# Итальяно Мазуте

Джек Хан

Итальяно Мазуте – частный детектив, живущий в затхлом офисе над лапшичной.

Его жизнь – череда мелких дел и больших поражений, пока к нему не приходит странный заказчик в костюме хомяка. Задание абсурдно: найти украденную коробку фломастеров.

Чем дальше Итальяно Мазуте погружается в расследование, тем яснее понимает, что охота идёт не за вещами, а за самим понятием творчества.

В дело вмешиваются якудза, правительство и тайное «Общество Восьми Теней», верящее, что этими фломастерами можно перерисовать реальность.

С иронией, цинизмом и неугасающим чувством абсурда Мазуте идёт до конца – чтобы доказать: подлинное искусство рождается не из вдохновения.

## Глава 1

Восемь оттенков беды


Токио.

Город, который никогда по-настоящему не высыпается: мучается хронической изжогой от дешёвой лапши и суши из круглосуточных автоматов.

Здесь энергетические напитки по крепости сравнимы с растворителем «Экстра-646», поэтому я предпочитаю кофе. От него хоть пахнет как от живого, а не как от только что покрашенного забора.

Я сидел в своём любимом «кабинете». Термин этот трещал по швам от натяжения – прямо как дешёвый костюм на сумоисте.

Называть конуру над раменной «Счастливый кабан» офисом – всё равно что звать дворовую кошку «царём зверей».

Комната была квинтэссенцией всех моих неудач. Она впитывала запахи, как губка: призрачный аромат старого табака, сладковатый дух отчаянных надежд, пыль с налётом философии и конечно, всепроникающий запах свиного бульона – навязчивый, как зять после ссоры с женой.

За многие годы, проведённые в четырёх стенах, я научился читать этот запах, как гадалка – кофейную гущу. Сегодня отчётливо пахло сёю, чесноком и имбирём.

В окне мигал розовый неон, отбрасывая на стены тревожные тени.

День предстоял паршивый. Мой желудок скулил от предчувствия.

Дождь за окном отбивал дробь по жестяной вывеске, пытаясь сыграть блюз, а получался раздражающий техно-трек.

Открыв пачку, я поднёс к губам одну оставшуюся сигарету – вернее, то, что от неё осталось. Она была мокрая, кривоватая и упорно не хотела зажигаться, словно моё желание что-то изменить в этой жизни. Я всё равно зажал её в уголке рта – для антуража. Без сигареты частный детектив – как самурай без меча. Или как самурай с пластиковой вилкой. В общем, несерьёзно.

На столе, рядом с пятном от вчерашнего кофе, похожим по форме на Бельгию, лежала коробка фломастеров – обычных, дешёвых, восьмицветных. В наборе, как и в моей жизни, не хватало самого главного – телесного цвета.

Попробуй нарисуй ими что-то неприличное. Не выйдет. Получится то ли абстракция, то ли портрет инопланетянина. «На вкус и цвет фломастеры разные», – бубнил я свою коронную фразу, вертя в руках исчерканный красный стержень. Одни рисуют правду, другие – оправдания. Я же специализировался на долгах и грубых набросках, похожих на женщин, чьи имена и лица благополучно стирались из памяти вместе с утренним похмельем.

И надо отдать себе должное – в стирании я был виртуозом.

День выдался тихим – первая примета, что всё вот-вот полетит в тартарары. Я коротал его, оттачивая одно полезное умение: копирование квитанции. Виртуозное уменьшение нулей в счётах – мой скромный вклад в культурное наследие. Талант бесполезный для всех, кроме меня, и, увы, не конвертируемый.

Почта исправно поставляла вдохновение, заваливая меня счетами с завидной регулярностью. Пока рука сама выводила изящные подделки, в голове возникла куда приятнее мысль: а не проведать ли Акари-тян?

Дверь в мой «офис» открылась без стука – дурной тон, но экономично для замка. На пороге замерла фигура. Нет, не фигура – силуэт метрового хомяка. Костюм был сделан так искусно, что я на секунду задумался, не пора ли сменить работу. Из-под пушистой морды выглядывало вымученно-спокойное лицо японца лет пятидесяти; глаза же выдавали панику хомяка, что бежит в колесе судьбы. На шее висела табличка: «Заместитель кого-то очень важного».

Незнакомец ловко снял голову костюма, вытер потный лоб, вытащил из кармана веер с рекламой массажного салона «Таиландский массаж от Миёко» и начав обмахиваться с таким отчаянием, будто только что избежал участи стать обедом гигантского кота.

– Мазуте-сан? – голос дрожал, как желе при землетрясении. – Надеюсь, я не отрываю вас от важного дела? Пахнет международным скандалом!

И… чесноком!

Я медленно перевёл взгляд на свои копии коллекций квитанций.

– Всякое бывает. Вы по делу или костюм хотите оценить? У меня есть знакомый в цирке, к слову. И это – мой парфюм, – парировал я. – «Аромат одинокого мужчины». Садитесь, если найдёте место.

Он представился господином Танакой и, путаясь в словах как кит в сетке для бабочек, излил свою историю.

Кратко: кража.

Не денег и не драгоценностей, а коробки фломастеров болгарского производства «KOH-I-NOOR HARDTMUTH», образца 1987 года. Из аукционного дома «Золотой карп».

– Позвольте, – поднял я руки, будто сдаюсь. – Эти фломастеры… они с ароматом? Клубничные? Или есть с цветом человеческой кожи? Я, например, клубничные уважаю. А телесный, между нами, всегда первый кончается. Неспроста. Это же простые фломастеры, да?

– Нет! Это не просто фломастеры, Итальяно Мазуте-сан! – взвизгнул Танака. его голос достиг такой высоты, что, казалось, он разобьёт хрустальную вазу. Вместо этого задрожала стопка неоплаченных счетов.

– Это ключи к мирозданию, упакованные в пластик с колпачком! Ими великий Ёдзи «Безумец» Какиному создал копию «Моны Лизы»! Картина, которая… которая смотрит на тебя! Словно знает, что ты вчера ел на ужин и кому ты должен! Вы ведь художественный колледж-закончели, да?

Вопрос повис в воздухе – острый, как лезвие, и тяжёлый, как свинец. Я вздохнул. Художественный колледж – та самая страница биографии, которую иногда хочется вырвать и съесть.

– Как никто другой вы должны понимать, что искусство зашло в тупик! – продолжал Танака, размахивая веером, с грацией, полной отчаяния. – Всё уже придумано! Людям даже не надо рисовать людей – их уже нарисовали! Нужно только обвести по контуру! Но он…!

– Понятно, – кивнул я. – То есть не в краже дело. Но вернёмся к фломастерам. Колпачки хоть на цепочке? Чтобы не терялись? Или для ключей от мироздания это роскошь?

Если в аукционном доме исчезла «Джоконда», я бы понял. Но восемь цветных пластиковых палочек? Либо гениальный розыгрыш, либо чья-то дорогая глупость. Почему не купить такие же в соседнем магазине и не сделать вид, что ничего не случилось?

Нонна (бабушка) моя клялась: соус правильный только если помидоры помяты её руками и в её миске. Любая другая – обман. Эти фломастеры такие же? Интересно.

Танака объяснил: цена этих восьми войлочных палочек заоблачна, потому что они впитали «безумный гений» художника. Я уточнил и снова поинтересовался про телесный цвет. Танака чуть не расплакался, затем понизил голос до шёпота и пробормотал что-то про разные угрозы к примеру. «Общество Восьми Теней» – группу влиятельных людей, верящих, что фломастеры меняют реальность. Он достал конверт и положил его на стол.

Тихо. Почтительно. Как будто это не деньги – а чей-то старый прах.

За окном дождь усилился.

Он барабанил по жестяному козырьку «Счастливого кабана», будто кто-то играл на старом пианино, в котором остались только чёрные клавиши.

В комнате пахло свиным бульоном, бумагой и усталостью.

Конверт лежал, на краю стола, как выбор между вчера и никогда.

Толстый, тугой, уверенный в себе.

На фоне моих старых высохших фломастеров он выглядел как издевательство над честностью.

Они давно не писали. Но я держал их – не потому что нужны, а потому что в наш век даже мусор платит налоги.

Я усмехнулся.


Громко, фальшиво, но искренне.


Даже дождь притих, будто ждал, какой ответ я выберу.

– Восемь теней, восемь цветов. Восьмой день. Восемь причин пожалеть…

Посмотрев на свои жалкие, высохшие фломастеры без названия, затем на конверт.

Деньги пахли гораздо лучше лапши. И, возможно…

– На вкус и цвет фломастеры разные, – изрёк я. – А на стоимость – тем более.

Серый мир будто выдохнул.

– Я берусь, – сказал я шёпотом.

Гром за окном отозвался коротким раскатом.


***

После ухода Танаки я остался в своей комнате, полной запаха имбиря, дешёвого табака и неоплаченных счетов, но с пачкой денег.

Мир снова молчал, как жена, которая всё сказала взглядом.

Значит, пора за кофе – и за мыслями. Иногда они приходят только в паре.


Моим вторым «офисом» была кофейня «Суслик-сан», где баристой и хозяйкой работала Акари-тян – девушка с розовыми волосами и улыбкой, способной разогнать даже токийский смог.

– Итальяно-сан, – протянула она, едва я переступил порог, – у тебя опять вид человека, которого только что ограбила женщина. И забрала не только кошелёк, но и веру в человечество.

– Акари-тян, – я опустился на привычное место у окна, где ножка стола всё ещё шаталась, несмотря на год моих жалоб. – Женщин я понимаю так же хорошо, как инструкцию по сборке мебели на японском. Все картинки милые, а в итоге остаёшься с кучей лишних деталей и чувством глубокого неудовлетворения.

– Ты слишком драматизируешь, – она поставила передо мной двойной эспрессо с каплей карамельного сиропа. – Настоящая проблема не в деталях, а в том, что ты пытаешься найти смысл в хаосе.

Её взгляд на мгновение задержался на моих руках.

– Они у тебя снова дрожат. Опять не спал?

– Спал, – соврал я отпив немного. – Просто во сне не дали отдохнуть.

Я ненавидел карамель, но пил молча.

– Это месть за ту историю с фестивалем тануки, да?

Она фыркнула.

– Конечно. Некоторые обиды стареют, как сакэ – с годами только крепче, – ответила она поправив прядь волос всё тем же движением, что я видел, кажется, тысячу раз.

Между нами давно не было загадок – только привычные реплики, запах обжаренных зёрен и ощущение, что в этом городе, где всё меняется слишком быстро, хотя бы кое-что остаётся на своих местах.

– Так что, – сказала она, – новое дело?

– Возможно. На этот раз не про измены и не про долги, и не про енотов. Про фломастеры.

Она ласково усмехнулась, как будто слышала шутку, которую понимала только она.

– Твоё чувство юмора становится всё дороже. Может, когда-нибудь ты даже продашь его с лицензией.

– Если найдётся покупатель, – сказал я, и сделал ещё глоток. Кофе был горький, как моя слава.

– Найдётся, – ответила она. – Просто не забудь про проценты.

***

Начав обдумывать новое дело, а точнее, с чего вообще начать, я краем глаза заметил дальний угол зала – столик под розовым абажуром, где обычно копошились влюблённые парочки. Сегодня там восседал он.


Старый лис городского дна.


Если в Токио чихнула муха, Сиямото-сан не просто знал, кому сказать «будь здоров» – он знал, откуда у этой мухи насморк.

Я подошёл, не дожидаясь приглашения.

– Ветер крышу сносит, тайфун идёт, – произнёс я, подсаживаясь без приглашения. – Но ты ведь узнаешь об этом раньше всех, не так ли, Сиямото-сан?

Информатор медленно оторвался от своей чашки с какао, увенчанной шапкой зефира.


Он был одет в то, что можно было описать только как костюм бобра.


Я привык к странностям, но этот парень делал эксцентричность формой искусства.

– Тайфун идёт, закрывай раму, ветер крышу сносит, зови маму… – пропел он скрипучим голосом, будто из старого граммофона. – Удивлён увидеть тебя в столь обеденное время. Слышал, у тебя появилось дело покрупнее, чем неоплаченный счёт за электричество.

– Обычно за этим столиком шепчут о любви… Но сегодня у нас другое чувство – профессиональное, – ответил я, делая глоток эспрессо. На вкус он был как мои перспективы – горький и быстрый. – Я готов поделиться небольшим процентом от гонорара.

Очень небольшим. В размере одной чашки какао с дополнительными зефирками.

Сиямото-сан усмехнулся. Его глаза исчезли в сетке морщин, словно два жучка, запутавшихся в паутине.

– Любовь и смерть – две стороны одной монеты, упавшей между столиком и стулом, – прошептал он. – Но монету эту уже кто-то подобрал. Какао у меня есть, но счёт не оплачен. А информация… она, как хороший чай, должна настояться. Или подождать, пока за неё предложат достойную цену. Что тебя интересует, Итальяно Мазуте? Неужели наконец-то нашёлся ценитель твоих… финансовых шедевров?

– Фломастеры, – выдохнул я, чувствуя, как абсурд этой фразы повис над столиком. – Болгарские. Восемь штук. И человек в костюме хомяка назвался Танакой.

Глаза Сиямото-сана блеснули, как мокрый асфальт после дождя.


Он медленно опустил в чашку кончик карандаша, размешал какао, затем поднёс соломинку и сделал неторопливый глоток. Причем не через соломинку.


Пауза растянулась, наполняясь многоголосием.

Где-то за спиной шипела кофемашина, выплёвывая струйку пара, а стеклянная кружка звенела о блюдце. С дальнего столика доносился сдержанный смех и отрывистые фразы: «…и он такой, а я ему…». Одна из официанток, ловко пронесла поднос, её быстрые шаги отстукивали ритм по старому полу.

Из колонок упрямо тёк джаз, саксофон пытался перекричать общий гул, но растворялся в нем, как сахар в кружке эспрессо. Где-то у стойки звякнул колокольчик, оповещая о новом посетителе, и дверь с шипением впустила очередную порцию воздуха.

– Интересный способ размешивать сахар, – заметил я.

– Перо должно вкушать чернила, сыщик. Даже если это какао, – ответил он, ставя чашку на блюдце с мягким стуком.

– О-хо-хо… – его смех напоминал скрип старых половиц. – Ты сунул нос в улей, Итальяно-сан. И улей этот не для слабонервных.


Заговор повсюду – в правительстве, в корпорациях… даже в меню этого кафе. Заметь: «салат с орехами» – а орехов там всего два. Это ли не преступление?

– Я пришёл за фактами, а не за гастрономической критикой, – огрызнулся я. – Ты сказал только то, что я и без тебя знаю.

– Факт в том, – понизил голос Сиямото, – что твой Танака в костюме хомяка встречался здесь с человеком в костюме макаронины. Они говорили о каком-то «проекте». Хотя, может, обсуждали ремонт канализации на улице Омотэсандо. Я не уверен – отвлёкся на булочку с корицей.

– Ремонт канализации? – я почувствовал, как моё дело начинает уплывать в унитаз абсурда. – В костюмах? Звучит как бред.

– Всё великое начиналось с бреда. В наше время, сыщик, чтобы обсудить серьёзные вещи, нужно выглядеть несерьёзно. Это и есть камуфляж, – сказал он и многозначительно постучав карандашом по чашке.

– Я понял. Акари-тян, дорогая, можно счёт этому… бобру-информатору?

Акари кивнула и через минуту подошла с небольшим листком бумаги. Она положила его перед Сиямото-сан с лёгким поклоном. Тот надвинул на нос очки в форме сердечек и, щурясь, прочёл вслух, будто на сцене:

– «Счёт для влюблённой парочки. Два какао “Поцелуй ангела”, один торт “Сердце вдребезги”, один дополнительный зефир… и плата за романтическую атмосферу, что витает в воздухе, как невысказанное признание». – Он поднял взгляд поверх очков; в глазах плясали озорные огоньки. – Как хорошо, что ты меня понимаешь с полуслова. Я, конечно, всего лишь скромный скучный информатор, но разделить счёт пополам – святое. Как хлеб. Или вино.

– Чёрт возьми… Ты самый странный информатор, с которым я работал.

– Но заметь – честный! – он подмигнул. – Скажу лишь то, что знаю.


Тебе нужно посетить аукционный дом «Золотой карп». Спроси про канализационные люки. И про макароны. Аль денте.


Но будь готов… – он наклонился ближе, пахнув старой бумагой и какао, – …будь готов к тому, что крышка люка может приоткрыться. И кто-то изнутри посмотрит на тебя. И это будут не сточные воды.


Да, и как я говорил – они встречались здесь, в этом кафе. Но ты уже и сам это знал. До скорого, сыщик.

Сиямото-сан встал, оставив мне половину счёта, недоеденный зефир, лёгкий запах древесины и абсурда.


Я посмотрел на свой остывший эспрессо, на счёт с парой сердец, нарисованных Акари-тян в углу, и на зефир.


Обед только что закончился, а уже пахло сёю, имбирём и крупными неприятностями.


## Глава 2

Алый след и розовые шары.


Пока Акари-тян готовила ещё одну порцию кофе, моя рука сама потянулась к блокноту.

Я сделал быстрый набросок её профиля на бумажной салфетке – получилось похоже, на человека.

Как всегда переборщил с формами. Акари-тян этого не заметила, и слава богам всех художников.

Мой почерк, как и характер, часто выдавал слабину. Поэтому я часто с собой таскал карандаш и блокнот для зарисовок. В пролшлом моя учительница по рисованию, синьора Росси, поговаривала, качая головой:

– Карандаш в руках итальянца, мальчик мой – это как помидор в соусе. Обратной дороги нет. Ты теперь в этом навсегда. Рисуешь, или тебя рисуют.

Она была права, как, впрочем, и всегда, но.


Жизнь, как хороший рисунок, состоит из исправлений. И в ней всегда стоит держать под рукой хорошую клячку – чтобы смягчить линии, когда слишком давишь на реальность.

Допив остывший кофе, я оставил пару неубедительных комплиментов.

Акари-тян встретила их привычным покачиванием головы, словно отмеряя такт нашей с ней странной симфонии – где я вечно фальшивил, а она делала вид, что не замечает.

Выйдя на улицу.

Токио развернул передо мной своё стандартное меню: похмельный суп из слякоти и неона, гарнир из бесконечной толпы и на десерт – тягучий, сладковатый воздух, пропитанный ароматами уличной еды. От жареных осьминожков с соседнего лотка пахло таким беззаботным весельем, что мне стало почти физически больно. Город, как назойливый официант, совал мне в лицо свою жизнерадостность, а я, как всегда, был не в настроении делать заказ.

Я брел по улице, и взгляд мой зацепился за витрину цветочного магазина. За стеклом царила стерильная, бездушная красота – идеальные розы, лишенные аромата, и орхидеи, похожие на пластиковый декор. «Хана-но-иэ», лавка миссис Ямада. Её магазин напоминал музей, где под стеклом выставлялись чучела цветов.

Чуть дальше, маячила зазывающая вывеска конкурента – «Кактусы и не только!» мистера Танаки. Там, среди колючего хаоса, торжествовала жизнь – пусть уродливая, неправильная, но настоящая.

Куда идти?

В «Золотой карп». Потому что, если ты ищешь конец нити, он всегда ведёт туда, где всё и началось – в самое нарядное и бессмысленное место из всех возможных.

Я застегнул плащ и зашагал, чувствуя, как город впускает меня обратно в свои стальные объятия. Аукционный дом ждал, холодный и безразличный, как и полагается храму, где поклоняются деньгам и забытому искусству.

***

Аукционный дом встретил меня внешней гробовой тишиной и запахом дорогого паркета – смесью денег, старого лака и вечности.

Даже воздух здесь, казалось, продавался по стартовой цене.

Первым свидетелем оказался охранник – подросток, всё ещё не оправившийся после недавнего косплей-фестиваля. Который, к слову, устроили прямо тут.


На нём был костюм какого-то аниме-персонажа с тремя мечами и повязкой на глазу.


Он представился как Лолоноа Ноль-сан.


Один его глаз расширился, как дверной глазок, когда он увидел мой блокнот.

– Я видел! – выпалил он. – Это была тень! С восемью руками! Прямо как у великого Оротимару!

– Восемью, говоришь? – переспросил я. – Ты уверен, что это был вор, а не группа поддержки, заблудившаяся по дороге на парад? Или осьминог, решивший переквалифицироваться?

Подросток сжал мечи и кивнул с фанатической убеждённостью.


Я записал его слова – вернее, зарисовал.


В моём блокноте он превратился в испуганного кролика с кучей палочек за спиной.


Хорошие художники рисуют правду как она есть.

Я рисовал то, как она выглядит в моей голове – и, возможно, это одно и то же.

Вторым был уборщик – мужчина лет шестидесяти, в костюме лимонного цвета и с галстуком, на котором цвели табачные листья.


В зубах у него торчал леденец в форме сигареты, а взгляд был мрачнее токийского неба перед дождём.


При слове «фломастер» он побледнел, потом вспыхнул краской, соответствующей костюму, и выдохнул:

– Красный… он слишком красный был! Прямо как кровь!

– Или как совесть на чистом листе, – пробормотал я, открывая блокнот.

Я рисовал его не глядя – в блокноте он стал дрожащим пятном, вокруг которого расползались красные линии.


Позже, листая страницы, я, как всегда, не понимал, кто есть кто.

– А этот розовый квадрат с усами – кто? А, начальник охраны…

***

День катился в никуда.

Каждый видел что-то, но никто – ничего конкретного.


Один старик уверял, что не позволяет даже комару сесть на полотна, а другие наперебой рассказывали о вечеринке по случаю юбилея начальника охраны. А точне то что он себе позволял.

Все улыбались слишком широко – как люди, которым заплатили, чтобы не смотреть.

По совету информатора я спросил у пары случайных работников про канализацию и про макароны аль денте.


Меня проводили взглядом, в котором смешались жалость и лёгкое опасение.


Ответов не было, только шорох полированных полов и отражение себя в стеклянной витрине – уставшего, ненужного, который снова притворяется детективом.

Деньги, отданные Сиямото-сан, начали вызывать у меня приступ острой душевной боли.

Но под запахом дорогого лака и старого дерева витал другой – металлический, острый, знакомый до тошноты.

Запах свежей рыбы.

Старая знакомая, чьё присутствие всегда означало одно: картина куда сложнее, чем кажется. И кто-то очень не хочет, чтобы я увидел её целиком.

Прошло два часа мучительного хождения и расспросов, прежде чем я оказался в зале где выставлена легендарная копия Моны Лизы, написанной Ёдзи «Безумец» Какиному.

Та самая, что была рождена одной коробкой фломастеров. Уже сама эта мысль вызывала во мне профессиональный скепсис. Любой, кто хоть раз пытался закрасить фломастером даже открытку, знает – добиться ровного слоя трудно а уж раскрасить целое полотно.

А тут – целый портрет!

Восемью цветами!

Это было похоже на итальянскую версию самурайской доблести: сделать невозможное, а потом сто лет медитировать на результат.

Мои размышления прервал гул. В зал стекалась новая толпа – туристы с зонтиками, студенты с блокнотами, местные жители, ищущие острых ощущений. Все они выстраивались в очередь к новому «чуду» – копии копии. Из местной газеты, которую я ловко изъял у зазевавшегося офисного самурая, я узнал гениальное решение администрации:

В связи с кражей оригинальных фломастеров, подлинная копия временно снята с экспозиции. Вашему вниманию предлагается копия копии….

Честно говоря, даже для Токио это звучало как изощренная форма безумия.

У нас в Италии копии создают, чтобы выдать за гениальный оригинал и сорвать куш. Здесь же – чтобы скрыть правду под слоем ещё большей лжи. Вывод напрашивался сам собой: с культурой у нас общие проблемы, вот только подходы разные. Мы предпочитаем запивать их вином, они – заедать суши.

Очередь не вдохновляла. Моё терпение, хоть и было когда-то железным, давно проржавело насквозь. Я решил пройтись вглубь залов – туда, где по логике вещей должен был томиться в забвении тот самый первоисточник.

И, о чудо иронии, он был там.


Один. Без охраны, без паломников, без вспышек камер. Стоял в луче одинокой лампы, как призрак в храме тщеславия.

Я приблизился.

Картина и впрямь дышала чем-то нездешним. Мазки переливались, словно живые сосуды под тонкой кожей.

А её взгляд… Чёрт возьми, он был направлен прямо на меня. Не в пространство, а в меня. Словно она знала не только о моих поддельных неоплаченных счетах, но и о том, что я вчера съел на ужин.

– Знаешь, синьора, – пробормотал я, наклонясь ближе, – в Неаполе тебя бы оценили. Там любят женщин с характером. А здесь… от тебя просто шарахаются.

В отражении стекла что-то блеснуло.


Тень, восемь рук?


Позади, у входа в зал, стоял человек. В сером плаще, у которого были пришиты восемь рукавов, в очках, с зонтиком в руке.

Вид самый что ни на есть обывательский, если бы не одна деталь: зонтик был сухим, сложенным, а на мраморном полу под ним расползалось мокрое пятно. В его руках я заметил смятый билет – именно тот, что выдают сотрудникам, а не посетителям.

Я сделал ленивый шаг влево, будто рассматривая картину под другим углом.


Тень – шаг влево.


Шаг вправо – и он повторяет движение.


Мы закружились в немом танце, словно под неслышную музыку кондиционеров.

Терпеть не могу, когда за мной следят. Это выводит из равновесия даже мой знаменитый цинизм. Но сейчас было иное чувство. Он не скрывался, не пытался приблизиться – просто наблюдал. Слишком уверенно, чтобы быть случайным зрителем.

Повернувшись к Джоконде.

А она, чёрт побери, всё так же смотрела на меня, и в её улыбке читалась лёгкая насмешка.


– Ну что, красавица, – прошептал я. – Похоже, у нас общий поклонник. Интересно, он к тебе или ко мне?

В этот момент с потолка донесся тихий хруст. Свет мигнул и погас, и снова включился.

Я резко обернулся – тени уже не было.


Лишь на полированном полу тянулась цепочка мокрых следов, уводящая к чёрному ходу.


Следы, похожие на те, что оставляет призрак, который не просто ходит, а медленно растворяется в реальности.

Я достал карандаш и в блокноте рядом с зарисовкой Моны Лизы набросал: «Призрак с зонтиком. Скорее японец, чем итальянец. Любит дождь и чужие тайны. И у него восемь рук».

Потом добавил: «И плохо моет обувь».

На выходе из зала я в последний раз взглянул на картину.


Она смотрела на меня с тем же знанием в глазах. Она знала, что я не остановлюсь.


А я – знал, что не смогу иначе.

Потому что в этом деле было слишком много цвета.

И слишком мало света.


***

Толпа в Сибуе текла, как неоновая река. И только двое плыли против течения – широкие плечи, короткие галстуки, лица без выражений.

Они шли за мной.

Медленно, но с той уверенностью, с какой смерть идёт за должником.

Я свернул в узкую улочку, где пахло жареным осьминогом и безысходностью. Они – за мной.


Шаги становились громче. Витрина манги вспыхнула, и я нырнул внутрь, сбив стойку с новинками.

– Простите, – сказал я продавцу, уже надевая на голову маску гигантского Пикачу.


Голосовой динамик внутри ожил и зашипел:


– Пиии… кааа… чуууу…


– Тихо, зверь, – прошипел я.

Громилы ворвались через секунду.


Один ткнул пальцем:


– Смотри, Пикачу! Настоящий!


– Мы его ловим, идиот, а не коллекционируем!

Я вылетел через заднюю дверь. На улице стоял рикша – старик лет семидесяти, с лицом, пережившим не одно землетрясение и, возможно, пару войн.

– Быстрее, отец! – заорал я, запрыгивая внутрь. – За мной идут двое в костюмах, и они не на фестиваль!

Он посмотрел спокойно, как человек, которому уже нечего терять.

– Молодой человек, – проговорил он, и каждое слово давалось ему с усилием, – на моём веку за мной гнался сам сёгун!

– Не верю, отец! Докажи это, и поживее!

Он рванул.

Рикша неслась по улицам Токио, визжа, как чайник, забытый на плите. Ветер свистел в ушах, дождь хлестал по лицу, а где-то позади слышались выстрелы.


Пейнтбольные, к счастью. Хотя счастьем это не назовёшь, когда шарик попадает в спину и оставляет розовое сердце.

– Старик, жми!


– Моя жизнь давно в режиме ускоренной перемотки! – крикнул он, и мы влетели в поток машин.

Нас обогнала бабушка с тележкой. Потом мопед. Потом черепаха.


Зато рикша делала чудеса на поворотах – петляла между машинами с грацией пьяного угря.

Сзади гремел пейнтбольный град. Один шар разбился рядом, забрызгав асфальт малиновым. Второй попал в мою маску. Пикачу вскрикнул гимном Японии.


– Идеальное попадание, – процедил я. – Если они целятся в честь, то попали. Эй, вы! Кто заказал кражу фломастеров?! Или вы просто коллекционируете идиотов?!

Ответом был ещё один выстрел – шар попал мне прямо в грудь.

Розовое пятно расплылось, как разбитое сердце.

Рикша неслась по набережной, оставляя за собой шлейф неона и отчаяния.


Дед-сан, кашляя и смеясь одновременно, выкрикнул:

– Молодой человек! Вы детектив или комик?


– Хобби – путать одно с другим!

Позади мелькнули два силуэта, идущие всё быстрее.


И тогда я понял: не важно, кто они. Важно, что мир снова решил проверить, как долго я смогу бежать.

Рикша замедлилась.

– Молодой человек, – его голос был едва слышен в вихре, – когда везешь селёдку с рынка, нельзя медлить! Это – мой принцип!

– Тогда жмите до конца!

Он бросил на меня взгляд, полный непонимания.

– Селёдка…– перекрикивая свист ветра и вопли клаксонов. Вы человек, который портится раньше срока годности. И вы тяжелый!

Мы оба молчали.

В маске из динамиков заиграла караоке-версия «Звезды по имени Солнце».

Именно в этот момент дед-сан, свернул с шоссе в первый попавшийся съезд с табличкой «Старый город».

Мы влетели в лабиринт узких улочек, оставив за спиной лязг, рёв и розовые следы пинтбольных шаров на асфальте.

Я обернулся.

– Они очень настойчивые! – констатировал я.


– У осьминога восемь рук, чтобы держаться, – философски заметил дед, влетая в тупик. – А у этих парней – только упрямство. И, кажется, очень плохой вкус в выборе транспорта.

Рикша замерла.

Гонка окончена.

Пришло время для «Шелдермэ».

***

Наш безумный заезд завершился там, где его и должен был завершить всякий уважающий себя побег – в тупике.

Заброшенный квартал, улочка, упершаяся в стену какого-то склада, и вывеска с полустёртой надписью «Район Итальяно».

Ирония судьбы – всегда самый дешёвый её сорт.

Дед-рикша, выдохшись, прислонился к стене, тяжело дыша. Мои преследователи, прыгнув из своих рикш, перекрыли единственный выход. Их пистолеты были по-прежнему нацелены на меня. Из динамика маски снова доносился торжественный и немного грустный гимн Японии.

Асфальт блестел, как дешёвый костюм на похоронах мечты.

Неон отражался в лужах – город устроил вечеринку для тараканов, и я был приглашённый гость, без права выйти.

– С меня хватит! – заявил я, голос прозвучал из-под маски глухо и комично, будто из-под кастрюли. – Решим это по-мужски! Без игрушек и клоунов!

Я отшвырнул пустую коробку из-под рамена, как будто это было грандиозное начало дуэли.


Громила в узком костюме усмехнулся, треснул шеей и сделал шаг вперёд. Второй с уважением опустил пинтбольный пистолет. Самурайский кодекс, видимо, распространялся даже на идиотов.

Проблема была в том, что я не умел драться.


Зато я умел импровизировать.


И, черт возьми, это умение кормило меня чаще, чем кофе и совесть вместе взятые.

Мой взгляд зацепился за ящик у входа на рыбный рынок.


В нём лежало моё просветление.


Я наклонился, и, как откровение свыше, в руках оказалось – оружие абсурда.

Нунчаки из свежего осьминога.

Две тушки, связанные за щупальца. Холодные, скользкие, и пахнущие так, будто сам Нептун только что плюнул мне в ладонь.

Я шагнул вперёд.

Держа осьминога за щупальце, как кастет, только скользкий и с чувством самоиронии.


Огни отражались в слизистой коже – получилось красиво. Почти романтично.

– Что это? – фыркнул громила.


– Моё кобудо, – ответил я. – Стиль «Шелдермэ».

Первый удар прозвучал, как мокрая аплодисментная пощёчина судьбы.


Я раскрутил осьминога над головой, закричал:

– Шелдермэ!


И обрушил на него морское правосудие.

Щупальце шлёпнулось по лицу противника, оставив идеальный отпечаток – словно природа подписала работу: «автор – безумие».

– Ты что, псих?! – заорал он, вытирая слизь.

– Нет. Я художник, – ответил я. – Просто мой натюрморт иногда сопротивляется.

Я сделал ещё один замах – горизонтальный, как черта под плохим днём.


Щупальце обвилось вокруг его руки, и присоски ухватились с такой преданностью, какой не встретишь даже в браке.


Он замотался, я сделал подсечку и снова крикнул:

– Шелдермэ!

Он грохнулся на мокрый асфальт с выражением лица «я переоценил реальность».


Я сам едва удержался на ногах и случайно наступил на второго осьминога.


Раздалось мерзкое «чвяк».

Тем временем второй громила решил, что хватит этого театра, и поднял пейнтбольный пистолет.


Но мой дед-рикша, отдышавшись, выхватил из-за пояса свою деревянную погремушку – сигнал рикши – и метнул её.


С точностью дзен-буддиста и яростью пенсионера без пенсий.

Погремушка попала противнику прямо в лоб.

Он рухнул.

Тишина.

Только неон шипел в лужах, а где-то играла рекламная песенка про лапшу.

Я стоял, тяжело дыша, в маске Пикачу, из которой теперь доносился лишь слабый треск – будто электрическая крыса устала от жизни.


В руках – осьминог, источающий иронию и запах моря.

Громилы лежали рядом, один в обнимку с щупальцами, другой – с собственной глупостью.


Я посмотрел на них и сказал, как положено детективу без лицензии и с переизбытком сарказма:

– На вкус и цвет фломастеры разные… – А осьминоги – тем более.

Я бросил морское оружие к их ногам. Щупальце легло точно между ними, как жирная запятая между словами «конец» и «идиоты».

Город снова задышал.

Смех в неоне, дым от уличной лапши и легкий запах победы… со вкусом йода.

Скинув наконец маску, с которой капала уже не только вода, но и что-то липкое от осьминога, я повернулся к своему спасителю. Издалека доносились звуки сирены – видимо, кто-то всё-таки вызвал полицию, просмотрев наше шоу.

– Ну что, старик, поехали? – выдохнул я, чувствуя каждую мышцу на своём избитом теле. – Но сначала ответь: почему за тобой гнался сам сёгун? Неужели ты и его прокатил с таким же комфортом?

Дед, чинно поправляя куртку, теперь украшенную не только пейнтбольными пятнами, но и брызгами осьминожьей крови, хмыкнул с тем самым достоинством, с каким другие надевают ордена.

Его глаза, похожие на две высохшие сливы, блеснули под вечерним солнцем.

– Сёгун? – переспросил он, с фырканьем, полным презрения ко всей мировой истории. – Пф-ф… Сёгун… и его главный конюх! А я – молодой, горячий, с усами, торчащими в разные стороны, как у разъярённого кота. И вот у конюха была дочь… Акая-тян. Глаза – как две луны над Осакой, походка – как у стихии, которая знает, что ей простят всё.

Он на мгновение замолчал.

В его лице на секунду проступило что-то давно утонувшее – ностальгия, тоска, лёгкий след вины.

– Так вот, – продолжил он, – этот конюх почему-то решил, что я слишком часто заглядываюсь на его дочь, когда вожу селёдку на рынок. С тех пор я понял: женщину и селёдку лучше не смешивать. Особенно, если у женщины есть отец с катаной.

Он крякнул, довольный своей философией, и покатил дальше, оставляя за собой след из пыли, соли и старых историй.

Когда мы добрались до моего «офиса», солнце уже скатилось за неоновые крыши.


Я протянул ему купюру – больше, чем собирался, меньше, чем заслуживал.

– За селёдку, – сказал я.

– И за Акая-тян, – ответил он, подмигнув.

Рикша растворился в вечернем шуме Токио, а я остался стоять посреди улицы, пахнущий морем, потом и плохо прожаренным абсурдом.

Город гудел, неон моргал, как старый телевизор, а я думал только об одном:


в этом городе даже старики с повозками живут в легендах.

***

Вернувшись в свой «офис», я первым делом потянулся к бутылке.

Но рука, к собственному удивлению, ухватила не виски, а пакет холодного молока из холодильника.

После сегодняшнего даже моя печень просила пощады, как оправдание грешника.

Когда я отправился в душ, то заметил его.

Белый конверт, лежавший на столе, как неотразимая актриса на больничной койке – неуместно и тревожно.

Без марки, без адреса.

Кто-то умудрился побывать здесь, хотя дверь была заперта…

Впрочем, в мире, где носятся рикши-огнедышащие и стреляют пинтбольными пулями, замки – это всего лишь декорация. К слову в двери у меня не было замка.

Внутри лежал лист бумаги уже старый пожелтевший от времени.

Рисунок. Девушка.


Лицо было прорисовано до мельчайших деталей.


И это было лицо Акари-тян.

Но с одним ключевым отличием – пропорции были угаданы с холодной, математической точностью. Формы не были преувеличены, но это и не означало, что они были формами Акари-тян.

Это был не портрет доброй баристы из «Суслик-сана». Это было словно её холодное, жестокое альтер-эго, двойник, смотрящий на меня с насмешкой и презрением.

И, что было самое странное и обидное, художник наделил её… ну, очень скромными данными. Это было уже не предупреждение, а личное оскорбление.

Под рисунком была выведена аккуратная, почти каллиграфическая надпись: «Не ищи то, что нарисовано ярче жизни. Твоя жизнь и так слишком блекла».

Я антуража подошёл к окну, смотрел на неон Токио, который заливал улицы неестественным, но таким притягательным светом. Достал из своей коробки красный, почти высохший фломастер и на краю стола, поверх старого пятна, нарисовал маленькое, кривоватое, полупрозрачное сердце. Оно выглядело уныло и одиноко, как надежда на скидку за хлеб.

Закурил.

Дым тянулся в сторону окна, туда, где город мигал, как неисправная лампочка в комнате мира.

«Женщины, – подумал я, – На вкус и цвет фломастеры разные.

А вот женщины всегда одного цвета – цвета проблемы».

Усмехнувшись.

Я понял: дело только началось.


## Глава 3.

Кисть подозрений и акварель лжи.


Уже названный город в это раннее утро был подозрительно тихим. Слишком тихим для Токио, где даже электрические чайники перешептываются между собой через соседнюю стену квартиры.

Сегодня как и впрочем и всегда за стойкой стояла Акари-тян – бариста с глазами цвета недоваренного эспрессо и привычкой поправлять розовые волосы.

Я приметил явное сходство черт лица с вчерашним рисунком. Тот художник, что бы он ни изображал, чертовски точно уловил разрез глаз и линию подбородка.

Художник соврал лишь в двух вещах – он не понял тепла в её взгляде.

Да и я, возможно, тоже.

И конечно, в формах он бессовестно солгал.

Совсем.

Я не знал, с какой стороны подступиться к этому делу, да и к ней…

Поэтому сел на привычное место у окна, заказал десять эспрессо подряд и сделал вид, что для человека моего склада психики – это просто терапия.

– Десять? – переспросила она, подняв идеально вычерченную бровь.

Ту самую бровь, что умеет иронизировать лучше слов.

– Следую врачебным рекомендациям, – ответил я. —Дозировка: кофеин каждые десять минут, до полного просветления.

– Или до полного обморока, – заметила она. – Я помню, чем закончилось прошлый раз когда были только восемь.

– Да, но тогда был другой диагноз. Сердечный.

– И другая виновница, – сказала она спокойно, ставя передо мной первую чашку.

Мы оба сделали вид, что это была наша общая шутка.


Но воздух дрогнул.

– В этот раз другая, – парировал я. – Зовут её Мона Лиза, а точнее, её точная подруга, нарисованная фломастерами. Что ты думаешь об экспрессионизме в мире? В условиях тотальной слежки. Хомяков и макарон.

– Думаю, – сказала она, не поднимая взгляда, – что у тебя слишком много свободного времени.

– И слишком мало ответов, – парировал дважды я. – Например, кто рисует таких прекрасных женщин, как ты? Особенно в последнее время?

Она посмотрела на меня.

Спокойно.

Слишком спокойно.

Так обычно смотрят не на собеседника – на зеркало, в котором ты видишь себя не с лучшей стороны.

– Я просто наливаю кофе, – произнесла она. – И в последнее время меня никто не рисовал, кроме тебя, конечно. С формами ты и правда прогадал.

– Да? – я усмехнулся. – А я вот думаю, что кто-то нарисовал тебя слишком хорошо. Даже слишком точно. Я рисовал тебя, как рисуют дождь – не капли, а то, что между ними. А формы… ну, они ускользали, как алиби.

Она моргнула – дважды.

По меркам Акари – буря.


– Тебе стоит поспать, Итальяно-сан, – сказала она, в её голосе впервые скользнуло что-то твёрдое, металлическое. – Сон – безопаснее такого количества кофеина.

– Сон – это то, что позволяет пропустить важные детали. А я привык работать по памяти.

Она улыбнулась.

Как улыбаются скандальным клиентам.

– Ты слишком подозрительный, – Может, всё дело в одиночестве?

– Может, или в том, что одиночество – единственная честная форма любви.

Она поставила вторую чашку.


Наши пальцы почти коснулись. Почти – потому что мы оба знали цену «почти».

Или только я?

– Через неделю фестиваль тануки. Будет весело. Хочешь, сходим, отвлечёшься?

Она произнесла это так же легко, как и множество других раз. Без давления, без намёка на жалость. Просто констатация факта: есть фестиваль, есть возможность отвлечься. Есть я есть она.

– Я не из тех, кто верит в маски, особенно когда их снимают слишком поздно.

В моём голосе прозвучала заезженная пластинка старого цинизма. Я ждал, что в этот раз она вздохнёт, пожалеет или пойдёт на поводу у моей мрачной метафоры.

Но Акари-тян лишь мягко улыбнулась. Она легко не сдается. Даже в этот раз.

– А я не предлагаю верить. Я предлагаю посмотреть, как они светятся в темноте. И поесть жареной гречневой лапши. Соба, кстати, в том году удалась на славу. И тебе она понравилась.

– Я не люблю толпы. Но… если ты будешь рядом, попробую пережить.

Она ничего не ответила.

Только поправила розовую прядь.

Старый жест. Привычный. Тот самый, с которого всё когда-то началось.

Восемь лет назад.


«Суслик-сан» ещё не был моим местом размышлений о смерти, долге и подорожание кофе.

Это было просто кафе, где пахло сливками, шумели блендеры и играло радио, перебивающее мысли.

Я тогда расследовал пропажу плюшевого енота по имени Масару – талисмана сети супермаркетов «Быстрый лотос».


Да, я понимаю, звучит не как преступление века. Но платили хорошо, а еноты, как и клиенты, бывают дорогими.

Она стояла за стойкой, розовые волосы – как реклама жевательной резинки, только с философским подтекстом. Я заказал кофе, получил чай, и молча выпил.


– Вы же хотели кофе, – растерялась она.


– Я хотел смысл жизни. – А получил напиток, который о ней напоминает. Горький, горячий и, скорее всего, бесполезный.

Она моргнула.


– Я здесь только открылась, ещё не освоилась…


– А я – детектив с восемью годами опыта и ни одного нормального клиента. Так что, пожалуй, мы оба на испытательном сроке.

Потом она пересыпала соль почему то вместо сахара. Половина упала мимо.


Я не сказал ни слова.


– Вы не злитесь? – спросила она.


– Нет. В конце концов, у меня тоже руки дрожат, когда в дело вмешивается кофе.

Она засмеялась – коротко, будто не смеялась уже очень давно. И поправила прядь волос.

Тот самый жест.


Так и началось наше неофициальное сотрудничество: она варила кофе, я порол глупости. Иногда наоборот.


Только теперь он казался чужим.

Отрепетированным.

Как у актрисы, которая уже знает, чем кончится сцена.

Я сделал крайний глоток. Кофе был горьким.


Как правдивость, которую ты не хочешь услышать.

– …Ты ещё с нами? – спросила Акари, ставя третью чашку, возвращая меня обратно в реальность.

– Всегда, Акари-тян, – ответил я, моргнув, будто вынырнул из сна. – Просто воспоминания.

Она прищурилась – с тем же выражением, что восемь лет назад, когда впервые подала мне чай вместо кофе.

И я понял: она что-то знает.

И, как тогда, не собирается говорить первой.

Я сделал в блокноте запись. Точнее – набросок её профиля, где она держала в руках огромный фломастер вместо бокала, а на заднем плане плясали тени с восемью руками. Рука не удержалась, и я пририсовал рожки и хвостик демона.

Всё равно не похожа получилась.


– Хорошо, тогда иначе, – я наклонился ближе, и стул подо мной жалобно скрипнул. – Что ты думаешь о краже коробке с восьми фломастеров, из аукционного дома «Золотой карп»?

Она не дрогнула. Ни один мускул.

– Думаю, что стоит сократить потребление кофеина, – сказала она и поставила передо мной четвертую из десяти порций концентрированной паранойи.

– Фломастеры – реальность. Особенно болгарские.

Она улыбнулась так, словно разговаривала с ребёнком, который впервые обнаружил, что слово «паранойя» пахнет корицей. Я сделал вид, что не заметил, и принялся за пятое эспрессо.

Рука слегка дрожала. От кофе.

Или от осознания, что она слишком хорошо держится.

– Сегодня ты слишком подозрительный, Итальяно, – сказала она, вытирая бокалы. – Может, всё-таки хватит ?


– Я просто рисую мир в серых тонах.

На этом наш диалог заглох, как непродуманный план.

Но подозрения – нет.

Они лишь окрепли, обретя форму. Форму её губ, которые улыбались, но не глазами. И форму маленькой, аккуратной груди на том рисунке, которая теперь казалась не оскорблением, а ключом.

Слишком личной деталью, чтобы быть случайной.

Я допил пятую чашку эспрессо.

Кофе шло вниз по пищеводу, как жидкий очередной недосып, и где-то на середине пути решила остаться жить навсегда.

Акари стояла у кофемашины, как дирижёр перед оркестром из шипящих паром трубок. Каждое её движение было выверено – слишком выверено. Когда человек не хочет, чтобы ты что-то заметил, он начинает двигаться идеально.

Наверно…


Снаружи уже светало – тот самый час, когда Токио ещё не проснулся, но уже делает вид, что работает. Люди текли по улицам, как кофе через фильтр: быстро, но без осознания смысла.

Я взглянул в окно.

Напротив, за ограждением, копошились рабочие – ставили какие-то новые дорожные знаки, копали тротуар, спорили о природе бытия на повышенных тонах.


Вся сцена выглядела как арт-инсталляция под названием «Японский порядок».

И вот тогда меня осенило.

Не внезапно, как молния, а как старое воспоминание, медленно всплывающее в лужице кофе на столе.

Первое – утренний кофе зря был не с виски.

Второе— нужно проверить Акари-тян, я приступил к операции «Неподвижный объект».

На углу улицы, прямо напротив «Суслик-сана», я обнаружил идеальную позицию – группу дорожных конусов, оставленных ремонтниками.


Я влился в их стройные ряды, накрывшись оранжевым пластиковым колпаком. Мы стояли плечом к плечу – я и мои немые братья по геометрии. Впервые за долгое время я чувствовал себя частью общества: пусть и общества дорожных ограничителей.


Люди обходили меня стороной: для них я был всего лишь ещё одним уродливым уличным арт-объектом, фонарём с кривым дизайном или, на худой конец, очень авангардным грибом.

Внутри колпака стоял духота, пот стекал по шее, а от запаха пластика кружилась голова.

Но зато был отличный обзор – прямо на вход в кафе.

План был прост: наблюдать.

Реальность – как всегда – решила импровизировать.

Так начался наш с Акари-тян день.

Я пользовался привилегией старого друга, редкой, как честный кофе в дешёвой лавке. Мог прийти до открытия, когда над Токио ещё висел влажный пар рассвета и даже чайники не начинали шептаться.

В такие часы Акари всегда пела себе под нос старую, утреннюю детскую песенку.

Когда-то, много лет назад, она так же открывала «Суслик-сан» с одной кофемашиной, трещащей так, будто внутри застрял демон. Я пришел намного раньше открытия, когда машина как раз начала издавать душераздирающие звуки, будто собиралась объявить войну человечеству.

– Твоя подруга демон умрёт. – констатировал я, указывая на агрегат.

– Только если ты снова будешь пытаться ей помочь, – огрызалась Акари-тян.

Мы тогда вдвоём разбирали её на стойке, окружённые облаками пара и запахом кофе.

В итоге кофе всё же сварили – горький, пересушенный, но с привкусом победы.

К тому же успели до открытия.

С тех пор Акари-тян позволяла приходить раньше и помогать её с открытием.

Теперь, восемь лет спустя, «Суслик-сан» жил своей жизнью – тихой, размеренной и пахнущей терпким ароматом кофе и усталости.

Акари-тян была тут всем: владелицей, баристой, бухгалтером, техником и, по совместительству, жертвой собственных амбиций.


Она умела управляться с кофемолкой, как самурай с катаной, с клиентами – как дипломат с гранатой.

9:00 – 12:00.

Первый наплыв.

Вечно невыспавшиеся офисные клерки тянулись в «Суслик-сан» за спасением в жидкой форме.

– Один американо без сахара, – мямлил мужчина с лицом человека, которого предал будильник.

– Конечно, – отвечала она. – Хотите, чтобы я добавила немного смысла жизни? У нас сегодня акция.

Он не понял шутку, но улыбнулся – рефлекторно, как собака на свисток.

Я наблюдал за ней из-за окна, где стоял в ряду дорожных конусов, как будто участвовал в медитации по снижению самооценки.

Она нервничает, беспокойно оглядывается и постоянно поправляет волосы. Или просто не простила мои комплименты, не спорю, они не очень, зато с любовью.

12:00 – 15:00.

Обеденный шторм.

Кафе превратилось в поле боя.

Кофемашина стреляла паром, ложки звенели, кто-то уронил сахарницу, и это выглядело как стихийное бедствие, организованное баристой с дипломом по менеджменту.

Акари-тян работала безошибочно: наливала, улыбалась, бранила кофемолку за то, что она снова «придумала новую философию помола». И всё бы ничего, но я заметил странность.

Она слишком часто поправляла прядь розовых волос, убирая её за ухо. Слишком тщательно разглаживала складку на фартуке, проходя напротив спрятанного меня. Её движения были отточенными и быстрыми, но в них появилась какая-то ненужная, почти девичья суетливость.

Она продолжала всё так же. Лавировала между клиентами, как капитан тонущего корабля, улыбаясь и одновременно отдавая приказы:

– Столик два – латте! Столик четыре – не спорьте с меню, оно вас переживёт!

Я любовался этим хаосом, потому что знал – она его держит. Весь.

Своими руками. Без страха.

Без пафоса.

А я стоял в конусе и философствовал.

«Слежка – это искусство быть никем. Конус – это вершина дзен. В нём нет гордости, нет боли. Есть только жара и медленное осознание, что тебе действительно нужно в туалет».

15:00 – 18:00.


Затишье. Самое коварное время.


Акари-тян вытирала стойку и смотрела в окно. Один раз её взгляд скользнул по улице и задержался – ровно на моём конусе.

Я затаил дыхание. Она видит. Она точно видит.


– Нет, – шепнул я самому себе, – я – идеальный конус. Без лица, без души, без позывов… ну, почти.

Мимо прошла пара школьников. Один ткнул в меня пальцем:


– Мам, смотри, новый арт-объект!


– Это Токио, милый, – ответила женщина. – Тут всё – арт-объект.

И тут дверь кафе распахнулась. Акари-тян вышла – не оглядываясь, с обычным пакетом мусора.


Она поставила его прямо рядом со мной.


На секунду её рука коснулась пластика – едва, как ветер.

– Если уж нечем заняться, – сказала она тихо, будто в пустоту, —То хотя бы вынеси мусор. И пей меньше кофе.


Затем вернулась внутрь, будто ничего не произошло.

Я остался стоять в конусе, облитый жаром, кофеином и смущением.


Она знала. Всё это время знала.


Но, как и всегда, решила не вмешиваться.


Вот за это я и любил Акари-тян.

Некоторые женщины улыбаются, чтобы спрятать тайну. Акари-тян улыбается, чтобы я догадался – но не раньше, чем она того захочет.

***

Акари-тян вечером начала заканчивать работу, я, затекший и пропахший асфальтом, сидел за газетным киоском.

Бросить слежку?

Нет.

Да, мне потом придётся ей всё объяснять. Но не сейчас.

Сейчас я был как мой дед, Джузеппе, который мог просидеть три дня в засаде на кабана, питаясь только оливками и злобой. Pazienza, как он говорил. Терпение. Ждать автобуса, ждать пасты, ждать, когда твой враг совершит ошибку.

Хозяин киоска, хмурый старик, ушёл на ужин, оставив стопки свежей прессы.

Я нацепил на себя передник, притворившись новым, очень уставшим продавцом. Думаю он был бы не против не стоять же в простое делу.

Мой уставший взгляд, привыкший выискивать подвох в каждом штрихе, упал на заголовок одной из газет:

«БЕЗУМНАЯ ПОГОНЯ НА СКОРОСТНОМ ШОССЕ: ПИКАЧУ, РИКШИ И ПИНТБОЛЬНЫЕ ПУЛИ!»

Внизу было размытое фото, на котором угадывался мой жёлтый силуэт в рикше деда. Очевидцы рассказывали невероятные истории. Один клялся, что видел, как Пикачу стрелял молниями. Другой – что это была постановка для нового боевика.

Кто-то про провокацию русских, был слышен русский рок. Абсурд достиг уровня городской легенды.

Я горько усмехнулся. По крайней мере, моя маска попала в историю.

И тут я увидел.

Акари-тян, выйдя из кафе, направилась не домой, а в соседний переулок.

И там её уже ждал он.

Господин Танака.

На нём был тот самый костюм хомяка, но на этот раз без головы, которая, видимо, мешала серьёзному разговору.

Он нервно теребил галстук, а она… протянула ему кружку с кофе навынос. Словно это было встреча отца и дочери, а не встреча заговорщиков.

Я приблизился, слившись с тенью и запахом типографской краски. Они стояли так близко, что я должен был слышать каждое слово.

Но дождь, будто нанятый самой судьбой, принялся барабанить по крышам и асфальту с таким усердием, словно природа решила аккомпанировать этому допросу и заглушить все улики.

Рядом со мной присел Сиямото-сан.

На нём была обычная гавайская рубашка с попугаями и шорты, но на голове красовался похожий дорожный конус, под которым я простоял полдня.

– Мальчик плачет, девочка бежит, а волки воют на луну, которую съел жадный дракон, – произнёс он загадочно, глядя на парочку в переулке.

– Дракон, – вздохнул я, не отрывая взгляда от парочки, – теперь мучается изжогой от неона и одиночества. – Помнится, ты когда-то умел читать по губам. Или это знание тоже смыло дождём сомнений?

– Умел? – он фыркнул. – Дорогой Итальяно, я не «умел». Я – венец творения в этом искусстве. Я могу прочитать по губам рыбу сквозь стекло аквариума. Но… за отдельную плату.

Я вздохнул, чувствуя, как мои сбережения тают быстрее, чем сахар в холодном кофе.

– С меня, – сказал я вспоминая меню, – один торт «Сердце вдребезги» и какао с двойной порцией зефира. Без дополнительных зефирок. Экономия – крест.

Сиямото-сан торжествующе улыбнулся, поправил свой головной убор и уставился на губы Акари и Танаки.


– Приступаю к дешифровке, – прошептал он. – Готовься удивляться.

– Хорошо… Танака-сан что-то говорит про… «непредвиденные обстоятельства»… и… «восемь глаз смотрят»… Нет, погоди, «восемь хвостов, рук»?.. Странно. Теперь он говорит: «Они не должны узнать про…» – Сиямото-сан нахмурился. – Про «последний мазок». Или «последний шанс»? Дождь, чёрт возьми! “ Безумный Ксерокс”…? А он тут причем…

Он помолчал, вглядываясь.


– Акари-тян… отвечает. Смотрит прямо на него. Говорит: «Скубрия…»

– ОТЕЦ?! – Сиямото-сан бросил на меня взгляд, полный фальшивого драматизма. – Слышишь, Мазуте ? «Отец, рискует…»

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Всё сходилось и одновременно разваливалось.

– Теперь он… кричит? Нет, просто сильно артикулирует. «…единственный способ исправить…» Исправить что? «…её наследие». Её? Моны Лизы? Художника? – Сиямото-сан жестом показал, что это догадка.

– Акари качает головой. Говорит: «Люди пострадают». Очень чётко: «Лю-ди-по-стра-да-ют». Танака машет рукой… пренебрежительно. Теперь он тычет пальцем в её кружку… Сравнивает кофе с чем-то… «Горькой правдой»? Акари отступает на шаг. Я вижу… она говорит: «Я не позволю…».

Последнее, что она делает, смотрит в нашу сторону и что-то бормочет.

И уходит.

Быстро. Танака остаётся один, сжимает кулаки. И так же уходи.

Всё

Сиямото-сан снял конус с головы вытер со лба пот, будто только что пробежал марафон по пустыне с грузом житейской мудрости за плечами.

– Ну что, сыщик? Хватит тебе этой порции правды за «сломанный» торт? Это всё, что я могу сказать… остальное пусть останется в тени.

Я не ответил.

Задумавшись над этими обрывками: «отец», «наследие», «люди пострадают». И в этот самый момент дождь, как на зло, взял и прекратился.

Резко.

Словно небесный кран перекрыли за ненадобностью. Вместе с его барабанной дробью исчез и весь антураж тайны, загадочности и нуарной поэзии, который он так любезно предоставлял. Остался лишь обычный, промокший и немного пошлый Токио, пахнущий мокрым асфальтом и влажностью.

В этой внезапной, оглушительной тишине мой вопрос прозвучал особенно нелепо:


– Сиямото-сан… А тебе что-нибудь известно про эти… восемь рук? Или хвостов? Есть хоть какие-то догадки? Что-то слишком часто стали они встречаться… Я почувствовал, как тишина стала гуще.

Он четыре медленных вдоха; воздух будто отвечал за него.

– Ммммм… – сказал он наконец, и пока он держал паузу, я мысленно прикинул стоимость ещё одного торта «Сердце вдребезги».

Наконец, он начал что-то искать по карманам своей гавайской рубашки, извлекая оттуда смятые салфетки, обертку от леденца и, наконец, потрепанную фотографию.

– Вот, смотри. Не уверяю, что это он, но проверить стоит.

На фото был стилизованный логотип: упитанный осьминог, который всеми восемью щупальцами с комфортом держал восемь кофейных кружек. Под изображением располагалась надпись: «Общество Восьми Теней».

– С тебя дополнительные зефирки, – тут же заключил Сиямото-сан, видя мою заинтересованность.

Логотип выглядел как нечто среднее между винтажной эмблемой и современным хипстерским дизайном. Эта чернильная мордаха была на удивление проработанной.

– И что? В Токио сотни таких логотипом с осьминогом. – Смотри даже тут вокруг: осьминоги – фаст‑фудный бренд города. Есть лавки, где осьминог держит терияки, есть где он варит кофе. Почему это – заведение особенное?

– Говорят, ходят слухи, что владелец – большой поклонник старой школы авангарда. И в последнее время они часто начали заказывать фломастеры. И самое главное только они во всем городе называют себя «Общество Восьми Теней».


## Глава 4.

.

Общество Восьми Теней и один нервный осьминог.

Логотип «Общества Восьми Теней» оказался не просто странным, а откровенно подозрительным. Упитанный головоногий, с комфортом державший восемь кофейных кружек, смотрел на меня с немым вызовом.

Его глаза-бусинки словно говорили: «Ну-ка, зайди, детектив, если не боишься узнать, как пахнет настоящая паранойя».

Само заведение ютилось в узком, как ножевой порез, переулке между зазывно сияющим магазином комиксов “Последний выпуск” и унылой круглосуточной раменной “Осьминог следит”, словно стесняясь собственного существования.

Дверь была неприметной, без вывески, лишь потускневший логотип с тем самым осьминогом указывал на то, что я не ошибся адресом.

Моя рука потянулась к холодной железной ручке, но дверь не поддалась. Из-за нее донёсся скрипучий, будто из старого радиоприёмника, голос:


– Пароль?


– На вкус и цвет фломастеры разные? – выпалил я первое, что пришло в голову.


– Почти… До свидания.

***

План «А» провалился с треском, более оглушительным, чем падение пустой бутылки сакэ в три часа ночи. Отступать я не собирался. План «Б» родился из отчаяния и голода. Я решил сменить дислокацию и зайти в соседнюю раменную.