# Хома Брют

Роман Грачев

Мы любим хомяков. Мы заводим себе этих милых пушистиков, чтобы любоваться ими, сюсюкать, наряжать в платьица и снимать видосы. Будь у них больше мозгов и хотя бы малая толика самоуважения, они презирали бы людей за такое потребительское отношение. Впрочем, может, и презирают. И даже готовы мстить.История жестокого хомячьего возмездия от автора «Острова страха» и «Каштака».

Оформление обложки Грачев


© Роман Грачев, 2025


ISBN 978-5-0068-4093-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero


Хомяк – неправильное существо. Зоологи могли бы многое о нем рассказать (зоологи тоже психи, им последняя козявка интереснее, чем человек), и многое стало бы понятно, но все-таки, если разбираться с позиций обычной логики, хомяк – порядочное чудо.

Вот, допустим, кошки и собаки: у них есть чувства, эмоции, характер, они склонны к общению и откликаются на свои имена. Даже попугай осознает себя личностью и умеет материться. А хомяк что? Вот вы зовете его, например, Жориком, разговариваете с ним в надежде, что он хоть как-нибудь отреагирует. А ему глубоко до фени, Жорик он или Ипполит. Он не в курсе.

В то же время хомяк не понимает, кто, собственно, вы сами и зачем вы здесь. Более того, едва ли осознает, кто – он. Помнит, в каком углу клетки лежат орешки и к чему надо присосаться, чтобы утолить жажду. Иногда зачем-то лезет в колесо, чтобы побегать и размять ожиревшую попку. Но в целом жизнь хомяка – это что-то из квантовой механики, столь же для меня непостижимое.

А еще мне интересно, какие сны видят хомяки? Собачки во сне гоняются за кошками, кошки во сне убегают от собачек – и все счастливы, у них кипит жизнь. А куда и от чего бежит в колесе этот лохматый Жорик, похожий на Сида Вишеса после вечеринки по случаю выхода нового альбома «Секс Пистолз»?

Стоит задуматься об этом – и голова взрывается. Какие там загадки Вселенной, о чем вы! Вот где неразрешимый микрокосм!

Однако же мы заводим себе этих милых пушистиков, любуемся ими, сюсюкаем, издеваемся, наряжаем в платьица и костюмчики, снимаем видосы. Я думаю, будь у хомяков больше мозгов и хотя бы малая толика самоуважения, они презирали бы нас, людей, за такое потребительское свинство.

Впрочем, может, и презирают. Об этом я вам сейчас и расскажу. Хотите – верьте, хотите – нет, но всё правда.


С Брютом я познакомился в тот же день, что и со своей девушкой. То есть я знал его столько же, сколько знал и ее – день в день. Это был ее любимый хомяк. Не в том смысле, что хомяков у нее было много, а этот прям какой-то особенный. Просто он был единственным.

Я тоже был у Саши единственным, однако меня не покидало ощущение, что моя девушка мне изменяет. С ним, с хомяком. Причем у меня на глазах, внаглую, будто меня рядом нет. Конечно, я слышал о парах, радеющих за свободные отношения, и даже сам однажды был свидетелем, когда моя приятельница по концертному прошлому, будучи уже дамой степенной и семейной, обремененной детьми, на светском приеме в дорогом ресторане по случаю выхода нового сезона какого-то телешоу на глазах у законного супруга позволила какому-то телепродюсеру лапать себя за задницу во время медленного танца. Супруг, впрочем, тоже в грязь лицом не ударил, уединился посреди праздника с женой того же продюсера в гардеробе, а вечером, когда всё шампанское было допито и отчасти выблевано в уборной, все четверо дружно уехали на кабриолете в закат.

Словом, я все понимаю, среди людей всякое случается. Но ревность моя к хомяку с нелепой кличкой Брют переходила всяческие границы.


Познакомились мы с Сашкой аккурат под Новый год. Все случилось почти как в том дурацком фильме, где Джон Кьюсак и Кейт Бекинсейл не поделили последнюю пару перчаток на рождественской распродаже, потом, разобравшись, зажгли на пару в предпраздничном Нью-Йорке, потом потерялись, расстались и нашлись только через семь лет (кажется, спойлер, простите).[1] Я никогда не верил в такие сказочные повороты. За ними приятно наблюдать в кино и читать в толстых любовных романах, это согревает и, как говорила Сашка, позволяет поверить, что чудеса возможны в реальной жизни, стоит только оторвать жопу от дивана. Но по мне… нет, не то чтобы фигня полная, но это усыпляет бдительность, отрывает от той самой реальности, где твой принц, вероятно, сам ожидает принцессу, сидя перед телевизором с джойстиком от игровой приставки. В общем, я не верю. Хотя и мило.

Так вот, мы с Сашей не поделили место на парковке под гипермаркетом – да, вы будете смеяться, как раз во время предновогодней потребительской истерики. Весь этот чертов город, и без того бесячий даже в спокойном состоянии, ломанулся за зеленым горошком и мандаринами именно сюда, почти в центр города, хотя все это можно было купить даже в самом замызганном «Магните» в соседнем доме.

Тут вы спросите, что я сам делал в гипермаркете вечером тридцатого декабря? Я отвечу, мне не стыдно. Я приехал в магазин одежды, где присмотрел крутой кожаный пиджак, о котором мечтал, кажется, половину своей взрослой жизни. Накануне днем бродил по этажам, увидел в витрине и влюбился. Моего размера, цвета крепкого кофе со сливками, в единственном экземпляре – он просто ждал меня. Я еле упросил продавца спрятать под прилавком на сутки, внес половину суммы, наскреб к вечеру тридцатого недостающее и вот приехал. Я успевал – оставалось двадцать минут. Продавец предупредил по телефону, что если я не успею к шести вечера, то он выставит пиджак обратно в витрину, скинет процентов двадцать, и перед Новым годом он уйдет за милую душу в качестве подарка какому-нибудь тупице, который не отличает «Slayer» от «Megadeth».

То есть вы представляете, да? Двадцать минут до крушения моей мечты, а тут эта овца на своей красненькой «тойоте ярис» полезла в последнюю свободную норку на подземной парковке торгового центра – туда же, куда полез и я. Мы тюкнулись углами бамперов.

Нет, девица не устраивала истерик. Не грозилась позвонить мужу, брату, свату, которые обязательно примчались бы на черных джипах и с «калашами», чтобы восстановить классовую справедливость. Она вообще не ругалась. И я не ругался. Потому что она сидела за рулем… и плакала.

Я был обезоружен. Единственная вещь на свете, которая превращает меня в податливую квашню, – это внезапные женские слезы. Наши автомобили, стыдливо уткнувшиеся друг в друга, как любовники после глупой ссоры, застопорили проезд, кто-то совался в наш ряд, выглядывал из окон машин и матерился, сдавал назад, а я все стоял дурак-дураком, и вместо того чтобы оценить ущерб, смотрел, как эта хрупкая барышня заливала слезами приборную панель своего «яриса». Никаких прав не качала и орангутангом-мужем не грозила. Дурацкая ситуация.

Недолго думая, я забрался к ней в салон на пассажирское сиденье и захлопнул дверцу.

– Не реви, – сказал я голосом Карлсона.

– Я не реву, – ответила девушка голосом Малыша.

– Нет, я вижу, что ты ревешь. Это глупо. Там пара царапин, на час работы жестянщикам. Но мы стоим посреди парковки, и нас сейчас разорвут.

Я полез в бардачок, нашел упаковку одноразовых бумажных платочков (почему-то был уверен, что обнаружу их там), выудил один и протянул хозяйке.

– Вытри мордашку, и давай валить отсюда.


Пиджак я так и не купил, зато познакомился с милой девушкой. Тем же вечером мы посидели в баре, я взял Саше две самбуки, потом вина, потом шампанского… потом она еще что-то заказывала, но я уже не считал. Деньги, отложенные на покупку модного прикида, были просажены мной в этом чертовом баре. Впрочем, я ни о чем не жалел. Тогда не жалел.

Девушка намотала на кулачок еще больше соплей, зато выговорилась от души. Наверно, я был ей послан в тот день специально с этой целью – выслушать и принять на себя часть ее невзгод. Что-то типа ангела. Никогда не угадаешь, какую веревку тебе бросит Вселенная.

– Я думала, этот проклятый год никогда не закончится, – говорила Саша, помешивая соломинкой самбуку в бокале (я отметил, что она совсем не умеет пить самбуку, да и вообще далеко не профессионал в употреблении алкоголя). – Я больше не главный бухгалтер, я рядовой бухгалтер с зарплатой в шестьдесят тысяч! А еще ипотеку платить шесть лет.

– А было сколько? – спросил я.

– Девяносто.

– Да, просела.

– В феврале от меня ушел муж. В апреле умерла мама… она очень долго болела, мне пришлось перевезти ее к себе и ухаживать… наверно, муж поэтому и сбежал… Летом я сломала ногу, ходила с гипсом, как Робокоп. Все ржали. В сентябре…

Тут я поднял руки и сказал, что все понял, можно не продолжать.

Я смотрел, как она напивается – сердито и исступлённо, будто перед первой брачной ночью с уродливым богатым стариком, – и чувствовал какой-то необъяснимый прилив нежности. Эта девушка лет тридцати, невысокая, хрупкая, как статуэтка балерины на комоде, с каштановыми волосами до плеч, в деловом костюмчике, постоянно шмыгающая носом и закидывающая все новые и новые порции алкоголя, как кочегар забрасывает уголь в топку, – она, казалось, вопила всем своим существом: возьмите меня на ручки! Любой мужчина в такие моменты чувствует себя большим и сильным, даже если на самом деле это далеко не так. Парни, вы меня поймете.

В общем, я приосанился и «взял ее на ручки». Когда она совсем ухлюпалась, я довез ее до дома на такси, поднял на второй этаж ее хрущевской пятиэтажки на Энтузиастов и уложил спать на диване в гостиной. Потом сидел полчаса, как идиот, оглядывал жилище – элегантное и по-женски симпатичное пространство-вагончик с маленькой кухней в углу большой комнаты. В спальню не заходил, но точно знал, что там нет мужских вещей. Да и во всей квартире не нашлось и следа от пребывания здесь других существ. Кроме одного.

В дальнем углу справа от окна стояла большая клетка с копошащимся в ней куском бежевой шерсти. Там жил Он. Сирийский хомяк, похожий на панк-рокера, которого ударило током.

Я склонился над клеткой. Размером зверь был примерно с мою ладонь. Он сидел задом ко мне, жрал орешки из миски, и в тишине квартиры этот мерзкий хруст вызывал непреодолимое желание просунуть руку, схватить лохматого и сжать в кулаке, как резиновую игрушку. Терпеть не могу, когда рядом со мной кто-то громко жрет.

Будто услышав мои мысли, хомяк прекратил грызть и медленно, короткими шажками, шебурша кусочками наполнителя, повернулся ко мне. Долго смотрел, не двигаясь. Клянусь, его черные глаза-бусинки словно впивались в меня, и в какой-то момент показалось, что в них даже мелькнула мысль. Чушь, конечно, у хомяков не может быть никаких мыслей. Где им там прятаться?

– Привет, – сказал я, не рассчитывая на ответ.

Хомяк встал на задние лапки.

– Как тебя зовут, убогий?

Хомяк не шелохнулся, все так же стоял и смотрел.

Вместо него с дивана, переворачиваясь на другой бок, вяло ответила хозяйка:

– Брют. Выпить любит… и это лучший мужчина на свете… потому что он один меня понимает.

В подтверждение ее слов Брют громко чихнул и, опустившись на все четыре лапки, вернулся к трапезе. Я еще долго слушал его омерзительное хрумканье.


И стали мы жить вдвоем (зачеркнуто) втроем. С вашего позволения, опущу подробности нашего быстротечного романа. Что тут говорить? Саше едва исполнилось тридцать два, мне было ровно сорок. Я, в прошлом небезызвестный трэш-металлист, держал теперь скромную музыкальную лавку и торговал гитарами; она подмахивала сомнительные бумаги в крупном агентстве недвижимости. У нее за спиной был неудачный брак, у меня никакого брака так и не случилось. И мы подумали: давай попробуем, застрелиться никогда не поздно.

Так в ее ванной появилась моя зубная щетка, а в ящике шкафа-купе в спальне – ворох моих труселей и носков. Мы, артисты, легки на подъем, наше место там, куда нас позовут. Саша позвала – я переехал.

Хочу, чтобы вы понимали: я никогда не боялся ответственности и не бежал от серьезных отношений, как можно было бы подумать про сорокалетнего холостяка, мотающегося по съемным квартирам. Я вырос в глухой деревне в Курганской области и удрал оттуда, как только закончил школу. Я штурмовал большой город практически в одиночку, с голой волосатой грудью и без связки гранат. Играл на свадьбах, юбилеях и похоронах, в свободное от музыки время грузил ящики и ставил свет на спектаклях любительских театров. Меня гоняли, гнобили, привечали и любили. Однажды я проснулся в спальне стареющей вдовы рыбного магната. Она подобрала меня после концерта в клубе, вытерла невидимые миру слезы и предложила денег на мой собственный проект. Я взял. Теперь у меня есть моя мастерская и маленький магазинчик с колокольчиком над дверью (и деньги вдове я, кстати, вернул с процентами). Мой «свечной заводик» на старость.

То есть понимаете, да? У меня могло быть всё: признание, дожди кэша, предложения контрактов. Я от всего отказался. Я дарю инструментам новые голоса, ко мне приезжают именитые музыканты – и классики, и металлисты. Я не богат, но и не беден. И меня уважают.

Мама всегда говорила: сынок, просто постарайся быть счастливым, а уж чем ты будешь заниматься, дело десятое, лишь бы с наркотой не связывался. И я был счастлив, оставаясь свободным и независимым. Это принцип, а не трусость. У меня только одна жизнь.

И вот Саша Рыженко. Маленькая, беззащитная, тоже хлебнувшая всякого. Не должна женщина за тридцать вот так сидеть одна-одинешенька и считать лучшим мужчиной на свете ангорского сирийца. Как-то это неправильно.


Не могу сказать, что у нас сложился какой-то «тройственный союз». Если отсечь лишние элементы, то у нас поначалу была стандартная идиллия на двоих.

Мы с Сашей зажили душа в душу, будто были знакомы лет двадцать и прошли вместе через все огни и воды брака. По утрам я кормил ее яичницей и провожал на работу, затем собирался сам к себе в магазин-мастерскую. Вечером мы иногда встречались на перекрестке Ленина-Энгельса (романтичное место, правда? Маркса не хватает для «тройничка»), шли пить чай и кушать пиццу или просто гуляли по вечернему городу. Но чаще случалось так, что я успевал домой раньше подруги, потому что в магазине у меня работает «радистка Кэт», толстопопая девица с серьгой в носу и с красными волосами, которая способна меня заменить. Дома я готовил скорый ужин, встречал Сашу с накрытым столом, мы кушали, разговаривали, смотрели кино. Потом занимались сексом. Потом спали. На следующий день все повторялось.

Я тогда не задумывался, сколько это могло продолжаться и как скоро мне это наскучит. Серьезно, я будто отключил в голове те лампочки, что обычно сигнализируют о состоянии системы. Правильно ли, неправильно, но, черт его дери, мне нравилось. Саша Рыженко казалась мне… ну, не то чтобы идеалом, но каким-то его подобием в моем понимании. Каждый ведь по-своему представляет себе рай. Мой был примерно таким: стабильный доход от занятий любимым делом, домашний уют, завтраки-ужины и безотказные сиськи под рукой. Видимо, своими примитивными запросами я подтверждал расхожую истину, что мужчинам от женщин нужны только две вещи – чтобы она тебя радовала и не напрягала.

Вот тут-то и случилась одна проблемка. За нами постоянно наблюдал Брют. Проклятый хомяк был не просто главным и единственным свидетелем нашего запоздалого счастья. Он будто присматривал за своей питомицей-хозяйкой: в каком настроении она просыпалась, сильно ли уставшей выглядит вечером, как вообще себя чувствует. Когда мы возвращались домой, он вставал на задние лапки, брался передними за прутья клетки и водил носиком, видимо, пытаясь унюхать какие-то непотребные запахи. Говорят, животные чуют человеческое состояние и настроение: кошки, например, ложатся на грудь или на колени, когда их «питомцу» нездоровится, собачки тычутся носом – «не унывай, старик, я рядом». У Брюта не было возможности самостоятельно покидать клетку, но он постоянно сверлил нас своими черными глазами-бусинами, и если ему что-то не нравилось, он начинал дергать прутья, как арестант, возмущенный произволом вертухаев.

Что самое противное (это я сейчас говорю – «противное», а тогда всего лишь отпускал легкомысленные шуточки), Саша всячески стимулировала такое поведение своего ударенного током панк-рокера.

– А где мой засранчик? – заискивающе говорила она, помыв руки в ванной по возвращении с работы. – Где мой толстенький мальчик? Вот он, мой красавчик, мой толстожопик! Ты покушал сегодня, Брют?

Она просовывала наманикюренный пальчик в клетку, щекотала хомяка за усики, и тот радостно покусывал ее в ответ.

– У него жопу еще найти надо, – шутил я. – Зарос как бармалей. Отнеси его в звериный барбер-шоп, что ли.

Саша поглядывала на меня укоризненно, но тоже в шутку. Пока в шутку.


Однажды ночью, когда мы с подругой предавались страсти, кряхтя и постанывая, как два пенсионера, волокущие тяжелые авоськи из «Пятерочки», Брют устроил в клетке настоящую истерику. Он начал терзать прутья и что-то верещать на своем хомячьем диалекте. Не могу ручаться, но я, кажется, даже расслышал слова: «Сук, сук, сук!» Саша прервалась, отодвинула меня и села на край дивана.

# Примечания

1

«Интуиция» (в оригинале «Serendipity»). США, 2001 г., реж. Питер Челсом).