# Во мраке горят синие огни

Константин Дмитропалас

В глубине тайги, где лес и снег скрывают древние тайны, стоит загадочный комплекс «Уран». Здесь мораль и законы иные, а реальность подчиняется иным правилам. Именно сюда забросило Михаила Крылова, где он, пережив чудовищный сдвиг реальности, получил должность советника.

В этом отстраненном от мира месте он растит детей. Но когда дочь находит в подвале заклейменного «Объекта 01», детский мир сталкивается с ужасающими тайнами отца. Что будет, когда амбиции затмят идеалы? Почему он исчез?

Новый советник ищет Крылова, подозревая его в причастности к собственной трагедии. Какую цену платят за амбиции в месте, где стираются грани между человеком и чудовищем?

> Эпилог

> Когда-то мир был прекрасен. В нем пахло дождем на горячей глине и озоном после магических всплесков. В нем звенел смех Фортуны и шептались заклинания, сотканные из дыхания Луны. В нем существовала Астра – не просто организация, а целая цивилизация, где магия была не инструментом, а самой тканью бытия. Она была сложной, гордой, порой жестокой, но живой. В ней были свои законы, свои династии, свои легенды, прошитые в подземных залах, стены которых помнили кости первых Создателей.

> От того мира не осталось ничего. Ни праха, ни эха. Лишь холодная, идеальная тишина.

> Теперь есть только Кошмар. Не хаотичный и яростный, а стерильный, методичный, выверенный до атома. Кошмар, созданный человеческими руками и оправданный человеческой логикой. Это бетонные стены комплекса «Уран», вмерзшие в таежную глушь. Это колючая проволока под напряжением, отгораживающая не от внешней угрозы, а от воспоминаний. Это дети, растущие среди аномалий, чье происхождение – приговор их матерям.

> Михаил Крылов, архитектор этого нового порядка, ходит по лабиринтам собственного творения. Он – самый молодой советник, триумфатор, бог из машины. Но его победа пахнет не лавровым венцом, а коньяком, вылитым в огнестрельную рану, и кровью, собранной в стеклянные колбы с трупа той, что когда-то называла его любимым.

> Он выиграл войну и похоронил себя в ее руинах. Он спас человечество, став для него палачом. Он растит детей в мире, который для них построил, зная, что однажды им откроется правда: их дом – это склеп. Их отец – могильщик. Их жизнь – наследие величайшей трагедии, где не было правых, а лишь слепая ярость, горькие обиды и цена, которая оказалась по зубам лишь ему одному.

> Прекрасный мир остался в воспоминании выживших. Остался в застывших фигурах на площадях, в последнем вздохе магии, в немом упреке глаз Луны.

> А здесь, в тайге, под покровом снега и молчания, наступила вечная зима. И единственное, что в ней теплое – это хрупкое дыхание двух детей, ради которых он согласился на вечный кошмар, став и его творцом, и его пленником.

## Стоимость кресла


Чем меньше город и чем дальше он от столичного блеска, тем гуще там тени прошлого. Местные легенды, переходя шепотом из уст в уста, обрастают плотью и кровью, пока не превращаются в нечто большее, чем правда, – в подлинный фольклор, живущий своей собственной жизнью.


Таким призраком-основателем был и он. Владелец литейного завода, ковавший не серийный ширпотреб, а уникальные системы безопасности для банков, заводов и тех, кто ценил абсолютную защиту. Пайщик неведомого большинству инновационного университета «АР Уран», владелец охранной службы и основатель одноимённой лаборатории. Говорили, будто ему принадлежал и некий загородный пансионат, но это были уже детали.


От Томска до Кемерова, в узких кругах, его знали по фамилии и лицу, мелькавшему на региональных каналах. Но народная молва рисовала портрет куда более тёмный. Его не считали бандитом или дельцом – нет, ему приписывали иное, древнее знание. Он был шаманом. Колдуном. Шёпоты обвиняли его в сделках с тёмными силами, слагали о нём всяческую ересь.


Причиной служил его образ жизни – затворнический, почти отшельнический. Он жил в посёлке Хвойный, затерянном на краю цивилизации, вплотную к непроходимой тайге. Именно там, укрытый от чужих глаз горными хребтами и глухоманью, по слухам, и находился его личный оплот – охранный комплекс Крылова.


Всё началось с Хвойного. В том посёлке, где время, казалось, истлело вместе с последними его обитателями-стариками. Их внуки, приезжавшие из большого мира, становились невольными вестниками. Их впечатлительные души, столкнувшись с ледяным безмолвием тайги и намёками на нечто, в ней сокрытое, запустили первую, роковую цепь шепотов о хозяине «Урана».


Но за этой завесой домыслов таилась реальность – куда более мрачная, жестокая и окончательно оторванная от всего, что вы называете жизнью. Для тех, кто связал свою судьбу с этим человеком, не существовало ни прошлого, ни будущего.


Если вы ждёте разоблачения – его не будет. Разоблачать можно иллюзии. А я расскажу вам правду о том, что происходило за стенами «Северного АР Урана». Но это вовсе не то, чем кажется.


Я, живя внутри этой системы, воспринимаю иную реальность. Она радикально отличается от вашей. И единственным связующим звеном между безумием, что стало моей жизнью, и привычным вам порядком вещей за стенами «Урана»… была семья Крыловых.

Стоимость одного кресла.


Всё началось в 1999-м. В последние дни тысячелетия к посёлку Хвойный пришли чёрные машины с надписью «Уран». Они выстроились в колонны на заснеженных полях, как пришельцы. Никто не знал, что мир изменит человек по имени Михаил Крылов, который ехал в одной из них.


Для него это назначение было не повышением, а приговором. Возглавить заброшенный склад казалось карой. Он бежал. Сначала от дома, теперь – от горя, от памяти о погибшей жене и от огромных денег, которые ему внезапно достались. С собой он вёз лишь два молчаливых свёртка – всё, что осталось от его работы в «Астре».


Снегопад был таким сильным, что обычные машины встали. Но его вездеход упрямо двигался вперёд, обходя расчищенные дороги. Ехать в тайгу, где люди исчезали даже летом, было безумием. Но его вела колонна таких же чёрных машин, уже ставшая местной легендой.


Ему было 28 лет. Самый молодой советник «Урана». В прошлом – моряк-подводник, двойной агент. А теперь – вдовец, молодой отец и предатель.


«Уран» вложил последние силы в эту авантюру. Заброшенный склад отдали ему, неопытному перебежчику из конкурирующей «Астры». На него поставили всё.


Два часа тряски – и в метели показалось что-то серое. Громада росла на глазах, превращаясь в стену, теряющуюся в небе. Это была не стройка, а рукотворная гора, подавляющая всё вокруг.


Холод обжигал лёгкие. Крылов вышел и понял: стена давила не только физически, но и на разум. Он оставил детей в машине и шагнул вперёд. Его встретил гул – низкий, унизительный. Дети заплакали, чувствуя его отчаяние. Но когда захлопнулась бронированная дверь, их крик стал едва слышен – будто бетонный гигант поглотил его.


Снег был по колено, холодный, как приговор. Ворота уходили в небо, словно в другой мир. Комплекс был не просто большим – он был пустым и мёртвым. Он отрицал саму жизнь.


«Они хотят меня уничтожить», – промелькнула у него мысль. Он знал слишком много, и эта невыполнимая задача должна была стать его могилой.


Крылов смотрел на стену, ища в ней слабое место. Но она была идеальна и равнодушна. Она упиралась в небо, замыкая его в гигантской ловушке. Он чувствовал себя букашкой у её подножия.


«Заслужил, – прошептал он. – Наказание за трагедию целой цивилизации».


Комок вины подкатил к горлу.


Здесь я уделил особое внимание диалогам, сделал их более живыми и естественными, убрав лишние детали и усилив психологическое напряжение. Также я разбил длинные монологи на более удобочитаемые блоки, сохранив при этом их гипнотический ритм.


Отредактированная версия:


«Астра» дала ему задание: находить «утечки» – обрывки знаний, оставшиеся после Войны.


Иногда – древние артефакты.

Чаще – людей.


Он работал аккуратно:

сначала убеждал,

потом подкупал,

в крайнем случае – убивал.


Каждую находку отправлял в «Уран» или «Астру», где сотрудники разбирали их на части, как патологоанатомы – трупы.


Ирония судьбы была изощренной. А теперь – собственный филиал. Не лаборатория, не база – целый мир, выстроенный вокруг одной-единственной аномалии. Он отступил, пятясь к машине, чувствуя, как стена давит ему на спину. Он вернулся в утробу вездехода, чтобы обдумать, как не подвести людей, данных ему в подчинение. Чужие жизни, ставшие разменной монетой в его личной игре с собственной гибелью. Людей, которые в случае провала уйдут в могилу следом за ним. Он сглотнул ком в горле. Ответственность оказалась тяжелее, чем он предполагал.


Но стоило отворить ворота, как величие и масштаб, существовавшие лишь на бумаге, обрушились на нового советника. Это был его мир. И он внезапно осознал: это место впитает в себя все знания «Астры» и подкрепит их сталью современных технологий.


Не тюрьма.

Плацдарм.


Две тысячи километров хвойного леса, переходящего в вечную мерзлоту. Здесь, в самом сердце сибирской глуши, возвышался новый филиал «Урана» – циклопическая конструкция из бетона и стали, напоминающая брошенную крепость забытой цивилизации.


Снежная пыль кружилась вокруг трёхметрового забора, оседая на табличке «Стой! Запретная зона». Но главное было не это.


Над всем возвышалось бетонное чудовище – сто двадцать метров слепого серого монолита, упирающегося в низкое свинцовое небо. Но настоящий комплекс лежал под землёй – двенадцать этажей лабораторий, хранилищ и чего-то ещё… чего в официальных документах стыдливо называли «Галерея».


Сто семьдесят гектаров мёртвой земли прятались за воротами. Прямо у входа возвышалось здание-исполин – грубая глыба, больше похожая на гигантский надгробный памятник, чем на небоскрёб. А внутри… царила тишина. Такая гнетущая, что был слышен хруст каждой снежинки под ногой. Даже ветер затихал на этой границе, оставляя лишь сугробы да узкую, едва протоптанную тропинку, ведущую к мраморным ступеням.


Двадцать лет эта бетонная глыба служила складом. На всю необъятную территорию – один генератор и пятнадцать охранников. Но год назад всё изменилось. Оборудование и архивы вывезли. Почти все. И теперь предстояло оживить этот пустой каркас. От одной мысли о счетах за содержание по спине побежали мурашки – в этих бетонных катакомбах ему предстояло жить. И сюда же Михаил притащил всю свою семью.


Метель, бушевавшая снаружи, будто затихла у самого порога. В свете фонарей застыли силуэты машин, выстроившихся в безупречную линию перед гранитными ступенями. Михаил глубже укутался в шинель, чувствуя, как ледяной воздух пробирается под одежду. За спиной раздался тихий плач – дети просыпались.


Дверь в здание открылась сама – механизм сработал, едва он подъехал, но заметил он это, только подойдя поближе.


У входа его встретил охранник Глеб. Его широкую ухмылку освещала тусклая лампочка. Колонны парадного входа странно контрастировали с тяжёлыми решётками на всех этажах.


«Наконец-то люди!» – прохрипел он, и от его дыхания пахло дешёвым портвейном и «Примой». Держа массивную дверь, покрытую наледью, он впускал всех внутрь. Михаил зашёл последним, на мгновение остановившись лицом к лицу со стариком.


«Мои соболезнования», – бросил дед.


У Михаила похолодело внутри. Словно весть о смерти жены, случившейся три дня назад, дошла до всех уголков вселенной – даже до этой глухомани.


Старик протянул ему пожелтевший от времени план здания и начал неторопливо, тыча грязным пальцем в чертёж, передавать знания бытового характера. Его объяснения, перемешанные с перегаром, были путаными, но от этого не менее ценными.


Архитектура верхних этажей напоминала лабиринт – два изолированных крыла, разделённых стенами метровой толщины. Центральный и боковой входы вели в разные части комплекса, не пересекаясь между собой.


«Чтобы из одного крыла в другое попасть, либо на улицу выходи, либо вниз спускайся, в подземелье, – хрипел дед, окидывая статного бородача оценивающим взглядом. – Там, на минус первом, они и сходятся».


Нижние уровни и впрямь оказались подземным городом с четырьмя винтовыми лестницами из кованого металла и двумя грузовыми лифтами, чьи кабины скрипели на всю шахту. Дед, не доверяя хлипкому механизму, предпочитал ходить пешком. Крылов невольно выпучил глаза, осознавая масштабы вверенного ему наследия. Мысль о содержании такого хозяйства заставила его сглотнуть.


Сжимая в руке карту и сопровождаемый немногочисленным штатом, Михаил начал обход своих новых владений. Каждый шаг по скрипящим половицам отзывался эхом в пустых коридорах, а свет фонаря выхватывал из темноты слои пыли на старинных перилах и расползающиеся по стенам пятна сырости.


Жилые крылья, левое и правое, привели в порядок за несколько дней до приезда, и там остались все, кто прибыл с Крыловым. Лишь дед Глеб направился наверх, сопровождая нового начальника.


Колени старика отчаянно скрипели на каждом пролёте. Наглая развязность Глеба вступала в противоречие с почтительной просьбой одного из советников – «дать любую работу, потерпите его». И всё своё отвращение Михаил держал при себе, сжимая его в кулак.


– Мишка… – хрипло протянул дед, останавливаясь передохнуть. – Как ты вообще сюда попал? Зелёный же совсем.


В сознании Крылова рефлекторно вспыхнуло: «Обращение по званию!». Знай своё место, старик, – пронеслось у него в голове. Но он сдержался.

– Перевели, – отрезал он, сухо и коротко, всматриваясь в огромный, поглощённый мраком коридор.


– Сюда просто так не переводят, – не унимался Глеб, тяжело дыша. – Сюда ссылают. Или прячут.


Михаил молчал, поднимаясь выше. Казалось, он не слышит. Но дед не отступал.

– Службу проходил на «Свободе», механиком. Иногда «Астра» дела подкидывала. Решал. Потом от неё же в «Уран» и отправили, – сквозь зубы выдавил наконец Крылов.


– «Астра», м-м-м… – старик сладко причмокнул. – А вербовщицы у них, говорят…


Он не успел договорить. Михаил резко обернулся. Его лицо исказилось, будто дотронулись до раскалённого нерва. Он впился в старика взглядом, в котором читались ярость и боль.

– …Женщины у них что надо, – невозмутимо продолжил Глеб. – Другие нравы. Каждая – как на подбор. Если на службу не заболтают, так до лечебницы голову задурят.


– Вижу, к чему ты клонишь, – голос Крылова стал тихим и опасным. Он вновь повернулся и пошёл вперёд, освещая фонарём очередной коридор. – Раз знаешь всё, что от меня хочешь услышать, старый.


– Твою версию хочу услышать, – вдруг серьёзно сказал Глеб. – Да и кроме меня да советников никто ничего не знает. А с этой тяжестью… явно сложно будет.


Он остановился, с силой задрал свой потёртый свитер и оголил бок. На иссохшей коже красовалась чёрная метка «Астры» – тот самый цветок, больше похожий на спрута с извилистыми лепестками и центром-глазом в середине.


– Обухов… небось, разболтал всё? – прошипел Михаил, и в его глазах мелькнуло что-то дикое.

– Да, сам он вербовщицу в жены взял, – цинично бросил дед. – Потому тебя и выбрали.


И тут что-то в Крылове надломилось. Он медленно, будто валун, сполз по стене и тяжело опустился на бетонные ступени. Он смотрел в пустоту, его могучие плечи ссутулились. Помолчал несколько секунд, глядя в пол.


– Всё началось со службы, – его голос стал глухим и ровным, будто он докладывал о чужой операции. «Не хотел я в море… Ненавидел его. Всей душой. Из-за отца. Помню, как он уходил, бросая нас с братом… и мать…»


Он замолчал, сжав виски пальцами. Руки его заметно тряслись. Голос срывался, прорываясь странными, истеричными смешками. Он посмотрел на деда, усевшегося рядом, и его взгляд был уже иным – не начальника, а израненного человека.


– Сожаления у меня не было, – выдохнул он. – Лишь вопрос… «Могло ли быть иначе?»


Он положил лоб на свою огромную ладонь, упирающуюся в колено. И началась его исповедь.


Каждый раз, когда «Свобода» погружалась в ледяную мглу, моё тело помнило. Помнило детские зимы, когда я бежал по обледенелым улицам, а ветер хлестал в лицо колючей смесью снега и угольной пыли. Мама, заслуженный воспитатель, бережно вела за ручку Витька, а я бежал впереди, ловя снежинки ртом и пытаясь убежать. Не от ветра. От всего. Я не мечтал тогда ни о власти, ни о подвигах. Вся моя мечта умещалась в одном – исчезнуть. Перестать видеть, во что превратилась наша семья. Смерть отца, болезнь матери… Я тонул в этих чёрных, однотонных днях, где не было ни проблеска, ни надежды.


Наш Заполярный-9 предлагал три пути, и все они вели в тупик.


Первый – спиться к тридцати, как дядя Ваня. Его лицо цвета сырого мяса я до сих пор вижу в кошмарах. Оно маячило в окне пятого подъезда, вечное предупреждение.


Второй – сбежать. Рвануть на «большую землю», оставив за спиной больную мать и младшего брата. Просто стереть себя.


Третий – исчезнуть по-настоящему. В стальном чреве подводного крейсера, как отец. Я выбрал третий, думая, что это самый честный выход. Я и не подозревал, что бегу прямиком в объятия судьбы, которая окажется страшнее самых мрачных северных ночей.


«Свобода» стала моей тюрьмой и моим единственным спасением. День за днём, как в аду на повторе.


05:30 – подъём. Холод металла проникал в кости ещё до того, как ты открывал глаза.

06:00 – баллоны высокого давления. Пальцы немели намертво, даже через перчатки.

14:00 – ремонт турбин. Мазут въедался в кожу так, что через месяц мои руки становились похожи на потрескавшуюся кору древнего дерева.

22:00 – так называемый «чай» с Петровичем. Разбавленная отрава и похабные байки, которые я ненавидел.


Но настоящим адом были отпуска. Эти две недели в году превращались в чистилище.


Сначала – беспробудное пьянство в «Северяночке». Чтобы затопить в себе мысль о том, куда я сейчас пойду.

Потом – визит к матери. Её тело после инсульта стало чужим, непослушным. Её глаза смотрели сквозь меня, а изо рта текли слюни, которые молча вытирал Витя.


Витя. Мой младший брат. Вундеркинд, который в четырнадцать щёлкал интегралы как орешки. Теперь – вечно уставший парень в застиранной одежде, чьи руки знали толк в пелёнках и манной каше.


«Ты мог бы стать великим физиком!» – орал я во время нашей последней ссоры, вцепившись ему в плечи так, что потом остались синяки.


«А кто бы её кормил? Ты?» – спокойно ответил он, ловко подставляя тарелку под подбородок матери.


В его глазах не было упрёка. Только бесконечная, всепоглощающая усталость. И что-то ещё… что-то, от чего у меня перехватывало дыхание. Мысль: а мой побег – не самое большое предательство? Не высшая форма трусости?


Я больше не мог на это смотреть. Просто не мог.


Но осознание пришло слишком поздно. Как и встреча с теми двумя женщинами, что перевернули мою жизнь. Как и понимание, что мир – это адская машина, о которой я и не догадывался.


А самое страшное, самое подлое… В один из тех дней я поймал себя на мысли, что жду её смерти. Как избавления. Я не мог вынести её вида – этого беспомощного тела, этого взгляда, в котором не осталось даже тени той сильной женщины, что растила нас одна.


…И после той ссоры с братом я не пошёл домой. Не смог. Вместо этого – бутылка дешёвого коньяка в «Северяночке» и… Она.


– Она сидела в углу, – голос Михаила сорвался, став тише и резче. – В том самом портовом баре, где воняло дешёвым пивом и тоской. И легко, будто детская забава, обыгрывала пьяных моряков. Как уличный фокусник. Её окружали мужики всех мастей, а она… в вызывающе открытом платье… кокетливо наклонялась, роняла карты и создавала вокруг себя настоящее представление. Её рыжие волосы… Чёрт.


Дед Глеб, сидевший рядом на ступеньке, задумчиво потер свою щетинистую бороду. В его глазах мелькнуло что-то знакомое, будто он вспоминал не свой, а чужой, но похожий момент.


– Они пылали, – Михаил выдохнул, снова ощущая тот жар. – Как костёр в самой густой полярной ночи. А глаза… Ядовито-зелёные. Болотные огни, что заманивают в трясину. И на запястье… странные переливы под кожей, будто кто-то вплел туда алые нити тайного послания.


Я уже собирался уйти. Честно. Но она внезапно уронила карты и… посмотрела прямо на меня. И всё завертелось. Вспыхнул скандал, эти обманутые быки с кулаками кинулись на неё. А я, наивный дурак… совершил свою первую в жизни настоящую глупость – бросился между ними.


– Получил по лицу, конечно, – он горько усмехнулся, проводя пальцем по старому шраму на скуле. – Но кое-как отбился. А она… она схватила меня за руку и потащила. Прочь от этого ада, на набережную.


И удивительно… Мои пьяные ноги как-то ухитрялись держаться её ритма. На каменном парапете она усадила меня, притянула к себе и подняла мою голову. Её глаза, эти огромные зелёные очи, смотрели прямо в меня, когда она спросила…


– «Зачем?» – прошептал я, повторяя её вопрос. – Только одно слово. И вытерла платком кровь с моих губ. А потом… потом, не дожидаясь ответа, провела языком по ране. Я вздрогнул. Не от боли. От неожиданности. От этого… электрического разряда.


– «Чёрт его знает», – лишь выдохнул я тогда. – А сам ощущал, как пахнет её кожа. Она прижималась ко мне всем телом, а я, полгода не видевший женщины… не мог думать ни о чём, кроме этого. Этот запах… дым и что-то древнее, будто пыль с развалин забытых храмов… Я помню его до сих пор. Сквозь годы.


Дед хрипло крякнул, но не перебивал. Его молчание было красноречивее любых слов.


– А она рассмеялась, – голос Крылова стал хриплым, срывающимся. – Звонко. Хрустально. Будто разбила стекло прямо у меня в душе. И впилась мне в губы. Впервые в жизни поцелуй обжёг меня не дешёвым коньяком, а вкусом… лунных цветов. Терпким. Сладковатым. Невозможным.


И весь отпуск… я провёл в её постели. В крохотной квартирке с видом на ледяной залив. Я не задавал вопросов. Боялся услышать правду. Она делала со мной такое… о чём я даже думать боялся. Её прикосновения были слишком точными. Слишком… знающими. Будто она изучала карту моего тела ещё до того, как прикоснулась к нему.


– Она не говорила о будущем, как другие, – голос Михаила был глухим, он смотрел куда-то в темноту коридора, но видел лишь прошлое. – Не спрашивала, когда я вернусь. Не требовала обещаний. И этим… этим только сильнее цепляла. Оставалась загадкой даже в постели. Она знала, что делала.


Дед Глеб, сидя на ступеньке, молча кивнул, его пальцы медленно теребили край своего потрёпанного свитера.


– Но я был далеко не первым моряком на её счету, – горькая усмешка исказила губы Крылова. – Как я позже выяснил, «Астра» давала чёткий алгоритм. Вычислить перспективного кандидата. Соблазнить – дать почувствовать магию буквально, через телесную близость. Довести до исступления и предложить службу.


Он замолчал, сжимая кулаки.

– Её отчёт в «Астру» был лаконичным: «Крылов подходит. Готов к переходу на второй этап».


Дед хрипло крякнул, словно давно знал эту кухню.

– Старая песня, – прошепелявил он. – Узнаю почерк.


– Но случилось непредвиденное, – Михаил произнёс это тихо, почти с изумлением, будто до сих пор не мог в это поверить. – Она… влюбилась. В меня.


Старик перестал теребить свитер и внимательно посмотрел на Крылова.


– Позже я нашёл её письма… к Луне, – Михаил с трудом подбирал слова. – «Влюбляюсь в его смех, когда он проигрывает в карты. В то, как он морщит нос, засыпая… В его наивное неведение о настоящем устройстве мира, хотя он так уверенно рассказывает о странах…»


Когда отпуск кончился и я вернулся на подлодку, привычная жизнь стала невыносимой. Моторный отсек, где раньше проводил большую часть времени, казался адски душным. Чинил турбины – а перед глазами стояло её тело, изогнутое в лунном свете. Проверял давление – и чувствовал на плечах следы её ногтей.


– А потом… сломался клапан, – рассказчик перешёл на шёпот, его взгляд стал отсутствующим. – Я несколько дней не спал, не ел. Марлевая одежка на потном теле, жара… Еле-еле починил, но надо было постоянно следить. И вот я почти отрубился, склонился над этим проклятым механизмом… и что-то мокрое и холодное коснулось моего плеча. Холодное, но… нежное. То, что нужно было именно в тот миг.


Дед перестал дышать, застыв в ожидании.


– Я обернулся… и увидел. На глубине, под сотнями тонн воды. Девушку. Нет, русалку, как в тех дурацких байках. С чёрными мокрыми волосами… и серебряными глазами, которые светились в темноте. Я списал на галлюцинацию. На усталость. Отказался верить.


– Она наклонилась… и прошептала прямо в ухо: «Фортуна просила передать тебе поцелуй». Её губы… были как лёд. И ничего прекраснее я за всю свою жизнь не знал.


Михаил замолчал, его мощное тело содрогнулось.


– А потом она исчезла. Оставив запах моря, но не нашего… другого. Следы воды на полу, что испарились через минуту. И ощущение, будто… будто душу вывернули наизнанку.


Он поднял на деда взгляд, полный старой боли.

– Я тогда всё списал на усталость. Но с тех пор в моих мыслях жили не только воспоминания о рыжей Фортуне… но и образ той русалки с серебряными глазами. И я боялся признаться даже самому себе… что очарован этим, возможно, придуманным видением.


– После девяноста суток в стальном чреве, где дышишь парами солярки и отчаяния, я наконец ступил на землю. Ноги подкашивались. Портовые огни плыли перед глазами, а в ушах стоял навязчивый гул – отзвук турбин.


Я снова не поехал к матери. Снял комнату в «Северном сиянии» – циничное название для места, где пахнет плесенью и одиночеством. Первую ночь провалился в бездну, а на вторую… меня понесло обратно в тот самый бар. Туда, где год назад начался мой крах. Или вознесение? Я до сих пор не решил.


Коньяк жёг горло, но не мог сжечь наваждение. Я пил жадно, стакан за стаканом, пытаясь либо вернуться в тот безумный мир, либо навсегда забыть его. И тогда… в грязном зеркале за стойкой я увидел отражение – мокрые чёрные волосы и бледную кожу.


Ледяное прикосновение к плечу заставило меня вздрогнуть.


Я обернулся – и время остановилось. Передо мной стояла Она. Та самая. Её серебристые глаза светились в полумраке, словно два лунных серпа. Мокрая ткань облегала тело, словно вторая кожа. Капли воды с её волос падали на пол, но исчезали, не долетая. И самое жуткое – никто в баре не видел этого. Никто.


Мои пальцы непроизвольно сжали стакан.


«Луна», – прошелестела она, и её голос звучал как шёпот прибоя в раковине.


Я, уже достаточно опьяневший, чтобы принимать видения за реальность, позволил ей вести себя. Её прикосновения были холодными, но от этого не менее волнующими. Когда её губы коснулись моей шеи, мир перевернулся.


И в этот миг… в дверях возникла Фортуна.


Её рыжие волосы пылали в дымном воздухе, словно закат в аду. Когда она улыбнулась, что-то щёлкнуло в моём сознании. Я забыл всё – подлодку, долг, даже собственное имя. Оказаться между этими двумя женщинами… это было за гранью любого опыта.


Свет мерцал, отбрасывая пляшущие тени на стены, покрытые инеем. Внезапно лампочка над головой Михаила померкла, словно поглощая свет, а из открытых ворот донесся нарастающий гул – не механический, а низкий, вибрирующий, будто стонал сам металл. Он заглушал слова, врываясь в паузы, напоминая, что покой здесь лишь временный.


Лицо Михаила исказилось, черты заострились, став похожими на маску агонии. Его тело затряслось – не от холода, а от внутренней вибрации, будто каждая мышца помнила то, что видели глаза.


– Забудь, как я получил и жену, и любовницу, – его голос стал хриплым шёпотом, в котором слышался надрыв. – Но именно эти две ведьмы… эти вербовщицы… привели меня в самое сердце кошмара. Так я стал агентом и «Астры», и «Урана».


Он замолк, прислушиваясь к навязчивому гулу, который, казалось, становился только громче.


– «Астра» пала. Всего три дня назад… я видел это. – Он сжал виски пальцами, будто пытаясь выдавить из памяти образы. – И виной всему – они. Две, что вскружили мне голову. Две, что, ошибшись в выборе, подписали смертный приговор целому миру. «Астра» сама виновата в гибели своего народа. Своими запретами… своими убогими правилами…


Михаил резко встал. Его тень, искажённая мерцающим светом, изгибалась по стене, как нечто отдельное и живое.


– Невидимая грань была пересечена. И то, что пришло вслед… – он обернулся, и его глаза стали пустыми, как два чёрных колодца, – не имело имени. Это был не вирус. Это был анти-процесс. Молчаливое отрицание самой материи.


Он сделал шаг к Глебу, и его шёпот стал леденящим, словно дыхание могилы.


– Оно не убивало. Оно стирало. Его незримые щупальца высасывали не жизнь… а время. Время из частиц, из атомов, из самой пустоты между ними. Всё превращалось в идеально статичную, немую массу. Смерть… милосердная смерть, дарующая конец… была отменена. Её место заняло вечное, незавершённое мгновение не-существования.


Гул снаружи на мгновение стих, и в наступившей тишине его слова прозвучали особенно жутко.


– Заражённые не разлагались. Они застывали. На полпути. С окаменевшим криком, который так и не смогли издать. С жестом, навеки застывшим в воздухе. Города… – он закашлялся, – превратились в леденящие душу памятники самим себе. Люди, птицы в небе, дым из труб… всё стало одной огромной, безмолвной диорамой. Музеем ужаса.


Внезапно свет погас, погрузив их в абсолютную тьму. В наступившей тишине зазвучал лишь его голос – беззвучный, почти бестелесный шёпот прямо у уха Глеба.


– Магия агонизировала дольше всех. Она вырывалась из них багровыми всполохами… шипела… трескалась, словно лёд. Это был последний, беззвучный крик. Крик, который никто не услышал. А потом… её поглотила наступающая пустота. Тишина. Всепоглощающее Ничто. Оно пожирало мир не с грохотом… а с беззвучным, методичным ужасом стирания.