Софья Ковыль
Разлом

День первый

Убаюкивающе-нежно, ласково толкались колеса поезда, на стекло окна налипала белизна: белизна снега, белизна сосен и берез, белизна пурги, такой бесконечной, однородной… Она усыпляла, эта белизна.

– Ты мое солнце, Куннэй, – сказал вдруг Ван-И, улыбнулся.

Зубы у него были мелкие, но чистые: весь он был похож на породистого, умного, но хворого коня. Куннэй одергивала себя, и все равно из раза в раз подмечала эти зубы, желтую кожу у края лба, по-детски безбородое лицо, тонкие руки и, что хуже, тонкие ноги, – но всегда в конечном итоге возвращалась к ясным, чистым-чистым глазам. Словно прозрачным, таким добрым.

«Вечный мальчишка», – подумала Куннэй, когда увидела его впервые, на Ысыахе, празднике Плодородия в ее родном улусе. Друг брата. «Очень хороший человек».

***

Пять лет назад она была почти ребенком.

Чистое синее небо в тот день наполнял дым от костров и густой, маревный запах трав: можжевельника, полыни, чабреца… Она удовлетворенно вдыхала с детства знакомый, а потому родной запах праздника. Волосы Куннэй были тяжелыми от вплетенных бусин, тянули ее лицо к небу, к по-вечернему остывавшему солнцу: так было надо. Потому что вместе со взглядом становится выше и душа.

За ее спиной ветер качал ленты, шедшие от белевшего купола урасы, и она более отчетливо, чем когда-либо, слышала голоса трав, зверей, птиц, видела грузное течение жизни сквозь их тела и, наконец, самый низкий, похожий на гул голос, шедший из самого сердца земли: голос Тайги. Куннэй закрыла глаза, сжала хомус между губ, прижала к зубам и ударила по язычку один гулкий раз, с силой выдохнула, а после – еще и еще, на секунду остановилась, стараясь разобрать среди гула слова или, может, хотя бы интонации слов. Она дышала медленно, с большими паузами, боясь заглушить дыханием голос, голос, который было дано услышать немногим, который она никогда в жизни еще не слышала – и, наконец:

Сорох кэм-м-мнэр буолаллар, сорохторо бааллар-р… Кэм-кэрдии уларыйан-н, бу сир хаһаайын-н-на уларыйан иһэр…

[якут. Идут ин-н-ные времен-на, ин-ные… См-мен-няется век, см-мен-няется хозяин на этой зем-м-мле и когда…]

…на ее плечо легла рука.

– Ай-й! – она вздрогнула всем телом, порывисто обернулась: за ее спиной стоял и глупо улыбался брат.

Всегда он был огромным пятном, где бы не появлялся: ее раздражали его глаза, его отросшие, вечно крашеные в светлый волосы, из-за которых его кожа казалась до черноты смуглой, раздражала странная мягкая наглость, которая всегда была в его движениях и словах, во всей его фигуре, раздражало пренебрежение, с которым он морщился от дыма… пренебрежение, с которым он когда-то отказался от жизни здесь. С которым уехал в Столицу, с которым сказал, что его «не интересует вонь и древности».

И все-таки Куннэй знала, что некогда они лежали в одной утробе и что, в сущности, они все еще оставались очень похожи. И это раздражало больше всего.

– Ну и дурак же ты, напугал! Блин, полный идиот! Когда ты приехал только?

И голоса по ту сторону мира совсем затихли.

– Да только что. С чего это я идиот? Вовсе я и не… А ты не баловалась бы с хомусом, рано еще.

– Не твое дело. А идиот ты потому что… объяснять еще тебе! – почти выплюнула Куннэй, тряхнула волосами: больно ударили по спине тяжелые бусины. Она злилась, хотя знала, что он прав. – Постоянно ты не вовремя! Бли-ин, я же только!.. Не важно.

Она глубоко вдохнула, выдохнула, снова вдохнула, сильно сжала хомус так, что на коже остались следы металлического корпуса и еще не совсем затихшего язычка…

– Прости. Рада, что ты приехал. Хотя и опоздал, праздник почти закончился.

Темнело. И ярче стали выделяться в отдалении, казалось, ужасно высокие, до самого розового неба костры. Брат обнял ее, потрепал по волосам:

– Ничего. И я рад, что приехал, пожалуй. Пойдем, познакомлю тебя кое с кем.

– Не хочу я ни с кем знакомиться.

– Зря. Он очень хороший человек.

***

А сейчас этот «очень хороший человек» полулежал на полке уютно-чистого спального вагона, ловил скакавшие от толчков поезда строки «Полного собрания сочинений великого алхимика Иммануэля Тридцать Пятого о душах, веществах и их преобразовании».

Куннэй повернула к нему голову, сказала, давя в голосе скуку:

– Интересно?

– Весьма! Знаешь, прелюбопытнейшее сочинение, хотя и не без специфики… Впрочем, она и написала во время специфическое ввиду своей давности. Тогда и мир был другим и взгляд на него был другим, м?

– И о чем же она?

– Как сказать… о фундаментальной расщепленности мира на зримое и трансцендентное, непознаваемое, а потому и, конечно, «незримое». Очень занятно, хотя идея не нова: в той или иной форме она прослеживается и у Платона с его «миром вещей» и «миром идей», несколько позже – в Кантовой теории мироздания, разделяющей бытие как вещь-в-себе, то, чем оно является в действительности, объективно, и бытие как воспринимаемый человеком феномен… Продолжать можно долго, особенно если от Канта провести идею взгляда как акта, действия, ко вполне современному экзистенциализму, знаешь, к Хайдеггеру и прочим, но суть-то не в том! Точнее, не в самой теории, которая занятна, но бессмысленна с точки зрения практики – суть в том, как одна и та же идея возрождается то там, то здесь и каждый раз становится вехой, откровением. Жизнь идеи: вот, в чем соль. И ведь это не только в, так сказать, более или менее академической философии, которая, опять же, более или менее наследует предыдущие учения – нет, те же идеи, пусть и в несколько ином виде, обнаруживаются в романтизме с его двоемирием, в мифологии древних самых разных регионов и, в общем-то, разных культур…

Он говорил и говорил, но его слова не задерживались, стекали, не задевая друг друга, бессвязно, бессмысленно, они не трогали ничего в душе Куннэй. Они убаюкивали ее, утяжеляли голову. Может, потому что она эти слова или слова очень похожие на них уже слышала. Много раз слышала там, здесь, пару раз читала в книгах, которые предлагал ей Ван и которые она всегда бросала на половине.

Любой не без изъяна.

Куннэй вдруг стало стыдно. Она с усилием сомкнула глаза, открыла, спросила:

– А почему бессмысленна?

Ван-И остановился на полуслове, улыбнулся. Вдруг нахмурился, потеряв мысль, заложил страницу большим пальцем:

– Что бессмысленно?

– Теория эта. Ты сказал, что она интересна, но бессмысленна с практической точки зрения.

– А, – лицо Вана вновь просветлело, стало уместно солнцу за окном, блестящему, еще тонкому снегу вдоль рельс. – Это ведь совсем просто: есть ли какое-то «расщепление», есть ли какое-то «бытие как вещь-в-себе», нет ли ни того, ни другого – все не существует, а значит, ни на что не влияет. Ни на что.

– Но ты так увлеченно читаешь…

– Само собой: приятно иногда заниматься тем, что никак не повлияет на чью-либо жизнь, ни мою, ни чужую. Разнообразия ради.

Он снова раскрыл книгу, устроился поудобнее, двигая плечами и сказал вполголоса:

– Люблю тебя, солнце.

«И я тебя», – механически хотела ответить Куннэй, но не стала.

– Какой ты, однако, – сказала она вместе этого и отвернулась, снова смотрела в окно. – Знаешь, а это скучно: я знаю тебя лет пять уже, а комплимент у тебя один и самый банальный, «солнце» это… хотя, может, это в тебе и хорошо.

Ван-И оторвался от книги, снова перевел взгляд на нее: глаза его еще немного потеплели. Он любил ее, сильно любил.

«Может, это-то в тебе и скучно», – подумала Куннэй, от этой мысли ей стало холодно, тоскливо. Она сильнее запахнула дорожную куртку из оленьей шкуры, сжала в руках подвеску на шее: маленького безглазого костяного идола.

«Почему безглазый?» – когда-то давно спросил у нее Ван-И.

«В неведении счастье», – ответила она тогда. Так же, как когда-то ей отвечала бабушка.

– Слушай…

– Что такое, солнце?

– Да я вот думаю… Может, тебе стоило одному поехать? Все-таки он твой друг, а я… я ему никакая не подруга. Наверное, я вам только мешать буду: я же тебя знаю, не можешь не думать о том, хорошо ли мне, интересно ли мне, а я… я не знаю, будет ли мне там хорошо. Да и… – она замолчала. За окном плавно приблизилась и ушла назад линия электропередач.

Такая ровная, мертвенно-гудящая линия электропередач.

– Что «да и»? Слушай, не стоит твоих переживаний: как говорится, друг моего друга мне друг, так что ты ему понравишься, верно я говорю? И он тебе… пусть он и немного, эм-м, своеобразный, но он очень хороший человек. Очень.

Куннэй заправила за ухо выпавшую черно-лаковую прядь, посмотрела на Ван-И, стараясь понять, серьезен он или нет: лицо его было спокойно.

– Знаешь, про тебя брат тоже когда-то сказал «очень хороший человек», хотя вот про «своеобразность» тогда ни слова не было – уже страшно!

– Еще бы, – усмехнулся, придвинул закладку к корешку книги. – Во мне никакой своеобразности. Но про «хорошего» твой брат не соврал.

– Дурачок ты, – махнула рукой Куннэй и отвернулась.

Она прижалась щекой к металлической раме окна, стараясь не думать, не пускать в душу топтавшуюся на периферии сознания тревогу, и вскоре провалилась в сон.

***

Ей снился Дракон.

Вокруг был холод и лес, сотни и сотни одинаковых елей с одинаковыми укрытыми снегом ветвями, тяжелыми от снега, а под ногами – обгоревшие кости. Многие кости, черепа коров, черепа птиц и, наконец, черепа людей. Собственное сердце гулом отдавалось в ее ушах, дрожали руки, но по какому-то наваждению, непреодолимой воле сна она тянула руки к хищно, медленно двигавшимся ноздрям, к нервно дрожавшей, до боли в глазах блестевшей чешуе дракона, стоявшего в пяти шагах от нее. Из-за блеска на глаза Куннэй наворачивались слезы, одна за другой, они морозно обжигали щеки, стекая, собирались на подбородке. Она часто моргала, но никак не могла толком разглядеть его.

Иди за мной, будь моей гостьей.

– Как ты говоришь?

Созданиям вроде меня не нужен человеческий язык. А созданиям вроде тебя не нужен мой язык, чтобы меня понять. Иди же за мной, иди же, иди, Куннэй…

Слова Дракона эхом отдавались в ее ушах, но Куннэй знала, что звук идет не снаружи, – да и не шевелилась хищная, со свисавшими клыками пасть, – а изнутри. Она закрыла ладонями уши, судорожно глотнула морозный воздух, выдохнула, но все так же отчетливо слышала низкий, дребезжавший как язык хомуса, казалось, древний как мир голос:

Иди со мной, будь моей гостьей… Будь моей… моей, Куннэй…

И вдруг с ясностью, которой она никогда не ощущала столь отчетливо наяву, Куннэй поняла: ее сердце билось не страхом, но желанием. И в тот же миг отраженный от чешуи свет стал невыносимым: он обжег глаза, она со стоном зажмурилась и закричала:

– Я буду, буду!..

С обратной стороны век алым пятном отпечатался силуэт Дракона. Одежда осыпалась пылью с ее тела, но Куннэй не почувствовала холода: и к ее коже прижалась иная, змеиная… Холодом провело чешуйчатое тело по мелким твердым соскам, обвило бедра, упорно и нежно разводя их. Куннэй попыталась свети ноги, но – это был сон, сон, и движения в нем были вяло-ленивыми, слабыми – и вот уже неожиданно и стыдно-щекотно что-то упруго-твердое, страшно горячее провело между ее губ, вдавилось внутрь…

– Ан-нх, что ты… что ты знаешь, почему…

Я приду за тобой.

…она рывком, усилием вынырнула из пелены сна. Ее дыхание сбилось, а на плечи давил не вполне и ей самой понятный стыд.

– Все хорошо, Куннэй, это просто сон, – сказала она сама себе шепотом, медленно выдохнула, задержала дыхание. Затем – сжала в кулаке костяного идола, поднесла к глазам… В углублениях, заменявших ему глаза, еще виден был белый, угасавший свет, такой же, как свет из сна. А за окном уже было совсем темно, только вдали, над городом, облака окрашивались в желто-розовый: обычный цвет светового загрязнения. С тихим шелестом Ван-И перевернул страницу, не услышав ее слов. А может, из присущей ему деликатности не обратив внимания на них.

***

– Я приду за тобой…

– Что?

– А?.. Нет, ничего. Просто что-то задумалась, – сказала Куннэй и вернулась к равномерно разворачивавшемуся, смазанному от скорости пейзажу.

Пахло бензином, сигаретами и псиной («Пахнет же? – Вовсе не пахнет, солнце»). Они выезжали за город. Дорога кольцом обнимала скопление света, железа, бетона, по размашистой спирали уводила все дальше и дальше. Желтый свет придорожных фонарей размывался в стекле в полосы, в зеркале заднего вида сизые щеки таксиста втягивались, тянули дым из сигареты, он прокручивал окно вниз, выдыхал в щель дым, а ветер все равно толкал его в салон. И над креслами, окнами, деревянными четками на зеркале висел дым. Он густел, собирался в песьи уши над головой…

Куннэй помотала головой и снова отвернулась к окну: нет. Показалось.

Из магнитолы такси бестолково и непрерывно шел чей-то голос, астрологический прогноз для четвертой группы крови (Куннэй не вслушивалась, у нее была первая):

– Волнений на неделе не предвидится, однако в ночь с пятого на шестое стоит ожидать приятного гостя или, возможно, судьбоносную встречу…

…сменился прогнозом погоды:

– Ветер юго-западный, порывистый. Мы все еще терпим на себе отголоски фронта, идущего с океана. На будущей неделе ожидается оттепель. Однако вряд ли это можно считать полноправным потеплением: за ней неизбежно последуют морозы. Что же касается осадков…

…а тот, в свою очередь, сменился новостной сводкой: всегда любопытной и всегда похожей на предыдущую:

– Доброго вечера всем, кто нас слушает! На часах семь двадцать пять, пятое ноября две тысячи седьмого года. Напоминаем, что любыми юридическими услугами по вопросам миграции не имеют права заниматься частные компании, тогда как…

Дома за стеклом казались одинаковыми, чужими: холодный бетон, холодный блеск стекла, голые, наполовину спиленные тополя, грязь на дорогах и около них… Все здесь молчало. И все наводило скуку.

– …к ситуации на северо-востоке страны: все выше спрос на туристические и любительские научно-исследовательские поездки. Особый интерес вызывает, несомненно, таинственное геологическое образование, неофициально названное «Разломом», которое было обнаружено (или, во всяком случае, стало известно общественности) пять лет назад. Из-за неясной природы аномалий магнитного поля вблизи этого образования невозможно удаленное его изучение и фотосъемка, а что касается экспедиций, то они крайне затруднены по ряду причин, а частные так и вовсе недавно были официально запрещены. Это кажется даже ироничным, ведь именно Разлом поднял туризм региона на рекордно высокий уровень. В чем же кроется притягательность Разлома для обывателя, что питает столь заметный интерес к нему? Люди со всего мира приезжают в окрестные районы для того, чтобы хотя бы издалека увидеть…

Таксист зевнул, на секунду обнажив клыки… Куннэй бросила взгляд к зеркалу: нет, просто зубы – почесал за ухом и прокрутил колесико радио: голоса сменились шершавым шумом. Он прокрутил дальше, вернул и в конечном итоге убавил звук до нуля. Повисла тишина.

Наконец, они выехали на трассу и стало совсем темно.

– Скоро приедем, – сказал Ван-И и, нашарив в полутьме автомобиля ее руку, сжал. – Еще минут десять.

– Далековато все же твой друг живет, – сказала Куннэй, зевнула.

– Ну… пожалуй. Зато там очень хорошо: сосны, свежий воздух, так легко дышится… знаешь, я только там по-настоящему отдыхаю. Думаю, и тебе там будет хорошо.

– Должно быть. Хотя все это как-то совсем не вовремя, у меня ведь и сессия на носу, да и вообще… может, стоило и остаться.

– Не накручивай.

– Я не… впрочем, ты прав. Как всегда прав.

Она сжала его пальцы сильнее, но рука Ван-И совсем не грела.

Машина остановилась перед высокими решетчатыми железными воротами, перед которыми среди плотной загородной тьмы высветляли белесый островок два фонаря..

– Пр-рошу, – сказал таксист, потянул на себя ручник. – Здесь же, все вер-рно?

– Да, все так, огромное спасибо, – сказал Ван-И и полез за бумажником. Методично отсчитал одну, две, три…

Ноги Куннэй коснулись белого-белого, рассыпчатого снега. Она запрокинула голову, вдыхая полной грудью: воздух был морозным. Очень свежим, вкусным – почти таким, каким он был далеко-далеко, у ее дома. С коротким шумом уехал позади нее автомобиль.

– Уф, вот и добрались… ну, почти, – тут же поправил себя Ван-И и поставил пару чемоданов по обе стороны от себя в пушисто-чистый снег.

– Странно, что здесь совсем нет следов. Твой этот друг, что, вообще никуда не выходит?

– Ну, отчего же никуда: бывает, и выходит… когда того требует необходимость, – обтекаемо ответил Ван, поднял голову к воротам. Огни фонарей бликами растеклись по толстым стеклам его очков. – А вообще он немного, как сказать… старомоден.

«Старомоден», – эхом отдалось в ушах Куннэй. И вдруг ей стало страшно, ей захотелось уйти, поскорее уйти отсюда и никогда не возвращаться, бежать, бежать, лишь бы…

Она затрясла головой, прогоняя наваждение: нечего было бояться. Не о чем беспокоится. Ван-И поднял руку и с усилием нажал на кнопку электрического звонка у приваренной у ворот панели домофона.

Оттуда донесся хриплый, искаженный электричеством голос:

– Кто там?

Ван улыбнулся и сказал четко, напрягая тонкое горло:

– Мы тут, мы.

Короткое пиликанье, мгновение – и ворота медленно, со скрипом начали открываться вовнутрь, за ними – белоснежная дорога, по краям которой росли удивительно одинаковые сосны, а в конце стоял крепко сбитый бревенчатый дом.

– Ну, в путь, – бодро сказал Ван-И и подхватил чемоданы, встряхнул их, сбрасывая снег.

Куннэй кивнула, натянула на голову капюшон, – прохладно и ласково коснулся щек мех, – сделала пару шагов вперед, а за ее спиной с металлическим лязгом закрылись ворота. Она пошла по правую руку Ван-И, не отставая ни на шаг, и когда они подходили к крыльцу, отворилась тяжелая, пахнувшая деревом и теплом дверь, на снег упал теплый прямоугольник света: на пороге стоял человек. Куннэй его видела впервые, но отчего-то ей казался знакомым этот крупный человек с аккуратно стриженной, густой бородой, странно-голубыми на грубом лице глазами и чем-то неуловимо мягким, кошачьим в облике.

– Долго вы добирались, – сказал он. И, переведя глаза на Куннэй, – Зови меня Моро.

***

Щелкнул проигрыватель, проглотив кассету, и:

Солнцу красному слава! Слава!
Слава в небе у нас!
Князю Игорю слава, слава,
Слава у нас на Руси-и… 1

Моро на секунду застыл, прислушиваясь, удовлетворенно кивнул:

– Ну хитяра же!

И вернулся к столу. Ловко и ласково работали его большие, волосатые руки: вот уже и открыта бутылка густой, морозной водки, трехлитровая банка кабачковой икры, нарезан лук вместе с синевато-склизкими груздями…

Куннэй смотрела на это все с легким недоверием, но и с интересом.

– Она пить будет?

– Что?

Моро встретил ее взгляд, кивком указал на водку.

– Не, я это… не пью, – Куннэй как-то замялась, придвинула стул к Ван-И, увлеченно мазавшему на хлеб икру. – Но не откажусь от чая… То есть, мне сделать? Могу и вам тоже, то есть, не то что могу…

– Зачем? Сиди, – пожал плечами Моро. – Можно и чаю. Ты какой, темный, светлый?

– К-какой не жалко, – Куннэй вдруг покраснела, схватила вилку и отправила в рот первое, что увидела: груздь. – С-спасибо. Просто не люблю неловкие ситуации…

– Тогда зачем их создавать, раз не любишь?

Куннэй отправила в рот второй груздь, подняла брови и многозначительно посмотрела на Ван-И.

– Прости, солнце, но тут не поспоришь, – пожал плечами тот, поправил указательным пальцем очки и с вожделением откусил бутерброд.

Куннэй со злостью, не жуя проглотила третий груздь и чуть не подавилась.

…Слава! Слава! Славным князьям нашим
Слава! Слава! Храбрым дружинам их слава!..

Моро открыл холодильник, достал из него фарфорово-белый чайник, чашку с китайским орнаментом миллилитров на триста и поставил рядом с водкой. На секунду задумался, сложил тяжелые, с отчетливо выступавшими трицепсами руки на край стола и, наконец, поднял дружески-теплый взгляд:

– Ну, что ж, предварительные приготовления на этом все, так что к делу: впервые в этом доме мы в этом составе. Ван-И, – взял бутылку, налил первую стопку чуть не доходя до края, затем – вровень с первой вторую, – с тобой меня связывают долгие годы дружбы, которую я очень ценю несмотря ни на что. С тобой же…

Его рука порхнула к чайнику, он не глядя налил в чашку золотистый, с мягкой пеной чай, подал чашку Куннэй – на один долгий миг ее все еще холодных с улицы рук коснулась его рука.

– …моего друга Ван-И связывают не столь многие, но тоже годы дружбы. Так выпьем же за то, что все мы когда-то друг друга встретили.

Глухо стукнулись полные стопки, коротко-звонко чокнулась чашкой Куннэй, поднесла к губам, отпила первый неуверенный глоток, затем – второй, радостно-жгучий:

– Какой интересный чай! С таким… интересным вкусом, удивительно, – отхлебнула еще, до дна, – Это пуэр?

– Это пиво, – буднично сказал Моро, наколол на серебряную вилку груздь, обмакнул в икру и съел.

Одну долгую секунду в душе Куннэй моральные принципы боролись с новоприобретенным опытом и, наконец, она положила белую ладонь на изящную ручку чайника: чашка все-таки была пуста.

– Давай лучше я.

Моро положил ладонь поверх ее, сжал, поднял и наполнил чашку. Куннэй отдернула руку, покраснев, пробормотала:

– С-спасибо…

– Не за что, – сказал Моро и разлил водку по рюмкам во второй раз.

В магнитофоне оперные арии сменялись хорами, те – балладами на каком-то странным, незнакомым ей языке («Неужели ему нравится такая музыка? Странный какой…») а Ван-И, наконец, наелся и стал привычно ужасно болтливым: Куннэй его слушала и не слушала, подперев рукой потяжелевшую, перебиравшую вне воли самой Куннэй ленивые и ласковые мысли голову:

– …бесспорно, я осознаю фундаментальную важность всяческих «экспедиций к центру Земли», также я признаю, что этот твой Разлом вполне себе «центр» с определенной точки зрения, и я не могу не понимать… точнее, могу понимать… в общем, отчасти даже разделяю эту, скажем, фронтирскую романтику… или так не говорят? В общем, ты меня понял, – заключил Ван-И, провел кистью в воздухе, напряженно стараясь ухватить потерянную мысль. Наконец, – В общем, понимаю и разделяю. Отчасти. Однако это ведь немыслимо, это несоизмеримо с тем, что дает безопасно-тихая, полезная людям жизнь здесь. Мне кажется, в подобном есть нечто от мортидо, от, пон-нимаешь, танатоса, от фундаментального, описанного Сигизмундом стремления к смерти, к хаосу небытия, в то время деятельность людей, моя, с позволения сказать, деятельность, да и все клинические исследование в целом направлены на противодействие этому хаосу, на… ик-к… неподчинение ему! Да, на неподчинение!

Ван блаженно улыбнулся, маленьким сухим кулачком энергично ударил по столу так, что все зазвенело, и с глухим стуком уронил голову, пробормотал: « А твоя пассивность или… ик-к… пассионарность… Нет, я слушаю, я слушаю и хочу слышать возражения по сущ… существу…». Моро же смотрел совершенно трезво. Казалось, только острее стал взгляд его теплых голубых глаз, тверже слова:

– Ты хорошо говоришь, друг мой, и все же ты не прав.

– Почему не прав? – вдруг спросила Куннэй, подперла подбородок второй рукой. – В чем не прав?

– Разлом не «центр Земли». И идут к нему, да и не к нему тоже идут не от безделья, не к смерти. В этом и неправ.

– Не центр, значит? А что же он тогда, этот, как его… – Куннэй провела рукой по лбу, стараясь вычленить из памяти нужное слово. Все в ее голове было скользким, мягким, никак не поддавалась извлечению и обличению в слова. – Ну как его? Только что ты сказал, ну?

Моро молчал, медитативно сжал двумя пальцами (вилки отпали за ненадобностью) последний груздь и откусил.

«Какие красивые, ровные у него зубы…»

– Эй, а я тоже хотела!

– Да пожалуйста, – пожал плечами Моро и протянул половину Куннэй.

От его губ к куску груздя протянулась тонкая нить слюны и – порвалась. Куннэй мгновенно покраснела, вскочила со стула:

– Т-ты… то есть вы… не надо, в общем, я… я руки не хочу марать, вот, – едва подобрала слова она, взволнованно-глупо открыла рот: детская, почти забытая ей привычка.

– А зачем марать?

И одним уверенным, но нежным движением Моро втолкнул между мягких губ Куннэй груздь, вынул мокрые от слюны пальцы и кивнул: «Жуй». Пожалуй, в тот самый миг она с ужасом и счастьем поняла, что влюбилась глупо, окончательно и бесповоротно.

Моро сказал:

– Понимаешь, все мы все равно умрем. Раньше, позже, в тех обстоятельствах, в других… Но там – жизнь, настоящая жизнь, а тут… – он замолчал, и была в этой тишине какая-то тайна, которую ей не следовало, а может, не надо было знать.

– Вот оно как.

Долгую минуту Моро смотрел на нее и сквозь нее. О чем-то думал. А она смотрела на пятна на скатерти, тарелки, стопки, пустой, отдельный от крышки чайник…

«Мамаево побоище», – отрешенно подумала Куннэй. Наконец:

– Ты будешь спать в левом крыле, Вана пока отведу в правое.

– Почему так?

– Ванька беспокойный, когда пьяный, с ним не заснешь, – пожал плечами Моро. – Нет, ну если хочешь…

– Как знаешь. Ты все-таки хозяин, я просто не хотела причинять, ну… неудобства.

Моро поморщился, махнул рукой и закинул бездыханного Ван-И на плечо. Тот что-то пробормотал, раскрыл непонимающие глаза:

– К-куда вы меня, с позв… позволенья ск-зать, тащите?..

– В Вальгаллу, друг, – сладко сказал Моро, потрепал его по волосам и чуть шатаясь побрел прочь из столовой, только безвольно покачивалась и билась о его широкую пину голова Ван-И.

Куннэй вздохнула и устало-медленно стала составлять тарелки. Моро обернулся, вновь поморщился:

– Убираться – дело утра, а не вечера, женщина. Пойдем, я тебя провожу.

Она не стала возражать.

***

Куннэй долго не могла заснуть: не привыкла спать одна. Она лежала, с силой смыкала глаза, пока простынь не становилась тепло-шершавой, противной, пока перед глазами отчетливо и ясно не вставало лицо Моро, странно беспокоящее ее лицо, его голос – тогда она переворачивалась на другой бок и все повторялось заново. Наконец, Куннэй села, легким движением отодвинула прозрачно-белесый шифоновый полог и подошла к окну. Одернула ночную рубаху, едва доходившую до колен: подарок мамы на свадьбу.

«Будь хорошей женой, Куннэй».

Затем – холод кафеля у стоп, холод металлической ручки в ладони, скрип рамы – и вот сквозь открытую створку на нее морозно дышала зима.

В небе спокойно и тихо светили звезды. Со скукой она связывала их в Скорпиона, Большую Медведицу, Малую Медведицу…

– Звезды, значит. Знаете, я не видела вас вот так четко с тех пор, как уехала из дома, – шепотом сказала Куннэй. Прислонила щеку к стеклу. – Странно, а? Впрочем, это ерунда: я вас не видела, а вы и не заметили моего отсутствия, вы так далеко и все-таки… Кто этот Моро? Он… он чем-то похож на вас. Впрочем, такие глупости говорю – но вы простите меня, я не так часто говорю глупости…

На дворе стояла тишина. Блестел, отражая Луну, снег. Куннэй закрыла глаза, радуясь наконец пришедшей дреме: с радостью, с облегчениям она забыла где она и что она, мир стал зыбкой, ласковой тьмой.

И вместе с ее дыханием в этой тьме дышал кто-то еще.

– Кто здесь? – сказала Куннэй, обернулась: тень мелькнула в проеме двери. – Эй, а ну стой!

Куннэй бросилась к выходу, остановилась на мгновение: было темно. Она с трудом узнавала сейчас коридор, смутно помнила белую лестницу, по которой поднималась сюда накануне… Вдруг она явственно услышала все то же дыхание, теперь оно было где-то справа, на другом конце – и она побежала.

Шаги босых ног глушил ковер, мимо мелькали блики на стеклянных дверях, на приколотых к стенам металлических блюдах, залы, залы, редкие витражи и зыбкие цветные пятна света от них… Дом был бесконечным, странно непохожим на себя.

«Может, я сплю? Что ж, так даже лучше», – равнодушно и отрешенно подумала Куннэй.

Дыхание сбилось, и она осторожно, толкаясь пальцами о холодный пол, вбежала по галерее с высокими окнами по левую сторону от нее, за ними – бесконечное, казавшееся теперь незнакомым небо. Прямо перед ней скрипнула и захлопнулась тяжелая деревянная дверь – не думая, по инерции Куннэй толкнула ее плечом, неловко упала внутрь комнаты, выставила вперед руки…

Но ее ладони коснулись не пола, а чьей-то теплой поросшей травой земли. Она застыла, боясь поднять голову и отрешенно слушала, как защелкивается замок на двери позади нее. Пахло мокрой землей, зеленью, потом. Что-то влажно-теплое, склизкое коснулась ее шеи, провело за ухо. Исчезло, снова вернулось, Куннэй скосила взгляд: у ее виска застыл длинный раздвоенный язык, секунда – пропал.

– Вкусно пахнешь, человек, – сказал голос над ее ухом. – Впрочем, человек ли?

Его руки скользнули под шелк ее ночнушки, провели по взмокшей от бега спине, к мягким грудям и опустились к бедрам, сжали их – глубоко ушли пальцы в белую плоть: пожалуй, останутся синяки. Куннэй сжала ноги, гася, а может, лишь усиливая подступившее вдруг возбуждение.

– На ощупь, впрочем, вполне человек. Допустим, – экспертно заключил голос. Руки исчезли с ее кожи: жаль. – Допустим, человек, а заметила меня. Занятно. Ну, чего боишься?

– Боюсь?

Куннэй поднялась на ноги, рассеянно одергивая ночнушку, отошла на шаг, подняла голову: перед ней стоял Моро. Такой же высокий, с теми же зачесанными назад черными волосами, как накануне, теперь в шелковом, с блестевшим металлом орнамента халате на теле – только голубые глаза слово горели в полумраке потусторонне и странно. По-звериному. По-звериному же вытянулись в вертикаль зрачки. И тем же синим огнем отражался скудный лунный свет от водной глади за его спиной, от огромных листьев, цветов, трав… Она оглянулась, ища глазами стены, окна, но – нет. Над ее головой далеко блестело небо, ее стопы провалились в мягкую траву, Куннэй обернулась – и лишь за спиной, дальше, чем должна была, стояла одиноко и странно тяжелая дубовая дверь.

А Моро смотрел на нее все так же, и она не могла понять, о чем он думает.

– Я… я и не боюсь вовсе. Но это очень странное место, сейчас ведь зима, а здесь…

– Сейчас осень, а не зима. А это оранжерея: само собой, здесь тепло, – сказал просто, буднично, словно это было и без того очевидно.

Она сосредоточенно кивнула, вдруг улыбнулось: конечно, тепло. Разумеется, оранжерея. И все-таки это небо, стены, дверь и… С радостью и предвкушением она окончательно и всем сердцем поняла, поверила в то, что вокруг – сон.

А во сне может быть что угодно.

– И все-таки боишься: потеешь, пахнешь нервами, – пожал плечами Моро, отвернулся. Вытащил из кармана халата сигарету и коробок спичек, поджег и выдохнул белесое облако дыма. Оно расползлось, осело на траву, обратившись в тонкий туман. – Я такие вещи чувствую. Так как заметила-то меня, а, человече?

Снова затянулся, вытолкнул сквозь зубы новое облако дыма, тот вновь осел. Вдруг как по наитию, Куннэй с усилием расфокусировала взгляд, беззвучно обвела губами несколько слов, коротких, древних – и вдруг дым сгустился, вздыбил низ халата Моро. Секунда, долгая секунда – и в тумане, продавливая траву, лежал тяжелый рептилий хвост. Куннэй подняла глаза, снова опустила: она не ошиблась. Хвост определенно начинался под халатом Моро.

– Знаешь, а я… а я могу кое-что видеть. Меня бабушка учила видеть, слышать, пусть брат и говорил, что это все придумываю, но… хвост же, да? Правда хвост? – сказала Куннэй, подошла ближе, упала на колени, в дым и влажную траву, и с безнаказанностью сна положила руку на блестевшую чешую.

Как ни странно, хвост был теплым-теплым, даже горячим. А ведь рептилия.

Моро рывком обернулся, дернулся из ее рук и хвост, а ее глаза встретились с его, горевшими, вдруг сузившимися:

– Видишь, значит, – он вытолкнул слова вместе с остатками дыма, и сизые клубы обрисовали заместо человеческих зубов иные, острые и длинные.

Он бросил на траву окурок, вальяжно потушил его носком ботинка. Улыбнулся, но улыбка тут же исчезла.

– А красивая ты, у Ваньки губа не дура. Впрочем, и он не дурак.

И вдруг со стыдом и трепетом Куннэй поняла, что сидела, задрав голову кверху, прямо перед Моро, перед мужчиной, что в каких-то десяти сантиметрах от нее под тонкой тканью халата был его пах. К низу ее живота, к ее губам прилила горячая кровь, и вдруг ей захотелось встать, извиниться, уйти, бежать, бежать скорее, найти Ван-И, прижать его к себе, холодного, тонкого, такого хорошего, милого, знакомого-знакомого… – но она не могла заставить себя и пошевелиться. Ноги стали мягкими, ужасно тяжелыми:

Ведь это сон, Куннэй, это просто не может быть явью, никак не может. Только здесь, а после уже никогда, нигде, ни за что…

– Что-то в тебе такое хорошее, Моро. И страшное. Насколько ты человек, а? Не намного ведь, а так похож.

Она сжала тонкими руками пояс его халата, уткнулась носом и лбом в его теплые ноги.

– Хочешь? – спросил он спокойно, без определенной интонации.

– Хочу, – тихо-тихо, умоляя Вана никогда не знать ее снов, укоряя себя за них ответила Куннэй. Но спохватилась, добавила, – Хочу, но нельзя.

Его тяжелая рука легла на ее блестяще-черные волосы, провела неожиданно нежно, ласково, так, как никогда не получалось у Ван-И.

– Почему нельзя?

«Потому что Ван-И», – хотела сказать Куннэй, но знала, что все это не правда, точнее, не совсем правда. И сказала:

– Потому что тогда я проснусь.

Его рука скользнула с ее головы к щеке, Моро провел большим пальцем от ее темного глаза к розовым губам, толкнул палец между них, второй рукой поднял ее лицо к небу, к себе, она закрыла глаза – что-то тепло-скользкое пролезло под ночную рубаху, коснулось ног… «Хвост», – поняла Куннэй, и вдруг вздрогнула, сжала ноги и отшатнулась от него. Неуклюже повалилась назад, задрала голову:

– Ч-что ты…

Было темно, она плохо видела лицо Моро, но знала, что он усмехнулся.

– Что, не все видишь, выходит?

Куннэй сглотнула, опустила глаза и неловко и суетно натянула сбившуюся ночнушку на колени. Все распадалось, растекалось и менялось так, как бывает только во снах – по крайней мере так ей казалось. И очень хотелось забыть, не думать, что это сон, хотя бы чуть-чуть.

Моро молчал. Смотрел не на нее, а на небо: где-то там, далеко-далеко он что-то видел… или, может, ему только казалось, что видит. Он повел плечами, разминая дельтовидные мышцы, присел, так что его лицо вдруг оказалось напротив ее лица. Они были совсем непохожи с Ваном. В Моро чувствовалось что-то грубое, звериное, в Ван-И нельзя было этого и заподозрить – и все-таки Куннэй как никогда отчетливо вдруг почувствовала, как что-то необъяснимое, неуловимое сближало их. Что-то. Она поставила колени в прохладную, по-ночному мокрую траву, провела своей мягкой щекой по его, колюче-щекотной от бороды, щеке, еще раз, прижалась шеей и, чуть помедлив, прижала губы к его губам…

Моро ей не мешал.

И вдруг на глаза Куннэй навернулись слезы, стекли, остались и на его коже. Она отстранилась, прижалась к его плечу.

Даже если всего лишь сон.

– Ты чего?

– Грустно. Не хочу просыпаться.

– Так спи, – сказал Моро, и его слова эхом отдались в ее ушах: «Спи, спи…»

Он встал, а она осталась сидеть. Подкосились ноги, все мысли отступили. Стало легко, спокойно, и Куннэй упала на мягко прохладную траву. Ее грудь вздымалась и опадала глубоким сном, а где-то далеко-далеко в небе забрезжил рассвет.

День второй

Куннэй поморщилась от легшего на лицо солнца, отвернулась, плотнее завернулась одеяло, но…

– Раз, – это она сказала невнятно. Собралась с духом, уже четче: – Два…

На счет десять она раскрыла глаза: знала, что вредно спать долго. Ван-И об этом часто ей говорил. И все же пока не вставала: лежала, перебирала по частям сон, который до странного хорошо помнила. Улыбалась и тут же усилием гасила улыбку: нет, нельзя.

Такому не радуются. Такому не улыбаются. И все-таки…

Вдруг дверь скрипнула, в проеме показалось слегка помятое, чуть зеленоватое, но в остальном узнаваемое лицо Ван-И. Он кивнул, поймав ее вполне бодрый взгляд:

– Хорошо спала, Куннэй? Выглядишь хорошо.

– Я… ну так, неплохо. Хотя долго не могла заснуть, – ответила она, приподнялась на локте. – Ты как?

– Полагаю, моя ночь прошла чуть более бессонно, чем мне бы того хотелось, но увы, увы… хорошо, что ты этого не видела, – устало закончил он, прислонил тяжелую голову к косяку. – Можно войти?

– Зачем спрашивать? Входи, конечно.

– Ну, мало ли… вдруг, хранишь от меня какие-то секретики? Прячешь любовников, а?

Он беззлобно улыбнулся, а у Куннэй поперек горла встал ком.

Нет, он не знает, не может знать, не должен знать – иначе бы он так не шутил… да и, в сущности, ничего не было, ведь так? Сон, просто сон.

– Ну и дурачок ты у меня, – сказала и уже более сдержанно, напряженно улыбнулась.

– А вот этого я не отрицаю, – сказал Ван-И и тяжело опустился на кровать. – Ты как, совсем встала? Моро зовет завтракать.

– Моро… а давайте я что-нибудь приготовлю? Ну, там, блины или еще что-нибудь, что хотите, а то как-то неловко даже, да и…

Ван-И, положил руку поверх ее руки:

– Ты здесь гостья, поэтому не старайся быть полезной, хорошо? Поверь, его очень радует один тот факт, что мы приехали.

– «Не старайся быть полезной» ну очень странная просьба, но… хорошо, я не буду. Я буду очень-очень бесполезной.

Ван-И улыбнулся и поцеловал ее в щеку: звонко, совсем по-домашнему.

Так стыдно.

– Ну, тогда собирайся, одевайся, а я… то есть, мы будем ждать тебя внизу. Не потеряешься?

Куннэй кивнула и решительным движением села, откинула с ног одеяло… к ее левому колену прилипла трава и земля.

– Боже…

Ван-И застыл в дверях, обернулся:

– Что-то не так?

Она дернула на себя одеяло, суетно укрыла ноги и сказала совсем тихо, не смотря на Вана:

– Нет-нет… все хорошо.

***

Зашумел и потух электрочайник, дзынькнула микроволновка: приготовления к употреблению завтрака шли полным ходом. Моро поставил перед Ван-И глубокую миску с дымящимся супом («Сварил? – Можно и так сказать. Ешь»), рядом – тарелку хлеба и разогретых полуфарикатных блинов, открыл бутылку молока, сунул в горлышко трубку от кофеварки…

– Доброе утро, – сказала Куннэй и не отрывая взгляда от пола прошла на кухню. Под рубашкой у ее кожи лежал повернутый лицом к ней костяной идол: Куннэй не хотела, чтобы он хоть что-то увидел.

– Боброе! – довольно живо отозвался Ван, отправляя в рот новую ложку живительной пищи, оторвал маленькими зубами кусок от целой булки хлеба.

– Ага, – ответил Моро. – Кофе будешь?

– Буду, – тихо-тихо сказала Куннэй, села рядом с Ваном и пригнула голову еще ниже. Между делом заметила, как чисто на столе, во всей кухне: значит, Моро все-таки все убрал. «Дело утра». Она вздохнула и застегнула рубашку до последней пуговицы: идола теперь совсем не было видно, только черная нить подвески шла по горлу.

– Чего? – переспросил Моро.

– Бубет она, бубет, – махнул рукой Ван и вернулся к еде. Тщательно пережевал, проглотил. И повторил, – Будет, то есть.

Моро кивнул, мол, и с первого раза понял, чуть ниже опустил трубку в бутылку: творилась молочная пенка.

– Ты как, без похмелья сегодня?

Куннэй, помедлив, кивнула.

– Это радует, – сказал Моро. – И так есть кому пострадать сегодня, а, Вань?

Ван-И патетически закрыл глаза, приложил руку ко лбу и вернулся к супу.

– Знаешь, с тобой пить никакого здоровья не хватит. Ты как конь. Или бык… в общем, выбери, кто там тебе больше нравится, но твое человеческое происхождение я категор-рически отрицаю…

Моро поднял глаза, умехнулся, но промолчал.

«Если бы ты знал, как ты прав», – подумала Куннэй и тут же потрясла головой: вчерашней ночи не могло быть. Ее просто не могло быть.

С мерным рокотом давила кофе-машина горяче-густые струйки сначала кофе, за ним – молока. Наконец, Моро поставил рядом с Куннэй кофе, – та еще ниже, что совсем не стало видно лица, опустила голову, сказала одними губами: «спасибо», – и он положил густо-мохнатые руки на стол, сел.

– Ну, какие на сегодня планы? – поинтересовался Ван-И, промокнул салфеткой губы, той же салфеткой вытер очки.

– Да какие тебе планы, Ванька…

– А я что-то вновь почувствовал в себе силы жить. Но, разумеется, так, чуть-чуть…

– Если чуть-чуть, то можно и пожить, – благодушно заключил Моро, откусил три четверти набитого соей и фаршем блина. – «Весну» посмотрим. Но, пожалуй, сначала оранжерею… С планами пока хватит?

– Более чем хватит.

Куннэй отхлебнула кофе – нежный, тягуче-вкусный. Теплый. И так прост и спокоен был голос Моро, так просто и спокойно все вокруг, что Куннэй вдруг поверила в то, что – сон, все-таки сон.

Глупый, ужасно глупый, ужасный сон, но… но забывать его отчего-то совсем не хотелось.

***

Они шли вверх по лестнице, снова вверх, по коридорам, через залы… Куннэй смотрела по сторонам с интересом и тревогой, внимательно, даже параноидально, но ничего не узнавала. Может, она и впрямь была здесь впервые. А может…

– Может, не может, надвое ворожит, тьфу, блин! – пробурчала Куннэй, словно обращаясь к широкой спине Моро, шедшего прямо перед ней.

Он не обернулся: верно, не услышал. Наконец, они остановилось у двери. Та была высокой, до самого потолка – две дубовые створки, резной орнамент и прорезиненный по низу край. Ван-И присел на корточки, поправил очки, увлеченно ощупал дверь, резину у порога:

– Занятно. А это зачем? Минимизируешь теплообмен?

Моро пожал плечами:

– Скорее массообмен.

– Это в каком смысле?

– Муравьи лезут. Уховертки. Тараканы. Плодовые мушки. Черви. В том числе плоские свободоживущие и полупаразитические формы…

– Можешь не продолжать, – отозвался Ван и молниеносно встал на ноги, вытер руки о брюки, затем еще раз.

Моро усмехнулся, достал из кармана длинный, с зубчатым гребнем ключ и три раза прокрутил его в замке. Куннэй прищурилась, стараясь понять, та была дверь, не та, но безрезультатно: она не помнила. Моро мягко толкнул створку, и она с тихим шорохом провалилась вглубь.

Из-за двери на них влажно, оглушающе дохнул лес.

– Давайте быстрее.

Ван-И кивнул, поправил очки и решительно шагнул вперед, его ногу тут же утонули в густой, доходящей ему до щиколоток траве, Куннэй – за ним, и Моро с тихим щелчком прикрыл дверь.

Оранжерея казалась бескрайней. Потусторонней. Куннэй смотрела, вслушивалась в стрекот сверчков, цикад – она не узнавала ни одного растения, каждое казалось ей разросшимся, зыбким, едва материальным куском биомассы. Но она почти физически чувствовала, как казавшая ужасно древней жизнь теплилась в толстых алых лепестках, в листьях с белесыми прожилками, в лианах, в узловато выступавших над землей корнях. Запрокинула голову: словно скопление солнц висели под стеклянным куполом желтые лампы.

Куннэй закрыла глаза, глубоко вдохнула густой от запахов воздух, и костяной идол потеплел у нее под рубашкой. Все было немного иначе, чем там, во сне, были стены, был купол потолка вместо свободного неба, но запах… Запах она узнала. В ней стремительно росла злоба. Она обернулась, взглянула на Моро прямо и обиженно. А тот стоял под каким-то деревом с бордовыми листьями и гладил его прогибавшуюся, мягкую ветку.

Ван-И прошел вперед, встал на берегу выложенного по дну белыми камнями искусственного пруда, присвистнул.

– Однако!.. Не знал, что ты увлекаешься ботаникой, Моро, да и еще и… так! Знаешь, я удивлен, что вот эти лампы, – он кивнул кверху, белый блик лег на линзы очков, – мы не видели, когда подходили к дому.

– Вы же ночью приехали, а по ночам я их выключаю, в общем-то. Это в промышленных теплицах светло сутками, там нужно побыстрее вырастить, побыстрее продать…

– А ты?

– А мне ничего от них не нужно. Темная ночь, светлый теплый день… Живут и ладно.

Вдруг ветка под его рукой встрепенулась, обвилась вокруг его запястья, Моро улыбнулся:

– Тише, тише…

«Тиш-ше, тиш-ше…» – шелестом отозвались листья. Куннэй вздрогнула, обернулась на Вана, но тот, кажется, ничего не услышал.

Конечно, не мог услышать, а вот Моро…

Дерево, дрогнув, вернуло ветвь в крону. Ван-И напряженно сглотнул и отошел на шаг от ближайшего на вид совершенно обычного куста.

– Какая у тебя занятная… флора. Или фауна?

– Флора. Наверное. Да ты не волнуйся, они не агрессивные, просто слегка отличаются от современных. Эт, значит-ца, сохранившиеся древние виды…

– Ядовитые?

– Не. Да не тронут они тебя, Вань, не ссы, – Моро дружески похлопал дерево по стволу и пошел к берегу. Сел на траву, между кустом и Ваном, похлопал рядом, мол, и ты садись. Моро вытянул сигарету из почти полной белой пачки.

Ван-И сел, поднял брови: «Не тронут?»

– Они тебя, как сказать… не видят.

Моро сделал неопределенный жест рукой, за сигаретой протянулась нить дыма, раздвоилась, вновь слиплась в одну.

– Узнают только своих?

– Можно и так сказать.

Ван пожал плечами, обернулся к Куннэй, кивнул: «и ты садись». И она села – рядом с Ваном, подальше от Моро. Ван-И протянул к ней руку, положил поверх ее, но Куннэй подтянула ладонь к себе: «не надо».

Перед ними рябью отражался свет ламп на воде. На пруд приземлилась и тут же взлетела огромная, с локоть стрекоза – кругами разошлись волны от каждой из шести лап… Моро докурил сигарету до фильтра и затушил окурок о камень. Достал и с тихим щелчком поджег вторую.

– Знаешь, все здесь выращено из семян или яиц, собранных у края Разлома. Слышал, поди, что-то об этом?

Ван пожал плечами:

– Люди много чего говорят. И о Разломе тоже, но…

– Но не всему стоит верить, да? Это верно. – Моро усмехнулся, стряхнул пепел. – Мало кто понимает, что такое Разлом. Да людям и не нужно этого понимать.

– Неужели в самом деле собираешься туда?

Моро вздохнул и затушил сигарету все о тот же камень: в этот раз на половину целую.

– Не вполне собираюсь… И не вполне туда. Ну, это все ерунда, Вань.

Ван-И повернул к нему голову: Моро смотрел вдаль. На пруд и куда дальше него, дальше берега, что за ним. Смотрел сосредоточенно, тоскливо… Ван никогда не знал, о чем он думает, но, может, именно поэтому и ценил дружбу с ним.

Куннэй подтянула ноги к груди, обняла колени: от воды тянуло холодом. Вдруг в воздухе раздалась длинная, настойчивая вибрация, а за ней – четыре писклявые ноты хорошо знакомого ей рингтона. Ван вскочил, отряхнул брюки суетно и неловко и прошел вдоль берега, приложил телефон к уху: «Да-да, слушаю, Степан Викторович… По поводу нового исследования: видите ли, по плану мы должны начать его не ранее чем… Степан Викторович, послушайте…»

На берегу осталось двое: Куннэй и Моро. Она боялась смотреть на него, разговаривать с ним: на нее давила вина и обида. Но все-таки…

Моро был ужасно, до странного интересен ей.

– Днем тут посимпатичнее, а?

– Я… я думала, что я сплю. Если бы я знала, я бы никогда в жизни…

– А какая разница?

– Что?

Она рывком подняла от колен голову, повернула к нему: Моро смотрел на нее спокойно. Так же спокойно отвел взгляд, поднял с земли плоский камень, бросил – тот отскочил от воды тремя блинами и на четвертом утонул.

– Как это «какая разница»? А как же… что ты за человек такой вообще! Как ты можешь быть таким спокойным, как ты можешь строить из себя друга Вану, такому хорошему человеку, когда…

– А ты все в кучу не вали. Во-первых, я и не человек. Ты, кажется, говорила, что «видишь», не? Соврала, получается. А во-вторых… ты хотела – я дал. Не надо усложнять простое, ладно? И ты смотри, что, думаешь, важнее: намерение или дело? Я вот думаю, что намерение. Всегда. Так что сон, не сон… никакой разницы. Да и нет смысла думать о том, на что нельзя повлиять, а? Только нервы мотаешь, прежде всего себе.

Куннэй покачала головой:

– Как у тебя все просто, Моро, ужасно просто. И не врала я!.. Ну, что вижу.

– И что, с самого начала видела? А сейчас? – Моро улыбнулся: зубы у него были крепкие, крупные. Совсем не такие, как у Вана.

Он положил руку на траву, и к его запястью потянулся, обвил стебель с флюоресцентно-синими трещинами на коре.

– Красивый, а не… точно не ядовитый?

– Для тебя? Без понятия. Так что?

Куннэй глубоко вдохнула, выдохнула:

– Вижу, но не всегда. Там не все так… просто, у меня вообще не все так просто, как, видимо, у тебя. Чтобы видеть, мне нужен дым, желательно от благовоний, ну или хотя бы просто от дерева, потому как табачный дым связывает с низшими духами и… то есть, мне так говорили. – Куннэй виновато улыбнулась, Моро кивнул: «ну-ну». Она поспешно продолжила, переходя на шепот, – и еще нужно, это… определенное состояние сознания. Резонанс. И резонанс даже важнее, чем дым.

Она поспешно замолчала, нашла глазами Вана: тот метрах в ста стоял, ковырял носком траву и что-то говорил по телефону. Она прислушалась, уловила обрывочные: «да, на основе того протоколу, думаю… знаю, случай исключительный, но и вы меня поймите… как, газовый анализ крови сделали?..». Облегченно выдохнула: ничего.

– Шаман, что ли?

На секунду она застыла, покачала головой:

– Могла бы быть кем-то вроде, но… это все глупости. Пережиток былых времен. Ван, наверное, говорил, я на геолого-геофизическом учусь, буду месторождения полезных ископаемых обнаруживать и разрабатывать, что ли. Складчатость изучать, ну, или землетрясения, это все не суть: в любом случае наука присутствия «духов» и тому подобного не терпит, знаешь ли… И земля тоже. Не терпит.

Моро вдруг рассмеялся сухо и мелко, через нос:

– Странная ты… «земля не терпит»… много ты о земле знаешь-то, а? Видеть и такое говорить… дура, что ли? Мой народ куда прочнее вас, людей, привязан к земле, и что же с того?

Куннэй сжала руку: вот она, нить. «Потяни за веревочку, дверь и…»

– Ваш народ?

Смех застыл на его лицо. Потух.

– Сама же уже поняла. Люди по-разному нас называют и все равно ни черта не знают о нас. В широком смысле – духи, в узком – драконы. Змии. Воплощение ян. Легендарные тысячелетние твари, парящие в небесах, обитающие в море и в земле, олицетворение мудрости, императорской власти и так далее и так далее. Ну?

И словно мир, странный, зубчато-сломанный, кривой повернулся до щелчка и встал в плоскость: дракон. Дракон. Она вдохнула всей грудью, вцепилась в рукав его кофты обеими руками:

– Какой еще дракон? Китайский, что ли?

Моро поморщился, цокнул языком:

– Да ничейный. Люди, хоть живут в одном мире, хоть видят примерно одно и то же, а все по-разному толмачат, а? Китайский, корейский, еще черт знает какой… Что-то разное, думаете? А ничего разного и нет.

– Моҕой кыыл, значит? – мелодично и низко прозвучали слова ее родного языка саха, чуть качнулась от ее дыхания трава: а может, это ей только показалось.

– А это еще кто?

– Дракон-змей. Хозяева морей, перевалов, ущелий…

– И он тоже, выходит.

Поднял камень, кинул следующий «блинчик»: утонул на пятом. Хороший бросок.

– А… крылья есть? Есть же?

– Не, это так, придумка слепых.

– Слепых?.. А. – Куннэй сжала губы, кивнула в сторону Вана.

– Да, вроде него. И хотя он умнее многих, но…

Куннэй сжала его рукав сильнее, так, что чувствовала тепло его широкой твердой руки под пальцами. Сказала тихо-тихо, у самого уха Моро:

– Так ты… не говорил ему?

– Не. Потому что вредно, человече, очень вредно много знать.

На тридцать долгих секунд повисла тишина. Куннэй все так же сжимала его рукав, но вдруг, будто опомнившись, отпустила, отодвинулась от Моро на полметра. На пару секунд повисло молчание, только Ван-И что-то говорил быстро и невнятно. Вдруг Моро спросил:

– А что ты злишься, кстати? Вечер неладно прошел, ночь? Скажешь, что я что-то тебе не то сделал, не так понял? У вас, людей, вечно все сложно.

– Тш-ш! – Куннэй вдруг покраснела, прижала палец к губам. Оглянулась: Ван был все там же. Только сжимал теперь волосы в пальцах: всегда так делал, когда думал. – Да что… да не в том дело вообще! Вина на меня давит, понимаешь, по-человечески?

Она прижала кулак к груди, туда, где билось сердце, посмотрела на Моро упрямо и настойчиво. Но Моро оставался спокоен. Подобрал камень, повертел в крепких толстых пальцах и снова бросил – камень отскочил и утонул на втором блине.

– «По-человечески» – нет, не понимаю.

– Ну да, верно…

Куннэй вздохнула и устремила взгляд туда, далеко-далеко, дальше пруда и берега за ним. Ее вдруг накрыло оцепенение: «по-человечески»…

– Ну как, нашли тему для беседы?

Куннэй вздрогнула: рядом с ней, щелкнув коленями, опустился Ван. Она не услышала его шагов.

Еще бы немного и…

– Извините, ничего уж без меня и не могут. Как было бы хорошо, если бы принцип «нет незаменимых» соблюдался хоть иногда, – Ван возвел глаза к небу, достал из кармана брюк платок и вытер лоб. – Еще ни одного отпуска, ни одного праздника не прошло без звонка. Хотя, конечно, это хорошо: только дурак не радуется работе.

– Но иногда стоит радоваться и ее отсутствию, – философски заметил Моро, дружески хлопнул Ван-И по плечу, что тот стоически перенес. – С возвращением. А мы тут так… о мифологии.

– О! – лицо Вана вытянулось, он экспертно поправил очки. Куннэй знала это выражение: рыба нашла воду. – И как оно?

– Да так, снова все одно и то же: верхние и нижние миры, духи, демоны, сотворение порядка из хаоса… – ответил Моро с ноткой ностальгии в голосе, зевнул. – Но вспомнить приятно: было время.

Ван-И усмехнулся, возвел глаза к небу, а Куннэй почти была уверена, что Моро вовсе и не шутит.

Они покинули оранжерею, когда всем троим ощутимо захотелось есть, а на стеклянный купол упали тяжелые первые капли дождя.

***

Под самой крышей был зал, основательный, обитый серым сукном, с тремя рядами по пять широких кресел из железа, синтепона и скользко-красного кожзама. Болтами прикручены ножки, болтами же – проектор к косому мансардному потолку, по которому тихо-тихо, уютно барабанил дождь.

– Да уж, давно я тут не был. Ловко ты все-таки все тут устроил, прям кинотеатр. Так же нужно будет сделать. Как-нибудь. – Ван опустил сиденье кресла и сел в первый ряд, пошевелил плечами, устраиваясь поудобнее.

Куннэй вздохнула: она знала это «как-нибудь», никогда не наступающее когда-нибудь.

– Не усни только.

– Да не… – отмахнулся Ван, хотя он, конечно, прекрасно знал, что уснет.

Куннэй села рядом, а Моро – по левую руку от нее, так что она слышала его спокойное теплое дыхание. Он сжалась, хотела пересесть, но не стала: Ван-И мог не так понять. Бедный, милый Ван-И… В голове теснились мысли, одна страннее другой. И эхом все отдавалось и отдавалось в ушах:

Ты хотела – я дал. Не надо усложнять простое.

– Не надо усложнять… – шепотом проговорила она.

– Что?

– Прости, что-то мысли вслух. Кстати, а что мы вообще смотрим? Какой-то фильм? Вы говорили про какую-то осень, кажется?

Звонко цокнул языком Моро, сказал:

– Весну. И никаких посторонних мыслей в этом зале.

Куннэй на секунду захлестнула злоба: да как он может говорить ей такое, говорить такое теперь! Теперь, когда…

– Никаких посторонних мыслей. Иначе ничего не поймешь.

– А обязательно понимать?

– Да.

Куннэй медленно кивнула: проще было не спорить. Сидеть тихо, переждать, перетерпеть. Секунда – погас свет и на стене отчего-то знакомо и тоскливо полетел черный на сером небе косяк журавлей. Стеклянно ударила нота рояля, человек в серых пальцах растер серую же почку вербы. Куннэй посмотрела на Вана: на линзах его очков снова летели журавли, скрывая его глаза. Почему-то ей показалось это забавным, трогательным даже.

Поверх шороха прокручиваемой пленки («Пленки?» – Куннэй запрокинула голову, туда, где в полумраке мельтешил блик на черном, лаковом теле проектора. На двух бобинах, на объективе… – «Да, пленки») наложился голос:

– Господин Бользен, вы меня слышите, господин Бользен?

Куннэй слышала. Слушала. И не помнила ни о драконах, ни о саде в левом крыле, в котором была так недавно, ни о «сне»… ни о чем не помнила. И когда спустя сцены, кадры, на стене прокручивалось огромное, с нарисованным солнцем колесо полифона, Ван сказал:

– Все-таки кинематограф это такой, понимаете ли, эскапизм.

…и, подперев голову тонкой рукой, провалился в глубокий сон.

Все-таки заснул.

Куннэй хотела обернулся к Моро, попросить остановить пленку, но – незачем. Конечно, незачем. И когда спустя тридцать минут белое пламя на серебряном блюде перекрыли титры, Моро встал, обошел ряд и опустился на кресло по левую руку от Куннэй.

– Хорошо снято, думаю, – сказала она несколько погодя. – Мне даже как-то… спокойнее стало, что ли.

Моро поднял брови, задумчиво кивнул скорее сам себе, чем ей:

– Считается, что кино должно развлекать. Это может быть.

– Но?

– Но должно быть и что-то еще.

Титры кончились и экран стал сплошным белым пятном. Стена отражала свет, и тот ложился на ее плоское, без теней, лицо – и на его, со сплошной густой тенью под выступавшими бровями. Только влажно и хищно блестели глаза.

– Странный ты такой. Я совсем не понимаю тебя.

– Это и необязательно, – одними губами, почти беззвучно сказал Моро. И громче, – уже поздно. Найдешь вашу спальню?

– Нашу? А, то есть… найду. Спокойной ночи.

– Спокойной.

Моро ушел. А Куннэй вздохнула и мягко-мягко толкнула уже лежавшего поперек двух кресел Вана:

– Вставай давай, ну…

***

В ту ночь она заснула спокойно, чувствуя незримое, умиротворяющее присутствие Вана рядом с собой, на другом крае широкой кровати. Ей снился котлован.

Вода в нем была холодной-холодной – Куннэй шла медленно, отрывая ноги от илистого скользкого дна. Ил поднимался клубами, вода мутнела…

– Да чего ты, тепло же! – прокричал брат, подплыл ближе, разбрызгивая воду по-подростковому длинными руками.

– Хо-олодно! Смотли, мулашки, – чуть не плача протянула она, вытянула пухлые в гусиной коже руки. – Я лучше на белег…

– Ой, ну чего ты такая трусиха! Вот, попробуй, какая теплая…

– Ай, не надо, не надо!

Но поздно: в нее фонтаном полетели брызги воды – он зачерпывал ее обеими руками, кидал, она рассыпалась, падала на кожу Куннэй. Она зажмурилась и села, по шею спрятавшись в воде.

– Дул-лак! Дулак ты, я все бабе ласскажу!

Она нырнула – пузырями вздулись и опали в мутной воде черные хвостики волос – и, оттолкнувшись от дна, она неуклюже, по-собачьи поплыла вдоль берега темневшего, рябью отражавшего голубое небо и вершины елей котлована.

– Зато уже не холодно, а? – прокричал брат.

Куннэй обернулась, посмотрела обиженно:

– И все лавно дулак! Все лавно бабе ласскажу.

– Ну-ну, рассказывай. Только глубоко не заплывай.

Куннэй ударила маленькой ладошкой по воде и поплыла подальше от брата. Вместе с кровью ее сердце качало жгучую детскую обиду, и потому она совсем не уставала – плыла и плыла, все дальше и дальше в темной воде. Уже не смотрела за берегом, вздрагивала, когда ее ног касались водоросли, но не оборачивалась и плыла, плыла…

Наконец, вокруг нее сомкнулась мертвая, густая тишина. Котлован плотно обступал лес, так что не видно было неба между ветвей. Не проступало солнце. Куннэй остановилась и не достала ногами до дна. Прокрутила воду ногами еще раз, на маленькую смуглую от загара ступню налип холодный лист – и ее захлестнула паника, в ушах оглушительно, до боли забилась кровь, рот исказился судорогой: кричать, кричать!

…но не кричала. Тишина была вязкой, густой, гулкой во все стороны воды и незнакомого леса у ее берегов – такую тишину не порвать. Куннэй знала, чувствовала. И вдруг ветер зашумел в кронах, шелест отразился в воде, сложился в слова:

Сир анныгар, кыыс, эн дьыл-лҕаҥ, дьылҕаҥ-эриэн үөн, эриэн-н-н үөн күүтэр…

[ якут. Тебя ждут под землей, девочка, ждет твоя судьба, судьба-змея, змея…]

И вдруг она поняла: там, на берегу, среди темных елей на нее кто-то смотрит. Куннэй замотала головой: нет, нет! – а ветер перешел в шипение, она зажала уши, и отражавшее в котловане небо сомкнулось над ее головой. Куннэй в панике вдохнула полной грудью, зажмурилась, молясь, где-то далеко-далеко в сознании молясь о том, чтобы проснуться.

…воздух был чистый. Легкий-легкий. Выдохнула, снова вдохнула. И теплое солнце алело сквозь закрытые веки, и кожу обнимала по-летнему сухая трава.

– А?

Она протерла кулаком глаза, привстала: рядом сидел, сжимая траву руками, брат. На коже блестела вода, на ноге алыми каплями выступила на царапине кровь, на грязных смуглых щеках – слезы.

– Куннэ-э-эй…

Он обнял ее, такой костистый, нескладный.

Больно.

– Отпусти.

– Куннэ-эй… – он шумно втянул сопли в нос, продолжил, – прости меня, я такой дурак, такой дурак, я так испугался, меня бы бабка… прибила… да что бабка, э-эх!

Он снова втянул сопли, еще одним коротким вдохом. Куннэй надула губы, толкнула его:

– З-задушишь!

Брат поспешно отпустил ее, тут же замолчал и вытер сопли рукой, руку – о траву. Блестели на солнце капли воды, застрявшие в его волосах. «Так красиво», – подумала Куннэй.

– Не пойдем больше плавать сегодня, лучше завтра, ладно?

Она кивнула: «завтра». Подул ветер, так, что снова зашелестели ели: она закрыла глаза, прислушалась… ничего.

– А с тобой говолят деревья, блат?

Он повел плечами, прижал угловатые колени к тощей груди:

– Деревья не разговаривают.

– А бабушка…

– Бабушка говорила не про сами деревья, балда, а про их души, про…

Вдруг брат стал размываться. Его лицо смазывалось, сливалось с солнцем, с травой, с блеском котлована, со всем миром, и далеко-далеко в этом мареве она слышала его голос и все никак не могла понять, что он говорит.

– …про иччи, – сказала она сквозь полусон и открыла глаза: Ван спал спокойно.

За окном брезжил бледно-оранжевый рассвет. Куннэй ближе подвинулась к Вану, прижала его руку к себе, между двух мягких грудей: сон оставил тяжелое впечатление, как и любой сон, слишком уж похожий на когда-то забытое, напоминавшее теперь о себе прошлое.

– Но такого никогда не было… кажется, – шепотом сказала себе Куннэй, закрыла глаза и крепче сжала так хорошо знакомую ей жилистую руку.

День третий

Проснулись они когда солнце уже высоко стояло на небе. Ван-И открыл глаза: мир был в расфокусе, а потому как будто нереальным. Зернисто размывалось окно, белый палантин и столбики кровати, но ее лицо он видел отчетливо. Все те же тонкие губы, короткие брови, прямые белые по краям ресницы, родинка у края носа…

– Ты красивая, Куннэй.

Она уже не сжимала его руку, только белая кисть безвольно и мягко лежала поверх левого предплечья Вана. Он провел ладонью по ее щеке, как всегда горячей со сна, и Куннэй открыла глаза. Молчала.

– Доброе утро, получается.

– Уже много времени, да?

– Не знаю. Но, думаю, пора вставать.

Она коротко улыбнулась, поджав губы, положила руку под голову:

– Ну, раз пора…

Куннэй перевернулась, перевела взгляд в потолок:

– Какие планы на сегодня?

– Пока не знаю. Но, думаю, они есть.

– Почему?

– У Моро, мне кажется, всегда есть план, даже если Моро не знает об этом.

Куннэй усмехнулась: вот он какой, Моро.

– А как вы вообще познакомились, а? Просто вы такие… разные, что ли. Едва могу представить, как вы вообще могли сойтись, хотя-я… – она закрыла глаза, между бровей легла пухлая складка: Куннэй думала. Наконец, – Нет, я вообще никак не представляю, как вы могли сойтись.

Ван тоже повернулся на спину, сказал:

– Говорят, противоположности притягиваются, пусть и применительно к человеческим отношениям я считаю это утверждение не вполне корректным. Нет, лучше сказать так: не универсальным. А вообще, хм, дай-ка подумать… я предпочитаю считать Моро моим университетским другом, хотя встретились мы и вне стен Alma mater – да он и не похож на врача, скажи? Мы встретились, так…

Куннэй повернула голову к Вану, но тут же вернула взгляд к потолку.

– Вспомнил. Когда я его впервые встретил, он разговаривал с голубем.

– Что, прости? – глаза Куннэй моментально округлились, она рывком села.

А у Ван-И было умиленно-благостное, может, даже одухотворенное выражение лица:

– Я серьезно! Он сидел на лавке с булкой хлеба и с абсолютно спокойным видом спрашивал у голубя, какого это, быть паразитом человеческой цивилизации. Естественно, я просто не смог пройти мимо, у нас завязался диспут…

«Людям никогда не понять драконов», – отрешенно подумала Куннэй и снова упала головой на подушку.

– А потом как-то, знаешь, закрутилось: первый голубь, второй… знаешь, некоторые вещи значительно проще принять, чем понять. И пусть это, казалось бы, очевидная истина, но… впрочем, что мы все о Моро и о Моро?

Голос Ван-И замер, секунда – он приподнялся на локте, так, что ушла к уху тощая ключица, и откинул одеяло со своего и ее тел. Положил руку на мягкую грудь Куннэй, поверх ночной рубахи, сжал.

– Наверное, потому что о нем очень интересно говорить. Он ведь очень интересный, правда?

– Я ведь могу начать и ревновать.

Рука Вана толкнула в петли первую, вторую, наконец, третью пуговицу ее ворота, скользнула под ночнушку.

– Да ну? Не помню, чтобы ты к кому-то меня ревновал, да я даже и представить себе такое не могу. Знаешь, ревность тебе совсем не пойдет.

– Почему?

Куннэй секунду молчала, отстраненно и равнодушно смотрела в полоток. Наконец, проговорила вполголоса:

– Добрый ты сильно. Вот почему.

И ее еще шевелившиеся последним слогом губы накрыли его, сухие и шершавые. Он навалился, задрал ночную рубаху до живота, а затем и выше груди: Куннэй не возражала, она приподняла бедра, выгнула спину, чтобы ему было сподручнее. И пока Ван-И хорошо знакомо, привычно-вынужденно вытянул губами, провел языком по набухшему соску, она все так же смотрела в потолок широко раскрытыми глазами.

Словно издалека она слышала дыхание Ван-И, издалека была и резкая, скоро пропавшая боль от короткого сухого толчка. И издалека был запах его пота, звук его частого суетливого дыхания… он остановился.

– Ты не хочешь?

– Не знаю. Можно, наверное.

Ван-И покачал головой и повалился набок. Она перевела на него глаза. Сказала тихо:

– Прости.

– Тебе не за что извиняться, Куннэй.

Она поправила ночнушку, натянув ее до самых колен, накрылась сверху одеялом, отвернулась от него. Ей все хотелось сказать: «Есть за что, ты не можешь представить, как есть за что извиняться», но – не сказала. Подтянула ноги к коленям, закрыла глаза. И почувствовала, как на ее плечо поверх одеяла легла легкая безволосая рука Вана.

– Я еще хочу поспать.

– Как хочешь. Ты уверена?

– Да.

– Тогда я?..

– Можешь не ждать меня. Поешьте там… сами. А я потом как-нибудь.

Она вздохнула, закрыла глаза. Но сон не шел. И вдруг утреннюю тишину разрезала гулкая вибрация телефонного звонка.

«Вану звонят. Некому мне звонить», – безо всякой интонации подумала Куннэй.

***

Он говорил долго. О чем? – она не слушала. Муторно, да и незачем было вникать, со стороны все разговоры были похожи между собой как братья: «Да, и вам добрый день, вы звоните по поводу?.. Ага, ясно, что думает по этому поводу ЛЭК?.. Постойте, но по согласованным срокам… и, помните, мы еще ждем биохимию… да, разумеется, неплохо было бы и их привлечь, тем более что их интерес вполне законен и понятен, но учитывая специфичность случая я бы по возможности ограничился…»

Куннэй подняла расческу, провела по волосам – за ней повторила другая Куннэй, по ту сторону зеркала. Она поправила упавшую лямку, обернулась: Ван не смотрел. Она через голову сдернула ночную рубаху – покачнулись и застыли аккуратные груди – подняла голову. Кожа была почти белой, куда белее чем там, на родине.

– Родине… – шепотом повторила Куннэй. – И это слово я говорю теперь на этом языке, да?

Она откинула тяжелые черные волосы на одно плечо, подняла со столика перед зеркалом и застегнула на шее кулон-идола. Поправила: теперь и он, хотя и безглазо, смотрел на себя. Еще раз обернулась: Ван все говорил, стоял к ней спиной. Он казался совсем мальчишкой, маленький, худенький…

Куннэй посмотрела себе глаза в глаза, опустила голову, пока на глаза не легла тень, рывком раскрыла руки, прижала язык к небу, оторвала:

– Ан-н-на, эн-н-на…

Подняла руку: отражение повторило с запозданием, замерло и вдруг улыбнулось так, что показался черный беззубый рот. Куннэй похолодела, сжала идола на шее, тот обжег ее руку, и сказала медленно, по слогам:

– Сымыйа диэн бар… [якут. Уйди, что ложно]

Отражение моргнуло и снова стало лишь отражением. Ван, конечно, ничего не заметил, и Куннэй ущипнула себя за руку, чтобы унять дрожь: раньше такого не было. Никогда. Она подошла к зеркалу, постучала: стекло. Самое обыкновенное стекло, разве что слегка помутневшее от времени.

«Ну и дурочка я… верно, показалось и все тут»

Рука легла ей на плечо, она вздрогнула всем телом, но это был всего лишь Ван-И. Он был и в зеркале, такой, как всегда, с маленькими без очков глазами, чуть-чуть ниже ее – и как же Куннэй раздражало именно это «чуть-чуть». Была в этом чуть-чуть какая-то всегда раздражавшая неопределенность.

Она схватила ночную рубаху, прижала ее к груди, закрываясь:

– Да? Все хорошо, Ван-И?

Он пожал плечами.

– Как сказать. Полагаю, мне нужно будет уехать на пару дней… хотя нет. Скорее на неделю, может, даже полторы.

– Что? Как уехать? Куда? Ай-й, то есть, не с того начала: полагаешь или нужно?

– Нужно. По работе.

Она кивнула, натянула футболку, штаны, выправила и перевязала резинкой волосы: так было лучше. Села на кровать.

– Неужели надо? Неужели кроме тебя некому…

Ван сел рядом, положил руку ей на руку:

– Ты пойми, я ведь не просто координатор клинических исследований или, скажем, человек, формально сопровождающий их. Я отчасти ученый и у меня есть дела, есть ответственность, которую я не могу и не должен делегировать, да и… я не могу сейчас рассказать тебе всего, но ты знаешь, я бы не поехал без причины.

«Так ли я знаю тебя, Ван-И? Знаю ли я хоть кого-то?»

– Знаю. А я могу поехать с тобой, Ван?

Она посмотрела ему в глаза грустно, длинно: «Не могу?». Ван сжал губы, завел руку за шею и опустил.

– Нет. Да и незачем. Мне тут недалеко, понимаешь, смысла ехать тебе домой одной нет, да и я переживать за тебя буду, а Моро я доверяю, он не откажет – так побудешь здесь пару дней сама, а? А если захочешь, поедешь потом и домой и… Пойми, так будет лучше.

Она свела брови: вечно он так. Вечно он знает, что лучше, знает, где он нужнее, кому он нужнее, но с другой стороны… С другой стороны где-то глубоко-глубоко что-то в ней шевельнулось радостью при мысли, что он уедет, а она – нет.

Но именно эта радость ее пугала. И все же, все же!..

Ван вздохнул, острее проступили лопатки на его спине.

– Ладно, понимаю. Тогда…

– Нет, – тихо, но отчетливо сказала Куннэй. Подняла глаза, – Я останусь. Только возвращайся побыстрее, хорошо?

И Ван-И обнял ее крепко-крепко: «Как только, так сразу, мое солнце».

***

Когда Куннэй вошла в столовую, Моро в ней не было. Пусто. Она облегченно выдохнула, подошла к холодильнику и тихонько открыла дверцу. У стены робко притаилось завернутое в фольгу сливочное масло, хлеб, пара консервов, ровно пять бутылок молока… знакомый чайник. Проверила: не пустой. Закрыла холодильник. Подумала. И, за неимением альтернатив, открыла и стальным ножом отрезала, толстой пластиной положила на хлеб масло, откусила – и тут же опустила язык подальше от неба: масло прогоркло.

– Завтракаешь?

– Ы-а?

За ее спиной стоял Моро. Куннэй округлила глаза и поспешно отняла ото рта уже наполовину откусанный кусок, но горький вкус, конечно, никуда не делся. Моро невозмутимо открыл шкаф, достал банку с зернами кофе, кинул в кофемолку и, после короткого жужжания, открыл, пересыпал в кастрюлю… Невозмутимый Моро. Привычный Моро. Конечно, равнодушный к ней Моро.

Она зажмурилась, с усилием проглотила кусок и попросила у всех известных ей сил: «Лишь бы не отравиться».

– Н-ну… да, вроде как завтракаю. А зачем в кастрюлю? Кофемашина же…

– Вкус разный получается в кастрюле и в машине.

– Ясно.

Тишина. Щелчок спички о коробок – с шипением возник голубой, едва видный в свете утра огонь на плите. Куннэй не смотрела на Моро, но чувствовала его присутствие, слышала его. От нечего делать снова открыла холодильник: те же масло, хлеб, консервы и молоко.

Закрыла. Подошел Моро, открыл:

– Однако, ничего нет, а?

– Ничего и в самом нет, – согласилась она и отошла на шаг.

– Не в курсе, Ванька надолго уехал?

– Сказал, что на неделю где-то. По работе.

– По работе. На него похоже, – сказал Моро без определенной интонации.

Неловко было находиться с ним вот так, с глазу на глаз, тем более неловко разговаривать. Куннэй повернула голову: сегодня Моро был весь черный. Черная майка, черные треники, выступавшая черная пушистость у ворота и на руках. Весь он был массивный, крупный, сложенный как пещерный человек – и все-таки была в его движениях звериная, зачарованная точность, плавность.

Куннэй смотрела, как его пальцы ложатся на ручку кастрюли, как он одной рукой разливает кофе в одну и во вторую высокую кружку. Как он ставит кастрюлю в раковину, скручивает крышку молока, оставляет в пальцах, наклоняет – тонет белое, смешивается на дне с черным, встает клубами… И все же ей ужасно нравилось на него смотреть. Нравилось сейчас, нравилось вчера и той ночью – тоже.

– Держи.

– Что?

Взгляд Куннэй снова сфокусировался, и она вернулась в реальность.

– Держи, говорю.

– С-спасибо, Моро, – кивнула, поспешно приняла кружку из его рук. Села. – Я что-то задумалась… не думала, что ты мне сваришь кофе. Как-то неожиданно даже.

Он поднял брови, просмотрел на нее своими чистыми голубыми глазами: «С чего это?». Она поспешно пояснила, чуть не выронив кружку:

– Ну… ты не спрашивал. Люди обычно спрашивают, когда хотят что-то сделать для… другого человека.

– А ты бы отказалась?

Пауза.

– Вот видишь, тогда зачем спрашивать? – резонно заметил Моро, сел за стол чуть наискось от нее и отхлебнул кофе.

Куннэй проводила глазами едва заметную под бородой тень, обозначавшую его кадык.

– Так как тебя зовут?

Куннэй было хотела было спросить «Что?», возмутиться даже, но не стала.

– Куннэй. Ты не помнишь?

– Плохая память на имена. Кюннэй?

– Куннэй. Значит «солнце» на моем родном языке, если так будет проще.

Моро пожал плечами: «не будет».

– Что ж, Куннэй, постараюсь запомнить. Ты не злись на меня, в конце концов, в тебе есть вещи поинтереснее имени, – сказал и сделал неопределенный жест рукой.

Она отпила: кофе был вкусным. Хотя и сваренным в кастрюле и забеленный молоком – долго-долго она всем говорила, что не любит кофе с молоком, но сейчас… это явно было меньшее зло.

– Вещи поинтереснее? Это какие, например?

Он сидел молча долгие две секунды. Отхлебнул еще кофе, встал, подошел к магнитофону и после секундных колебаний втолкнул в него черный с алыми буквами диск. Тоскливо и потусторонне потянулось:

Yaw itam it

Awk haykyanayawk…

Вернулся, сел:

– Всякие вещи. Разные. Покажешь подвеску?

Куннэй сжала идола пальцами и, после секундного колебания, сняла, протянула Моро:

– Аккуратнее только. Это идол, он… очень ценный. Оберег. Знаешь, до того, как я встретила Ван-И, я толком никуда не уезжала из дома, тем более так далеко, как сейчас. Почти другой мир… хотя банально звучит, глупо даже.

Моро взял идола из ее рук ласково, – на мгновение, радостное, долгое мгновение соприкоснулись их пальцы, – поднес к глазам.

Далеко и тоскливо звучала незнакомая ей музыка, и пели на странном, непохожем ни на какой языке голоса:

…Yaw itam hiita qa löl mat awkökin

Yaw yannak yangw sen kisats…

– Костяной, значит. Из чьей кости?

– С-странный вопрос.

Моро пожал плечами:

– Почему? Люди часто делают обереги из памятных вещей… памятных веществ. Культ почитания предков, значит-ца, в более или менее выраженной форме. – Моро повернул в пальцах, посмотрел в закрытые, спокойные глаза идола. – Примитивизм.

– А вот и не смотри, раз примитивизм!

Куннэй вскочила и, перегнувшись через стол, выхватила фигурку из его рук, прижала к груди:

– Много ты понимаешь!

– Уж побольше твоего. Это кость близкого родственника, а? Мамы?

– Бабушки, – тихо сказала Куннэй и разжала руку: все так же смотрел идол, белый на смуглой ладони.

Моро смотрел на нее спокойно, ровно: «Продолжай».

– Она говорила сжечь ее после смерти, так и сделали. Так она вернулась к… огню, в общем. Все удаган, ойууны, – звонко срезонировал родной ей «йу» у края гортани, она осеклась, поправилась, – то есть, шаманы общаются прежде всего с небом и огнем, а после дымом возвращаются в него же. Говорят, в тот день от костра валил такой густой дым, черный-черный, до неба, а потом, когда уж прогорело… в углях лежал он вот. Идол.

– Говорят? А ты сама не помнишь что ль?

Куннэй покачала головой:

– Я болела, не могла прийти. Странная была болезнь, тяжелая. Может, и неправда все это… Знаешь, я кроме тебя никому это не говорила. Стыдно, что ли, слишком как-то лично. Хотя что ты можешь понимать в этом, людском.

Моро посмотрел на нее долго, испытующе: что-то было там, по другую сторону его чистых голубых глаз. Но что? – Куннэй не знала.

– Шаманы, значит. Всегда странно встречать кого-то в этом роде, тем более сейчас. Нонче всякие такие штуки вроде как не в моде, в моде вещи… поматериальнее, а? Верно говорю? – Моро улыбнулся, что-то в этой улыбке не понравилось Куннэй. – Шаманы… И ты что, тоже шаман?

– Нет. Не тоже. То детские глупости, так… А я того, поматериальнее.

– Да-да, точно: геолого-физический.

– Геолого-геофизический.

– Никакой разницы.

Играла музыка. Низкий далекий голос уныло и строго все повторял и повторял:

Koyanisqatsi…

Koyanisqatsi…

Koyanisqatsi… 2

– О чем поют?

– Коянискатси, – он пропел это слово так же низко, так же далеко. Моро явно был не обделен талантами. – Что-то вроде «жизни на грани распада» или «беспорядочной жизни».

– Ты понимаешь этот язык?

– Я даже не знаю, что это за язык. Но мне и не нужно знать, чтобы понимать смысл речи людей: потому что понимаю я не слова, а то, что за ними. Понимаю в обход языка. Иначе бы «духи» никогда не поняли людей, скажи? Вы же все так же называете нас духами, а?

– Странный ты.

– Просто вижу мир не так, как ты. Хотя отчасти… отчасти, может, и так же. Как ты там говорила, «в дыму и в измененном состоянии сознания»?

Куннэй пожала плечами.

Повисло молчание. Только сейчас Куннэй заметила, что та песня кончилась уже некоторое время назад. Наконец, он опустил взгляд к кружке, одним глотком допил остатки кофе, вытер усы тыльной стороной ладони и встал:

– Я на охоту сегодня…

Хмыкнул, задумчиво посмотрел в окно: солнце было высоко, но оно лишь обозначалось пятном в белесой пелене неба. На черную между грязноватым снегом и льдом землю по-ноябрьски вяло падал дождь.

– Хотя нет, лучше завтра. Вон туда, – он кивнул на окно. – Уйду до рассвета, так что не теряй особо. Может, за день-два и вернусь, может, нет… как пойдет.

Куннэй отпила кофе, наклонила голову:

– На охоту?

– Не глухая поди. Топь тут есть неподалеку… ну как неподалеку. Километров двадцать-тридцать. В общем, птицы там много всякой, а небо любит птиц.

«Небо любит птиц», – повторила Куннэй про себя. Что-то она почувствовала странное в этих, таких простых, словах.

Она сжала кружку, спросила:

– А можно с тобой, а? На охоту.

– На охоте лучше без людей.

Стыд кровью прилил к ее щекам, она опустила голову к столу: конечно, глупо было и думать.

– Сама пожалеешь ведь. Да и для тебя есть занятия и получше, – пожал плечами Моро.

Встал, поставил кастрюлю в раковину, кружку в кастрюлю.

– Какие такие занятия?

Моро обернулся на нее, остановил взгляд в паре сантиметров выше ее головы. Куннэй все думала, повторять ей вопрос, не повторять, услышал он, не услышал – она вдохнула, открыла рот, повторила про себя первое слово фразы…

– Увидишь. Ты главное, человек, не стесняйся, будь как дома, – вдруг сказал Моро и ласково, нежно улыбнулся. По-кошачьи.

Куннэй улыбнулась ему в ответ без уверенности, но с просьбой о пощаде.

***

– Главное – эт, человек, любовь, – сказал Моро, сжал пальцами топор и ласково приложил лезвие к бодро вращающемуся кругу точильного станка.

Куннэй неуверенно улыбнулась:

– Аг-га…

На всякий случай отошла на пару шагов подальше от него, и вовремя: от соприкосновения металла с абразивом разлетелся пучок искр.

– А это разве не опасно здесь? Тут же все такое, ну, знаешь…

Она повертела головой, от рассохшихся досок пола, к таким же доскам стен, между которыми густыми полосами текло теплое, ласково-желтое солнце, к стене аккуратно сложенных дров, одно к одному, с кусками коры, с подтеками смолы. Она вдохнула и, медленнее, выдохнула густой запах дерева, наконец, нашла нужное слово:

– Тут все очень легковоспламеняющееся, – сказала Куннэй.

– Да не ссы ты, – махнул рукой Моро, проверил пальцем остроту лезвия и снова приложил той же стороной. Провел по всей длине, от нижнего до верхнего угла, поднес к глазам. – Как будто первый дровник, ну в самом деле…

Куннэй очень хотелось кое-что ему сказать, но она не стала. Только вздохнула, смела рукавом опилки со стоящего рядом пня и села, положила подбородок на руки.

– А зачем нам топор?

– Нам? – поднял на нее глаза Моро, покачал головой, – ну что люди за люди… Нам-то незачем, а вот мне – нужен. Так, посмотрим-ка…

Отнял лезвие от круга, коснулся лезвия пальцем, удовлетворенно кивнул, а после стер футболкой оставшуюся на топоре кровь и приложил его другой стороной.

– Какой ты сегодня загадочный.

Он задумчиво смял подбородок, пожал плечами и ничего ей на это не сказал. Куннэй опустила голову чуть ниже на руки: тепло легло солнце на щеку, грело. Вдруг – она приподняла голову, заправила волосы за уши, села на самый край пня, так что выступавшая кора продавливала ее мягкие, здоровые ноги. Опустила руки между колен, глаза сощурила так, что солнце упало и отразилось от их второго дна.

– Слу-ушай, Моро…

– Гм? – подтвердил наличие слуха Моро, скосил на нее глаза, но тут же вернул, вновь занявшись топором.

– У меня возник… точнее, не то чтобы прям возник, не хочу, чтобы ты думал, что я об этом прям думала, потому что это вовсе и не так, но… но если, как сказал бы Ван, от эмпиризма шагнуть к идеализму, к умению мыслить теоретически, оно же, в некотором смысле, сослагательно…

– Я смотрю, наличие Ван-И все-таки оставило на тебе след.

– А в этом разве что-то плохое?

– Не. Мне даже как-то легче стало: его словоблудные таланты не пропадают бесславно, слушатель есть, все дела. Это… – он обнажил зубы в широком зевке. Среди искр, запаха металла и дыма Куннэй различила очертание длинных острых зубов, раздвоенного языка. Наконец, он закончил, – это обнадеживает.

– Специфическое у тебя представление о человеческих отношениях и его целях.

– Ну а то как же! – с гордостью сказал Моро, поднял над головой топор и словил блестевшим теперь лезвием луч остаточно, по-осеннему теплого солнца. Опустил, посмотрел ребром. Цокнул языком и вернул лезвие к станку. – Самое специфическое из всех представлений. Так что там хотела спросить? Не стесняйся, будь как дома, путник.

– Спросить? Да, спросить, причем гипотетически… да, верно, и хочу подчеркнуть: исключительно, слышишь, Моро, исключительно гипотетически!.. Мне стало интересно с научной… нет, какая тут наука: с обывательской точки зрения.

– Ага.

– Ну во всяком уж случае не с личной, я ведь порядочная, в конце концов, замужняя женщина… нет, девушка. Что-то я все глупости собираю.

– Ага.

По тону его голоса нельзя было понять, слушал он ее, не слушал – но Куннэй предпочла не отвлекаться на такие пустяки.

– Кхм-кхм-м, ну так вот: теоретически есть какие-то… так, дай подумать как сказать…

Вдруг Куннэй покраснела сложила вместе пальцы, затем полностью ладони, наконец, решилась:

– Итак…теоретически. А есть какие-то объективные причины невозможности союза между человеком и, ну, драконом?

Моро остановил станок, поднял на Куннэй серьезные синие глаза, глубоко вздохнул. Сказал:

– И это ты хотела спросить?

– Да. Так есть…

– Не, нету.

Куннэй открыла было рот и замолчала, забыв его закрыть.

По всем внешним признакам она определенно о чем-то крайне напряженно думала. Моро вернулся к своему делу, в тишине прошла долгая минута.

Две минуты.

Три.

– Что, неужели совсем никаких?

Он зевнул, на этот раз прикрыв рот плечом, после чего посмотрел на нее, улыбнулся:

– А что, без запретной невозможности и неинтересно, а, человече? Может, еще и наращиваешь экзотику? Сначала этнический китаец Ван-И, потом… ну, получается что я.

Моро довольно прищурил глаза и с душой воткнул топор на половину лезвия в пол. Куннэй вскочила, снова села, перекинула ногу через ногу, отвернулась от негг.

Не смотреть ему в глаза, не смотреть ему в глаза, не смотреть…

– И вовсе ты не причем, Моро. Говорю же, что теоретически. Сам подумай, это было бы логично: ты, все-таки, дракон, по всей видимости тысячелетнее существо и, опять же по всей видимости, принципиально отличной от людской природы, так что… ну, было логично предположить. А еще у тебя нет, не знаю, гарема с сотней наложниц, вот мне и стало интересно!.. Теоретически.

– Как у людей все просто: можешь – делаешь, так, а?

– Ну, я бы добавила еще хочешь. «Хочешь – можешь – делаешь»… вот так, да.

Моро молчал. Куннэй снова повернулась к нему: как и всегда, Моро был спокоен. Не спеша достал сигарету, поджег от газовой зажигалки (только сейчас Куннэй заметила, что на корпус был наклеен сине-алый дракон, бескрылый, китайского типажа), втянул и выдохнул дым. Вдруг ощерился, провел ногтем у первого премоляра, Куннэй прищурилась, беззвучно очертила губами несколько слов – вполне человеческие крупные зубы обратились в клыки, ноготь – в острый, с глубокой трещиной коготь…

– Что, интересное показывают?

Куннэй тут же затрясла головой, но поспешно остановилась, кивнула: «конечно, интересно». Но больше решила пока не всматриваться по соображениям вежливости. Моро вдохнул, выдохнул, сказал:

– «Хочешь, можешь»… если бы все было так просто, эть! А питание? А медицинское сопровождение? Гаре-ем!.. Ну, человече… За, как ты предположила, тысячелетние существование я кое-что в этом понял, так что… Эх, да что тебе говорить. Кстати, а насколько твой вопрос, того, теоретический?

– Полностью теоретический, – сказала Куннэй и услышала, как бьется огромное, беспокойное сердце в обоих ее ушах.

– Ну, это твое дело.

Он сжал сигарету между зубов, легким движением могучей руки вынул топор из досок пола и, казалось, с принципиально новым усердием провел лезвием по станку. Куннэй глубоко вздохнула. Спросила:

– А топор все-таки зачем?

– Мне зачем топор?

– Тебе.

Моро пожал плечами и не посмотрев на Куннэй, с непроницаемым лицом ответил:

– У мужчины таких личных вещей не спрашивают. Понимаешь, к чему веду?

Куннэй сузила глаза, посмотрела на Моро. Моро поднял брови, посмотрел на Куннэй. Она наклонила голову – но на полукивке повела головой из стороны в сторону:

– Не-а.

Моро пожал плечами, улыбнулся ласково-ласково и ничего не сказал. Последний раз провел лезвием по станку, жестом попросил ей дать еще вон тот топор, поменьше – и аккуратно приложил и его к кругу, и в синих глазах отчетливо мелькнул металлический, кровожадный блеск.

Одна особо бойкая искра отлетела, упала на пол рядом с ногой Куннэй и потухла, оставив пятно на доске.

***

День был просто чудесный.

Совсем по-весенному, – казалось, прощально, – светило солнце, таял свежий белый, скудный до прозрачности снег. Тонкие, совсем нагие березы сменились елями, соснами, кедрами, и небо над головой становилось все меньше: его замещала зелень. Вечная, пышно-темная зелень… Куннэй запрокидывала голову, смотрела вверх, на неровный кусок ясного неба, прижимала к груди вверенный ей моток веревки.

Красиво.

– Не отставай, человече.

Моро шел впереди. Непринужденно время от времени подкидывал то вместе, то поочередно два наточенных топора, ловил. Подкидывал выше – и снова ловил.

– Не отстаю я, не отстаю.

– Веревку не посеяла?

– Нет.

– Вот и славно.

Куннэй кивала, улыбалась и судорожно вспоминала молитвы.

– Оп-ля! – басово воскликнул Моро, особенно весело кинул топор, и тот застрял в ветвях в пяти метрах над ними. – О, как интересно получилось.

Моро остановился, перехватил рукой второй топор и задумчиво почесал бороду. Куннэй подошла, встала по левую руку от него, подняла голову вверх.

– Разве?

– Ага.

– Довольно высоко, – сказала Куннэй. – Жаль.

Моро повернул к ней голову, задумчиво посмотрел сверху вниз. Это было неизбежно: она определенно отставала в своем развитии примерно на двадцать пять сантиметров и не менее чем на шестьдесят килограмм чистого достоинства.

Куннэй скосила на него глаза:

– Я что-то не то сказала?

– Не, ничего, – сказал Моро. – Ну что, как достанем топор?

– Дай подумать… может, я залезу и попробую столкнуть… то есть, ты тоже можешь попробовать залезть, но ветка довольно тонкая, так что может обломиться, и поэтому… а еще у нас зачем-то есть веревка, так что…

– Все мимо. Отойди, пожалуйста.

Она кивнула, сделала шаг назад, и Моро ударил кулаком по стволу: могучая дрожь прошла по земле, гулко и жалобно она отдалась в кронах сосен и елей – и топор упал и вонзился в мягкую от воды и мха землю туда, где минуту назад стояла Куннэй. Моро его поднял, отер о штаны и вновь пошел вперед, теперь уже не выпуская из рук.

– Какой же ты…

Куннэй не договорила, а Моро ничего не услышал. Или сделал вид, что не услышал.

И чем дальше они шли, тем темнее, гуще был лес, реже – бледно-желтые пятна солнца. Не слышно стало птиц. Только шелестела земля под его и ее шагами, только холодом дышала тьма от готовящейся к зиме земли. Моро шел быстро, не оглядывался на нее, и Куннэй приходилось смотреть в оба, чтобы не отстать и не остаться один на один с бездонно-безмолвным лесом. Ели совсем остались позади, начались пушистые, с далекими вершинами, с тяжело-мягкими ветками кедры.

Зачем же все-таки топор? А веревка? Зачем же?..

Но спрашивать Куннэй не стала. Почему-то – не стала.

И когда солнца скрылось, когда холод отчетливо осел на землю и на кожу Куннэй – только тогда Моро остановился. Он молча отдал ей топор, тот, что поменьше, отошел на шаг. Моро долго посмотрел ей в глаза, замахнулся и…

Куннэй закрыла голову рукой, другой – сжала топор, зажмурилась, жалея о своей короткой глупой жизни, о том, что уехала из дома – вся жизнь кувырком, в одно мгновение пронеслась перед ее глазами: бабушка, дом, Ван-И, город, Моро; и все показалось бессмысленным, жалким, и все-таки она более отчаянно, более ярко, чем когда-либо, поняла, что она была так близка к тому, чтобы понять, чтобы стать ближе к тому, что ей действительно…

Лезвие с глухим стуком вошло в толстый ствол дерева.

– Ты совсем дура, а, человече?

– Что?

Она открыла глаза, не убирая руки от головы: Моро покачал головой, размахнулся и еще раз с силой ударил по дереву. Куннэй моргнула, осознавая происходящее. Еще раз моргнула.

Ой.

– Ты что подумала, а? Дуэль на топорах на лоне природы?

– Я? Подумала? Не-ет, что ты, какой подумала, то есть… конечно, нет, в смысле… – Куннэй улыбнулась, повела руками в воздухе, словно пытаясь нащупать дальнейшие слова. Вдруг топор выпал из ее руки, глухо ударился о землю. – Ой, как неловко получилось-то… Прости, пожалуйста.

Моро усмехнулся, потрепал ее по голове тяжелой рукой:

– Ничего, человече, на этот раз ты прощена. Вообще дуэль на топорах – отличная идея, но ты явно недостаточно достойный для этого противник.

Он убрал руку с ее волос, перехватил топор.

– Да и Ванька бы расстроился, а?

– Д-да… пожалуй.

Моро кивнул, замахнулся и с силой опустил топор на ствол. Лезвие вошло глубоко, параллельно земле. Он уперся ногой о ствол, вынул топор, замахнулся…

– А мне что делать?

– А кстати.

Моро замер, воткнул топор чуть выше сруба, взял веревку из рук Куннэй, отмотал кусок, сжал конец в зубах. Вдруг налетел ветер, на глаза Куннэй набежали слезы, Моро смазался, растворился – и в следующую секунду кедр был обвязан веревкой вокруг ствола, чуть выше нижнего уровня веток.

– Держи, иди во-он туда и тяни на себя, понятно?

– Зачем?

– Будешь страховать. И подпевать.

– Что?

– Иди-иди уже. Кстати, крикни, как дерево начнет падать, лады?

– Лады.

Моро махнул ей рукой, мол, «иди уже», повел плечами, скинул куртку, обнажив крепкие руки и волосатую под тонкой майкой грудь. Вытащил из ствола топор, замахнулся, вдохнул так, что натянулась майка под животом и грудью и…

– Эх ду-у-убинушка-а-а, ух!.. – с силой опустил топор, вынул, замахнулся, – ухне-ем.

Куннэй обошла дерево, так, что за широким стволом она и не видела Моро, но все так же отчетливо слышала его громкий, низкий и удивительно чистый голос. Она уперлась ногами в мягкую от палой хвои землю, как могла крепко сжала веревку, надула щеки.

– Эх зеле-еная са-ама пойде-е-ет…

Бойко вошел топор в ствол, отлетели щепки. Моро замахнулся, ударил снова, уже не параллельно, а под углом и чуть выше предыдущих надрубов.

– Поде-ернем, поде-ернем, да ух!.. – вогнал, с чувством замахнулся. – ухне-е-ем.

– А оно на меня не упадет? – робко спросила Куннэй, напрягая слабое горло.

– Не должно, – безмятежно ответил Моро и ударил с новой силой. – Как, запомнила слова?

– Запомнила… кажется.

– Славно. Ну, давай: эх, ду-у-уби-и…

И к его басу присоединился тихий, высокий голос Куннэй:

– …би-инушка ух!.. нем.

– Эх зе-еленая са-ама…

– …пойде-ет…

Но с каждым новым ударом, с новым слогом она чувствовала, как давно забытый ей трудовой азарт вливается в ее тело, как крепнет ее голос, как врастают ноги в землю и руки – в веревку, которую она держала.

Все глубже Моро вгонял топор, отлетали клинообразные куски дерева, вырубаемые им – и вдруг раздался треск. Веревку в руках Куннэй дернуло вперед, вырвало, и она видела, как далеко-далеко, словно бы вязко качнулась верхушка дерева, накренилась в сторону подруба…

– Моро! Оно падает, Моро!

Он прервался на половине строки, по земле и к небу пронесся горячий, странный ветер…

«Взлетел», – поняла Куннэй и подняла голову, туда, где он, конечно, должен был быть. Туда, где она его не могла видеть, не сейчас. Туда, где за падавшей многотонной громадой дерево открывалось небо…

Кедр упал. Тяжело качнулись ветви, раздался треск, она закрыла уши – и увидела, что Моро, блестящий от пота, счастливый, стоял рядом с ней. Он выдохнул, горячий пар его дыхания застыл в воздухе. Сказал:

– Что-то я перестарался, а?

– Разве?..

– Ага. Не должно оно… фу-ух… того, само падать.

Тяжело вздымалась грудь Моро, от него остро и пряно пахло потом, но глаза блестели – он радостно, прямо смотрел на Куннэй, и она чувствовала, как в эти минуты она близка ему.

– Зато… – Куннэй неуверенно улыбнулась, встретилась с ним глазами, – зато как упало, да?

– Отлично упало, чуть не сдох.

Моро рассмеялся и тяжелой рукой дружески, братски прижал ее плечи к себе.

– А ты начинаешь мне нравиться, человече.

Ей стало тепло-тепло, легко от его слов, грудь наполнилась дрожью. Она снова перевела взгляд на дерево, величественное, тяжелое, теперь – поваленное, сладко пахнущее свежей, голой древесиной.

– С-спасибо.

И все же Куннэй подняла руку к его руке, попыталась убрать пальцы с плеча, такие теплые, крепкие пальцы – и Моро тут же отпустил ее, отвел глаза. Он подошел к дереву, достал куртку из-под одной из ветвей, натянул на еще мокрые, остывавшие руки, спину.

И вдруг Куннэй поняла, что солнце уже клонилось к закату. От этого ей стало очень, необъяснимо грустно.

Наверное, потому что завтра еще до рассвета Моро уйдет.

Она потрясла головой, отгоняя эту мысль, спросила:

– А теперь… что с ним делать?

Моро достал сигарету, подпалил ее от зажигалки, затянулся… Пожал плечами:

– Да ничего не делать. Этот кедр ждет гниение, передача своего телу тем, продолжение жизни в телах других, ну и все в таком духе. Ты как, плавать умеешь?

Куннэй долгую секунду не знала, что и сказать. А после:

– Слушай, но… как же так можно, Моро? Зачем все тогда? Зачем мы…

Но Моро махнул рукой, перебил:

– Во-первых, изъятие этого дерева на строительные или другие какие нужды ударило по местной этой… как ее… экосистеме. А так – червячки всякие будут рады, личинки, грибы…

В глазах Куннэй отчетливо читалось простое слово «неубедительно», так что Моро продолжил:

– А во-вторых, потребность в материальной цели ограничивает. Вот доживешь до моих лет… хотя не, не доживешь, – он усмехнулся, затянулся, выдохнул. – Не хмурься ты, а? Ну так что, плавать-то умеешь?

– Да.

– Вот эт хорошо. Поплаваем сегодня, значит. После хорошей работы всегда хорошо бывает поплавать.

***

Знакомая тяжелая дверь, шаг за порог – и под ее ногами была свежая трава, а вокруг – пропитанный искусственным желтым светом, напоенный запахом цветов и влагой теплый воздух оранжереи.

Вот мы и снова здесь. Вдвоем.

Куннэй покраснела, но тут же отбросила такие мысли, – нет-нет, да ни в жизнь, друг-моего-друга и не более! – и уверенно шагнула дальше, туда, где рябью отражались лампы на глади искусственного пруда. Моро зашел следом, плотно прикрыл дверь и тут же, у порога, снял с ног ботинки, носки, закатал штаны до колен, обнажив волосатые, с крупными тяжами мышц, икры, и уже голыми ступнями пошел к воде.

Между травой пробились корни, обвили его стопы и тут же набухли, вытянулись вдоль земли – Моро потрепал их, сказал:

– Но-но, что, уже соскучились? Экие вы тва-ари…

Он подошел к дереву, – трава не распрямлялась за ним, а ждала, хранила его следы, – ударил ладонью по стволу.

– Ну, шельма! Ну что, Куня, хорош?

Он кивнул на дерево, на его лопнувшую в нескольких местах кору, обнажавшую белый, блестяще-липкий от смолы и сока ствол.

Наверное, ядовитый.

– Д-да, – неуверенно сказала Куннэй, подошла к Моро ближе, стараясь наступать на как можно более голую землю. Напрасно: за ней никто не тянулся. Ни корня. – Милое деревце.

– Деревце, говоришь?

Моро улыбнулся, потрепал рукой по густой листве над головой и, чуть погодя, достал сигарету из кармана, поджег и легкими, пружинящими о землю шагами подошел к ней.

– Просто деревце? Что, не видишь ничего такого?

Он выдохнул, и в облаке дыма она едва различила острые клыки, раздвоенный язык…

– Не вижу, – сказала Куннэй. – Говорила же, мог бы и запомнить.

– Да-да, помню я… дым.

Сжал ее плечо, кивнул в сторону дерева, тоскливо-приветственно тянущего руки к Моро, к своему хозяину, а после втянул и вытолкнул сквозь зубы сигаретный дым совсем близко от ее лица, так, что она чувствовала щекой тепло его щеки.

– Эн-н-на… – протянула вполголоса, отыскивая резонанс с воздухом, с удушающим запахом.

И дым перед ее глазами растянулся и застыл в тощем, возвышавшимся над деревом… нет, идущим прямо из него силуэтом человека. Безротого, с огромными, поросшими зеленой плотью глазами, с руками, корнями уходящими в землю.

Они тянутся к Моро. Иччи… нет: это демоны, абаасы.

Она застыла, повернула голову к Моро. Он размял шею, шагнул в дым – тот застыл чешуей на гибко-длинном теле. Она видела его нечетко, он просвечивал, волнами сливался с воздухом и все-таки оставался различим, хотя бы штрихами. Дракон изогнулся дугой, разрезал воздух и обвил тонко-скроенного древесного духа. Они были повсюду: там, здесь, у самого края глаза – она полу-видела, полу-чувствовала нечеловеческое, странное, чужое присутствие. Куннэй подняла голову, встретилась с глазами сначала Моро, затем…

Человек?

Куннэй нервно вдохнула и вдруг закашлялась, рукой разогнала остатки дыма, меняя его скорость и характер движения, а значит – теряя и связь. И когда Куннэй открыла глаза, стерла запястьям выступившие от дыма на темных глазах слезы, Моро был уже просто Моро.

Он соскочил с неба на мягкую траву, и стоял теперь между ней и тихим, вяло в безветрии шевелящим листвой деревом. Плюнул на пальцы, затушил сигарету и убрал в карман.

– Ну, вот и познакомились. Хороши, а?

– Очень. Они?..

– Да так, мои приятели. С той стороны.

– Однако. – Куннэй присвистнула, запрокинула голову: но над деревом была только пустота, блеск стеклянного купола чуть дальше. Ничего. Она знала, что даже если, скажем, бросить камень, то он ни за что не зацепится. И все-таки… – Слушай, Моро, а эти твои, ну, приятели не опасны? Для людей там, а?

Он махнул рукой.

– Да не, милашки же, – только и сказал Моро.

Прошел мимо Куннэй, встал у берега, вдохнул глубоко, всей грудью, шумно выдохнул. Расправил пальцы на ногах, сгреб ими песок, мелкую гальку у берега, снова расправил, цокнул языком.

– Хорошо жить, и жизнь хороша.

И вдруг страх в сердце Куннэй пропал, стал далек, даже смешон, стыден ей: ничего не случится рядом с ним. Ни за что не случится.

– Драконы приносят удачу, – полушепотом, не осознавая слов сказала Куннэй. Улыбнулась.

– Что ты там говоришь, человече?

Он обернулся на нее, посмотрел своими веселыми, чистыми, как небо, глазами, все еще казавшиеся ей странными на суровом бородатом лице. Куннэй улыбнулась ему, сказала:

– Ничего, змий. Слушай, ты иди без меня, а я, может… так, по берегу поброжу.

– Зря. А чего так?

– Ну, видишь ли… не голой же плавать, в конце концов.

Моро пожал плечами:

– Почему нет? Как по мне, лучшая форма одежды – ее отсутствие. Эх, было время… Ну, ты как знаешь, человече.

Она пожала плечами и, вдруг почувствовал жар у щек, опустила голову, так, что тяжелые черные волосы закрыли лицо и лоб. Куннэй подняла к себе ногу, потянула вниз молнию на ботинке: та поддалась не сразу, была упертой, но Куннэй – еще упертее. Скинула первый ботинок, затем второй – стянула носки, закатала брюки высоко на бедра – и по колено зашла в воду, холодную, но приятно-холодную.

– А здесь тоже живут твои… приятели?

– Где, в воде? Не, здесь живу только я, – сказал Моро. И добавил, – Периодически.

Одним движением он стянул с широкого торса майку, липкую от остывшего пота, развязал узел на штанах. Куннэй отвернулась. И только слышала плеск, и легкие брызги упали на ее футболку, остались темными точками. Отвернулась, досчитала до десяти:

Раз… два… три…

И повернула голову: Моро гибкими, сильными движениями плыл к середине гладкого озера. Вскидывал руки, ронял их, поднимал белые брызги, пену – она тянулись за ним белыми полосами, но распадалась, таяла…

Безмятежность.

Куннэй зашла чуть глубже, расставила пальцы, погрузила ладони в воду, зачерпнула, умылась, снова зачерпнула, обмыла шею, намочила волосы, ворот – поежилась… И вдруг вернулась на берег. Не отрывая взгляда от Моро, теперь такого маленького, едва видного, она парой суетных движений стянула брюки из плотной ткани, кофту, не с первого раза, но потянула и разъединила крючки на замке лифчика, набросила волосы на плечи, сняла, но тут же вернула на шею костяного идола. Напрасно: все равно на нее никто здесь не смотрел.

Разве что приятели Моро.

Эта мысль показалась ей даже забавной. Но тем бодрее она наступила на камни, побежала, раздвигая сильными ногами плотную прозрачную воду, наконец, оттолкнулась, вдохнула, сжала зубы в предчувствии холода – и с головой нырнула вперед. Сначала неловко, привыкая к воде, но после – плавно и ленно она поплыла вдоль берега. Она плыла, а вода смывала с нее грязь, пот, беспокойство, усталость…

Куннэй перевернулась на спину, погрузила уши в воду: чернилами растеклись ее волосы. Куннэй не слышала ничего – ни плеска движений Моро, ни шелеста листвы, ни своего дыхания, а только глубокий, спокойный гул невидимых, но слышимых течений воды вокруг нее. Открыла, но тут же сощурила глаза: лампы светили так ярко, что она ничего не могла заметить, кроме пятен их света, и еле различала небо выше, там, за стеклом купола. Она зажмурилась, подала вверх живот, грудь, так, что соски показались над поверхностью и их холодом обнял воздух. Куннэй расслабила спину, опустила ноги глубже, оставив только голову, шею…

Полная безмятежность.

Руки стали тяжелыми, она перестала ими двигать, застыла. Зажмурилась… Вдруг лампы погасли, кончился день – и для нее, и, прежде всего, для зеленых приятелей Моро, и когда неровные пятна, отпечатки ламп на сетчатке ее глаз рассеялись, Куннэй увидела закат: бледно-розовый, растянутый по редким облакам – и облака, и уходящее солнце отразились в воде, скрыли под собой ее тело, так, что осталось только лицо. Она вдохнула, выдохнула…

И через зыбкую, плотную бесконечность солнца не стало видно, небо перестало быть розовым, стало серо-голубым, предсумрачным. И ее плеча кто-то коснулся:

– Ты что, заснула?

– А?..

От неожиданности Куннэй взбрыкнула ногами, не почувствовав дна – тут потеряла баланс, нырнула, вода обожгла ее нос и горло, но чьи-то горячие руки сжали ее подмышками, больно прижав левую грудь, рывком дернули вверх. Она с шумом вдохнула, закашлялась, отерла залитые водой глаза руками:

– Ты… совсем дурак, что ли?

– Сама дура, утонешь ведь.

Конечно, это был Моро. Наконец, проморгалась, посмотрела на него, едва различимого в полумраке сумерек и жжении глаз. Она чувствовала, как там, внизу, перетекала вода от мерных движений его ног и вдруг ей стало неловко, к щекам прилила кровь.

– Ладно, дура. Отпусти только, больно же.

– А сама доплывешь?

– Я не…

Теплые руки исчезли, холодом к ее коже снова прилила вода – Куннэй задвигала онемевшими, сонными ногами, но было так ленно, холодно… Секундное колебание – и она схватилась за Моро, скользкого от воды, сжала чуть выше локтя его горячую руку.

– Не доплыву, – сказала она. – Поможешь?

Моро посмотрел на нее: горели голубым его глаза, так странно, не по-человечески. Кивнул.

– Ладно. Держись за шею. И не дыши.

Куннэй хотела переспросить, но только глубже вдохнула, закинула тонкие руки его на шею и сжала, прильнув грудью к его горячей спине.

Моро отвел руки, и он нырнул, утянул ее за собой… Они плыли у самого дна, и Куннэй видела в слабых, голубых отсветах проникавшего сюда света блеск чешуи мощного, отталкивающегося от воды и повторявшего ее течение собственными изгибами тела.

Наконец, ее коленей коснулась земля, оцарапала галька. Дракон исчез под ее руками, распался в водяной поток и ветер, как только она подняла голову над водой и судорожно вдохнула. Убрала волосы с лица, встала, подставив нагое тело казавшемуся холодным воздуху.

Шаг, еще шаг – и Куннэй упала на траву и песок, вдохнула полной грудью, снова убрала волосы с глаз: рядом стоял Моро. Снова человек-Моро. И на его коже блестели оставшиеся капли воды, соединялись в ручейки, цеплялись за волосы на теле.

– Тебе не холодно?

– Я же змий, а? – сказал Моро, потряс головой, сбрасывая воду. Совсем по-собачьи. – А вот тебе лучше будет вытереться, заболеешь еще. Умрешь… ну, как вы там, люди, обычно делаете когда не надо.

Она усмехнулась, села… И вдруг Куннэй, спохватившись, прижала руки к мягким, со сжавшимися от холода сосками грудям, опустила голову.

А ведь мне не стыдно. А ведь я так, приличия ради.

– У тебя есть тут какая-то одежда?

Моро не ответил ей, вдохнул, – мучительная минута, его шаги, шелест, – и через пару минут он протянул ей полотенце и тяжелый, аккуратно свернутый халат.

– Полагаю, сгодится.

Куннэй кивнула: сгодится.

И пока она поспешно растирала холодную воду по коже, пока заворачивалась в огромный, явно не по размеру ей халат, Моро толкнул дверь и на траву, прямо к ногам Куннэй упал длинный прямоугольник света.

– Приходи на верхний этаж, фильм смотреть будем. Есть хочешь?

– Да.

– Ладно. Поняла куда идти-то, а, человече?

– Поняла.

Моро прикрыл за собой дверь и ушел, не обернувшись. А вот Куннэй смотрела ему вслед и чувствовала, словно упустила что-то важное, очень важное, но и сама не знала, что именно. Подняла голову к куполу, прислушалась к странно в безветрии оранжереи шелесту листьев: совсем скоро наступит ночь.

***

Чай был черный, с сахаром, бутерброды – простые, но вкусные: колбаса, масло, хлеб. Ужас как вкусные, самые вкусные на свете, хотя Куннэй и знала, что дело не в них самих, не в этой колбасе и не в этом хлебе: дело в лесе, в озере, наконец, в самом Моро.

Она жевала увлеченно, стараясь, чтобы крошки не падали на полы временно-ее халата и на красную кожу кресел, но они все как-то туда попадали, и Куннэй поспешно стряхивала их рукой, тут же отпивала чай.

– Все то же сегодня смотрим?

– Ага.

– А какую серию?..

– Очевидно, вторую.

Куннэй кивнула, с усилием запихала последний бутерброд, раздув щеки, прожевала, проглотила и приготовилась смотреть.

Они сидели на одном ряду, через кресло: между ними были тарелка из-под бутербродов, кружки с чаем. Куннэй говорила не ставить туда, мол, разольется все – но не разлилось. Она мельком, как будто бы невзначай посмотрела на Моро, а тот, свежий, в чистой футболке, с блестяще-мокрыми волосами, смотрел на экран.

И она смотрела, как он.

Циферблат отсчитал от десяти до нуля, исчез, сложились в надпись белые буквы: «центральная киностудия детских и юношеских фильмов имени М. Горького», и откуда-то издалека хрустально и точно возникла знакомая мелодия.

Началась вторая серия.

Куннэй повернула голову: Моро был красив в этом белесом, отраженном свете. Во всем нем была какая-то даже удивительная для него одухотворенность. В который раз она подумала, что, пожалуй, никогда не сможет понять Моро. А значит, не стоит и пытаться.

– Не отвлекайся.

Куннэй надула щеки, скрестила руки на груди, задрала голову к экрану, на котором Отто фон Штирлиц, также известный высшему советскому командованию как Максим Исаев, клал в камин скомканный конверт и смотрел, как чернеют его сгибы в пламени.

Она смотрела, сначала – прикладывая усилия к тому, чтобы не отвлекаться, чтобы преодолевать сон, а после – легко. Привыкла. Несколько раз, – когда Штирлиц расставлял пешки на шахматной доске, когда Мюллер оправлял рукава пиджака, окруженный серо-бетонными стенами казематов, наконец, когда пастор слушал далекое от земли и от ее сует пение сыновей органиста, – Куннэй оборачивалась на Моро, но тот смотрел не отрываясь, очень пристально. Это было странно, ведь он точно смотрел не первый раз и, наверное, даже не второй, но все-таки…

Во всем этом была какая-то загадка. И Куннэй смотрела дальше.

Наконец, в серой воде утихла рябь, зыбко отразилось такое же серое небо, черные линии по-весеннему голых ветвей. Титры. Тишина.

Только теперь Моро потянулся, широко зевнул, оперся руками о подлокотники и встал.

– Ладно, я спать пойду.

– Хорошо, – вполголоса сказала Куннэй, тоже встала, поправляя на груди свой… нет, его халат. – И я пойду. Халат я постираю, кстати, а то…

Моро повернул к ней голову, внимательно посмотрел:

– Это зачем?

– Ну, я просто…

– Давай без этого. Не любишь же неловкие ситуации, а?

Куннэй улыбнулась, хотела, видно, что-то сказать, коротко вдохнула… и замерла. Не стала. Только долго, испытующе посмотрела на него.

Завтра ты уйдешь.

Может, и Моро об этом подумал, и потому как-то неуверенно, криво улыбнулся, сказал:

– Не умри ты тут завтра-послезавтра без меня, а то перед Ванькой неудобно. Такой он хороший парень все-таки, Ванька.

Она кивнула, опустила голову: и зачем он только о Ван-И?.. И вдруг вдохнула, подняла голову:

– Но я…

…шорох, тень у края глаза – и никого уже не было ни перед ней, ни за ее спиной. Моро ушел.

– …я могла бы пойти с тобой. Завтра.

Только у потолка щелкнул и совсем затих кинопроектор ей в ответ.

День четвертый

На следующее утро дом и впрямь был безукоризненно пуст. Куннэй не любила одиночество. Оно нагоняло тоску, тревогу, совсем немного – паранойю.

Она спускалась по лестнице, слушала свои гулкие шаги, говорила себе:

– Так-так, Куннэй, не впадай в уныние: тебя ждут восхитительные… эм-м… неопределенное количество дней, совершенно лишенных какого-либо человеческого общества. – шаг, еще шаг… и, чуть погодя, добавила, – И нечеловеческого, впрочем, тоже лишенные. Эх, да что я…

Вдруг замолчала, сжала в кулаке идола у шеи, обернулась рывком: кто-то здесь был, смотрел на нее. Куннэй знала.

«Кто-то с той стороны», – и от этой мысли стало холодно и жутко.

И все-таки она взяла себя в руки: вдохнула, выдохнула, одернула свитер. И пошла по лестнице, все быстрее и быстрее перебирая ногами по холодным ступеням. Лестница кончилась, она прошла до кухни, поставила чайник.

Газ горел в свете дня прозрачно, едва видно. Она поднесла к нему ладонь, приложила к блестящему боку чайника: теплый.

Может, Моро его уже сегодня грел.

Она улыбнулась этой мысли, положила голову на руки: такая простая, глупая мысль, а приятная. Почему-то очень, очень приятная. И продолжила смотреть на огонек там, под чайником, слушала шорох огня.

«– Слышишь, балам, как огонек дышит? У него душа есть, он твой друг, помощник твой.

– Какая такая душа? А он о чем-то говорит мне, а?

– А ты слушай, балам, слушай…»

Как и всегда, она помнила только всякую ерунду. И вдруг Куннэй почувствовала холод на спине, огонек чуть затих.

Кто-то здесь есть.

Замерла. Аккуратно повернула ручку на плите, дождалась, пока в чайнике исчезнет поднявшийся внутри пузырьками пара гул, говор. Но по мере того, как наступала тишина, в ней все ярче говорило предчувствие – давили стены, потолок, мебель, оставленная без хозяина, весь дом, оставленный без хозяина… Куннэй бросилась к окну, рукой нашарила ручку, сжала, надавила вниз, на себя – по-зимнему морозно из окна на нее дыхнула осень, тишина разбавилась ветром и далекими голосами птиц. И снова – дом как дом. Куннэй глубоко вдохнула, выдохнула:

– Что-то ты становишься нервной, Куннэй.

Она хотела закрыть окно, но опустила руку: потом. Вернулась к столу, снова зажгла от спички газ под чайником, выдвинула первый ящик, второй… Наконец, нашла: пачку лапши, пару десятков банок мясных и рыбных консерв, соль, сахар, одинокое в холодильнике молоко, банку груздей, банку гвоздей, несколько коробков спичек, а также – ручку с пустой в клетку тетрадью. Отодвинула стул, протерла стол, открыла тетрадь, расписала ручку быстрой косой спиралью и, старательно выводя буквы:

«План дел на сегодня:

1. Приготовить завтрак

2. Употребить приготовленное

3. Оздоровительно погулять

4. Позвонить Ван-И

5. …»

Оторвала руку, с минуту помедлила: было что-то еще. Что-то важное. Но… Встряхнула головой: нет, никаких «но»! Слишком мучительно чего-то не знать, слишком глупо – не хотеть знать. А потому она вернула ручку, и:

«5. Что-то узнать о Моро. Хоть что-то».

– Хорошо, что никто этого никогда не увидит, позор-то какой.

Хотела зачеркнуть, смять листок и выбросить, но – не стала. Дописала ниже:

«К выполнению приступить немедленно, соблюдая всю осторожность и произвольную очередность».

И через двадцать минут сорок пять секунд она вполне спокойно и целеустремленно пережевывала и глотала лапшу с крупно порезанными солеными груздями, запивала чаем с молоком.

А после взяла спички, вытолкнула пальцем лоток, вытянула за головку одну, но покачала головой: конечно, не здесь. Почему-то она твердо знала, чувствовала, что этот камень, дерево этого стола, любой иччи любой вещи здесь не знает ничего о Моро.

Куннэй сунула спичку обратно, коробок – в карман, вышла из кухни и методично, метр за метром, комната за комнатой, стала мерить шагами ворс ковров, открывала серванты, доставала из них тонко-хрустальные, отлитые из двух цветов стекол вазы и грубые, костяные кубки, разворачивала свернутые в трубы холсты, сложенные стопками черно-белые, реже цветные фотографии – на них были люди и места, которых она никогда не видела, которые ничего не говорили ей. Мужчины, женщины, старики, дети, помимо – множество странных, напоминавших древних языческих богов тварей в шерсти и чешуе, с мягкой грудью под чешуей и шерстью… Многие рисунки были небрежными, явными и часто неумелыми срисовками, отпечатками – и все-таки под кончиками пальцев, по дрожи в груди Куннэй отчетливо различала дыхание Времени.

Но Вещи молчали о своем хозяине. Вещи были мертвы.

И тогда она сворачивала обратно, складывала все так, как оно лежало ранее, вытирала о штаны остававшуюся на руках сизую пыль, шла дальше.

Дом был полон Вещей. Она перебирала, смотрела на них методично, стараясь угадать хоть в чем-то личность их владельца – но не видела и не угадывала ничего. И чем дольше она шла, тем тверже знала, куда ей следует идти.

Туда, где друзья.

***

Ноги Куннэй приятно и ласково холодила синеватая трава. Грело плечи и вороные косы искуственно-желтые, искусственно-прямоугольные солнца: Куннэй стояла посреди оранжереи. Снова.

– Вы многое знаете о своем хозяине, правда? О своем… друге.

Деревья ответили шелестом, трава набухла, вытянулась, но только лишь: она не разобрала слов. Она опустилась на колени, старалась сосредоточиться.

– Простите, я давно не говорила с… подобными вам. Даже слишком давно, все как-то в моей жизни было ужасно далеко от этого, то одно, то… другое. Моро прав: говорить совсем не то, что видеть. Прошу, не сердитесь, если скажу что-то не так, я ведь… знаете, я ведь так хотела уехать подальше от дикости, от тайги, хотела в город, думала, вот, где настоящая жизнь, но сейчас… все обернулось как-то глупо. И пусто.

И вдруг замолчала, вскочила на ноги.

Да о чем это я! – Нет, это ничему не поможет. Глупо.

Коробок спичек в ее руках был наполовину пуст, с почти стершейся наждачкой сбоку, но – лучшего не было. Она зажгла спичку, смотрела, как сжимается и чернеет дерево в ручном пламени. Секунду – обожгло пальцы…

– Ай-йш… – резко втянула воздух через зубы, поморщилась от боли.

Бросила, загасила ногой, взяла вторую, напрягла горло, выдохнула с длинной вибрацией:

– Ый-йя… ый-йя… ый-йя… – гортань и нос зудили с непривычки, но она продолжала, наконец, нашла нужную частоту.

«Ты должна чувствовать, Куннэй, что говоришь не ты, а то, что за тобой, то, что внутри тебя – только так и говорят духи. Так говорят и иччи, и арайыы, и абасы», – будто слышала она вновь далекий, родной, так знакомый ей голос бабушки.

Она сбросила последний слог, коротким рывком втянула воздух, вытянула губы – звук сжался, распался на ее голос и иные, тонкие, похожие на птичьи голоса. Она уцепилась за один, заглушила прочие, и он резонансом отразился в голове:

– Йу-йу-йу… йои-йои-йои-и…

Чиркнула спичка, вырос огонь – Куннэй тряхнула кистью, погасила его. И от тонкого, наполовину изуродованного тела спички потянулись тонкие ленты дыма. Они смешались с голосом Куннэй, стали плотнее, гуще, наконец, легли тенью на пруд, на траву, на стволы и кроны деревьев перед ее глазами, и среди дыма непривычно отчетливо и до ужаса материально проступили огромные, длинные, похожие на людей силуэты.

Они стояли среди деревьев, срастались с ними своими длинными, похожими на ветви гибкими кистями, шевелились на головах темные от налипшей земли корни-волосы, блестели тонкие, спящие на безротых лицах глаза. Снова зашелестели деревья, обрушился ветер, которого не было и быть не могло в крытом куполе оранжереи:

– Человек… зачем приш-шел, человек… что ты возьмеш-шь от нас, человек, что сможеш-шь дать взамен?..

Их упругие корни, взрыхлив землю, проросли, вытянулись из земли и обвили ее щиколотки. Но успокаивающе и нежно потеплел идол на ее груди: «не бойся, Куннэй». И она неловко с непривычки, но вполне разборчиво вплела в вибрацию своего и не своего голоса слова:

– Моро диэн-н киһи туһунан-н тугу бил-лэҕин-н? [якут. Что ты знаешь о человеке по имени Моро?]

Сильнее впились корни в ее ноги, оплели дальше, на второй круг, поднимаясь к коленям:

– Она спраш-шивает про Моро… Моро… Как она может спраш-шивать про Моро?.. Моро…

Куннэй втянула носом воздух, на секунду сжала зубы, но вновь спросила, не меняя интонации, смотря в звериные, а может, и вовсе не живые глаза духов перед ней:

– Моро диэн-н киһи туһунан-н тугу бил-лэҕин-н? [якут. Что ты знаешь о человеке по имени Моро?]

Они не могли не ответить. Куннэй знала это. И не могли соврать. Снова раздался шелест, и она отчетливо, почти без усилий различала в нем слова:

– Моро – не человек, он наш-ш хоз-зяин, хоз-зяин этой земли, многие, долгие года, сотни лет – хоз-зяин… хоз-зяин… Моро – з-змей… з-змей… Моро стал жить среди людей, Моро принимает облик подобный им, чтобы они считали себя равными… равными ему… но он не откажется, он не может отказаться от своей сути, от своей природы… И он вернется, вернется к ней, к сути…

Вдруг голоса стали далекими, начали тускнеть глаза высоко над ее головой. Куннэй спохватилась, зажгла и потушила вторую спичку, вдохнула в дым голос, и снова так же четко слышала:

– …уш-шел на охоту, отмечает конец былых-х времен, радуются многие… он убьет с-сегодня многих-х… многих-х… но он не трогает людей, никогда не трогает на охоте людей, х-хотя и зря, зря, зря…

Шепотом засмеялась листва и трава, заменявшая духам рты, плотнее, до боли впились в кожу Куннэй корни, обвили еще на круг, достав до коленей.

– Урукку кэм-м бүтүүтэ? [якут. Конец былых времен?]

– Вс-се так… конец… конец с-старого времени… Миры с-сливаются, с-слипаются, с-соединяются… Появилось первое соприкосновение между той с-с-стороной и этой, люди назвали его Раз-зломом, Раз-зломом, миры стягивают их душ-ши, души тех, кого не должно быть на этой с-с-стороне, на этой земле… но это все, что мы с-скажем тебе, человек. Человек, что ты отдаш-шь за наш-ши слова? Что можеш-шь дать? Может, с-свою кровь?.. Или нес-сколько лет жизни… жизни…

Идол уже почти обжигал ее кожу, впились острые концы корней – еще немного и залезут в вены и тогда… Куннэй одернула себя: нельзя думать о «тогда». Вдохнула и:

– Ылым-маҥ. Моро… [якут. Не возьмете. Моро…]

– Мы не берем того, что принадлежит Моро, мы не берем ц-ценностей Моро… Не берем ц-ценностей… Но ты… разве ты его ценность, человек?.. Всего лишь человек, слабый, слабый… Ты правда уверена, что ты его ц-ценность?.. Ц-ценность… ц-ценность…

Куннэй закричала из-за всех сил, пригнулась к земле, закрыла голову руками, а вокруг нее с влажным рокотом разломилась земля, вздыбилась набухшие от жизни пласты травы, сквозь разломы потянулись корни.

«Вот и все», – только и подумала Куннэй и вдохнула тяжелый запах земли.

Свет совсем исчез, все голоса стихли, на шею легли тяжелые корни, но вдруг среди этой тишины Куннэй различила приближающийся рокот. Дрожала земля.

Кольцом вокруг Куннэй земля треснула, и среди ее влажных пластов появилось блестяще-гибкое, зеленое тело дракона.

– Арх-ха-а… Проч-чь от нее, проч-чь…

Чешуя отошла от кожи, иглами встала дыбом, он схватил зубами пучок измазанных в земле, натянуто-гибких корней, с коротким треском перекусил – завыли деревья оглушительно громко, протяжно. Куннэй подняла голову, но не могла закрыть уши: руки ее все были прикованы к земле. Потянула – корни не поддались… И потому она только смотрела, как гибко и сильно двигается вытянутое, похожее на змеиное тело Моро, – конечно, это был Моро, – как дым огибает его клыки.

– Не надо, с-стой… с-стой!… – шелестели кроны, – Она спросила о тебе… украла… украла… ц-ценость…

– Не ваша ценность.

И дракон вновь острыми зубами разрезал корни. Снова треск, вой, ветер – и, наконец, корни одрябли, ослабли, и безвольно опали с ее тела. Куннэй вновь была свободна, только в сжатой руке оставалось что-то. Она с усилием поднялась на четвереньки, раскрыла ладонь: спички. Всего лишь смятый коробок спичек.

Кровь билась в ее ушах, в глазах вдруг потемнело, и последнее, что она почувствовала – гладкое, гибкое тело Моро совсем рядом с собой.

***

Она определенно лежала на подушке. Определенно поверх шершавого, с толстыми нитками вышивки покрывала. Было мягко, чуть прохладно – она поежилась, не размыкая глаз попыталась нашарить край покрывала или, может…

– Проснулась, значит.

– А?

Куннэй рывком приподнялась на локте, оглянулась: ее окружали совсем незнакомые ей стены. Под ней – кровать, широкая, такая же незнакомая – и только у открытого настежь окна с пушистыми, присыпанными снегом и светом соснами, стоял знакомый ей Моро.

Хотя она не знала, может ли считать его знакомым. Моро повел плечами, разминая мышцы.

– Знаешь, я вообще шутил, когда говорил не умереть тут без меня, но… ты удивительная девушка, Куннэй. Не так часто в жизни я бываю под впечатлением, пожалуй, все реже и реже, но сейчас… сейчас весьма.

В его обычно спокойных глазах сквозило удивление и что-то близкое к восхищению. К ушам Куннэй прилила краска, неосознанно она сжала покрывало руками, потянула на себя, стараясь скрыться от то ли похвалы, то ли обвинения. И вдруг заметила: бежевое покрывало было расшито цветами. Листьями. Стеблями. Спиралью шел орнамент от краев к центру – и на мгновение ей показалось, что снова стебли и корни тянуться к ней и уже готовы сомкнуться над ее головой, а за ними, с той стороны…

Под покрывалом обнажился бело-голый, без простыни, матрас.

Моро здесь не спал.

Перевела взгляд: стены, комод у стены, совершенно пустой, с полуоткрытой дверцей шкаф, снова покрывало: листья и цветы.

Может, никогда не спал, не жил.

Куннэй втянула голову в плечи, оторвала взгляд от покрывала, перевела на Моро:

– Прости, пожалуйста. Я… я не знала, что так получится. Ты говорил «приятели», а я… да уж, никакой я им не приятель.

– Да ладно тебе, за что прощать-то. Твое?

Он что-то ей кинул, она поймала: коробок спичек. Тот самый.

– Знаешь, я долго живу. Но впервые вижу, чтобы кто-то смог… ну, знаешь, расспрашивать духов с коробком спичек. Хотя, впрочем, никогда и не интересовался вопросами общения со всяким потусторонним… Мне-то без надобности. Я и сам, может, потусторонний. Но с коробком спичек, значит, кхм.

Он сложил руки на груди, пожал плечами. Предплечья казались в таком положении даже слишком широкими.

«Хвастается, что ли?» – подумала Куннэй и глубоко вздохнула.

– Это, должно быть, талант, а, человече?

Он отвел от нее взгляд, посмотрел в окно: вечерело. В ноябре рано темнеет. Куннэй сжала в кулаке идола, все так же висевшего на шее, но, чуть помедлив, расправила ладонь, поднесла к глазам: костяное лицо было все так же безмятежно и слепо.

Верно, потому и безмятежно.

– Меня когда-то учили кое-чему, – сказала она тихо. – Но многого я уже и помню, так что так, по наитию. Кстати, как ты меня спас? То есть, как узнал, что…

– Это же мой дом. Я, понимаешь, чувствую, когда он неспокоен. И, кстати, слышал, о чем вы говорили, как вы говорили.

– И то, что я…

– И то, что говорила ты, само собой.

– Ты… подожди, как ты понял мои слова? Я думала, ты не знаешь языка.

– Говорил же: мне не и нужен язык, чтоб понимать. Ты ведь тоже не сопоставляешь, скажем, оттенок или темп шелеста листьев с конкретным значением, так?

Куннэй прищурила глаза, кивнула: «так».

– Ну вот, значит. Не сопоставляешь, а понимаешь их речь, когда у тебя есть дым, настрой и… ну, что тебе там еще нужно. – он сделал неопределенный жест рукой, подразумевая это «что-то». Продолжил не без самодовольства, – Кстати, даже приятно, что ты так интересуешься мной.

Она покраснела, перебила его:

– Странно было бы не интересоваться! А интересоваться – совсем не странно. Ничего тут личного, просто…

– Просто любопытство, – медленно, разделяя слоги закончил он за нее. – Любопытство свойственно людям, но проявляется по-разному. Вот, например, Ванька никогда не расспрашивал обо мне, считал это чем-то суетным, проходящим, что ли. Неважным. И мне это нравится в нем, я это в нем, можно сказать, ценю. Однако не о том речь: я чуть не опоздал, а?

Она пожала плечами: «пожалуй, и чуть не».

– И все-таки ты сказочная дура, Куня: слова, знания, видишь ли, ценны, а любую ценность надо возмещать. Базовая штука же.

– А если не возмещать?

Моро не ответил. Почесал бороду и плавно-неспешно подошел к ней, сел на кровать и положил тяжелую ладонь ей на ногу. Куннэй резко вдохнула, слова застряли в горле, где-то там же, где быстро бьющееся сердце. Спокойно сжал, ощупал. Убрал руку.

– Разденься.

– Зачем?

– Корни могли остаться под кожей. Или не корни.

Она вопросительно, долго посмотрела на Моро. Моро вопросительно посмотрел на Куннэй. Куннэй посмотрела на…

– Ну, не хочешь как хочешь, мне-то что.

Он упер руки в колени, встал. И пока угол между его бедром и голенью стремительно рос от девяноста к ста восьмидесяти, перед глазами Куннэй проносились разнообразные картины вен, грибниц, судорог и смертей в судорогах, срезы, многие срезы грунта с более и менее разветвленными корневыми системами…

– Нет-нет, я, того… я хочу!

Она села, потянулась к, – соскользнула и провалилась в в мягкое лоно кровати рука, – схватила его рукав, добавила:

– Пожалуйста. Мне как, только ноги, то есть, ниже пояса или…

– Или. Отвернуться?

Куннэй хотела возмутиться, хотела ответить «само собой!», может, даже обидеться на него, но почему-то не стала. Сказала:

– К-как хочешь.

Моро снова зевнул, обнажив крепкие, вполне человеческие зубы («И когда он успел устать?»). Не отвернулся.

Она встала, путаясь в рукавах, замках, штанинах, замках и прочих избыточных элементах одежды, сначала стянула кофту, потом джинсы, тонким жгутом свернулись в ее руках трусы… Движения отдавались легкой, будто издалека шедшей болью, но на вид кожа была вполне ровной, чистой.

Куннэй опустила руки, подняла голову, темные волосы обняли ее плечи. И только красные щеки выдавали в ней мнущееся в груди чувство. Моро смотрел на нее спокойно. Провел по животу, сжал грудь, – мягкий жир, кожа проступили между его пальцев, – но почти сразу отпустил. Обошел сзади, убрал волосы набок, обнажив шею.

– Нагни голову.

Куннэй послушалась. Ощупал, пристально вглядываясь в каждый слегка выступавший позвонок: первый, второй… Она чувствовала его дыхание. От этого становилось спокойнее.

Моро удивительным образом в равной степени навевал жуть и тотальное, теплое ощущение безопасности.

Между тем он отогнул ей ухо, ощупал кожу за ним.

– Ай!

Куннэй вскрикнула, неосознанно закрыла ухо рукой. Моро убрал ее руку, отогнул ухо снова:

– Больно?

– Было больно.

– А сейчас? – он с неожиданной для толстых пальцев аккуратностью провел по ушной раковине, от сгиба к мочке.

Сладкой вибрацией отдалось в ней его прикосновение, отразилось теплом у бедер. Куннэй сжала губы, дурманно опустила веки до половины. Вдруг зажмурилась, поспешно ответила:

– Нет, не больно.

Моро хмыкнул, отогнул второе ухо, медитативно и плавно повторил.

– Больно?

– Нет.

– Так?

– Т-тоже нет…

– Ясно. Ну, как-то так и думал, – наконец, заключил Моро и ничего нельзя было прочесть в его голосе.

Куннэй обернулась, надеясь по его лицу понять, насколько все плохо, – качнулись круглые груди, неловко задели его плечо.

– Что там?

– Да так. Ну, как у вас это называется-то… проклятие? Болезнь, может? В общем, суть-то одна и та же: у тебя взяли пару лет жизни. Ну, максимум десяток.

Куннэй застыла. Темные глаза помутнели, будто изнутри покрылись наледью:

– То есть… что значит взяли?

– Умрешь на несколько лет раньше положенного, – безо всякой интонации, буднично пояснил Моро. Приложил руку к ее шее. – Вот тут сейчас след он их руки, родинка, то есть. Пока спит, родинка-то, но позже прорастет, а когда прорастет, то и сразу в голову. Ну, это всего лишь пара лет, не так уж и существенно, верно?

Моро убрал руку, но она перехватила, снова прижала его тепло-шершавую ладонь к своей шее:

– Нет, неверно! Это… это же года, целые года…

Подбородок Куннэй мелко задрожал, как от холода, сжалось сердце. Она смотрела прямо перед собой, но ничего не видела:

– Три-четыре года… десять лет…

Хотела добавить что-то еще, но слова спазмом застряли в горле. Моро все же отнял руку, вполне дружески похлопал ее по плечу:

– Да чего ты, в самом-то деле. Смогла поболтать с потусторонним, наверное, сможешь и вылечить себя, не?

Куннэй молчала долгое мгновение. Подняла невидящие глаза:

– Что?

– Вылечи себя, – членораздельно повторил Моро. – И дело с концом.

– Не… не могу. Никто не может вылечить себя.

Моро хмыкнул, мол, вот оно как. Сложил руки на груди, смотрел на нее оценивающе. Почесал ухо о плечо. Еще раз посмотрел.

– Ясно.

«Что это «ясно» значит вообще?», – подумала Куннэй.

И в следующий миг Моро взял ее плечо, непоколебимо молча развернул спиной к себе, убрал волосы, отогнул ухо большим пальцем и вцепился зубами в кожу.

– Ай-й!.. – вскрикнула Куннэй, сжала зубы, но старалась стоять смирно: по какой-то неподдающейся объяснению причине у нее была склонность полностью ему доверять.

Моро прижал ее рукой к себе, так, что ткань его одежды впилась в ее кожу, к низу спины прижалась твердая припухлость, и она отчетливо и внезапно для самой себя вдруг вспомнила, что совершенно нага.

…он выдохнул – его дыхание обжигало словно огонь, может, оно и было огнем. От боли у нее выступили слезы, закатились до белков глаза, но Моро этого совсем не замечал. Втянул воздух вместе с ее кожей, сжал зубами, по-собачьи дернул головой: на пол упал темный сгусток ее крови, его слюны и чего-то еще.

Когда он отпустил ее, Куннэй упала на колени, прижимая руки к коже за ухом: она болела, казалась раскаленной, но… на удивление целой. Отдернула руку, поднесла к глазам: крови не было. А Моро устало сел на край кровати, провел ногтем мизинца между зубов: верно, что-то застряло.

– Что ты сделал?

– Сначала выжег… в смысле, умертвил, потом убрал корень. Считай, вернул причитающиеся тебе года – нехило так, а? Вот такой я добрый и очень щедрый: простого «спасибо» вполне хватит.

Моро улыбнулся беззастенчиво и весело.

Ну что за человек.

– То есть умертвил?

– Огнем. Я же все-таки дракон. Ты не волнуйся, кожу не задело: не с дилетантом дело имеешь. Ну так как насчет «спасибо»?

Куннэй сощурила глаза, старательно выбирая среди двух знакомых ей языков наиболее экспрессивно-матерные слова. И, наконец, сказала:

– Спасибо, век не забуду твоей доброты.

Куннэй была железной выдержки девушка.

***

Пять пропущенных и все с одного номера: от Вана. Куннэй набрала смс-кой: «У меня все ок» и захлопнула аккуратный, с красной крышкой телефон. Убрала в карман, облокотилась о подоконник.

Вечерело. На лес за окном, беспричинно сейчас любимый Куннэй лес, опускалась тьма.

– Никаких окон, – категорически заключил Моро, подошел и двумя короткими движениями задвинул тяжелые шторы.

– И так темно.

– Недостаточно темно.

Куннэй знала Моро только третий день, но это было вполне достаточно чтобы понять: спорить с Моро бесполезно.

Милый, жуткий Моро.

Так что она покорилась и, после короткого колебания, опустилась на второе кресло первого ряда. Они снова были в мансардном слегка импровизированном кинотеатре, снова зашумела пленка. И Моро опустился по левую руку от нее, через одно кресло. На сером циферблате начался обратный отсчет: тридцать… двадцать девять…

– Ты снова отправишься на охоту, да? – спросила не поворачивая к нему головы Куннэй.

– Завтра утром. Часов в шесть или около того.

– Слушай, Моро… ты возьмешь меня с собой? В этот раз, а?

Моро замер, повернул к ней голову: Куннэй смотрела на экран. Двадцать один. Двадцать…

– Зачем это?

– Пожалуйста. Может, мне так будет даже проще остаться в живых, а? Обещаю тебе не мешать, а в чем-то, может, даже буду полезна… знаешь, мне кажется, то есть, я чувствую, что должна с тобой пойти, вот и все.

Моро смотрел прямо перед собой. Думал. Десять. Девять… Наконец:

– Ладно. В шесть утра выходим, не проспи.

– Хорошо.

Три… Два…

– А мы точно это смотреть будем? Может, вместе выберем что-то?..

– Нет.

Циферблат исчез, возникли уже знакомые аккорды, слова:

Не думай о секундах свысока.

Наступит время – сам поймешь, наверное:

Свистят они как пули у виска,

Мгновения, мгновения, мгновения… 3

Куннэй вдруг с некоторым даже удивлением вспомнила, что это была лишь, – а может, и уже? – третья серия. Уже или лишь?.. Куннэй не знала. Впрочем, это было нормально относительно всего, что хоть как-то касалось Моро: все вокруг нее было лишь и вместе с тем уже.

Почему? – Может, всему виной чувство конечности.

«Чувство конечности», – беззвучно, одними губами проговорила она. Это было так просто, ясно и все же поразительно.

Это было не мыслью, скорее ощущением, которое она не могла сознательно увязать ни с Моро, ни с этими пленками, прокручиваемыми где-то там, над ее головой – но это ощущение на долгие минуты захватило Куннэй, и она смотрела на экран и ничего не видела, не осознавала.

Перед ее глазами обрушился черно-белый дом: скелет перекрытий и перекладин, после – пыль, мягко-белая, как облако плотная. Пыль над землей и над каналами, пыль, дым – поволока поверх симметричной по кругу башни… Куннэй видела это и ничего не думала.

И только когда на экране возник священник в черной одежде с белым воротом, который говорил на непонятном Куннэй языке, она вынырнула из нечаянного транса, отбросила мысли о Моро и сосредоточилась на том, что было там, по другую сторону экрана.

Отто фон Штирлиц застыл у каменной колонны, напряженно смотрел вперед и словно вслушивался в несуществовавшие для него, но отчетливо слышимые ей резко-четкое, бездушное тиканье часов.

(06 часов 55 минут)

– Странно, что так написали время.

– Почему? – спросил Моро.

– Ну… обычно в двадцатичетырехчасовом формате время указывают. Вроде бы.

– В таком формате и есть.

– А… ну да.

Куннэй поерзала, удобнее устраиваясь в кресле, поставила локти на подлокотники, сцепила руки в замок, положила подбородок между суставами указательного и среднего пальцев, выдохнула. Дальше она смотрела молча.

Смотрела, как грустно, внимательно, совсем по-человечески смотрит пес с белой меткой на лбу, смотрела, как западают и возвращаются белые и черные клавиши механического пианино, смотрела, как принудительно-ровно, и все же тоскующие опускаются от дыхания плечи и грудь Отто фон Штирлица под серым, в полоску, пиджаком…

Расцепила замок, вытерла пот на ладонях о штаны, вернула, уже не сплетая пальцы, а нервно, бессознательно терла одну руку о другую, дышала, втягивала губы и видела, и как отчаянно-нежно смотрит Отто фон Штирлиц на женщину с простым круглым лицом на том конце зала. Как ждет, как все же ловит ее, такой же, как и его, взгляд. Видела новый, жидкий блеск в углах его глаз, все же не перетекавший в слезы.

И вместе с ним…

нет: отчасти вместо него

…Куннэй всем сердцем чувствовала пресловутую, пойманную ей только сегодня конечность всего на свете. Наконец, сцена закончилась: Куннэй устало откинулась на прохладную красную кожу кресла. И подумала: а тосковал бы Ван-И по ней?

А что насчет Моро? Мог бы он тосковать по мне?

Она, конечно, не знала. Но это словно бы и не интересовало ее, не сейчас. Лица, серые рыбки в серой воде аквариума, тоска, тревога – и, наконец, поверх кадра легли слова:

Я прошу, хоть ненадолго,

Боль моя, ты покинь меня. 4

Она закрыла глаза, задрала в голову и зачем-то слушала, пыталась запомнить то, что где-то далеко, очень далеко идут грибные дожди, что там есть река, маленький сад, вишни… И пусть там, в ее далеко и ее давно не было ни вишен, ни сада, ни, может, даже грибного дождя, – хотя должен был быть, но она никак, мучительно никак не могла его по-настоящему вспомнить! – ей было радостно и очень грустно.

Закончилась пленка и все стихло.

Куннэй открыла глаза. Было темно, особенно после яркого света экрана, тихо. Так что она толком ничего не видела – по большей части она скорее чувствовала Моро. Чувствовала дыхание, тепло… И словно была к нему гораздо ближе, чем при свете.

Куннэй помотала головой: что-то сегодня в голову ей лезли странные мысли.

– Слушай, – вдруг сказал Моро.

Куннэй обернулась на голос, различила его силуэт, выступавший среди бархатной тьмы.

– Что?

– А ведь «связей, порочащих его, не имел» и «в связях, порочащих его, замечен не был» совсем не одно и то же. – он обернулся к ней, фосфорически блеснули его глаза. – А в чем именно разница, а?

Куннэй молчала. Моро ждал. Наконец, сказала:

– В степени доверия.

Куннэй не увидела, скорее почувствовала, что Моро кивнул. Шорох, затем – в его пальцах возник огонек зажигалки, он прикурил, выпустил дым. Куннэй поежилась, инстинктивно сжала в кулаке идола: воспоминания этого утра были пока свежи.

Но было темно, ничего не видно с дымом или без него – она немного успокоилась. И впрямь: в неведении счастье. Нечаянно, совсем некстати вспомнилась та кровать, бело-голый, необжитый матрас под покрывалом, вся комната – холодная, необжитая.

– Можно спросить кое-что?

– Можно.

– Это насчет, ну… – «…почему та спальня была не твоя, почему ничья?» хотела спросить Куннэй, но это было глупо и неуместно. Потому она на секунду замолчала, отыскивая другой, какой угодно другой вопрос, наконец, – Это насчет утра. Все-таки, почему ты меня спас? Почему помог? Наверное, для тебя моя жизнь настолько коротка, конечна, что не имеет никакой особой ценности.

Она слышала, как Моро встал, как по-кошачьи легко прошел к стене, щелчок – и вдоль потолка зажглось желтое скудное освещение. И все же лучше, чем мрак: все стало ясно, четко… Моро облокотился о стену, затянулся, выдохнул.

Теперь он снова определен, далек. Жаль.

– Знаешь, Куня, у тебя капец странные представления о духах или как там мы по-твоему называемся. Люди же грустят о собаках, ну? О хомяках. Аквариумных рыбках. Понимаешь, к чему я? Да и, знаешь… нравится же тебе создавать неловкие ситуации.

– Я и не создаю! Не… не намеренно создаю.

Он хмыкнул, выпустил дым:

– Думаешь?

– Да.

Дым оседал, рассеивался, но Куннэй и не подумала всматриваться в него, искать в нем правду. Она чувствовала, что должна была еще кое-что сказать ему, Моро, пару раз открывала рот, но отворачивалась: не могла. Моро затушил сигарету между большим и указательным пальцем. И неспешно, лениво повернулся к выходу, поднял руку: «Бывай» – но Куннэй вскочила, поспешно схватила за руку, тут же отпустила, спохватившись.

– Слушай, я хочу сказать… спасибо тебе. Ты очень хороший человек, Моро, правда, хотя… хотя и странный. Знаешь, после той… – она залилась краской, опустила взгляд, но продолжила, – после той ночи, первой, я думала, что ничего страннее со мной уже не произойдет. Подумала, что я буду злиться на себя, на тебя, что ты – кошмар, дьявол, но сейчас все почему-то кажется таким странным и далеким, что… что я уже и не знаю, как на что реагировать. И поэтому… нет, без причины, но все же я доверяю тебе, почему-то доверяю целиком и полностью, доверяю даже больше чем Ван-И, и мне очень стыдно за это, так что… то есть, я хочу сказать, что и на охоту я… хоть на край света, а может, и лучше бы было, если бы на самый край, так что…

Она на секунду остановилась, шумно вдохнула, подняла взгляд: Моро молчал.

– Так, это… о чем я говорила?

– Иди уже спать.

– Прости.

И вдруг Куннэй зажмурилась и порывисто обняла его. Долгая секунда, – она слышала свое сердце, чувствовала, как стыд жаром оседает на шее, – и Моро обнял ее в ответ. Так естественно. Спокойно.

– До завтра. Шесть утра, запомни, человече.

… он разомкнул объятия и исчез, только ветер пронесся по гулкой пустой комнате. И Куннэй обняла себя за плечи, стараясь запомнить такую радостную тяжесть его рук.

Ван-И. Жизненно-важные показатели

Ван-И методично насыпал в кружку две ложки сахара, размешал, пока чай не стал снова прозрачно-янтарным. День был долгим, а обещал быть еще дольше. Он поставил кружку на стол, взял трубку черного стационарного телефона: мобильный давно сел, а зарядку, он, как и всегда, забыл.

У Вана были достоинства, за них он себя не хватил, так как был врожденно скромен – зато за недостатки и, в частности, за рассеянность ругал себя регулярно. Ругал по-доброму, по-злому, с равнодушием, однако, вопреки надеждам, все имело если не нулевой, то близкий к нулевому эффект. Он поправил очки, набрал восьмерку, затем – знакомые десять цифр, каждые беззвучно произнося губами, приложил трубку к уху: на той стороне шли долгие гудки. Это хорошо: значит, на той стороне есть связь.

Первый гудок. Второй. Третий.

Снова поправив очки, Ван-И без определенной цели осмотрел комнату: пожалуй, идиллия. В окно вяло билась осенняя муха. Почтенный и лохматый Альберт Кириллович карандашом разгадывал судоку. Красивый, хотя и совсем седой Степан Викторович интеллигентно и деятельно, как он делал все, жевал конфету, пил чай… Вдруг рука его дрогнула, и в секунду пятно растеклось по белому халату («Ну, каналья…»). Медсестра Маргарита грела в микроволновке бутерброд. Наконец, на одиннадцатом гудке в ухо Вану знакомый, электрический сейчас голос сказал: «Алло?»

– Алло… То есть привет, Куннэй, это Ван-И. Да, знаешь, сел телефон, – Ван виновато улыбнулся, снял врачебную шапочку и пару раз провел по коротким жестким волосам, приглаживая. – Да… да, звонил… нет, сообщения не видел, прости. Ну, как ты там? Не отвечала, я подумал… конечно, я понимаю, но вчера ты не звонила, хотя я просил, ты так не делай, пожалуйста, я же начинаю волноваться.

Какое-то время только слушал, задумчиво кивая. Вдруг нахмурился, открыл рот, но, видно, не смог вставить слово. Чуть подождал, наконец:

– Подожди, какая охота? На… на кого охота?.. А. И ты… Спроси, пожалуйста, когда вы вернетесь, это же просто легкомысленно с… нет-нет, я не ругаюсь, кто ругается? Кто нервничает? Я рад, просто удивлен… пожалуйста, напиши, как сможешь. На самом деле, кто знает, может, оно и хорошо: не будешь скучать в мое отсутствие. Но ты должна понимать: работа.

Лицо Вана застыло, кажется, стало чуть более желтым, чем было. Он сжал между ногтей ресницы на нижнем веке, оттянул: явно машинально. Неосознанно. Обеспокоенно.

– Хорошо. Хорошо, видно будет. Рад, что не скучаешь, словом, но, прошу, будь аккуратнее и не отходи никуда от Моро, поняла? Я… – «…тебя люблю», но не договорил. Не любил говорить на работе, среди чужих. А потому просто, – Ладно, давай. Обязательно все же звони, как будет связь, ладно?

Он отнял трубку от лица и с тихим щелчком положил, откинулся на спинку кресла. Кресло было потерто, местами торчал желтый синтепон, стерся ворс чьими-то руками, локтями, но сидеть в нем было все еще вполне комфортно. Ван-И вздохнул, взял кружку и чуть отпил.

Кто-то прибавил звук на радио-приемнике, и Ван-И слушал, рассеянно, почти не различая слов:

– …я хотел бы заметить, что шаманизм не является религией в современном понимании по одной простой причине: религия предполагает наличие единой мифологической основы. Способ понимания и способ взаимодействия с реальностью, да, но – не религия.

Радио треснуло, исказив тонкий голос ведущей. Альберт Кириллович отложил судоку, поправил антенну, вытянув ее еще чуть-чуть вверх, пока не зазвучало вполне разборчиво:

– Как бы вы тогда назвали это явление? С точки зрения эксперта по экзотическим цивилизациям.

– Ну, брехать, и экспертов-то таких нет, – ворчливо заметил Альберт Кириллович, но переключать на другую волну не стал. – Нет, ну что за люди…

– С точки зрения эксперта по экзотическим цивилизациям, – с гордостью, но шепеляво на «ц», произнес эксперт по экзотическим цивилизациям, – я бы назвал шаманизм скорее публичной практикой, имеющей под собой ряд специфических для нее черт: прежде всего это, разумеется, анимизм, стало быть, представление о некоем «мире духов» и одушевленности природы, а также…

– Какая ерунда, – Альберт Кириллович провел карандашом в воздухе горизонталь, поставил метку и весьма осуждающе покачал головой в сторону радио, но снова чуть прибавил звук.

Вдруг пружинисто-легко встал, перехватив кружку с чаем, Степан Викторович, подошел к тумбе с радио, сказал:

– Согласен, Альберт Кириллович, нам пока хватит.

И на словах эксперта по экзотическим цивилизациям:

– …и пусть современная наука отрицает, или, вернее, скрывает некоторую фактическую, физическую, я бы даже сказать фундаментальную подоплеку основных представлений шаманизма…

…скрутил колесико звука до нуля: кнопка выключения на приемнике давно запала.

Но Ван-И этого не слышал и не замечал: он думал. Что-то было странное, торопящееся в голосе Куннэй – но важно было не это, а что-то другое, незнакомое и непонятное ему, оставшееся невысказанным, но обозначившее себя. Что же?..

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Отрывок из оперы «Князь Игорь», композитор А. Бородин, либретто А. Бородин по мотивам поэмы «Слово о полку Игореве»

Вернуться

2

Отрывок из песни «Koyanisqatsi», сл. и муз. Ф. Гласса

Вернуться

3

Отрывок из песни «Мгновения», муз. М. Таривердиева, сл. Р. Рождественского

Вернуться

4

Отрывок из песни «Песня о далекой Родине», муз. М. Таривердиева, сл. Р. Рождественского

Вернуться