажимает кнопку на видеофоне – камера аппарата, само собой, обращена строго в сторону студийной.

Сто миллионов телевизионных экранов разделяются. В нижней левой четверти показано стандартное черно-белое изображение седовласого негра в белой рубашке и расплывчатый туманный серый фон; остальные три четверти экрана заполнены в естественных цветах Джеком Барроном.

– Это Жук Джек Баррон, и теперь ты – в эфире, друг. Он весь твой, покуда я не скажу «стоп». Сто миллионов наших соотечественников-американцев все как один ждут, чтобы услышать, кто ты, откуда звонишь и что тебя прижучило, друг. Тебе выпал прекрасный шанс прижучить и меня, а я прижучиваюсь от лица всей страны. Так что – приступай, друг, и будь предельно откровенен, – говорит Джек Баррон, коронуя речь широкой улыбкой, все такой же заговорщицкой.

– Меня зовут Руфус В. Джонсон, Джек, – говорит старый чернокожий мужчина, – и, как ты и все зрители можете видеть, я черный. От этой правды никуда не сбежать, Джек. Я черный. Я не «цветной», у меня не смуглый цвет лица, я не квартерон, не эскадрон, не мулат и не черный, мать его, квадрат. Я – ниг…

– Успокойся, – прервал Руфуса голос Джека Баррона, властный, как нож; но легкое движение плеч вкупе с легкой улыбкой показывают, кто на чьей стороне, и Руфус Джонсон улыбается в ответ – и, кажется, немного расслабляется.

– Да, – говорит он, – нам нельзя использовать это слово в эфире, чувак. Конечно, я – афроамериканец, цветной, американский черный, какие там еще есть названия? Но я-то знаю, как вы все нас называете… тебя исключаем, Джек. – Руфус В. Джонсон позволяет себе сухой смешок. – Ты хоть и белый, а все равно свет поглощаешь.

– Что же случилось, друг мой Джонсон? Надеюсь, ты позвонил мне не только для того, чтобы сравнить наши цвета.

– Но ведь именно в этом дело, не так ли, друг? – говорит Руфус В. Джонсон и больше не улыбается. – По крайней мере, для меня это истинно так. То же самое касается всех нас, афроамериканцев. Это касается всех чернокожих, даже здесь, в Миссисипи, якобы в краю черных. В это все и упирается… как ты сказал… в сравнение цветов. Мне бы страсть как хотелось, чтобы меня у тебя транслировали в цвете… чтобы потом я подходил к телевизору, шебуршал с настройками – и видел себя красным, зеленым или фиолетовым… каким-то более красочным, проще говоря.

– Когда же мы приступим прямо к делу, мистер Джонсон? – спрашивает Джек Баррон, охлаждая тон голоса на несколько градусов. – Что тебя прижучило?

– Я перейду сразу к делу, – отвечает Руфус В. Джонсон, серое на сером изображение черного лица, отмеченного болезненными морщинами. Лицо расширяется и занимает три четверти экрана, а Джек Баррон тем временем ютится в правом верхнем углу, в кресле. – Когда ты черный, тебя беспокоит только одна вещь, и она беспокоит тебя двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, с момента твоего рождения и до самой смерти. Однако когда-то «быть черным» заканчивалось хотя бы тогда, когда ты отправлялся в мир иной. Теперь это уже не так. Теперь у нас есть медицина. У нас есть Фонд бессмертия. Он берет трупы и замораживает их, как полуфабрикат, на срок, пока ученые не наберутся достаточно ума, чтобы разморозить их, исцелить и оживить аккурат к Судному Дню. Говардс и его приспешники говорят: «Наступит день, и все люди будут жить вечно – благодаря Фонду бессмертия человечества»! Конечно, это все – на острие науки. Только вот знаешь что? Это фонд бессмертия белого человечества. Конечно, туда вкрадываются всякие богатенькие мулаты, и Бенни Говардс думает, что вопрос закрыт… Да только вот на самом деле его путь решения негритянского вопроса – избавление от, собственно, негров. Как-то несправедливо это все, правда? Чернокожие люди могут прожить свои шестьдесят или семьдесят лет, кого это волнует, тогда как белый человек может жить вечно, покуда он способен зарабатывать пятьсот тысяч долларов.

Холодные линии напряжения появляются в уголках глаз Джека Баррона, когда экран разделяется пополам. Тускло-черно-белое изображение Руфуса В. Джонсона сталкивается с изображением Джека Баррона в естественных цветах – и Баррон говорит расположенным к проблеме, но твердым, полным спокойствия голосом:

– Вы говорите о чем-то, что вас беспокоит, мистер Джонсон. Почему бы не воззриться в корень проблемы? Выплюньте эту кость. Покуда вы не упоминаете интимные части тел человеческих и не прибегаете к нецензурной брани, мы будем оставаться на связи в эфире – какую бы тему вы ни затронули. Шоу «Жук Джек Баррон» создано именно для этой цели. Пришло время нанести ответный удар, и если у вас есть реальная причина обрушиться на кого-то могущественного – давайте же пригвоздим его, загоним в тупик и заставим держать ответ!

– Конечно, друг Джек, – говорит Руфус В. Джонсон. – Я говорю о Фонде бессмертия человечества. Эй, там! Руфус В. Джонсон – тоже человек. Осветлите мою кожу, сделайте мне пластику носа, и, черт возьми, любой белый человек, увидев меня, сказал бы: «Вот Руфус В. Джонсон – ум, честь и совесть нашего общества. Он создал хорошую транспортную компанию, у него есть новая машина, собственный дом, он отправил троих детей учиться в университет: образцовый гражданин». Если бы Руфус В. Джонсон был белым, а не черным, то Бенедикт Говардс был бы очень рад дать ему контракт на замораживание его тела после смерти и иметь возможность собирать проценты с каждого пенни Руфуса до Великого Дня Разморозки… если бы Руфус В. Джонсон был белым. Знаешь, что говорят в Миссисипи, в Гарлеме и в Уотсе, Джек? А вот что: «Белым – вечность по сходной цене, черным – рука в известной фигне».

Джек Баррон в естественном цвете возвращается в правый верхний угол.

– Вы обвиняете Фонд бессмертия человечества в расовой дискриминации? – грозно вопрошает он, и мелькающие тени, похожие на полувидимые пляшущие муаровые узоры на заднем плане, отражаются на письменном столе и на белом кресле, вплоть до его чуть опущенных глаз, превращая его лицо в маску надвигающейся опасности, торжественную и зловещую.

– Я, вестимо, не обвиняю их в проезде на красный свет, – бормочет Руфус Джонсон. – Посмотри на мои волосы… это единственное белое, что у меня есть. Мне шестьдесят семь лет, и я уже почти привык к такой жизни. Даже если мне придется жить чернокожим в белой стране, я хочу жить вечно. Хоть и неприятно быть живым и черным, но когда ты мертв, чувак, – ты мертв! Поэтому я пошел в Фонд белых и сказал: «Дайте-ка мне один из тех контрактов о гибернации, которые Руфус В. Джонсон готов подписать навечно». Проходит две недели, они обнюхивают мой дом, спрашивая о моей компании и банковском счете. Потом я получаю миленькое письмо на красивом бланке длиной три метра, и там написано: нет, мужик, ты не подходишь! Ну а теперь вы посчитайте, мистер Баррон. Дом обошелся мне в пятнадцать тысяч долларов. У меня есть пять тысяч долларов в банке. И, друг, одни только мои грузовики стоят почти пятьсот тысяч крепеньких. И Бенни Говардс может получить все это, пока я лежу во льду. Но Фонд бессмертия говорит, что у меня, послушай-ка, «недостаточно ликвидных средств для заключения контракта на гибернацию» – хороша уловка? А я думаю, что мои деньги такого же цвета, как и все остальные, мистер Баррон. Думаете, им не нравится цвет моих денег – или цвет чего-то другого?

Экран занимает заинтересованное лицо Джека Баррона – очень крупным планом. Его челюсть сурово очерчена, и вид такой, будто он твердо намерен надрать кое-кому зад.

– Ну, вам определенно есть на что раздражаться… если дела обстоят именно так, как вы мне изложили, мистер Джонсон. Да, тут Жук Джек Баррон определенно разжучен!

Баррон пристально смотрит в объектив камеры, обещающий адские бездны, гром и молнии, и прикид плохого парня, бросающего кирпичи в витрины.

– Ну, и что же вы думаете? Что думаете вы, Бенедикт Говардс? Какова реакция сильных мира сего? А если говорить о влиятельных людях (быстрая смена выражения лица, переход к сардонической улыбке – «эта шутка только для своих»), то почти пришло время увидеть, чем можно прижучить нашего финансиста. Послушайте, мистер Джонсон, и все вы – тоже: мы скоро вернемся, чтобы посмотреть, что произойдет… прямо здесь, прямо в этом прямом эфире… после рекламы того, кто в настоящее время совершает ошибку, финансируя нас.

### Глава 2

«А у тебя неплохо получается, Винс, хитрожопый итальяшка», – думал Джек Баррон, наблюдая, как его образ на внешнем студийном мониторе превращается в изображение новой модели «Шевроле».

Покинув прямой эфир, Баррон присел на краешек стула и нажал кнопку внутренней связи на видеофоне номер один.

– Повеселимся сегодня вечером, а, пейзанин?

За толстым стеклом контрольной будки он увидел самодовольную циничную улыбку Винса Геларди, а затем голос Винса заполнил маленькую свободную студию:

– Значит, хочешь, чтобы под Бенни Говардсом загорелся стул?

– Под кем, если не под ним? – ответил Джек Баррон, поудобнее устраиваясь на стуле. – В обойме еще Тедди Хеннеринг, и Люк Грин – на скамейке запасных. – Выключив интерком, Баррон прочел надпись «60 секунд», мигающую поверх сетки индикаторов на панели управления, и сосредоточил свое внимание на этой короткой паузе.

Что ж, умник Винс вытащил в прямой эфир откровенно провального Джонсона – хотя, конечно, время от времени даже провал оборачивается сенсацией, даже в таких эфирах, как сегодняшний. Профессиональная лопата каждую чертову неделю гребет новые слезливые истории об ущемленных этносах – и, скорее всего, они никогда не появятся на экране. Добавьте к этому, что на этот раз стрелы направлены в Фонд, и это – в разгар дебатов о Гибернации, и у нас тут действительно горячая тема (если ты белый, ты имеешь право на Вечность – интересно, Малкольм Шабаз и его прихвостни педалируют этот антилозунг?). Слишком горячая нынче обстановочка, чтобы связываться с парой лакеев Говардса в Совете директоров Федеральной комиссии по связи. Нельзя волновать эту лигу из-за дурацкого негра на проводе – и Винс должен это знать, это же его работа, для этого он на нее и принят – на нем ответственность за выбор темы.

«Хотя, – подумал Баррон, когда на доске объявлений высветилось «30 секунд», – Винс не дурак. Он все прекрасно понимает – и, более того, видит дальше, чем я. У Говардса тут не будет никаких проблем – его Фонд с удовольствием положит в спячку любого черномаза, у которого за душой имеется пятьсот тысяч долларов в реализуемых ценностях (ключевое слово – «реализуемые»; не какой-то там ветхий домишко и не старые грузовики; денежные облигации или торгуемые акции – другое дело). У Фонда уже было достаточно проблем с республиканцами, поборниками социальной справедливости и Шабазом со товарищи – так что для них расовый вопрос давно решен. Фонд заботит только один цвет – зеленый цвет бумажек; и сумасшедший ублюдок Говардс не так уж далек от истины». Да, Винс знал все это и видел, как Руфус Джонсон был в восторге от этого, видел, как вся страна, высунув языки, пускала слюни из-за дебатов о заморозке, видел хорошее горячее шоу, поданное без угрозы быть сожранным с потрохами. Готовая формула на сорок минут: Говардс будет рад получить бесплатную рекламу и подбросить больших полешек в огонь Конгресса – ну, поерзает немного на стульчике, но искр седалищем не высечет, ибо дела с Фондом у него устроены – мама не горюй. Всем сестрам по серьгам – морозилка Говардса ярко засияет на публику, поддержка черных выведет Джека Баррона в отличную форму, и смотреться наш Жук будет ну чисто как чемпион. Все отделаются царапинками – ни одного серьезного, до кровавой юшки, тумака. Старый добрый Винс знает, как устроить такой расклад!

На табло телесуфлера высветилась пиктограмма открытой линии, за ней – надпись «В ЭФИРЕ». Баррон увидел свои лицо и плечи на большом мониторе под табло; изображение Руфуса Джонсона в серой палитре – в левом нижнем углу, на трансляции с видеофона номер один. Видеофон номер два передает суровую, чопорную, лощеную, крутую секретаршу. Ну что ж, в бой.

– Итак, мистер Джонсон! – провозгласил Джек Баррон, а сам подумал: ну и тупой же ты черный мудак! – Мы снова в эфире. Вы сейчас подключены ко мне, подключены ко всем Соединенным Штатам и ко всем сотням миллионов из нас, к прямой видеофонной связи со святая святых Фонда бессмертия человечества, морозильным комплексом у Скалистых Гор в Боулдере, штат Колорадо. Мы с вами собираемся выяснить, исповедует ли этот Фонд посмертную сегрегацию, прямо здесь, прямо сейчас, без промедления, в прямом эфире – у президента и председателя правления Фонда бессмертия человечества, этого Барнума и Похитителя тел в одном лице, вашего и моего друга, мистера Бенедикта Говардса.

Баррон подключился к своему видеофону номер два, увидел, как под ним (в идеальном положении) в правом нижнем углу монитора появилось изображение суровой (хотелось бы в это вникнуть) секретарши, улыбнулся ей опасной кошачьей улыбкой (когти за бархатной кожицей) и сказал:

– Здравствуйте, душа моя, я – Джек Баррон. Хочу дозвониться до мистера Бенедикта Говардса. Сотни миллионов американцев прямо сейчас восхищаются вашим великолепным личиком, но мистера Говардса, босса вашего, они все-таки хотели бы увидеть больше. Так что давайте не будем их разочаровывать!

Секретарша уставилась на него поверх самодовольного оскала и голосом – неживым, будто смоделированным, – произнесла:

– Мистер Говардс на своем частном самолете улетел в Канаду на охоту и рыбалку, и с ним невозможно связаться. Могу соединить вас с нашим финансовым директором. Мистер Да Сильва будет рад ответить на ваши вопросы – равно как и наш…

– Душа моя, я – Джек Баррон, и я звоню Бену Говардсу, – перебил он ее, гадая, что это за наглость, к чему она. – Жук Джек Баррон, смею уточнить. У вас ведь телевизор имеется? Да-да, тот самый Джек Баррон. Открыт новым отношениям, так что, если у вас нет никого более достойного на горизонте – а я уверен, более достойных нет, – можете скинуть номерок на видеопочту моему управляющему, мистеру Геларди. Ну да ладно, что-то я увлекся устроением своей личной жизни в прямом эфире… – Джек подмигнул камере. – У меня тут на линии мистер Руфус Джонсон, здорово разжученный расизмом вашего Фонда. Своим рассказом он разжучил и меня, и сто миллионов американцев заодно, и все мы теперь хотим поговорить с Беном Говардсом, а не с кем-то из его лакеев. Так что советую вам поторопить этого вашего красавчика и позвать его на связь как можно скорее, или мне придется просто рассказать о публичном обвинении мистера Джонсона в том, что Фонд отказывается брать под опеку чернокожих плательщиков. В мире полно ребят, смотрящих на вещи несколько иначе, чем Фонд, – я ведь прав? Им такой подход может оч-чень не понравиться!

– Оч-чень жаль разочаровывать вас, мистер Баррон, но мистер Говардс сейчас в доброй сотне миль от ближайшего видеофона, – парировала секретарша. – Мистер Да Сильва, или доктор Брюс, или мистер Ярборо – все они в курсе всех деталей работы Фонда и будут рады ответить на любые вопросы.

Ну дела, подумал Джек Баррон. Девчонка не знает, что к чему (или повыпендриваться любит), повторяет чушь за Говардсом и большего не имеет. Ну-ну! Надо показать этому спесивому чинуше, что происходит, когда кто-то надумал прятаться от Джека Баррона. Вы подаете ужасный пример общественности, мистер Говардс. В мгновенном гештальте перед Джеком предстала остальная часть шоу: лакей Чинуши Говардса (Ярборо – самый заядлый фанат), второй рекламный ролик, отрывок с Люком, третий рекламный ролик, затем десять минут с Тедди Хеннерингом, чтобы немного расслабиться, а затем надо будет пойти куда-нибудь и потрахаться.

– Ладно, – сказал Баррон, превратив улыбку в хищную ухмылку. – Если Бенни так хочет, пусть так и будет. Соедините меня с Джоном Ярборо. – Он скрестил ноги, тем давая знак Геларди убрать изображение секретарши с монитора, и экран разделился поровну между Барроном и Джонсоном, когда Баррон дважды нажал кнопку под своей левой ногой. Баррон криво улыбнулся, глядя прямо в камеру, намеренно изображая из себя витийствующего дьявола, и сказал: – Надеюсь, Бенни Говардс выудит крупную рыбку сегодня. Уверен, что все сто миллионов из вас, с кем мистер Бенедикт Говардс не может мило поговорить в силу своей исключительной занятости, тоже желают ему удачи – мы все тут знаем, что ему она понадобится. – «Да, сэр, – добавил Джек про себя, испепеляя взором телесуфлер, – надобно показать этим чертовым Говардсам, что не стоит меня обманывать, и устроить в этот вечер НАСТОЯЩЕЕ шоу кое-кому».

– Что ж, мистер Джонсон, мы собираемся немного поохотиться сами, – объявил Джек. – Пусть мистер Говардс пока палит по лосям, а мы сами добудем правду.

– Кто такой этот Ярборо? – спросил Руфус Джонсон.

– Джон Ярборо – директор по связям с общественностью Фонда, – ответил Баррон. – Мы – общественность, и мы посмотрим, как с нами сейчас обойдутся. – На видеофоне номер два Баррона был изображен бледный лысеющий мужчина. Баррон подал сигнал ногой, и в левой части экрана монитора появились Джонсон (вверху) и Ярборо (внизу), а справа, в два раза крупнее, – Баррон, Большой Папочка в натуральную величину. – А вот и мистер Джон Ярборо! Мистер Ярборо, это Жук Джек Баррон, и я хотел бы познакомить вас с мистером Руфусом Джонсоном. Мистер Джонсон – подчеркнем очевидный факт – афроамериканец. Он утверждает, что Фонд отказал ему в заключении контракта. (Разыграй этот логичный ход, Джек, детка.) Сто миллионов американцев хотели бы знать, правда ли это. Они хотели бы знать, почему Фонд за человеческое бессмертие, имеющий государственную лицензию и освобожденный от налогов, отказал американскому гражданину в шансе на бессмертие только потому, что этот гражданин оказался не того цвета. (Вы уже перестали бить свою жену, мистер Ярборо?)

– Уверен, все дело в каком-то недоразумении, и его мы запросто устраним, – спокойно ответил Ярборо. – Как вы знаете…

– Я ничего не знаю, мистер Ярборо, – пресек инсинуации Баррон. – Ничего, кроме того, что мне говорят люди. Я даже не верю в ту чушь, которую вижу по телевизору. Я знаю, что сказал мне мистер Джонсон, и сто миллионов американцев тоже это знают. Итак, мистер Джонсон, напомните – вы подавали заявку на «морозильный» контракт?

– Именно это я и сделал, Джек!

– Согласились ли вы передать все активы Фонду после вашей клинической смерти?

– Согласился – и бровью не повел.

– Эти активы превышали пятьсот тысяч долларов суммарно?

– Шестьсот или семьсот тысяч чистыми, – сказал Руфус Джонсон.

– И вы получили отказ, мистер Джонсон?

– Будь я проклят, если это не так.

Баррон замолчал, скорчил гримасу и опустил голову, чтобы поймать в глазах зловещие отблески от блестящей стеклянной крышки письменного стола.

– А вы, как я заметил, черный – не так ли, мистер Джонсон? Итак, мистер Ярборо, вы говорили что-то о недоразумении, каковое можно на раз-два устранить? Предположим, вы изложите неопровержимые факты. Предположим, вы объясните американскому народу, почему мистеру Джонсону было отказано в заключении контракта…

«Давай, мужик, выкапывайся из-под этого дерьма», – подумал Баррон, трижды давя на кнопку под правой ногой, тем вызывая рекламный ролик через три минуты. Трех минут как раз хватит, чтобы подкинуть сверху еще пару лопат.

– Ох, все это довольно просто, мистер Баррон, – сказал Ярборо. Его голос и лицо были абсолютно серьезны, и он был визуально помещен на скамью подсудимых, когда Геларди вырезал изображение Джонсона, оставив Ярборо крошечным черно-белым, окруженным с трех сторон, почти полностью поглощенным крупным планом Джека Баррона, столпа на фоне психоделических теней.

– Фундаментальной долгосрочной целью Фонда является содействие исследованиям, способным однажды привести к бессмертию всех людей. Для этого нужны деньги, много денег. И чем больше денег мы вложим в исследования, тем скорее достигнем цели. У Фонда бессмертия человечества единственный источник дохода – это Национальная программа гибернации. Тела ограниченного числа американцев помещаются в криоанабиоз – и в этом состоянии, в среде из жидкого гелия, сохраняются после клинической смерти, чтобы их можно было вернуть к жизни, когда исследования Фонда приведут к решению проблемы…

– Да, мы все это прекрасно знаем! – воскликнул Руфус Джонсон, все еще за кадром. – Вы замораживаете богатых, то есть белых богатых, и пока они во льду, вы сохраняете все их деньги, и все их акции, и все их активы, и они не получат их обратно, пока не вернутся к жизни – если, конечно, вернутся. Деньги с собой на тот свет не возьмешь, а тут можно и рискнуть: ничего не потеряешь, кроме роскошных похорон. – Сохраняя мрачно-серьезное выражение лица, Баррон позволил этому словесному поносу продолжаться, выжидая, когда наступит выгодный момент ввернуть свое веское слово. – Все это вы продаете в такой вот обертке – и я, Руфус В. Джонсон, готов ваши обещания купить. Но почему мне отказывают – только из-за того, что я ниг…

– Успокойтесь, мистер Джонсон! – вмешался Баррон, и Винс одновременно отключил звук Джонсона, в то время как на телесуфлере замигала надпись «2 минуты». – Видите ли, мистер Ярборо, мистер Джонсон раздражен, и у него есть на это все основания. У него есть дом, который обошелся ему в пятнадцать тысяч долларов, пять тысяч долларов в банке и грузовики стоимостью более пятисот тысяч долларов. Я не математик, но могу примерно прикинуть, что нужная сумма набирается. Разве же это не правда, что минимальная сумма, какую следует пожертвовать Фонду в момент клинической смерти, чтобы Фонд заключил контракт на гибернацию, составляет пятьсот тысяч долларов?

– Именно, мистер Баррон. Но, видите ли, эти пятьсот тысяч долларов должны быть ликвидными…

– Пожалуйста, ответьте на мои вопросы, – прервал его Джек Баррон, повысив голос. «Не давай ему проходу, держи все под контролем», – подумал он, саркастически отметив, что Винс предоставил образу Ярборо, серому на сером, три четверти экрана: бледный, с трудом узнаваемый Голиаф, стоящий перед Давидом в цвете. – Мне кажется, тут ничего сложного. Пятисот тысяч долларов должно быть достаточно, чтобы заключить контракт на спячку для любого американца. Мистер Джонсон предложил вам все свое состояние, превышающее пятьсот тысяч долларов. Мистер Джонсон является гражданином США. Но ему почему-то было отказано в контракте. Мистер Джонсон – черный. Как думаете, какой вывод из этого делают американцы? Факты есть факты.

– Но это вовсе не расовая дискриминация! – Ярборо ответил пронзительным голосом, и Баррон нахмурился на публику, а про себя – усмехнулся, когда увидел, что Ярборо наконец теряет самообладание. – Пятьсот тысяч долларов должны быть ликвидными… в наличных, в акциях, в оборотных казначейских векселях. Любой, независимо от расы, у кого такие средства имеются…

Баррон скрестил ноги, жестом показал, чтобы Ярборо убрали с экрана, когда вспыхнула надпись «60 секунд», и сказал:

– Конечно, мы все знаем, что Фонд решает, является ли ваше богатство… достаточно ликвидным. Удобное прикрытие, правда, друзья? Если Фонд не хочет кого-то морозить, ему просто нужно сказать, что чей-то актив неликвиден. Кто знает, сколько чернокожих имеют неликвидные активы, а сколько находятся в спячке. Что ж, возможно, мы можем узнать об этом от человека, имеющего очень твердое мнение по поводу законопроекта, в недавнем времени представленного Конгрессу. Означенный законопроект предоставит означенной организации, называющей себя Фондом бессмертия человечества – хотя так и подмывает назвать ее «капризулькой», – монополию на криогенную гибернацию в Америке. Итак, я хочу обратиться к губернатору штата Миссисипи Лукасу Грину, амбассадору социальной справедливости. Так что слушайте, друзья и мистер Джонсон, как мы толкуем с самим губернатором вашего штата – сразу после попытки наших спонсоров отжать часть денег наших зрителей!

«Будем надеяться, что ты смотришь шоу», – подумал Баррон, когда пошла реклама. Ну, сейчас-то все увидят, что бывает, когда пытаешься околпачить Жука Джека Баррона! Он нажал кнопку интеркома большим пальцем и сказал: – Хочу поговорить с Люком с глазу на глаз.

– Эй, чего ты хочешь от этого бедного, бледного, плохого негра? – спросил Лукас Грин (один глаз на рекламу «Акапулько Голдс», другой – на Джека Баррона, транслируемого с экрана видеофона). – Разве уже сделанного тобой не достаточно, чтобы втянуть Говардса в беду? Нужно обляпать еще и нас, борцов за социальную справедливость?

– Да ты не расстраивайся, – сказал Джек Баррон. – Сегодня как раз отличный повод по самым корешкам Фонда пройтись мотыгой. Старый добрый Джек Баррон на этот раз на твоей стороне, ясно?

«О, какое облегчение – доверять Джеку», – подумал с язвинкой Грин.

– Ясно. Но какое отношение расизм имеет к Фонду? Мы прекрасно знаем, что Бенни погрузил бы в спячку даже президента Китая, если бы тот хорошо заплатил. Зачем нападать на него? Неужто снова решил прибиться к Борцам?

– Не обольщайся, – бросил Джек в ответ. – Я просто показываю Говардсу, что бывает, когда большая шишка думает, что сможет перехитрить Джека Баррона. Смотри и учись на случай, если тебе когда-нибудь придет в голову отойти от видеофона в среду вечером. Но сейчас держи удар как полагается – мы собираемся вернуться в эфир.

«Старый-добрый чертов Джек Баррон», – подумал Грин, пока Джек представлял его всем зрителям – «Лукаса Грина, дамы и господа, губернатора Миссисипи и видного деятеля Коалиции социальной справедливости». Джек Баррон, готовый продать родную мать за три процента зрительских симпатий. И в другом углу ринга – Говардс, готовый умять младенца сырым и обставить все так, что ему нимб на голову повесят, мол, спас дитятку от грубых ужасов реальности. Орешек, слишком крепкий даже для железной челюсти Джека, но если звонок к нему из этой вшивой студии остался без ответа, повод избирателям задуматься, «а тому ли я дала голос в праве мной рулить»… Ладно, сегодня можно Джеку и подыграть, ибо враг моего врага – мой друг (хотя бы временный). Можно вдвоем напасть на Говардса – может быть, это поможет добиться отклонения Закона о монополиях. Не важно, что там у Жука за счеты к Морозилке (они почти наверняка абсурдны); важна своя, личная выгода.

– …и хорошо известно, что Фонду было отказано в разрешении построить комплекс для «зимней спячки в Миссисипи», губернатор Грин, – говорил Джек. – Возможно, потому, что Коалиция социальной справедливости штата Миссисипи «настроена подозрительно», как докладывают передовицы. Ответьте же нам – это все именно из-за того, что, как показал нам мистер Джонсон, Фонд практикует дискриминацию черных?

«Ну, таким путем мы ни к чему не придем, – подумал Грин. – Теперь посмотрим, даст ли мне Джек немного порекламировать Борцов».

– Оставим пока в стороне расовый вопрос, мистер Баррон, – сказал Грин в видеофон, отметив, что Щедрый Джек отвел ему половину экрана в прайм-тайм. Угловатый черный лик предстал зрителю почти что красивым в щедрой трехцветной гамме. – Мы не позволили бы Фонду построить комплекс в Миссисипи, даже если мистер Говардс и все его партнеры были бы такими же черными, как пресловутый пиковый туз. Раз гибернация подается как общественная услуга, мы в Коалиции Борцов за социальную справедливость решительно против того, чтобы влиятельный человек, или концерн, или некоммерческий фонд решал, кому должна быть предоставлена возможность вернуться к жизни, а кому нет. Мы считаем, что все объекты гибернации должны находиться в государственной собственности и финансироваться государством, а выбор спящих должен осуществляться путем жеребьевки. Мы верим…

– Ваша позиция по поводу законопроекта о монополии гибернации всем известна, – сухо прервал его Джек Баррон, и Грина оттеснили в левый нижний угол экрана: весьма наглядное напоминание о том, кто в этом эфире всю музыку заказывает. – Что беспокоит как мистера Джонсона, так и меня – и сто миллионов зрителей заодно, – так это не теоретическая база общественной или частной спячки, а практическая проблема: Фонд взаправду предпочитает в этом вопросе только белых? Злоупотребляет ли Бенедикт Говардс своей экономической и социальной властью?

«Кое-кто – в своем амплуа», – подумал Грин.

– Я как раз хотел осветить эти вопросы, мистер Баррон, – сказал он, намеренно принимая вид важного человека. – Когда корпорация или частный фонд обретает ту огромную власть, какую приобрел Фонд бессмертия человечества, злоупотребления того или иного рода становятся неизбежны. Если Фонду удастся провести Закон о монополиях через Конгресс и если президент его подпишет, это жизненно важное право будет закреплено в законе при поддержке федерального правительства – и в этот момент Фонд будет совершенно свободен практиковать дискриминацию по отношению к неграм, республиканцам, шизофреникам и всем, кто отказывается играть по правилам Говардса. Именно по этой причине…

– Бога ради, губернатор Грин, – перебил его Джек Баррон, поморщившись. – Мы все на стороне ангелов. Но вы знаете, что правила вещания такие, какие они есть, и в моей колонке нельзя толкать политические агитки. – Джек сделал паузу и улыбнулся так, будто и впрямь расположен к своему собеседнику, доброму старине Люку. – Если меня лишат работы, мне придется рыть траншеи, чтобы заработать на жизнь. А если я буду рыть траншеи, мой очень красивый пиджак от «Хьюго Босс» будет безнадежно испорчен. Но вернемся лучше к делу: практикует ли сейчас Фонд расовую дискриминацию чернокожих?

«Ага, вот в чем суть», – подумал Грин. Если хочется получить преимущество над Беном Говардсом, нужно помочь людям поверить в то, что он расист. Расовый вопрос в этот вечер – крепкий костыль Джека Баррона. И мы оба прекрасно знаем, что Говардс не такой уж и глупый, но те сто миллионов избирателей, которых Джек упоминает через каждые три слова, возможно, не в курсе. Может быть, они смогут настолько обеспокоить депутатов, что побудят их проголосовать против, отвергнуть закон Говардса, если мы правильно накрутим им хвостовые перышки. Итак, Бенни Говардс – уродливый белый злодей, ненавидит негров, и таким ему быть, ну, по крайней мере, на протяжении этого шоу… ах, какая жалость.

– Ну, – ответил Грин, – статистика показывает, что, хотя чернокожие составляют где-то двадцать процентов населения, в Комплексах гибернации Фонда их тела составляют менее двух процентов от общего числа погруженных в сон…

– И Фонд так и не объяснил эту диспропорцию? – спросил Баррон, предоставляя Грину половину экрана для ответа.

«Тут и объяснять нечего – ты и сам прекрасно знаешь, беложопый выродок», – подумал Грин. Много ли черных в старушке Америке способны заработать пятьсот тысяч долларов? Этот чертов Фонд дискриминирует цветных не больше, чем сам уклад этой страны. Почему мертвый черный должен отличаться в смерти от того, кем он был по жизни? «Если ты, брат, правильного цвета кожи – тебе в вечность билет, хоть ты трижды не вышел рожей; ну а если вдруг тебя черным родили – в гроб положили, заколотили, забыли». Так звучала рэп-кода, что ушла в народ с легкого язычка Малкольма Шабаза. С одной стороны – агитка и чушь, но если присмотреться – так оно и есть, мой белый дружок Джек. Фонд обходится лучше с цветными, чем «Дженерал Моторс», профсоюзы и прочие высокопоставленные ублюдки. Единственный цвет, который Говардс видит и понимает – это зеленый цвет банкнот… да только поди эти банкноты заработай.

– Я никогда не слышал, чтобы он это объяснял, – сказал Грин. – Я имею в виду, обычно ответ таков: цифры есть цифры, черным по белому. – Губернатор меланхолично улыбнулся в видеофон. – Уж простите за ненамеренный каламбур. Даже если нет преднамеренного расистского подтекста – Фонд, занимающийся только теми, кто может платить, на практике должен проводить дискриминацию, ибо всем известно: средний доход чернокожего в этой стране составляет примерно половину среднего дохода белого. Сам факт существования Фонда способствует удержанию чернокожих в униженном положении – даже после смерти. На практике дела обстоят так, что вскоре покупать надгробие вместо камеры гибернации станет для негров такой же характеристикой, как курчавые волосы.

– Значит, губернатор, вы обвиняете во всем…

– Никого конкретно. Но Фонд имеет огромное влияние на общество в нашей стране, и если у Говардса нет чувства социальной ответственности, каковое должно сопровождать власть… что ж, тогда он – оппортунист. И тут мы оба очень хорошо знаем, мистер Баррон (болезненно-сахарная улыбка в адрес оппортуниста Джека), что оппортунист ровно так же виновен, как и расисты вместе с сегрегаторами, коим безразличие позволяет процветать.

«Пара серег Говардсу, – подумал Грин, – и пара серег тебе, сестричка Джекки».

Джек Баррон улыбнулся, как бы транслируя: «Что ж, если вы так считаете…» – это была его фирменная улыбка. Грин увидел, что Джек отдал ему три четверти экрана: пролетарии видят Люка Грина, пока слушают, что говорит Джек Баррон. Почему бы тебе не включить свой умный бледный мозг для чего-то действительно важного, ты, оппортунистище?

– Итак, из того, что вы сказали, губернатор Грин, – сказал Джек тоном «подведем итоги и попрощаемся, потому что скоро реклама», – следует: сам характер Фонда бессмертия таков, что расовая дискриминация будет следовать за его действиями по пятам, и не важно, является ли это частью официальной политики – я правильно понимаю? Было ли мистеру Джонсону отказано в контракте на спячку, потому что он негр, или потому, что его финансы и впрямь недостаточны в соответствии с критериями Фонда, – эти критерии, произвольно установленные мистером Бенедиктом Говардсом, на самом деле являются формой расовой дискриминации?

– Именно так! – воскликнул Лукас Грин (последнее слово может быть за тобой, но ты не сможешь вложить его в рот этому негру, Джек). – По крайней мере, до сих пор (и Джек, сидя на своем заборе, ты можешь уменьшить меня до четверти экрана, но я все равно продолжу, хоть у кого-то должен быть запасной мозг вместо яиц). Но дело-то не только и не столько в дискриминации чернокожих. Само существование частной компании гибернации, устанавливающей за услуги очень высокие цены, дискриминирует – черных, белых, бедных, очень бедных, шесть миллионов безработных американцев и двадцать миллионов американцев, работающих неполный рабочий день. Кто-то устанавливает цену в долларах за бессмертие, за человеческую жизнь, как если бы святой Петр вдруг поставил билетную кассу перед Вратами Рая. Но какое право имеет кто-либо контролировать чужие финансы и говорить: «Вы, сэр, можете иметь вечную жизнь. А ты, ты, бедняжка, когда ты умрешь, ты умрешь навсегда»? Каждый американец…

Внезапно Грин понял, что его больше нет в эфире. Экран его телевизора теперь был заполнен крупным планом Джека Баррона: прямая полоса губ, лукавые глаза. «Ну что ж, – подумал Грин, – по крайней мере, я успел сказать кое-что из того, что хотел».

– Спасибо, губернатор Грин, – сказал Джек Баррон. – Теперь мы все знаем, что вас беспокоит. Что и требовалось доказать! Говоря о хлебе, пришло время снова уступить место тем, кто платит за мой хлеб насущный. Но продолжай внимать, Америка, ибо мы скоро вернемся, чтобы подпалить стул еще под кем-нибудь… Как тебе сенатор Теодор Хеннеринг – соавтор законопроекта Хеннеринга-Бернштейна о монополии на гибернацию, считающий Фонд бессмертия замечательным со всех сторон явлением? Давайте узнаем, что думает наш добрый сенатор – после короткой рекламы.

Грин взволнованно уставился на «Шевроле», катящийся через экран. Если Хеннеринг будет публично оконфужен – возможно, этот блицкриг принесет победу! Джек был вполне способен, если бы захотел, разорвать Надеющегося Хенни на куски и бросить его собакам, тем передвинув счетчик в десяток-другой голосов в Сенате или в Палате представителей к нужной отметке. И тогда законопроект был бы обречен…

– Что, черт возьми, ты пытался сделать, Люк? – спросил Джек Баррон из видеофона. – Хочешь неприятностей с телекомпанией? У Говардса в кармане – аж два члена контрольной комиссии: мы оба это прекрасно знаем.

– Я пытаюсь заблокировать Закон о монополии на гибернацию, и мы оба это тоже знаем, сэр, – сказал ему Грин. – Ты же сам решил уделать Бенни, забыл? И ты можешь это сделать, Джек. Теперь ты можешь нарушить закон, урыв Тедди Хеннеринга. Прибей-ка его к стенке, друг, – и тогда можешь заодно казнить и меня.

– Прибить Тедди к стенке? – вскричал Джек Баррон. – Да ты совсем сдурел, друг мой. Мне всего-то было нужно, чтобы Говардс спустил немножко крови на публику. Усвоил от меня урок, но ни в коем случае не пострадал всерьез. Пара поверхностных царапинок – это все, что нам дозволено. Говардс может убить меня, когда захочет, если я ущипну его за яйца. Теперь я должен быть добр к Хеннерингу и позволить ему отыграть часть очков, потерянных Фондом, – иначе у меня будут проблемы с политикой. А я предпочитаю просто стравливать пар. Политика не мой конек.

– Ты хоть помнишь, кем был когда-то, Джек? – со вздохом спросил Грин.

– Я об этом вспоминаю каждый раз, когда у меня урчит в животе, чувак.

– В одном – выиграл, в другом – проиграл… так выходит, а, Джек? Когда-то у тебя были яйца, а не сила. Теперь, значит, сила есть – яиц не надо?

– Заткнись, Люк, – оборвал Джек Баррон. – У тебя-то есть миленькое местечко в твоем городке бонго-бонго. Позволь мне обустраивать свое…

– Нет, это ты заткнись, Джек, – бросил Грин и прервал звонок. «Заткнись и катись ко всем чертям, – добавил он про себя. – Старый-добрый Джек Баррон… что же случилось с тобой? Что случилось с Джеком времен Беркли, времен жизни с Сарой? Джеком, который был консерватор до мозга костей и сам себя называл «белый негритос»?.. Где этот человек сейчас?»

Грин вздохнул, потому что он знал, что произошло… что случилось со всеми квазибольшевистскими странствующими рыцарями, неприятелями войны, любителями негров, поборниками мира, счастливцами, не имеющими ничего – и ни в чем не нуждающимися, предпочитающими в качестве орудий против орд зла правду и красоту. Были годы, был голод, был Линдон, но однажды, справляя тридцатый день рождения, понимаешь – ты уже не ребенок, пришла пора заняться делом. Кто мог, тот ушел – ценой больших трудов.

Итак, Джек получил прозвище «Жук», большое телевизионное шоу, внимание народных масс – и потерял Сару, эту бедную живую реликвию, напоминающую о том, чего все мы лишились, ущербную женскую версию Питера Пэна, шлюху с золотым сердцем и подругу скорбящих. А Грин получил милое местечко в Эверсе, штат Миссисипи. «Белый негритос» – это ведь про него, лучше и не скажешь. Глупо уповать на то, что в голубом вертолете прилетит вдруг волшебник и вернет все на круги своя. Молодость в прошлом, и никому нет больше дела до тех чертовски счастливых и неприятных дней, когда мы думали, что можем перекроить мир, если за нами будет власть. Что ж, вот она, власть – у Джека она есть, да и у губернатора Грина тоже найдется, а вот яиц ни у кого не осталось. Такова оказалась цена.

Глупо было и думать, что Джек сыграет в супергероя и потеряет все из-за глупой блажи.

Вот ты сам, губернатор Грин, как бы поступил на его месте?

«Я бы сделал это, если бы мог, – подумал Лукас Грин, – если бы я был белым и если бы это принесло хоть какую-то пользу». Мазохист в душе велел ему оставить включенным телевизор. Он откинулся на спинку стула, наблюдая и уповая на человека, который мог бы что-то сделать, если бы нашел в себе силы. Человека, оппортунистски заигрывающего с подставной марионеткой Говардса, Хеннерингом.

Старый-добрый Джек Баррон – его…

«…больше нет, да, Люк? – подумал Джек, ожидая окончания рекламы. – Ты попытался вывести меня из себя и съесть этого тупого ублюдка Хеннеринга заживо. Поджарить ту самую рыбку, на которую ты сам давным-давно метил, Люк. Вот только Говардс за это с меня снимет голову, а не с тебя. Разорвать в клочья закон о монополии на гибернацию – о, идея отличная, только в сопутствующий ущерб придется списать мою карьеру. Ты, значит, думал, что я – камикадзе из старых-добрых времен Беркли, где царили сплошные правда-справедливость-мужество? Какой же ты конченый дурак, Люк. Никто не вкладывает нож в руку Джека Баррона, чтобы сделать харакири. Я уже давно заплатил свою цену, и в Дон Кихота больше не играю».

Реклама закончилась, и лицо неудачника-сенатора Хеннеринга от Дакоты и Иллинойса (слишком уж стар, слишком уныл лицом, слишком уж следует стилю Франклина Рузвельта образца годов этак тридцатых) разделило экран с лицом Джека Баррона. «Выглядит Тедди так, будто следующий пук может стать для него последним, – подумал Баррон. – Подумать только, этот индюк целится в Белый дом? Эдди-Самозванец и его братцы-призраки съедят этого мамонта живьем… но придется быть снисходительным к нему».

Предельно снисходительным, мрачно напомнил себе Джек.

– Надеюсь, вы смотрели наше шоу, сенатор Хеннеринг, – произнес он с милой улыбкой ложной скромности на губах.

– Ах, да, гм, мистер Баррон. Очень интересно, ну прямо увлекательно, – нерешительно проблеял Хеннеринг, изображая дружелюбие. «Ничего себе, – подумал Джек. – Ему нужно с ходу выказать расположение. А то уж больно голосок виноватый».

– Что ж, тогда я уверен, что, выслушав губернатора Грина, вы захотите что-нибудь сказать американской общественности, сенатор, поскольку вы являетесь одним из двух спикеров законопроекта о монополии на гибернацию, способного прирастить власть Фонда. Хочу сказать, что мистер Джонсон и губернатор Грин выдвинули в вашу сторону довольно-таки серьезные обвинения – против Фонда и против…

– Я… э-э… я не уполномочен говорить от имени Фонда бессмертия человечества, – сказал Хеннеринг, отводя глаза и выглядя непривычно беспомощно. – Я только скажу, что совершенно не верю в то, что Фонд практикует расовую дискриминацию. Я думаю, тот факт, что я… э-э… всегда боролся за гражданские права, говорит о многом, и я… э-э… сразу отмежевался бы от любого человека, предприятия или дела, увековечивающего… э-э… расистскую политику.

«Черт, этот старый идиот выглядит напуганным до смерти, – подумал Баррон. – Что с ним не так?» Он отметил, как Геларди предусмотрительно уменьшил пепельно-серое лицо Хеннеринга до четверти экрана. «Я мог бы нарезать его и бросить толпе, и Люк был бы в восторге, – подумал Баррон с инстинктивной воинственностью. – Но что потом учинит надо мной Бенни Говардс… да, тут необходима осторожность».

– Вы один из двух авторов законопроекта? – спросил Баррон, пытаясь быть вежливым. – Вы все еще поддерживаете его? Все еще думаете, что он пройдет?

– Я не считаю уместным обсуждать успех законопроекта, еще даже не представленного на рассмотрение Палаты представителей, – сказал Хеннеринг, проведя двумя пальцами за воротником.

«Похоже, мы выбили слабое звено, – подумал Баррон. – Нужно заставить этого идиота сказать хоть пару ласковых слов о Бенни Говардсе, иначе Фонд спустит на меня всех псов. Что ж, возьми заблудшего агнца за копытце – и веди к свету, Джек, дружище».

– Ну, поскольку вы один из докладчиков по закону, вы, конечно, можете рассказать нам, почему вы считаете, что Фонд бессмертия должен выступать единственной организацией, уполномоченной хранить замороженные трупы в нашей стране.

– Потому что… ах, да, мистер Баррон. Это же вопрос ответственности, ответственности перед… э-э… теми, кто в спячке, да и перед обществом в целом. Фонд должен оставаться финансово устойчивым, чтобы продолжать заботиться о находящихся в спячке телах и продолжать свои… э-э… исследования бессмертия, чтобы обещание вечной жизни через криосон не превратилось в… жестокое… жестокое разочарование. – У Хеннеринга будто ум за разум зашел на секунду – чистой воды помрачение! – но мужчина быстро пришел в себя, поморщился и продолжил: – Фонд предусматривает, что только доходы, не требуемые для поддержания функционирования гибернированных, инвестируются в исследования, в то время как… э-э… в то время как теневые организации, стремящиеся конкурировать с Фондом, не столь щепетильны. Безопасность для тех, кто находится в спячке, финансовая мощь, возможность выделять большие суммы денег на достижение бессмертия – таковы причины, по которым я верил… э-э, верю, что Фонд бессмертия человечества должен иметь монополию на гибернацию. С моральной и экономической точки зрения правильно, что спящие особи платят за свое сохранение и за исследования, в конечном итоге способные вернуть их к жизни. Да… э-э… именно поэтому я представил закон.

– Но разве Федеральная программа гибернации не достигнет тех же результатов? – не раздумывая, возразил Джек и вздрогнул, когда эти слова вырвались из его рта. (Успокойся, друг, успокойся!)

– Ах… может быть, – сказал Хеннеринг. – Но… ах… затраты, да, затраты. Одно лишь воспроизведение объектов Фонда или их покупка обойдется налогоплательщикам в целые миллиарды. Еще столько же потребуют исследования. Разве не непрактично с точки зрения любого налогоплательщика? У Советского Союза и Китая нет программ гибернации лишь потому, что расходы на них можно покрыть единственно на основе частной инициативы.

«Ты забыл Бога, маму и яблочный пирог, Хеннеринг, – подумал Баррон. – У тебя что, шарики за ролики закатились? Я знал, что ты тупой, но не до такой же степени! Говардс же тебя оплачивает… двигает к президентскому креслу. А после твоих слов он, наверное, уже ковер жует от ярости… а сукин сын Люк трясется от восторга. Мне нужно что-то сделать, чтобы все исправить. Бенни Говардс в качестве врага мне так же необходим, как зубы в заднице».

– Итак, сенатор Хеннеринг, вы утверждаете, что Фонд бессмертия оказывает жизненно важную услугу. Ее, получается, не может предоставить ни одна другая организация, в том числе и федеральное правительство? – спросил Баррон. На телесуфлере горела надпись «3 минуты». Джек лихорадочно велел Геларди отдать Хеннерингу три четверти экрана. «Это же вопрос из разряда “с какой буквы начинается алфавит”, старина Хенни, – думал он. – Так давай же, не ударь лицом в грязь хоть здесь».

– Э… да, – растерянно сказал Хеннеринг. «Потерялся так же надежно, как наша последняя марсианская экспедиция», – подумал Баррон. – Полагаю, будет справедливо сказать, что без Фонда не случилось бы никакой Программы гибернации в США – или, по крайней мере, никакой по-настоящему надежной Программы. К настоящему моменту шанс на бессмертие предоставлен уже более чем миллиону человек… при ином сценарии тела этих людей уже разложились бы в земле, и они умерли бы навсегда. Фонд дал им этот шанс! Э-э… конечно, остаются миллионы людей, кому мы пока что помочь не можем… умирающих каждый год безвозвратно. Но, гм… вам не кажется, что если технология пока что испытывается только на ограниченном числе людей, то разумно предположить, что в будущем она, скажем так, пойдет в народ? Нынешнее положение вещей… оно ведь лучше, чем окончательная смерть для всех и каждого, не так ли, мистер Баррон? Вы… так… не думаете?..

Последние три слова прозвучали почти как жалкая мольба об отпущении грехов. Да что это, черт побери, нашло на Хеннеринга? Не могли же борцы за социальную справедливость так обработать его? Или… могли? Он не только напуган до смерти, но и погряз в чувстве вины. «Почему такая фигня выпала на мой эфир? – гадал Джек. – Если он продолжит в том же духе, Говардс растопчет меня сапогами на свинцовых каблуках со стальным подбоем!»

– Вы звучите убедительно, так что я согласен, – ответил Баррон, про себя добавив: «И мне твоя отповедь кажется такой же связной, как Геттисбергская речь Линкольна, которую прочли задом наперед на албанском языке». – Очевидно, всех перевести в спящий режим невозможно. Проблема вот в чем: является ли критерий, на основе которого Фонд решает, кого уложить в спячку, а кого нет, правильным? Критериев расовой дискриминации нет, но…

– Правильным? – взвился Хеннеринг. «2 минуты», сообщил телесуфлер. – Правильным? Слушайте – конечно же нет! Что в принципе правильного в смерти? Кто-то обретет жизнь вечную, а кто-то умрет с концами, канет в небытие – правильно ли это? На страну нападают, одних мужчин призывают в армию, они сражаются и умирают, а другие остаются дома и зарабатывают много денег. Это ведь тоже неправильно! Но мы идем на это – мы должны, иначе смерть приберет всю нацию. Жизнь вообще несправедлива! Если хотите какой-то там высшей справедливости – да, конечно, все должны умереть, никого не должно остаться… вот это будет справедливо… но это же безумие. Смерть – вот что правильно… смерть – это единственная абсолютно правильная вещь, когда-либо существовавшая. Что вы на это мне скажете, мистер Баррон? Я говорю правильные вещи?

Джек колебался. «Парень вот-вот сорвется, – подумал он. – Какая муха его укусила? Он что, бредит? Нужно задать этому идиоту простой вопрос, где ответ – «да» или «нет». Там уж пусть возвращается к своей сартровской экзистенциальной тошноте… господи, ему бы с такими подгонами у психиатра провериться». Он увидел мигающий текст «60 секунд». Господи, всего минутка, чтобы все исправить!

– Ваше утверждение верно, – сказал Баррон, – но мы сейчас не на философских дебатах. Мой вопрос к вам, сенатор, куда проще – неужели Фонд бессмертия отказывается вводить в спячку обеспеченных афроамериканцев?

– Черных, что ли? – пробормотал Хеннеринг; затем, как спутанный образ, внезапно возвращающийся в фокус, он вернулся к зрителям спонтанным, уверенным, авторитетным. – Нет, конечно. Фонд не волнует, к какой расе принадлежит клиент… вообще не волнует. Если есть что-то несомненное, так это то, что Фонд не практикует расовую дискриминацию. Я подтверждаю это со всем авторитетом, вытекающим из моей тридцатилетней борьбы в поддержку гражданских прав, борьбы, проводимой мной с большим, чем у многих других кандидатов в президенты, упорством. Фонд не интересуется цветом кожи. – Тут на глаза Хеннеринга снова наплыл туман. – И это правильно, – подвел он черту, – но…

Баррон скрестил ноги, когда вспыхнула надпись «30 секунд», и его лицо заполнило весь экран. «Хватит этой ерунды, мой Тедди, – подумал он, – ты наконец-то выплюнул то, что я хотел, ты сэкономил мой хлеб с маслом, склонил весы во славу Бога, Матери Господней и телекомпании, не говоря уже о Бенни Говардсе. Можешь положить выкидной нож обратно в карман, а остальное расскажешь своему психиатру».

– Спасибо, сенатор Хеннеринг, – сказал Баррон. – Что ж, Америка, ты все услышала, а теперь зрители сами сделают выводы. Ни я, ни губернатор, ни сенатор не можем этого за вас сделать. Доброго вечера, уважаемые зрители, и подключайтесь в следующую среду, дабы узреть новую катастрофическую, историческую прямую трансляцию, творимую при вашем участии – и для всех вас, дорогие мои, – каждую неделю. Не забудьте только… разжучить хорошенько… меня – Жука Джека Баррона!

### Глава 3

Джек Баррон вышел из замкнутого пространства телестудии – с камерой, монитором, видеофонами, кнопками, всей этой Вселенной, ужатой до параметров «шесть на пять на два метра». Он сам себе напоминал наркомана, резко соскочившего с иглы. Адреналин в нем до сих пор бушевал; требовалась какая-никакая адаптация к более спокойным условиям.

Баррон знал это; он знал это настолько хорошо, что создал фантастический образ, чтобы материализовать, по существу, невербальный психоделический момент вечера среды в своем обычном потоке памяти. Интерьер студии на самом деле был интерьером ста миллионов телевизоров. На экране жило существо, носившее его имя (он видел глазами мониторов, он слышал ушами видеофонов, он контролировал свои внутренние состояния посредством кинестетических впечатлений от светящихся на телесуфлере надписей, он перемещал лица посредством кнопок), он приказывал, угрожал, даровал милости посредством всех цепей и всех спутников этого великого гештальта электронной интеграции, телевизионной сети, на которую он, центральный переключатель, был настроен по часу в неделю. Этот Жук Джек Баррон был монстром, спроектированным и изготовленным им на манер андроида; этаким чудовищем Франкенштейна – существом, продолжающим его волю, но отражающим лишь часть цельной личности.

Уход из студии был одновременно новым рождением и смертью: в этот момент умер напористый Жук Джек Баррон, образ силы, питаемой электричеством, изолированный от электронных чувств и энергетических цепей. Возродился Джек-неженка, разбалованный, охочий до еды и женских ласк, охотно чешущий там, где у него чешется. Этакий Юный Джек Баррон, Сорвиголова-Джек, Джек из времен, когда Джек и Сара…

Так, а ну хватит!

Баррон вышел из студии, прошел по коридору, открыл дверь в комнату мониторинга прямо за кабиной управления. Он поприветствовал ребят, расслаблявших тут мышцы и обменивавшихся страшилками за тремя рядами столов, заставленных видеофонами, и уже собирался открыть дверь диспетчерской, когда через нее вышел сам Винс Геларди.

– Ты был очень хорош сегодня вечером, дружок, – сказал он. – Этот выпуск уже рвет чарты в Пеории – и во всех других местах, где сходят с ума от такого рода побоищ.

– Хорош? – переспросил Баррон с притворным высокомерием, зная, что все и впрямь прошло хорошо, даже если он чудом избежал прыжка в пропасть в стиле камикадзе. – Я – и был хорош? Ты с ума сошел. Из-за тебя нас чуть не пустили по ветру, вот что! Не будь я мастером своего дела, великим Джеком Барроном, завтра мы с тобой и всей этой дурацкой фильтрационной службой оказались бы на бирже труда с голым задом.

– Разве я работаю не в команде Жука Джека Баррона, которого хлебом не корми – дай кого-нибудь возмутить? – проворчал Геларди. – Мы же не парижские новости мира мод. У нас контент всегда немного спорный.

– «Немного» – ключевое слово, Винс, – сказал Баррон, понимая, что журит коллегу не в полную силу, не всерьез. – Мы же, по сути, гиены – атакуем тех, кто и так подыхает. Мы милостиво добиваем всяких колоссов на глиняных ножках, а уж если хотим развлечься, то выбираем какого-нибудь длинноязычного идиота вроде Шабаза или Уитерса. Мы не суемся в угодья ранимых, легкоуязвимых саблезубых тигров, которые, как Бенни Говардс, сеют хаос в контрольном пакете нашей телекомпании. Мы время от времени немножко тянем тигров за хвосты, чтобы собрать награды за доблесть, но не привязываем эти хвосты к груди и не бьем вышеупомянутых тигров кнутом!

– Ага, как же. Я знал, как ты все вывернешь. Знал, чем этот эфир закончится. И ты, Джек, прекрасно знал, что я это знаю, – весело ответил Геларди. – Бенни Говардс после наших с тобой выходок даже животиком мучиться не станет. Да даже если предположить, что станет, – мы все равно не прогадали с Джонсоном. Я знал, что ты будешь стрелять, но не убивать. Ты мой кумир, Джек, и ты это знаешь.

Баррон рассмеялся.

– И я думаю, ты также знал, что мозги у Тедди Хеннеринга ни с того ни с сего взяли да прохудились? – сказал он, оглядываясь назад, чрезвычайно довольный своей гениальной и яркой персоной.

Геларди пожал плечами.

– Даже великий Винс Геларди не идеален, – сказал он. – Как по мне, Хеннеринга просто совесть замучила.

– Какая разница? – надменно спросил Джек Баррон. – Даже если и так – это не имеет ни малейшего значения, потому что результаты в любом случае всегда одни и те же. И кстати о результатах, секретарша Говардса оставила нам свой номер телефона?

– Ты, верно, шутишь, – ответил Геларди, и Баррон понял (о-хо-хо), что Винс изумляется неподдельно.

– Винс, мой мальчик, – протянул он, подражая старому комику У. К. Филдсу, – один мой уважаемый знакомый как-то прочел в одном авторитетном периодическом издании, что из пятидесяти женщин, приглашенных на свидание ни с того ни с сего, прямо посреди чертовой улицы, одна согласилась-таки. Он захотел проверить эту теорию на углу Сорок второй улицы и Пятой авеню. За свои приставания он получил серьезные побои зонтиками, сумочками и другими болезненно твердыми предметами. Однако ж, мой мальчик… он еще и разок перепихнулся.

До ушей Баррона донесся подхалимский смех парней из службы фильтрации.

– Что я слышу? – фыркнул он, продолжая отыгрывать Филдса. – Кто-то где-то смеется над моими мудрыми словами? Как им не стыдно, как не стыдно! Полагаю, именно такие грубияны, как эти, заставили Сократа бахнуть настойки болиголова.

– Я смотрю, нынешний эфир сделал тебя немножечко хорни, – отметил Геларди.

– Хорни? – переспросил Баррон, не желая (да и будучи не в силах) поступиться своей блестящей имперсонацией Филдса. – Кто эта особа, и стоит ли мне приударить за ней? – И вот, наконец перестав подражать старому комику, Баррон сказал: – И с этими словами он уходит со сцены куда-то влево и растворяется в ночи. – Он помахал на прощанье Геларди, поклонился сотрудникам фильтрационной службы и вышел: в ночь, как и обещал.

* * *

– Так ты настоящий мистер Баррон? – спросила его хорошенькая блондиночка двадцати семи лет от роду, исполнительная секретарша из Верхнего Ист-Сайда, исповедующая стиль хиппи из Нижнего Ист-Сайда. – О, а я сразу узнала твою самодовольную физиономию.

– Можешь звать меня просто… Джек, – сказал он, одарив ее широкой фальшивой улыбкой коммивояжера. – Все мои недруги обращаются ко мне именно так.

На его глазах блондинка неискренне заржала над шуткой. На ней было платье из сильно просвечивающей ткани. В подробностях можно было изучить грудь, плотно придавленную чашечками черного бикини из блестящей кожи, и даже крошечные волоски, торчащие из-за кромки узких черных трусиков. Волоски были тоже откровенно черные – впрочем, и без их подсказки можно было понять, что блонд ненатуральный. Но сегодня Джек позволил себе побыть неразборчивым. Он оперся локтем о стойку, предложил ей пачку «Акапулько Голдс», увидел детскую заговорщицкую улыбку, с которой она брала сигарету, – повадки выдавали многолетнюю привычку к дури. Скорее всего, она – наркоманка с незапамятных времен, еще со времен сухого закона, когда все это дерьмо было приправлено опасностью, исходившей хоть бы и от скрытно-серьезного мелкого местного толкателя дури, украдкой всучивающего тебе конвертик без опознавательных штемпелей. «Почему, – задался Джек вопросом, – весь мой круг предпочитает “Акапулько Голдс”? Уж не потому ли, что фирма меня спонсирует?»

– Держу пари, у тебя полно врагов… Джек, – сказала лжеблондинка, затягиваясь разок и выдыхая сладкий дым, дразнящий ноздри, поверх барной стойки, в его сторону. – И это не просто какие-то мимолетные хейтеры, а тяжеловесы высокого ранга. Как насчет Бенни Говардса?

– Ого, так ты смотрела сегодняшнюю передачу! – похвалил Джек. «Сообразительная цыпа, – подумал он, – но, впрочем, ничего особенного». – Только не говори мне, что ты моя давняя и преданная фанатка.

– Еще чего, – фыркнула она с крошечным проблеском раздражения, подсказавшим ему, что на самом деле он почти попал в точку. – Мне просто нравится…

– Запах жареного? – предположил Джек.

Она одарила его слегка дикой улыбкой. Дурь потихоньку вдарила ей в голову, слегка расслабила бедра, немножко распалила голод – реальный голод, да-да, вырастить из этого чувства голод проще простого – голод до вовлеченности в жизнь, голод до эрзац-власти и до мистических кругов (втащи меня туда, Джекки-жучок), где эта власть зарождается, где есть все, чего ни пожелаешь, где настоящая жизнь в настоящих красках…

– Да, нам всем нравится этот адский душок, – признал Баррон, оглядывая тщательно прибранную освещенную залу, чистый бар в Верхнем Ист-Сайде, полный преждевременно состарившихся молодых людей и девушек, которые явно перестали быть девочками, но уж женщинами им точно никогда не стать. – Мне по нраву такие люди, кому хватает духу этот грешок за собой признать. А уж если это признает баба, я сразу понимаю – это баба с яйцами побольше таких, что у мужиков водятся. Как тебе такой комплимент?

– Варварский, – выдохнула она ему в лицо, продолжая улыбаться.

– Ну, знаешь ли, как ты могла заметить по моим выступлениям – я и сам немного варвар, – откликнулся Джек. Он склонил голову набок, и во впадинах его глаз отразились отблески люстры на гладкой столешнице бара. Он приоткрыл рот, демонстрируя ленивый язычок, спрятанный за зубами, – этакий трюк, достойный именно что Жука Джека Баррона.

Захваченные его пытливым взглядом, ее глаза на мгновение сверкнули смущением, как у маленькой девочки – большие карие глаза, озерца похоти, – и она пожала плечами, как бы сообщая «я на такое не куплюсь, я бывалая кошечка». Джек положил локти на стойку, затем сцепил пальцы в замок и умостил на них подбородок, все еще глядя на нее, все еще сияя улыбкой, все еще легонько водя еле заметным языком по обратной стороне зубов.

– Думаю, глубоко внутри ты насквозь прогнивший мудак, – сказала лжеблондинка. – Ты любишь пудрить людям мозги – и хочешь запудрить их мне здесь и сейчас. И знаешь, я бы просто оставила тебя здесь и пошла по своим делам… если бы пудра твоя не была такой сахарной.

Уже осознавая, что победа за ним, Джек Баррон сказал:

– Именно так я обеспечиваю себе хлеб и хорошую компанию на вечер-другой. Хочешь, чтобы я растаял перед тобой? Похвалил твой ум? Или, как ты там сказала… запудрил тебе мозги? Это не так уж и плохо, если ты будешь сохранять спокойствие и получать от этого удовольствие.

– Ты мне совсем не нравишься, Джек Баррон, – сказала она. Но пока она говорила это, Джек Баррон почувствовал ее ногти на своем бедре, сквозь брюки.

– Но ты уверена, что тебе понравится то, что я с тобой сделаю, да?

– Мне нравится запах жареного, как ты и сказал, – ответила девушка с дикой улыбкой потерянного ребенка, пробудившей болезненный резонанс в Барроне, резонанс-дежавю, улыбка-дежавю, дежавю – как память о девушке-неудачнице, хрупкой деве-хиппи с мягким вздохом, настоящей блондинке. – Нравится, даже если выясняется, что это жарят меня. Тип вроде тебя может учуять такую слабость в девушке, не так ли? Ну что ж, мясник, вези меня на свою бойню.

«Так-так, не гони коней, – подумал Джек. – Давай-ка полегче, если хочешь играть в эту игру со мной, детка… Здесь десятки других голодных женщин, таких как ты, и десятки других баров, десятки других блондинок-красоток… сбавь обороты».

– Пойдем сама-знаешь-куда, – сказал он, взяв ее холодную сухую руку. – И, вот увидишь, тебе будет что рассказать внукам!

* * *

Подцепить девку с ходу было для Джека Баррона привычкой, особенно в среду вечером после шоу, а Клод, невзрачный, но очень хитрый швейцар, даже не улыбнулся беспокойству блондинки, когда Джек впустил ее через дверь и повел по коридору к лифту, поднимавшемуся прямо в пентхаус. Манеры швейцара раздражали Джека. «Чертов Клод уже привык, и это уже даже не смешно, – думал Баррон, пока лифт бесшумно нес их наверх. – Чувствую себя каким-то законспирированным извращенцем. Как долго продолжается эта проклятая тема “вечер среды”? Сколько сред подряд я вожу сюда кого угодно, но не Сару?»

(Ох, надо успокоиться. Да только поздно успокаиваться. Чувак, кому ты врешь?)

Когда лифт остановился, Баррон посмотрел на безымянную девушку, державшую его за руку, увидел ее медово-светлые волосы, большие темные глаза, тело, созданное для траха, увидел последнюю из продолжительной череды блондинок (но ни одна из них – не Сара), почувствовал морок, окутавший его подобно тенетам судьбы, внял этому чувству сильнее, чем менее сильному желанию обладать безымянной девушкой, возжелавшей, чтобы ради запашка жареного ее отжарил тот самый полноцветный знаменитый Джек Баррон. «Честная сделка, – подумал он, – вполне в духе говардсовского контракта о гибернации: порадуй-ка меня своим имиджем, детка, и в ответ я порадую тебя своим».

Дверь лифта открылась, и Баррон повел девушку в вестибюль своего частного логова с полом, застеленным медвежьей шкурой, и фресками на стенах (сплошь большие грубые спиральные узоры, раздражающие сетчатку, умышленно-несбалансированные, слой поверх слоя, желтое на голубом). Молча они прошли по маленькому коридору – связующему звену между закрытыми дверьми кабинета и кухни, и неизбежным оцепенением гостиной.

На двадцать третьем этаже кондоминиума в Нью-Йорке, в районе улиц с номерами от Шестидесятого до Шестьдесят девятого, жил Джек Баррон. Коридор выходил в небольшой мезонин, устланный алым ковром, где всю заднюю стену украшали раздвижные стеклянные двери, ведущие во внутренний дворик, полный карликовых пальм и искусственных цветов. Вдали сияли огни Ист-Ривер, никогда не спящего Бруклина. Потолок мансардной гостиной представлял собой огромный купол из прозрачного плексигласа, вырезанный в форме геодезического купола. Обстановка гостиной: целая стена электронных устройств – экраны телевизоров, видеомагнитофон, магнитофон, АМ-ФМ-стереоустановка, видеофоны, метры кабелей, соединяющих пульты управления; пианола, диваны оранжевого, ржавого и синего цвета, черные кожаные пуфы, деревянные скамейки у полудюжины идентичных столиков, кресла, похожие на верблюжьи седла, шесть стопок разноцветных подушек в восточном стиле, все расположено вокруг открытого очага площадью девять квадратных метров (очаг газовый, с автоматической горизонтальной тягой), бросающего высокие, мерцающие ало-оранжевые тени от искусственного костра, уже зажженного выключателем.

Баррон щелкнул еще одним переключателем на пульте дистанционного управления рядом с баром (переключатели дистанционного управления имелись тут на всех пультах, разбросанных по квартире), и коллаж музыкальных лент, подобранных лично хозяином этих апартаментов, электрически завибрировал в воздухе, пока пианола подбрасывала звук хроматической симфонии к сводам купола.

Блондинка ахнула, ее глаза расширились (взгляд времен Беркли, взгляд этих кампусных крестоносцев-хиппи и по-детски наивных большевиков, полный обожания; перед полной и безоговорочной капитуляцией – всегда такой взгляд). Ей сейчас не требовались слова – но Баррон, прочтя все по глазам и отбросив в далекое прошлое чувство дежавю с присущими ему нежностью, домашним теплом, образами невесомых волос, приоткрытых губ и запавших глаз, – Жук Джек Баррон изрек размеренно-сардонически:

– Погоди, это ты еще спальню не видела.

– Полагаю, мне там понравится, – откликнулась гостья со зловещим сладострастием в голосе. – У меня такое впечатление, что это будет незабываемый опыт.

Баррон засмеялся, внезапно оказавшись с этой девушкой, здесь и сейчас, как бы ее ни звали, он уловил ее запах более интенсивно, чем стойкий призрачный образ Сары. «Просто секс, ничего лишнего, – подумал он, ведя ее за руку вверх по лестнице и через ковер к двери спальни. – Тебе сегодня ее трахать, а не Сару». Почувствовав себя безмозглым сатиром, пышущим звериным здоровьем, он открыл дверь – и они вошли.

Стояла теплая майская ночь в Нью-Йорке, и дальняя стена спальни была открыта от потолка до пола, от края до края, навстречу каучуковым деревьям внутреннего дворика под открытым небом. На фоне сумеречной черноты города потолок был сплошным прозрачным стеклом – пузырем света, беззвездным городским небом; черный ковер от стены до стены был похож на чувственно-зеленую пластиковую траву, колышущуюся на ветерке, летящем с внутреннего дворика. Большая круглая кровать возвышалась в центре сцены, освещенная позолоченным светом, исходящим от дуги диодов, встроенных в изголовье из обветренного дерева, увитое искусственным плющом. Отдаленный рев прибоя, тихие звуки насекомых, звуки тропической ночи наполнили комнату, заменив музыку, пока Баррон настраивал при помощи настенной панели климат-контроль.

– Ого, – протянула блондинка, глядя на него новыми глазами, уже не такими смелыми и уверенными, как прежде. Глазами, заглядывающими в глубины, которые, как она знала (он знал, что она знала), она никогда не сможет постичь, внезапно осознав, что именно это (не удача, не случайность, не уловка) было причиной того, что блажь стала реальностью: вот она, чья-нибудь исполнительная секретарша, и вот он, Жук Джек Баррон собственной персоной.

Джек улыбнулся теплой, гордой улыбкой юнца из Беркли, взял обе ее руки в свои, прервав привычный для спальни ритуал, чтобы насладиться моментом простой искренней гордости за то, как спальня смягчила ее взгляд, смягчила его образ и ее образ, сделала их двумя простыми человеческими существами, держащимися за руки перед кроватью теплой весенней ночью. Гостиная была целенаправленным продолжением имиджа Джека Баррона, но спальня принадлежала просто Джеку – она напоминала домик Джека и Сары в Беркли на холме, маленький домишко в лос-анджелесском каньоне, или пляжный коттедж где-то в Акапулько, где ночи дышат теплом и где Сара, покрытая жгучим потом после серфинга, стягивала с себя цельный купальник, а порой и не стягивала, и отдавалась ему прямо так. Вся эта спальня – меланхоличная эхо-камера каких-то былых мест, беспечный фантазм или мечта наивного фантаста о былых днях в Нью-Йорке, а потом в Калифорнии, а потом вновь в Нью-Йорке.

Блондинка нарушила момент, прильнула к нему, обвила руками его шею; он видел, как ее открытый рот жадно высунул язык за мгновение до того, как ее губы коснулись его рта – открытая, ожидаемая, но, по иронии, уступчивая смена ролей.

Ее язык живет отчаянием, живет желанием жить, заставляя и его жить по-настоящему. Она у него во рту, она прижимается к Джеку всем телом, двигаясь от плеч вниз, сначала к груди, потом к животу, наконец, к твердому угловатому тазу, льнет всем телом, твердым языком, твердыми губами, в трогательно-неистовой попытке сломать барьер, соединяющий ее смутный телесный образ себя со знаменитой жесткой электрической реальностью Джека Баррона, с четкими краями и естественными цветами.

Глазами, находящимися на расстоянии световых лет, он видел, как она упрямо закрыта, и чувствовал, как зияющая пустота энергии-реальности-жизни засасывает ее, жадно за него цепляющуюся. Дыхание Жука – магия, дыхание Жука – истинная реальность, и в тотальном желании быть наполненной, окутанной, пронизанной, преображенной, она втягивает это дыхание в себя, в свой телесный образ из плоти и крови, смотрящий изнутри и вовне на все это раздолье принадлежащих Жуку Джеку телесетей, электрических цепей, спутников, на весь этот праздник публичного гиперсуществования.

Колеблясь между отвращением и влечением, он подхватил ее и понес к кровати, слыша, как она тихо вздохнула, полностью сдавшись, живая и инертная, наконец признавшая его как активное действующее лицо, желающая только того, чтобы ее нежную плоть сожрали, переварили и включили в круг силы его плотского манифеста.

Скинув пиджак, он расслабился, и она потянула его на кровать. Скрюченные пальцы сорвали с него рубашку, впились в обнаженную спину. Пока он расстегивал молнию, она выскользнула из своего просвечивающего платьишка-футлярчика, пятками помогла ему стянуть слетевшие к лодыжкам брюки на пол, расстегнула лифчик и дала ему бесцеремонно стянуть низ черного бикини (волосы под тканью царапнули его глаз радикальным отличием от ее выбеленной прически – хотя глупо, конечно, было ожидать чего-то другого), и вот они уже лежат голые, вместе, и легкий ветерок гуляет по пространствам их кожи.

Наступил странный момент затишья (полного), когда страстное настроение сменилось каким-то почти невинным, точка сборки реальности – элементарной реальности, где два обнаженных тела возлежат вместе, – сдвинулась. Баррон медленно опустил взгляд, ощущая руки как два обмякших, бессильных придатка. Изучил ее лицо, груди, живот, пупок, пах – простое женское тело прямо здесь и сейчас, теплое и мягкое, хорошо сложенное женское тело, и только. Девушка, затаив дыхание, улыбнулась ему простой человеческой улыбкой, в ее глазах светилась искренняя, как у всех девушек, искра: «ты – Тарзан, я – Джейн». Джек улыбнулся ей в ответ. Тянулась счастливая, милая, мимолетная пауза перед переключением каналов…

Она обхватила его ногами, двигалась под ним, приветственно втягивая его в себя, ее глаза были закрыты, она тихонько похрюкивала, ногти впивались в ягодицы, а Джек стонал, двигался по ней, массируя груди, цепляясь за податливую плоть, выгнав все свое сознание из головы в кожу, в руки, в мышцы, в размеренно двигающийся пенис, в этакий тактильно-кинестетический интерфейс удовольствия «он-и-она», оперирующий сам по себе, дикий и не зависящий ни от кого из них.

Джек закрыл глаза, открыл себя, почувствовал, как волны удовольствия пробегают по мышцам, коже, бедрам, органам восприятия, в нарастающем ритме – за волной волна, и вот девушка вырвалась на половину такта вперед него, и он нагнал ее, и она вырвалась, и он ее снова нагнал; два тела, сходясь в одно, образуют плавно функционирующий биомеханизм, перекачивающий ценный ресурс плотского удовольствия из одного сообщающегося сосуда в другой, из одного – в другой, в такт болевым ощущениям в спине Джека, в такт приятным ощущениям в конце Джека, в такт обратной реверсивной связи, которая подсказывает ему: вот сейчас рука Джека должна опуститься вниз, рука Джека найдет пульсирующий бугорок клитора не-Сары, пальцы Джека сомкнутся на нем, потрут его, и всему этому придет весьма закономерный и желанный…

…конец!

– Джек, Джек, Джек! – вопит она, стонет, полощет его ногтями, покусывает за ухо, и за это же ухо утаскивает куда-то за край, во вневременной и стремительный оргазм – туда, где удовольствие перекуется в невыносимое восхитительное дежавю, гармонический спазм, экстаз тактильный, зрительный, аудиальный, ностальгический.

– Сара, Сара, Сара! – кричал он, растрачивая себя, растрачивая самую суть наслаждения – образы проносились сквозь него, оставляя мгновения рефлекторной нежности-пустоты; ее губы были нежны, и он потянулся к ее рту, внезапно остановился, вернулся в Нью-Йорк, в среду вечером, в объятия отвращения-раскаяния, и тот самый ветер, дувший из патио, стал холодным, по-настоящему холодным.

– Вообще-то, я Элейн, – представилась крашеная и не особо-то красивая блондиночка двадцати семи лет от роду, исполнительная секретарша из Верхнего Ист-Сайда, слишком уж нарочито исповедующая стиль хиппи из Нижнего Ист-Сайда.

– Да ладно? – спросил Джек Баррон.

### Глава 4

– Бенедикт Говардс? – повторил Джек Баррон в офисное переговорное устройство, как будто неверия было достаточно, чтобы растворить призрак в клубке эктоплазмы. «Следует держаться подальше от этого проклятого офиса, – подумал он, – дать телекомпании час в неделю, а потом все остальное время сидеть дома, а если меня ударит такой кулачина, как Говардс, я, по крайней мере, буду играть на своем поле. Но высшие эшелоны настаивают на том, что я должен по пятницам подогревать офисное кресло, чтобы прислушиваться к крикам негодования, звучащим по четвергам и понедельникам, и планировать программу на среду – такую, что заставит пресловутых обиженных персонажей кричать в четверг. И к этому гомону мне тоже придется прислушиваться вплоть до пятницы… садомазохистский цикл!

– Пропустите Говардса, – пробурчал себе под нос Баррон, надеясь, что Кэрри включила интерком на полную мощность: пусть Бенни знает, как Жук рад его видеть. Хотя, зная, что Кэрри строго придерживается приказов телекомпании (или хотя бы пытается изо всех сил), приказов, велящих мешать Баррону грубо обращаться с важными людьми, явившимися высказать недовольство, на подобное можно не рассчитывать. Холодной, компетентной и предельно отстраненной Кэрри Дональдсон оставалась даже в постели. Баррону казалось, что даже это было в угоду телекомпании.

Дверь кабинета открылась – ее придерживала темнолицая секретарша Кэрри, занятая подавлением своего отвращения к логову Жука-Негодника (мне больно находиться здесь). Высокий Бенедикт Говардс, румяный и зримо обремененный лишним весом, оттеснил ее элегантную фигуру в черной шелковой юбке без пуговиц и красной рубашке с рюшами у воротника (семидесятнический шик) к стене. Многозначительно молча, он встал на месте и сурово навис над захламленным столом Джека.

– Оставь нас, Кэрри, – велел Баррон, зная, что так заденет Говардса. Бенни не стал бы звать по имени даже ту секретаршу, которую трахал бы пять лет подряд. Неизвестно еще, конечно, способна ли эта гора мяса трахаться, да и стоит ли трахать отмороженную стерву, что ходит у него нынче в секретаршах. Когда Кэрри ушла, Баррон указал Бенни Говардсу на старинное кожаное кресло перед столом и ухмыльнулся, когда посетитель закряхтел, кое-как мостя задницу на краешке сиденья. Ни дать ни взять ипохондрик, верующий, что можно подцепить сифилис со стульчака в общественном туалете!

– Итак, Говардс, – сказал Баррон, – чем я обязан довольно сомнительному удовольствию от вашей компании?

– Мы не в эфире, Баррон, так что ты зря корчишь из себя невесть что, – сказал Говардс. – И ты прекрасно знаешь, почему я здесь. Мне не нравятся удары в спину – и вынужден тебя предупредить, подлянки я не забываю. На первый раз хватит с тебя предупреждения. Но случись такое еще раз – я тебя раздавлю и не поморщусь.

– Не будь вы таким обаятельным, мистер Говардс, я подумал бы, что вы мне тут нехило угрожаете, – сказал Баррон. – К счастью для вас, у меня славный характер. Но я не люблю угрозы, у меня от них язва обостряется. И еще я не люблю, когда меня игнорируют. В эту среду вы, дорогой мой, почувствовали – хоть немного, – что бывает, когда кто-то огорчает Жука Джека Баррона. Но ничего серьезного не произошло, и мы оба это знаем. Я набрал несколько очков в своей игре, но дал вам шанс избежать неприятностей. Я не виноват, что ваша подстилка Хеннеринг этот шанс прошляпил. Так или иначе, как там ваши успехи на рыбалке? Поймали кого-нибудь… крупного?

Баррон улыбнулся, когда увидел, что лицо Говардса на мгновение потемнело (мистер Говардс отправился на охоту в Канаду, мистер Баррон).

– Ясно, – подытожил он. – Не знаю, почему вы подумали, что это умный ход – слать меня на хрен, когда я в эфире. Так или иначе, мне ваш поступок не понравился. Если у вас что-то из-за меня пошло наперекосяк, это исключительно ваша вина. У вас – черт даже с ним, с Хеннерингом, – был шанс кое-как склонить публику на сторону чертова закона о гибернации, но вы его упустили. Моя правда очень проста, мистер Говардс. Выставили меня идиотом? Ловите ответочку. Вот почему вашему дуболому Ярборо я предпочел Люка Грина в эфире.

– Кажется, я помню, что вы когда-то были очень близки с Грином, – сказал Говардс. – Насколько мне известно, вы все еще по уши в Коалиции социальной справедливости. И да, я заметил, как вы выставили Ярборо дерьмом, а затем позволили сраному бонго-бонго лить коммунистическую баланду прямо в уши американцев…

– Давайте проясним пару вещей, – перебил его Баррон. – Во-первых, Джон Ярборо не нуждается в моем сотрудничестве, чтобы выставить себя дураком. Во-вторых, я занимаюсь развлечениями, Говардс, а не политикой. Всякую социальную справедливость я послал на три буквы, как только был приглашен в шоу. И я рад, что поступил именно так. Интересуют меня только рейтинги, а также продажа машин и наркотиков, ничего более. Ежели я вам не нравлюсь – прекрасно, но признайте, что я не полный идиот. Если я использую передачу для пропаганды какой-либо партии, телекомпания раздавит Жука еще до того, как парочка ваших прикормленных советников надоумит ее это сделать. Да, вот тогда-то мне сызнова придется в бунтари-горлопаны податься. Но ни бунтарство, ни горлопанство в наши деньки не приносят много денег, и мой нынешний образ жизни мне нравится немного больше, чем то, как я жил в Беркли и Лос-Анджелесе. И да, Говардс, – мне плевать на политику Люка, но он мой старый кореш, и если ты когда-нибудь еще раз назовешь его «бонго-бонго» в моем присутствии, я надеру тебе зад прямо в этом офисе.

– Ты хоть знаешь, с кем говоришь, сынок? – зарычал Говардс. – Никто не приказывает Бенедикту Говардсу! Я окажу давление на финансистов, на станцию и на телекомпанию, и у меня есть для этого полномочия. Если ты надерешь мне зад, готовься быть брошенным на растерзание псам!

– И сколько времени вам потребуется на это? – тихо спросил Баррон.

– Я могу убрать тебя с шоу всего за месяц и уверяю тебя, это святая правда.

– Четыре недели – четыре эфира, – подсчитал Джек Баррон. – Подумайте об этом сроке. И еще – о том, что я могу с вами сделать, если мне будет нечего терять. Если меня уберут с теплого местечка в любом случае. Четыре недели, чтобы выместить гнев… четыре часа в компании ста миллионов людей со всей страны, и далеко не все они любят ваш Фонд, как мы выяснили… Конечно, вы можете уничтожить меня – ну, если захотите покончить жизнь самоубийством. Потому что я отреагирую как камикадзе. Мы оба важные люди, Бенедикт, слишком важные, чтобы наша перебранка не оставила обоих у разбитого корыта. Вы мне не нравитесь, и я вам не нравлюсь, но вам нечего бояться, если не станете загонять меня в угол. Будучи загнанной в угол, моя внутренняя крыса становится опасной – не забывайте.

Тут, ни с того ни с сего, Говардс успокоился.

– Послушай меня, – сказал он с резким переходом к здравомыслию, – я пришел сюда не для того, чтобы обмениваться угрозами. Ты навредил моему закону о гибернации, лишил меня немалой порции голосов – но…

– Не вините меня, – сказал Баррон. – Выместите гнев на этом идиоте Хеннеринге. Ведь он ваш выкормыш. Я думал, что смогу выровнять ситуацию, обратившись к нему. Где здесь моя вина, если этот идиот…

– Это уже история, – сказал Говардс. – А меня интересует будущее. Такие люди, как я, должны быть дальновидными. – Он улыбнулся странной улыбкой юродивого, и Джек вдруг всерьез обеспокоился: что за этой гримасой стоит? – Дальновиднее нашего брата быть вовсе не должно, я так считаю. И закон о монополии на спячку очень важен для моего будущего… и для будущего человечества.

– Избавьте меня от громких речей, пожалуйста, – пробормотал Баррон. – Вы ратуете за успех своего закона – это ваше дело. Не пытайтесь подкупить меня сказками о прекрасном и светлом будущем для всего человечества. Вы просто хотите стать монополистом. Точка. Продолжайте разговор на этом уровне – и, возможно, я вас выслушаю.

– Хорошо, Баррон, давай-ка проясним ситуацию. У тебя есть кое-что, что мне нужно – шоу «Жук Джек Баррон». Ты ведь оказываешь влияние на более чем сто миллионов людей в стране. И то, что они думают о законопроекте, может повлиять на изрядное число голосов в Конгрессе. Возможно, оно не такое большое, как мне хотелось бы верить, число это, – но все же мне эти голоса нужны. Я хочу, чтобы ты своими шоу взвинтил мне рейтинги. Да, не каждую неделю у меня должен быть прайм-тайм, это уж слишком подозрительно. Но время от времени отдавай мне должное – уверен, комар носу не подточит. У тебя, как я заметил, есть хорошее чувство баланса, и ты умеешь ловко затереть лужу на виду у всех, после того, как ее напрудил. Вот что ты можешь сделать для меня, Баррон – и я в долгу не…

– То, что вы предлагаете, – безумие, – заявил Джек. – Ожидаете, что я рискну рейтингом ради ваших личных интересов? Вы даже не представляете, сколько я зашибаю в успешный год, дружище. А общественного интереса к «Жуку» хватит еще на несколько лет по самым скромным прикидкам. Телекомпания готова платить мне за хорошую работу ровно столько, сколько требуется для шикарной жизни, и еще немножко сверх. Так что забудьте. Вам я не по карману, в отличие от марионетки Тедди Хеннеринга. Все мои потребности закрыты. У меня нет ни одного реального повода выставлять себя на торги.

Бенедикт Говардс удовлетворенно улыбнулся.

– Ты так считаешь, сынок? – спросил он. – У меня есть то, чего жаждет каждый… то, что нельзя купить за деньги. Жизнь, Баррон! Вечная жизнь, бессмертие. Подумай об этом, друг, – о жизни, которая продолжается и продолжается не в течение жалкого столетия, а тысячелетия напролет… вечно молодая, сильная и здоровая жизнь. Подумай, каково будет каждое утро просыпаться и думать: «Все будет так всегда». Вкус еды, легкий ветерок, тепло женского тела – все это твое, и твое навечно. Разве ты не был бы готов продать свою душу ради такого? Любой был бы рад это сделать. Потому что ему не нужна будет душа, чтобы пойти куда-нибудь и поиграть на арфе, когда он умрет. Ему бы все, что здесь, на земле, на веки вечные…

– У меня такое чувство, будто вы собираетесь выдохнуть огонь и серу и попросить меня подписать договор кровью, – сухо заметил Баррон.

Говардс вздрогнул: его горящие глаза внезапно обрели выражение такой инстинктивной настороженности, что больше присуща животным, чем людям. Он будто понял, что что-то не то сказал… или выставил себя на посмешище, что вероятнее.

– Я говорю о контракте на гибернацию, – сказал Говардс. – Бесплатная спячка. Никакой передачи активов. У меня есть шпионы, Баррон, и я знаю, что ты спускаешь деньги так же быстро, как и зарабатываешь. Тебе никогда не хватит на мой товар. И, между нами, именно в эту пору я бы тебе ни хрена не продал. Мертвый Жук, сколько бы денег мне ни отчислил, для меня куда бесполезнее живого – а я хочу, чтоб ты жил, Баррон, жил здесь и сейчас. Вот мое предложение. Сыграй в мою игру и получи шанс стать бессмертным. Или продолжай играть против меня, умри и стань пищей для червей. Вечность – это слишком долгий срок, чтобы оставаться мертвым, Баррон.

«Что у него на уме? – задумался Баррон. – Бенни уже имеет перевес в десять голосов в Сенате и тридцать в Палате представителей, а остальные пусть хоть подавятся. Почему его так волнует моя покупка? Бесплатная гибернация – это цена на уровне сенаторов, Кабинета министров, Верховного суда… слишком высокая цена, чтобы купить задравшего задницу в воздух Джека Баррона. В чем причина? Что он знает, чего не знаю я, чего великий Бенни Говардс так боится? Не меня же, черт… Спячка, конечно, намного лучше, чем пышные похороны. Бессмертие… кто знает, какие результаты может принести следующее столетие? Жить вечно – молодым, здоровым, сильным… С бесплатной спячкой терять нечего – ведь худшее, что может случиться, – ни фига не выгорит с этим бессмертием. Но когда ты мертв, тебе наплевать, верно? Стоит ли пробовать подыграть Говардсу – умело, так, чтобы сберечь шоу? Как только Контракт о гибернации будет подписан в трех экземплярах, Бенни уже не сможет отступить… Но честный Джек Баррон ничего не записывает, и он может оставить Бенни в беде в любой момент. Судя по всему, я держу Бенни за яйца. Но почему? Почему? Что поставило меня в эту позу? Будь осторожен, Джек, дитя мое!»

– Я чувствую запах чего-то горящего, – сказал Говардс. – Ты тоже это чувствуешь, не так ли, Баррон? Миллион лет жизни в обмен на максимум несколько месяцев, потраченных на то, чтобы потакать мне. Старая поговорка гласит, что у каждого человека есть своя цена, да? Но я даю нечто новое. За ту цену, что я предлагаю, любой будет готов продать себя.

– Не гони коней, Бенни, дорогой, – сказал Баррон. – Ладно, я признаю, что заинтересован в контракте на гибернацию. Допустим, я верю всем этим нарисованным в воздухе пальцем шансам и перспективам. Верю, что деньги уйдут по адресу. Но ты способен покупать куда более важных людей – именно так ты добился прохождения законопроекта через Конгресс, и мы оба это прекрасно знаем; так если ты готов предлагать спячку как взятку, почему ты пытаешься подкупить меня, а не парней рангом повыше? Боже, мне всего тридцать восемь лет, и идея гибернации меня интересует. Сенатор или конгрессмен на тридцать лет старше должен быть заинтересован в миллион раз больше меня. И потом, меня настораживает твоя щедрость – не верю я, что ты такой уж филантроп. «Бойтесь данайцев…», как говорится. Сама ситуация немного абсурдная: ты трясешься о судьбе закона о гибернации, но, по моим сведениям, тебе вообще нет причин трястись. Значит, я пока не знаю всего… но я буду знать, прежде чем начну заявлять о своем желании обсудить твое предложение.

– Это расовая проблема, которую подняло ваше чертово шоу, – сказал ему Говардс с такой откровенно фальшивой горячностью, что Баррон автоматически насторожился. – Вся эта тирада Грина и все такое, настраивающее всех бонго-бонго в стране против…

– Да ну брось, Говардс! – огрызнулся Баррон, раздраженный и в то же время занятый холодными расчетами. – Во-первых, я уже говорил тебе, что мне не нравится твой термин «бонго-бонго», а во-вторых, это все лажа. Восемьдесят процентов негров в этой стране и так голосуют за Коалицию Борцов, а эти ребята полны решимости сорвать твой план. Так что, как ты можешь утверждать, что я стоил тебе их голосов? У тебя и так их никогда не было! Конечно, против Коалиции и республиканцев ты выступаешь по разным причинам, но Борцы едва ли должны тебя беспокоить, учитывая, что у тебя в кармане такая куколка, как Тедди Хеннеринг, оркеструющий для тебя мнение демпартии. А демпартия-то сколько мнений контролирует? Я думаю, почти две трети Конгресса. И она слишком сильно пугает другие фракции, чтобы те могли заняться рэкетом, а Хеннеринг и компания надежно держат их в кулаке. Ну и что…

– Ты хочешь сказать, что пока не знаешь? – спросил Говардс недоверчиво.

– А что я должен знать?

– Хеннеринг. – Говардс полез во внутренний карман куртки и бросил на стол газетную вырезку с порванными краями. Баррон прочитал: «ТЕД ХЕННЕРИНГ ПОГИБ СЕГОДНЯ В АВИАКАТАСТРОФЕ. Его частный самолет взорвался в воздухе».

– Дела насущного вечера, – процедил Говардс. – Думаю, теперь ты понимаешь, почему я немного нервничаю. Хеннеринг был нашим «номером один» в отношении законопроекта. Теперь, когда он мертв, у нас не то чтобы проблемы, но мы потеряли часть былого влияния, и я бы не хотел рисковать. Ты можешь вернуть мне весь утраченный авторитет и исправить ситуацию с хорошими… э-э, неграми. Вот почему я предлагаю тебе взятку-спячку, Баррон. Без тебя законопроект почти наверняка будет принят. Но я не против предосторожностей. Я хочу быть уверенным, скажем так. Мне не особо-то нравится это «почти».

«Хеннеринг мертв, – подумал Баррон, – и все, Бенни, дорогой: ты потерял прелестную марионетку на посту президента, а это значит, что следующим президентом станет кое-кто не столь сговорчивый. Тоже марионетка, но ее ниточки не тянутся из твоего кармана. Да, конечно, все это ужасно обидно – может, ты и делаешь вид, что не беспокоишься, но…»

Но все же, что там с законопроектом? Голос Хеннеринга не мог быть решающим, как ни крути. Говардс всегда заботился о перевесе заранее – так в чем его беда?

Холодные предупредительные сигналы от выработанного за долгие годы практически рефлекторного чутья на дурные дела сильных мира сего сотрясли мозг Джека изнутри. Они сообщали: «Берегись! Осторожно! Осторожно! Все слишком уж своевременно, и слишком много ниток торчит из этой овчинки: Хеннеринг вел себя как живой труп в среду вечером, взаправду умер в пятницу утром – и тут же все на мази, тут же у Говардса выработана некая стратегия… с уймой слишком туго натянутых стежек. Купить Жука Джека Баррона, чтобы обезопасить все активы? Нет, дело не в этом, в деле есть что-то гораздо более важное, что-то, что пугает даже Говардса. Разыгрывай свои карты правильно, Джек, мальчик! Инстинкт игрока говорит: у тебя хорошие карты, и Бенни это знает. Проблема в том, что он знает, что это за карты, а ты – нет, поэтому тебе предстоит выяснить, сколько тузов у тебя на руке».

– Итак, Говардс, – сказал он. – Я еще не обедал и устал бродить по студии. Ты делаешь мне предложение. Я не знаю, что ты задумал, но знаю, что ты что-то задумал. Хеннеринг жив, Хеннеринг умер – не важно; законопроект у тебя в кармане, и не трать зря ни свое, ни мое время, пытаясь убедить меня в обратном. Допустим, мне интересно играть в команде у тебя. Почему нет? Но я знаю – ты не отдашь кому попало контракт на спячку за красивые глазки. Я не хочу запрыгивать в поезд твоей авантюры вслепую, так что выложи-ка лучше всю правду о том, почему я тебе сделался так нужен с бухты-барахты.