# Исповедь Гадкого Утенка. История самопознания

Татьяна Анатольевна Седова

Нина – успешная пожилая женщина, довольная своей жизнью. У нее есть все – прекрасная семья, налаженный быт, интересная работа. Однажды, прогуливаясь по своему саду, она встречает плачущую внучку. Девочка делится с ней своей болью – она не нравится себе и не может найти место в своей жизни. Тогда пожилая женщина рассказывает ей свою историю. Оказывается, в детстве она тоже была гадким утенком, и для того, чтобы раскрыться и построить свой мир, ей пришлось пройти нелегкий путь трансформации… Книга содержит нецензурную брань.

© Татьяна Анатольевна Седова, 2025


ISBN 978-5-0068-4043-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## От автора

Приветствую, дорогой читатель. В первую очередь, хочу поблагодарить тебя за интерес к этой повести. Книга, которую ты держишь в руках – это история моей трансформации, которую я рассказываю от лица мудрой семидесятилетней женщины – Нины.

Нина делится со своими внучками, столкнувшимися в жизни с определенными трудностями, той проделанной над собой работой, которая привела ее к результативной, радостной и наполненной смыслом жизни.

Конечно, тут мне пришлось немного пофантазировать и обрисовать ту старость, какую бы я для себя хотела. Во всем же остальном эта повесть абсолютно правдива.

Ты можешь подумать, дорогой мой друг, что герои этой книги выдуманные, ведь мне – ее автору – на момент выпуска книги всего тридцать семь лет, и у меня еще нет никаких внучек. Но это не совсем так: образ одинокой, не понимающей своего места в жизни и ищущей высоких смыслов Василисы, списан с моего отрочества. Молодая красавица Анна, в какой-то момент решившая, что ей все должны только потому, что она классная – с моей молодости. А мудрая, удовлетворенная жизнью Нина – это, отчасти, мое настоящее, и я хотела бы, чтобы последние мои годы были похожи на те, что я описала здесь.

Через свою историю я ни в коем случае не пытаюсь кого-то научить, как правильно жить, и уж тем более не зову следовать моим путем, но я хочу своими откровениями обернуть читателя внутрь его существа, где хранятся тайные желания и ресурсы для их воплощения. На своем примере хочу показать, как важно заглядывать в закоулки своей души, идти через страх и боль на встречу себе настоящему и наслаждаться изучением своей личности, давая место разным проявлениям себя. И я буду рада, если эта книга даст некий толчок к реализации твоих смелых замыслов.

Я сделала этот роман максимально откровенным, показав свои слабости и недостатки. Первая часть книги может показаться тяжеловатой, так как я описываю те события, которые повлияли на формирование моих комплексов и страхов. Я считаю важным показать то потерянное существо, которым я являлась, чтобы читатель смог оценить «фронт работы», проделанный мною. Вторя часть книги – это, собственно, те шаги, которые помогли мне реализовать самые сумасшедшие желания, раскрыться и стать счастливой, довольной своей жизнью женщиной.

В книге идут две параллельные линии. Первая – та, где Нина ведет диалог со внучками, вторая – непосредственно сам путь героини. Из них ты, помимо всего прочего, узнаешь, как строились наши отношения с мужем, с которым мы вместе уже больше двадцати лет. Как мы от эгоистичных подростков пришли к взаимопониманию и уважению, а также сможешь заглянуть в закулисье тайной жизни ночных танцовщиц кабаре и узнать их секреты.

Еще я включила в повесть несколько терапевтических упражнений, которые смело можно применять в своей жизни.

Что ж, на этом мое вступительное слово заканчивается. Приятного тебе путешествия по тайным уголкам моей души.

С любовью, Т.С.

## Глава 1

Спрашивая Его в очередной раз о своем предназначении, она вновь слышала уже знакомый для нее ответ – цвести. Цвести, раскрываться, благоухать. Раскрываться? Как можно? Когда вокруг столько опасностей? Столько зависти, черноты, человеческой боли! Когда каждый норовит ударить, обидеть, толкнуть?! Раскрыться – это ведь не только проявить свои лучшие качества, но и обнажить свою уязвимость, свою слабость и свои пороки, но Он был неумолим: «Смысл жизни цветка – цветение. Когда цветок раскрывается, им любуются, к нему слетаются трудолюбивые пчелы. Так он узнает о своей красоте и ценности. Нераскрывшийся цветок погибнет, так и не узнав о своем предназначении. Так же и ты: если не раскроешься – не познаешь свою истинную суть». На ее немой вопрос «кому это нужно?», Он ответил: «В первую очередь – тебе». Она продолжала сомневаться. В ней все еще сидела боль от прежних попыток «раскрыться». Она знала, что боль будет повторяться вновь, и Он не пытался ее переубедить. «Я не говорю о том, что все будет легко и просто, но то, что ты называешь болью, Я называю преображением, ростом, трансформацией. Как ты думаешь, испытывает ли боль зерно, пустившее росток? Цель любого семечка – стать растением и дать плод». «Лишь бы не сломаться», – подумала она. Он услышал. «Когда почувствуешь, что стало совсем невмоготу, вспомни, что Я рядом».

***

Крымские сумерки наплывали на приморский поселок лиловой дымкой, спускались с гор и окутывали густым, темно-прозрачным покрывалом дома, деревья, цветы и травы, сбегали по песчаному берегу к морю и растворялись в нем, добавляя волнам еще большей синевы. Забирались в нос гуляющим по побережью парочкам, опьяняли их, одурманивали, нашептывая любовные обещания, и растворялись в соленом воздухе. Солнце только село, и еще можно было видеть его багровый след вдоль линии моря, а темнота уже начинала сгущаться, как будто хотела поскорее вытеснить суматошный день с небесного пьедестала и занять на нем главенствующее место.

Жара спала. Воздух наполнился треском цикад и запахом еще не отцветшей лаванды. Нина, по своему обыкновению, вышла прогуляться в сад перед сном – это было ее ежедневной медитацией, ее молитвой. Она вдохнула сладкий и пряный аромат августовских трав и замерла, закрыв на несколько секунд глаза. Неужели можно? Можно жить так просто, никуда не спеша, не пытаясь вылезти из кожи вон, чтобы кому-то что-то доказать… да что там… себе доказать, что ты чего-то стоишь. Неужели можно не выживать, не беспокоиться о грядущем дне или о чужой оценке? Неужели можно просто вдыхать жизнь каждой клеточкой своего далеко немолодого тела и не думать о том, что будет завтра? Женщина выдохнула и рассмеялась в голос – забавными ей показались эти размышления на закате лет. «Смысл жизни в самой жизни… мудрость века», – с ухмылкой подумала она. – «Пойду сяду под деревом и начну читать проповеди страждущим».

Улыбнулась и задумалась. И почему это по-настоящему начинаешь наслаждаться этой самой жизнью не тогда, когда у тебя юное и сильное тело, не тогда, когда заработаешь первый значительный капитал и даже не тогда, когда тебя узнают прохожие и берут автографы, а тогда, когда все вышеперечисленное становится таким неважным…

Несмотря на то, что цифра в паспорте упорно приближалась к семидесяти одному году, Нина была достаточно крепка телом. Благодаря верховой езде и урокам фехтования, мышцы ее были плотны, а суставы и связки еще давали свободу движениям, но уже не так, конечно, как хотя бы десять лет назад. Нет, не так. Средний рост и среднее телосложение, а также расслабленная мягкая походка со спины делали ее похожей на совсем молодую женщину, и только повернувшись лицом к лицу, можно было увидеть, что жизнь ее давно уже идет на закат.

Черты ее были скорее приятны, чем красивы. Небольшие зеленые глаза, сохранившие живость и озорство, высокие скулы, хорошо очерченный рот и великоватый нос придавали лицу благородный оттенок, но красавицей, с которой хочется писать картины, Нина не была. Однако, было что-то в ее облике настолько притягательное, что до сих пор заставляло мужчин оборачиваться ей в след.

Особенно цеплял взгляд: живой и веселый, но при этом глубокий и понимающий. То был взгляд женщины, любящей жизнь во всех ее проявлениях. Мудрость и доброта разливались из ее глаз и обволакивали каждого, кто оказывался в зоне досягаемости. Жесткие от седины волосы спускались немногим ниже плеч. Она не красила их, ничуть не стыдясь белых прядей. Грамотно подобранная косметология делала кожу плотной и ухоженной, что не выдавало возраст. Конечно же, сеть морщинок уже покрыла лоб и любящие улыбаться глаза, но подступ к восьмому десятку никак не считывался. Нина не гналась за молодостью, но поддерживать внешнюю эстетику считала важным проявлением заботы о себе и своем теле. К тому же, наблюдать свое увядание в более мягкой форме было куда приятнее.

Слушая шуршание трав под ногами, она обошла грушевые и сливовые деревья, плоды которых стремительно наливались и разносили по саду медовый запах, погладила туи, которые, как грозные великаны, охраняли их сад от чужих любопытных глаз, и бросила свой взгляд на дом.

В окнах гостиной горел свет, слышались оживленные голоса – дочь с семьей приехали погостить и помочь с урожаем. Вскоре и семья сына должна была присоединиться.

Имение, которое они с мужем купили 20 лет назад, чтобы провести здесь свою старость, заметно похорошело за последнее время. На гектаре земли появился дизайнерский двухэтажный коттедж, фасад которого был отделан камнем-ракушечником в зАмковом стиле. Панорамные окна гостиной являлись выходом на просторную террасу, столбы и потолок которой густо обвивал виноградник. Рядом были отстроены гостевой дом и баня с мини-бассейном – в доме часто бывали дети, и для безопасности они с супругом решили не делать бассейн для себя: взрослые могли освежиться в летнем душе. Пол под широкой душевой лейкой был усыпан гладкой белой галькой, и детвора любила носиться по ней босиком в жару, визжа от восторга и подставляя под тонкие струйки свою разгоряченную кожу.

Крыльцо летней веранды мозаичной тропинкой спускалось к зоне отдыха, которую обнимали своим цветением кусты роз, мальвы, гипсофилы и лаванды. За ними пурпурным пожаром раскинулись кустарники барбариса и красной черемухи. Вдоль периметра с обеих сторон стройной шеренгой выстроились грушевые и сливовые деревья, мягким ковром под ними легла газонная трава. В конце имения был огороженный брусом вольер и конюшня, где жили черная, как ночь, кобылка и ее тонконогий отпрыск. За черноту и стать Нина назвала ее Рея (в честь темнокожих жриц греческого храма Реи-Кибелы).

Хозяйка проведала лошадь, потрепала ее мохнатую морду, почистила шкуру жесткой щеткой, а хвост и гриву расчесала специальным гребнем. Достала из кармана куртки нарезанные кружочки моркови и протянула на раскрытой ладони сначала кобыле. Та взяла их мягкими теплыми губами, оставив на руке влажный след, и захрустела, работая мощной челюстью, как жерновами. Жеребец, нетерпеливо тыкая своей мордой в плечо женщины, тоже получил свое лакомство.

Затем женщина ополоснула руки и отправилась в виноградник, чтобы сорвать несколько кистей к ужину. Муж посадил несколько сортов винного: мерло, мальбек, белый и черный мускат, изабеллу, а также ранние столовые сорта: жемчуг саба, ромбик – они как раз уже налились спелой мякотью. Пробираясь сквозь заросли сплетенных ветвей, она сорвала ягоду белого муската и положила себе в рот. Поморщилась – тьфу, кислятина. И тут же улыбнулась, вспоминая, как они с мужем, неопытные агрономы, создавали всю эту красоту. Как завозили землю и саженцы, как расстраивались из-за тех, что плохо прижились. Как хотели бросить все это дело и уехать обратно на Урал, а теперь… Уже не они сами, а наемные работники помогают поддерживать созданное ими изобилие.

Где-то поблизости послышалось тихое всхлипывание. Нина прислушалась: зверь что ли какой забрался? Или показалось? Нет, всхлипывание начало перерастать в неистовый плачь. Женщина пошарила глазами и среди извивающихся ветвей увидела медную головку. Василиса! Четырнадцатилетняя внучка, третий ребенок старшей дочери. Она сидела прямо на траве и прятала в ладонях опухшее от слез личико, а плечи ее содрогались в такт рыданьям.

Нина осторожно села рядом с плачущей девочкой и ласково положила на ее худенькие плечи свою ладонь. Василиса повернула к ней мокрое лицо, перестав на мгновение плакать, и тут же бросилась на грудь к бабушке, усилив рыдания в несколько раз. Женщина терпеливо дала ей выплакаться, мягко поглаживая по голове рукой и не обращая внимание на то, что футболка мгновенно промокла от внучкиных слез. Когда всхлипывания стали тише и реже, а девочка вытерла лицо платком и шумно высморкалась, бабушка послала ей мягкий вопросительный взгляд.


Нина обожала своих внуков. Она проводила с ними не так уж много времени ввиду своей занятости, но каждая их встреча была наполнена теплом и радостью. В ее доме была комната, в которой подрастающие внучата могли делать все, что угодно. Во всем доме необходимо было соблюдать дисциплину и порядок, но только не в этом волшебном месте. Здесь можно было рисовать на стенах, так как они были обклеены специальной бумагой, которая периодически обновлялась. Можно было играть с мукой и другими сыпучими продуктами, мять пальчиками сырые яйца, смешивать их с мукой и делать кашу-малашу, проливать на пол безопасные детские краски и обмазываться ими с ног до головы. Здесь Нина, умеющая на людях «держать лицо», была легка и расслаблена. Она ползала с детьми на коленках, каталась с ними по полу, дурачилась и издавала дикие вопли, изображая свирепое чудище. Дети, радостно визжа от восторга и не боясь испачкать вещи вокруг, расползались по местам для пряток, оставляя за собой размазанные следы.

Ариана, старшая дочь Нины, ревностно ухмылялась, глядя на эти игры:

– А нам ты не позволяла такое безобразие…

– Так у меня тогда специальной комнаты не было, – пожимала плечами Нина, – и потом, ты же знаешь, сколько ответственности и заботы лежит на плечах родителей – на дикие забавы просто не остается сил. За этих мелких отпрысков отвечаете вы с мужем, а нам с дедушкой позвольте дать им то, что, к нашему сожалению, не смогли дать вам. И да, я счастлива видеть, что ты стала мамочкой лучше, чем я! – Нина крепко прижалась губами к виску дочери.

Между Ниной и внуками была теплая доверительная связь. Она не пыталась учить их жизни, не ругала за промахи и ошибки – пусть это делают родители. Она была для них теплым понимающим другом, который не осуждает, не делит мир на черное и белое, но при этом спокойно направляет детей в сторону их собственной силы.


– Я некрасивая и никому не нравлюсь, – выдохнула, собравшись с силами, Василиса. – В компании девчонки надо мной подшучивают, а парни либо не замечают, либо отпускают колкости про мою внешность. Вот и сейчас все в онлайн-группе обсуждали вечеринку в честь начала учебного года, распределялись на пары и компании, а я опять осталась не у дел. – Девочка снова разразилась слезами. – А самое грустное, что я нигде не чувствую своего места. Среди тех, где мне бы хотелось быть, надо мной смеются, а иногда откровенно издеваются, придумывают обидные прозвища, зло шутят: «Рыжим здесь не место! Пусть эта рыжая отвечает! Что рыжая, опять пришла костяшками погреметь?» – Вася скривила лицо, изображая обидчиков.

– Это очень больно, – тихо сказала Нина, – а что, нет ни одного человечка, который бы тянулся к тебе?

– Есть, – шмыгнула носом девочка, – но ребята, которые относятся ко мне по-дружески, неинтересны мне, и я не могу делать вид, что мне с ними хорошо, поэтому выбираю одиночество. Мне даже поделиться не с кем. Маме я все это не рассказываю: откуда ей понять мои проблемы – она всегда была красива! Повезло Аньке, она похожа на нее, а я – ошибка природы, – девочка всхлипнула несколько раз и тяжело выдохнула, устав от рыданий и печальных мыслей.

Нина внимательно слушала внучку, разглядывая ее лицо. Она действительно не была похожа на красавицу-мать. Копна пшеничных волос до колен, миндалевидные глаза цвета морской волны, обрамленные темными ресницами, густые брови, аккуратно вздернутый носик, за которым во времена молодости Нины все женщины бегали к пластическим хирургам, и хорошо очерченный пухлый рот – все досталось старшей сестре Василисы – девятнадцатилетней Анне.

Вася же не обладала такой классической русской красотой. Она была похожа на своего отца – очень длинное худое тело без женственных округлостей с торчащими косточками бедер и выпирающими ключицами. Тонкие волосы цвета меди доходили до лопаток и были настолько прямые и гладкие, что солнечные лучи бликами разбрызгивались от них в разные стороны. На худом треугольном личике расположились высокие отцовские скулы, узкие, удлиненные к вискам серо-зеленые лисьи глаза с медными ресничками, над ними широкой полосой вразлет расположились такие же медные брови. Прямой, но великоватый нос и забавной формы высоко расположенные ушки делали ее похожей на сказочного эльфа. При улыбке тонкие, но хорошо обрисованные губы обнажали ряд зубов, скованных металлическими брекетами. Персиковая кожа была, словно булочка с корицей, щедро посыпана веснушками.

Глядя на эту ровную, покрытую рыжими крапинками кожу, Нина вспомнила о своей долгой борьбе с жуткими темно-синими прыщами во времена своей молодости и грустно вздохнула. Ей было обидно за себя и других женщин, что при многих своих достоинствах они держат фокус внимания на недостатках (порой выдуманных) и страдают от этого. Вот и Вася вместо того, чтобы радоваться особенностям, которые выделят ее в любой толпе, ненавидела их.

Женщина посмотрела на девочку с пониманием. Черты ее сейчас действительно были угловатыми и не отличались изяществом, однако своим наметанным глазом женщина видела, как через несколько лет раскроется эта необычная эльфийская красота. Видела, как будут сражаться за эту внешность подиумы и модные журналы, и то, с каким удовольствием будут ваять визажисты на этом интересно сотканном личике. Видела, но молчала, так как понимала: девочка сама должна пройти свой путь и сделать правильный выбор, преодолевая преграды в своей собственной голове. Через интересный опыт девочка сможет принять свою индивидуальность, но кто знает, быть может она выберет совсем другую дорогу. Время покажет…

Женщина очень тщательно подбирала в голове слова. Важно не сказать банальность. «Брось, ты очень красива», – это девочка наверняка слышала от родителей. Но от окружающих, которые были для нее сейчас в бОльшем авторитете, она слышала другое. И, конечно же, верила им.

– Скажи, а что в той компании, где тебя не принимают, тебе так нравится? Что там такого важного и интересного для тебя?» – осторожно спросила бабушка.

Девочка задумалась, теребя в ладонях мокрый от слез платок.

– Ну, они веселые. Такие… свободные и яркие. Они легко общаются и шутят. Вот, например, Мирослава. Она держится с парнями так уверенно! Спокойно может подойти поболтать, колкость какую-нибудь забавную отпустить или, наоборот, сказать что-то приятное. А я…, – она тяжело вздохнула, – я не могу так. Когда пытаюсь им подражать, получается нелепо. Когда пробую выдать что-то от себя, получается не впопад. От этого я цепенею и закрываюсь. Мне тоже хочется показать себя как-то ярко, интересно проявиться и заявить о себе, но, как только я хочу это сделать, встречаю на себе чей-то презрительный взгляд и останавливаюсь, закрываюсь. Все это невыносимо для меня, – девочка опять шмыгнула носом, убрала платок и стала теребить куст одуванчика, стараясь вырвать его длинный корень, так же плотно сидевший в земле, как серая печаль в ее сердце.

Ночная прохлада уже спустилась с гор, и Нина заботливо накинула на девочку свою куртку.

– Знаешь, мне очень знакомы твои чувства, – сказала она, подобрав нужную интонацию. Важно было, чтобы девочка понимала: ей говорят правду, а не просто пытаются утешить. – Я все это тоже проходила.

– Ты? – удивленно и недоверчиво переспросила Вася, перестав теребить одуванчик.

– Да, – ласково, но в то же время твердо ответила бабушка. Тон ее не вызывал сомнений. – Начиная с двенадцати лет и вплоть до своего полного взросления я считала себя дурнушкой, а в твоем возрасте не могла влиться ни в одну компанию. Но, честно говоря, дела у меня обстояли хуже, чем у тебя.

Василиса обидчиво усмехнулась. Ну конечно, хуже. Да откуда этой женщине знать, хуже или нет! И вообще, разве может быть хуже, чем у нее?

– Хуже, – Нина быстро перехватила ее мысль, – потому что я вижу, что тебе интересны люди, а мне была важна только я. Ты умеешь восхищаться другими, видишь их хорошие качества. Мне же хотелось, чтобы все смотрели только на меня, чтобы воздавали почести и, желательно, с поклончиком. Хотела смотреть на всех сверху вниз, иметь власть и пользоваться ею. Я хотела уважения, но при этом не уважала других. Хотела, чтобы меня любили, хотя сама при этом не любила никого.

Василиса молчала, переваривая в голове услышанное. Затем с вызовом посмотрела на бабушку:

– Но ведь сейчас у тебя есть все: уважение и слава, и честь тебе отдают почти с поклончиком. И внешне ты…, – она запнулась, – очень даже. И держишься так уверенно, как не держатся первые красавицы нашей школы! А ты…, – опять запнулась, – извини, но ты ведь стар… пожилая уже, а я вижу, как на тебя до сих пор смотрит дедушка! Значит, ты все же получила то, чего хотела? Как ты к этому пришла, что для этого сделала и… счастлива ли ты? – Зеленые кошачьи глаза девочки просверливали Нину насквозь, но та ничуть не смущалась ее напора, а, наоборот, радостно любовалась этим энергичным душевным порывом. Женщине нравился пытливый ум девочки и те мотивы, которые стояли за ее вопросами. Ее удивляло, как в свои едва наступившие четырнадцать, девочка так верно их формирует: «что ты СДЕЛАЛА?» и «как ПРИШЛА?» – это говорило о том, что Василиса с юных лет смотрит на жизнь с позиции «все начинается с меня», хотя сама, похоже, даже не догадывается об этом.

Их разговор прервал мобильный Нины.

– Мам, Васю не видела? Ужин уже готов, – голос Арианы был нетерпелив.

– Она со мной. Сейчас придем.

Бабушка убрала телефон и взяла в свои теплые сухие ладони руки Василисы.

– Да, я получила то, о чем мечтала в детстве и даже больше. И сейчас, на закате своих лет, чувствую себя счастливее, чем когда-либо. Но для этого мне пришлось многое преобразить в себе, и я сейчас говорю не о внешности, а о качествах личности. Это очень длинная и интересная история, – взгляд Нины устремился куда-то вдаль. – Предлагаю тебе завтра с утра совершить конную прогулку по побережью и продолжить нашу беседу, а пока скажу тебе вот что: красота – это ведь не только о чертах лица. Это о стати, об умении держаться, владеть своим телом и голосом. Это об уважительном отношении к себе и другому человеку. Красота – это ум, переплетенный с твоими идеалами и ценностями. Это связь с внутренним миром – с твоими чувствами, энергией и духовной силой (в народе ее еще называют харизмой).

Красота внешняя дается природой, но она слишком хрупка и растворяется так же быстро, как сахар в горячем чае. Красоту личности можно и, я бы сказала, нужно взращивать в себе самостоятельно. Ее не сможет отнять у тебя никто и ничто, даже время. Именно красота личности дает почву для цветения красоты внешней и, если ты взрастишь в себе ее, то сможешь затмить любую подиумную модель. Хотя, честно говоря, тебе не захочется никого затмевать. Ты будешь сиять своим особенным светом и, поверь, этот свет будет заметен окружающим.

Я расскажу тебе о том, какой путь прошла для того, чтобы сформировать красоту и притягательность своей личности, но сначала ты узнаешь, что рождало так много боли и конфликта в моей жизни, что делало меня одинокой и несчастной. Договорились?

Вася облизнула обсохшие губы и легонько кивнула. Взбодрившись от этой идеи, от такого близкого и душевного общения, от погружения в некую совместную тайну и в предвкушении интересного дня, они вместе выбрали самые сочные виноградные кисти и отправились к ужину. Остаток вечера был проведен в теплом семейном кругу.

Уже будучи в постели, Василиса достала телефон, завела будильник на 5:30 и дала ему название «Утро новой жизни». Что-то подсказывало девочке, что их утренняя прогулка с бабушкой станет для нее началом нового жизненного витка.

## Глава 2

Глядя на свое угловатое, нелепое и немного мальчишеское отражение в зеркале, она и представить себе не могла, какими дорогами поведет ее судьба, чтобы она стала тем, кем должна быть. Спустя 15 лет она будет снова смотреть на себя, и, со слезами на глазах, мысленно благодарить ту двенадцатилетнюю прыщавую девчонку за то, что вытерпела все насмешки сверстников, пренебрежение взрослых, среди которых были и родственники. За то, что выкарабкалась, за то, что смогла расцвести и сломать каменные стены из собственных комплексов и предрассудков. За то, что научилась верить себе, а не тому, что о ней говорят другие… За все. За все.

Формируя свою личность… точнее, нет. Раскрывая ту личность, которой она была, но по определенным причинам не могла себя так выражать, ей пришлось много бороться. Нет, не с миром. С собой, своими страхами, обидами, навязанными стереотипами и другими бесами, владеющими ее душой.

И, если бы можно было проникнуть в виртуальное пространство, то худенькая, пугливая, неуверенная в себе девчонка увидела бы в зеркале позади себя молодую смелую красотку с горделивой осанкой и озорным блеском в глазах, которая, обняв ее за плечи, шепчет: «Потерпи, милая. Это пройдет. Ты даже не представляешь, каким ярким и насыщенным будет твой путь! Сколько замечательных людей ты встретишь на нем. Ты узнаешь, как добра бывает жизнь, когда ты открываешься для нее! А этих дураков… Прости их. Они не виноваты… Они нужны…

Но она не видела. Не слышала этот подбадривающий шепот. И только слезы ручьем катились по ее некрасивому личику. Нет, у нее не было ненависти к обидчикам. Скорее, она верила им…


***

Едва солнечные лучи пробудили своим щекотанием первых птиц, и те в ответ разложили на терции свое пение, на мирно спящей улице раздалось цоканье копыт. Это Нина, усевшись на мощного гнедого мерина, которого ей благосклонно предоставил для прогулки сосед, и Василиса, бойко оседлавшая Рею, отправились в путь. Молодой отпрыск кобылы бежал рядом с матерью, смешно перебирая тонкими ногами.

Лошади строевой рысью выбивали дорожную пыль. Было прохладно, и две женщины, одна совсем юная, а другая на закате своих лет, оделись в хлопковые футболки, кожаные косухи, брюки-стрейч и специальную обувь для верховой езды. Василиса ни в какую не хотела надевать шлем, но взгляд бабушки был непоколебим: безопасность прежде всего.

Осторожно, чтобы не поднимать много шума, они пробрались по узким улицам поселка мимо домов, утопающих в зелени, а затем направили лошадей в сторону дикого пляжа, расположенного в глубине Караджинской бухты. Здесь уже можно было не сдерживаться и дать лошадям волю. Нина кивнула внучке и ударила ногой по крупу жеребца, одновременно подав вперед корпус:

– Но, мой хороший, пошел!

Василиса последовала ее примеру, и вот они уже мчались галопом, подставляя струям прохладного утра свои лица. Не было никаких мыслей. Только ощущение восторга от своего единства с этим красивым и сильным животным, с этим ветром, что неистово треплет волосы, с этим безоблачным утром, с этой песчаной дорогой и полосой лазурного берега моря.

Дикий пляж ранним утром был пустынен. На центральном в это время уже потихоньку собирались люди: кто-то не любил жары и успевал поймать солнечные лучи, когда они еще не были столь безжалостны, кто-то приходил, чтобы помедитировать или заняться йогой на восходе солнца, а кто-то и вовсе не покидал пляж с вечерней гулянки. На диком не было никого. И только чайки, возомнившие себя единственными хозяевами пляжа, нагло разгуливали по песку, оставляя на нем забавные следы.

– Кто вы? Кто вы? – возмущенно закричали они, увидев скачущих на лошадях людей, и, взмахнув крыльями, поднялись в воздух. Женщины перевели лошадей на рысь, затем на шаг и, немного погодя, спешились. Пройдя пешком по пляжу метров сорок, они отвели животных в тень и привязали их к дереву, освободили свои головы от туго застегнутых шлемов, сняли обувь (оставили ее тут же), а сами босиком спустились к кромке воды.

Песок был все еще пропитан ночной прохладой. Волны поглаживали берег ласково, словно благодарили его за чудесную ночь. Василиса потрогала пальчиком ноги воду и тут же его отдернула:

– Брррр… Нет уж, не сейчас.

А Нина сбросила с плеч рюкзак, разделась до купальника, аккуратно сложив вещи, наказала внучке достать из рюкзака провизию для завтрака, слегка разбежалась и прыгнула в воду. «Даже не потрогала, прежде чем окунуться», – подумала Вася и поморщилась: слишком уж теплокровная она была для утреннего купания. Чего там собрала с собой бабуля?

В рюкзаке девочка нашла нейлоновую скатерть, махровое полотенце, две пластиковые тарелки и кружки, термос с кофе, сэндвичи с бужениной и листьями салата, круассаны, бутылку с водой и салфетки. Девочка расстелила скатерть, разложила на тарелки сэндвичи, разлила по кружкам дымящийся кофе и стала наблюдать за головой бабушки, которая то скрывалась в волнах, то поднималась над ними. «Какая же она все-таки удивительная! До сих пор в ней столько энергии, силы и… жизни!» – с восхищением думала Василиса. Еще подумала о том, что бабушка выдумала про свои проблемы, чтобы просто вытащить ее пораньше из постели, и слегка рассердилась. Однако потом решила, что вкусный завтрак на берегу моря – не самое худшее, что может быть в жизни, и укусила сочный бок сэндвича.

Нина вышла из воды, отжимая руками мокрые волосы. Блестящие струйки стекали по бронзовой, любящей солнце коже. Василиса наблюдала за приближающейся фигурой бабушки и удивлялась даже не столько подтянутости ее тела, сколько тому, как легко и свободно несет его женщина. Было видно невооруженным взглядом, что она испытывает удовольствие от каждого своего шага, от прикосновения стопы к крупинкам песка, от ветерка, быстро осушающего кожу. Движения ее были пропитаны легкостью и изяществом. «Вот как выглядит внутренняя свобода», – думала, глядя на нее, девочка.

Нина обтерлась полотенцем, которое заботливо накинула на ее плечи внучка, и присоединилась к завтраку. Ели молча. Кофе и сэндвичи после конной прогулки, да еще и на свежем воздухе под плеск волн, казались особенно вкусными. Василисе не терпелось услышать историю бабушки. Все внутри нее колыхалось, подпрыгивало и казалось, будто кто-то изнутри щекочет ее тонким перышком под диафрагмой, от чего хотелось вскочить на ноги и прыгать по песку. Но, не зная с чего начать разговор, Василиса молчала, нетерпеливо поглядывая на спутницу. Нина не спеша дожевала последний кусок сэндвича и запила остатками кофе. Круассан уже будет лишним, а вот Ваське можно хоть два.

– Ты знаешь, – начала задумчиво пожилая женщина, – когда я смотрю на свои детские фото, то не вижу там девочку, которая как-то уж особенно некрасива. Со снимков на меня смотрит обычная девчонка, каких много. Ничем непримечательные черты: маленькая, щупленькая, с тонкими, светлыми, коротко остриженными волосами и невыразительной мордашкой, на которой расположились небольшие глаза, нос картошкой и аккуратные губы. Красавицей не назовешь, но и не страшненькая. Обычная, одним словом. И до двенадцати лет я не особо заморачивалась насчет своей внешности.

Наверное, если бы не мамино многозначительное «ты же девочка», сама бы я узнала об этом только на уроке анатомии. Меня не интересовали девчоночьи занятия и игры. В то время, когда мои подруги осваивали «дочки-матери» и обсуждали наряды для кукол, я обшаривала стройки, заброшенные здания, старые списанные тепловозы, доживающие свой век на тупиковых путях, и другие интересные уголки нашего поселка. Я была похожа на мальчика-дикаря: вечно ободранные коленки, чумазое лицо и шило в одном месте. Кстати говоря, мальчишечьи повадки мне очень помогали: я была ловкой, как обезьянка, отлично плавала и быстро бегала.

Мне нравилось лететь навстречу неизвестности на своем двухколесном «школьнике», позволяя ветру трепать свои пушистые, стриженные чуть выше плеч волосы, и с трепетом ожидать, какие приключения принесет мне новый день. А приключения не заставляли себя долго ждать. Они караулили на каждом углу, неожиданно выскакивая с криком: «Мы здесь!». И вот уже мы вместе с другом Мишкой удираем от сторожа какой-нибудь стройки, который сыплет нам вслед ругательства и обещания жуткой мести за то, что мы устроили на его территории штаб-квартиру. Или с подругой Юлькой, переодетые в цыганок, лезем средь бела дня в соседский огород, чтобы полакомиться ягодами, хотя они в изобилии растут в собственном саду. Или с подругой Анькой гоним на папином мопеде, который вот-вот развалится под нами. Сон и еда казались на тот момент наискучнейшими занятиями.

Мое деревенское детство было наполнено задором и свободой. Я наслаждалась силой и ловкостью своего худенького, но крепкого и выносливого тела: с восторгом носилась по лесным лужайкам, с легкостью могла переплыть достаточно большой и глубокий деревенский пруд, с радостью бросала себе вызовы и устраивала испытания: влезть на сарай, спрыгнуть в кучу травы, пробежать по срубленному дереву, кувыркнуться, влезть на трубу… У меня были друзья и даже первые детские влюбленности. Каждая минута жизни была подобна игре кристаллов в калейдоскопе – повернул его, и картинка поменялась.

Кроме того, в характере моем читалось упорство: в пять лет я могла несколько часов просидеть перед зеркалом, чтобы научиться надувать пузыри из жевательной резинки. В семь – с разбитыми до крови коленками и грязным заплаканным лицом снова и снова залезала на велосипед, чтобы научиться делать на нем новый трюк. Я ставила себе задачи и не находила покоя, пока не была удовлетворена их выполнением… Мне нравился мой мир: большой деревянный дом с сеновалом и домашней скотиной, ванна в огороде, наполненная водой, из которой я спасала тонущих жуков, нравился наш маленький рабочий поселок, который я знала вдоль и поперек.

Однако, уже в начальной школе стало ясно, что в социуме я очень внушаемый человек. У меня не было своего мнения – оно прыгало от одной важной для меня персоны к другой: с какой подружкой в данный момент играю, ту песню и пою. И, чем старше я становилась, тем сильнее это было заметно. Я с легкостью подстраивалась под авторитетное мнение и меняла его, если менялся авторитет: куда фига, туда и дым.

Особого интеллекта у меня тоже не просматривалось. Училась я в основном на 4 и 5, но давалось мне это с большим трудом. Были в нашем классе ребята умные, которым не приходилось напрягаться в погоне за знаниями. Мне же учеба давалась тяжело. Чтобы хоть как-то приблизиться к их уровню, мне приходилось сильно попотеть. Под гнетущим маминым взглядом я сидела над тетрадями и по десять раз переписывала домашние задания, закапывая листы слезами. К учебе мама была очень требовательна – не дай бог принесешь плохую оценку, а папа с улыбкой мягко говорил: «Ты же наша дочь, ты должна быть самой лучшей». Меня это очень обижало: мне хотелось быть для своих родителей лучшей априори, по факту своего существования. Услышав эти слова, я стала прикладывать еще больше усилий, чтобы оправдать их ожидания, но, как ни старалась, не смогла быть таковой – всегда был кто-то лучше, умнее, красивее, талантливее.

От неудачных попыток быть САМОЙ лучшей, во мне стало нарастать напряжение и недовольство собой. Наверное, если бы я тогда знала, что понятия «лучший во всем» на самом деле не существует, мне было бы намного легче жить. Нет «самого лучшего», есть «подходящий». Но многие, как и я, попадаются на эту приманку и в попытках стать самым лучшим или идеальным теряют себя.

– Ты тоже потеряла, ба?

– Отчасти. Ты знаешь, если бы не высокие требования, которые предъявляли мне родители, из меня ничего не получилось бы в жизни. Именно они приучили меня каждый день делать что-то, что изменит мою личность в лучшую сторону. Но и они же вызывали во мне вечное чувство «недостаточности»: ощущение, что для того, чтобы быть любимой, я еще не дотягиваю.

– Как же тогда быть? Стремиться к улучшению себя или, как сейчас модно выражаться, принимать себя такой, какая есть?

– Ты знаешь, во всем нужно стремиться к золотой середине. Если мы будем постоянно фокусироваться на своих недостатках и усиленно работать над ними, то превратимся в тревожное существо, недовольное собой. А если сказать миру: «Извольте принимать меня со всем моим дерьмом», то можно легко стать безжизненной амебой. Мне нравится правило 80—20: 80% – принятие себя, а 20% – корректировка. Лишь к тридцати годам мне удалось сгармонизировать эти два понятия: уважение к себе и работу над своими слабостями, но об этом позже.

Итак, несмотря на мою «обыкновенность», кое-что все-таки выделяло меня среди сверстников: я умела перевоплощаться. У меня это выходило легко и непринужденно. Отличная память и артистизм с первого класса сделали меня заметной для учителей, и дальше ни одно творческое мероприятие не обходилось без моего участия. Дополнительно я записалась в местный дом культуры и вечерами пропадала на репетициях, легко могла сама придумать сценку для школьного вечера или увлечь друзей интересной игрой. Мне удавалось почувствовать, кому какая роль подойдет лучше – каждому находила место по душе.

Я видела, как менялся на меня взгляд окружающих, когда я входила в свою роль или проникновенно читала стихи. Видела, какой эффект вызывала в зрителях моя игра! Бывало, конечно, переигрывала, что вызывало раздражение, но, в целом, я понимала свое место в младших классах, и оно меня вполне устраивало.

В среднем школьном звене (мне на тот момент как раз стукнуло двенадцать) дела стали обстоять сложнее. Ты же знаешь, в этом возрасте ведущая деятельность с учебы меняется на общение, где мальчики и девочки – это уже не два враждующих лагеря, а партизаны, тайком изучающие противоположную природу. Мою природу никто изучать не хотел, возможно, потому что от мальчика я особо не отличалась ни внешностью, ни поведением.

Когда пришла пора школьных вечеринок, я вдруг осознала, что по оценке парней нахожусь в группе аутсайдеров: меня не приглашали на медленные танцы, не провожали до дома, как моих подруг, не писали тайных посланий. Интерес ко мне был обратный: посмеяться, сказать какую-нибудь гадость, унизить прилюдно, написать ругательства на моей парте. Негатив в мою сторону исходил не только от парней, но и от девушек: мне придумывали обидные клички и с позором выгоняли из компаний. В своих письмах подругам, живущим в других городах, я рассказывала, с каким трудом отбиваюсь от поклонников, какие «петушиные бои» идут за право быть со мной в паре, а на очередной школьной дискотеке снова одиноко стояла у стены, с грустью глядя на танцующие парочки.

«Мам, парни говорят, что я не красивая», – пожаловалась я как-то маме. Она замешкалась, не зная, что сказать. «Ну какая же ты некрасивая? Очень даже… Не Оля Давледшина, конечно, но вполне симпатичная. Да и красота в женщине не главное», – сказала она, с трудом подбирая слова. Оля Давледшина была одной из самых красивых девушек нашего поселка. Нередко она зло подсмеивалась надо мной, и это сравнение с ней кольнуло меня очень больно. Ставя ее так высоко, мама как будто бы подтвердила в моей голове правомерность ее действий: она красивая, ей можно обижать тебя, а ты как бы хуже, поэтому терпи. Конечно же, мама понятия не имела о том, как больно мне от этой Оли прилетает, но то ее сравнение я восприняла именно так: она красивая – ей можно, а ты…

Мои амбиции не могли позволить мне оставлять все как есть, и я решила во что бы то ни стало изменить ситуацию и войти в ряды популярных. Самое интересное, что вокруг меня были ребята, которые тянулись ко мне и хотели дружить, но, так как они не входили в иерархическую верхушку, то в качестве приятелей я их не рассматривала. Мне позарез надо было лезть к тем, кто занимал высшую ступень в нашей школьной пирамиде – к тем, кому я совсем не была нужна. К тем, с кем у меня не было ничего общего. – Нина тяжело сглотнула и помолчала, а затем продолжила свой рассказ более ироничным тоном.

– Как ни крутилась я перед зеркалом, как ни спрашивала его: «Я ль на свете всех милее», краше от этого не становилась. Взгляду не за что было зацепиться: очень худенькое угловатое тельце, без намека на женственность, блеклая мордашка, покрытая сыпью гнойных прыщиков, светлые пушистые волосы, собранные в короткий хвост. Особенно невыносимо было в общественной бане, где моя худоба становилась неприкрытой одеждой. Тут и там мелькали наливающиеся округлости моих ровесниц и девушек постарше, у меня же из округлостей выпирал только животик. Я старалась втянуть его в себя посильнее, чтобы визуально создать талию и выпячивала вперед грудную клетку, на которой и намека не было на созревание, но это, естественно, не помогало. Я страшно злилась на чужую формирующуюся прелесть и горячо ненавидела свое тело.

«Она какая-то прозрачная», – говорили за глаза подруги, а я в тайне завидовала тому, как они неумело пытаются демонстрировать свою юную, только начинающую распускаться, красоту. Мне демонстрировать было нечего, а амбиции и желание показать себя были, поэтому я не нашла ничего лучше, чем копировать поведение более удачливых подруг. Выглядело это комично и вызывало шквал злых насмешек. Я копировала все: одежду, походку, манеру общения, мимику и даже интонацию успешных девушек. Но, «примеряя» то один, то другой стиль поведения, популярность моя скорее падала, чем росла. Желание выпятить вперед свое эго рождало больше врагов, чем друзей. Я шла мимо компаний, а вслед мне улюлюкали и выкрикивали гадости. Могли догнать, чтобы пнуть или плюнуть.

Перед сном, лежа в кровати, я мечтала о том, как найду сундук с деньгами, и все сразу захотят со мной дружить, а днем хотела одного: быть кем-то другим. Быть, как Маша (Света, Лена, Аня). Все свое – увлечения, интересы, книги – я начала презирать. Даже тех, кто был моими друзьями, я стеснялась. Мне они казались недостаточно современными, интересными, популярными (ненавижу это слово). Я начала самоутверждаться за их счет. Старалась уколоть их побольнее, высмеять в окружении сверстников их недостатки, придумывала обидные прозвища. Я словно хотела сказать своим обидчикам: «Смотрите, я веду себя, как вы! Я точно такая же». А в ответ видела лишь отвращение и презрение. В итоге, я не только нажила себе врагов, но и лишилась друзей.

Позже я спрашивала себя, чего же мне хотелось на самом деле. Ответом было – внимание. Внимание любой ценой. И окружающие давали мне то самое внимание таким же кривым способом, каким я его выпрашивала. А еще мне очень хотелось занять высшее место в иерархии нашего школьного сообщества, не имея для этого необходимых качеств: ни лидерских, ни физических, ни внешних. С чего-то я решила, что мне все должны и обязаны, а общество решило иначе. – Нина горько усмехнулась и передернула плечами, будто пытаясь скинуть с себя неприятные воспоминания.

Василиса сглотнула, допив остатки кофе и молча стала чертить пальцем кривые линии на песке. Она не знала, что сказать. С одной стороны, ей было жаль ту девочку, о которой рассказывала бабушка, а с другой… ей казалась понятной та агрессия, которую общество выливало на нее. Василиса сама была жертвой буллинга, но ей и в голову не приходило относиться подобным образом к кому-то другому. Девочка обдумывала услышанное и никак не могла понять, на чьей же она стороне.

Нина после недолгой паузы продолжила:

– В оправдание той маленькой девчонки хочу сказать, что она не была плохой или злой. Она была добрейшим человечком, веселым и с фантазией. Просто чувство собственной никчемности и желание получить признание от элиты своего небольшого, но такого важного для нее сообщества ежедневно толкало ее на самопредательство.

Я неистово карабкалась наверх, а меня тут же кто-то более сильный жестко спихивал вниз каблуком своего ботинка. Сравнить это можно с тем, как маленькая собачка Моська хорохорится перед толпой слонов. Показывает, какая она сильная и крутая, а слоны только посмеиваются над этой пигалицей. И, повторюсь, были ребята, которые относились ко мне хорошо, а кто-то искренне проявлял интерес и желание дружить, но я выбирала тех, кто меня унижал и упорно лезла в их компанию. Я пыталась подстроиться под них, доказать, что я классная, пыталась заслужить их одобрение, а в результате вызывала на себя еще больше негатива. Особенно меня расстраивал тот факт, что я не могла постоять за себя даже в случае, если была права. Не могла отстоять свое мнение, защитить себя или поставить обидчика на место. Во мне не было крепости духа и той развернутой вовне агрессии, которая необходима для самозащиты. Я считала это слабостью и ненавидела себя за это.

«Ты стремная, с тобой никто не хочет встречаться», – сказал мне однажды одноклассник, которому я втихаря писала любовные письма. Писала и тут же рвала в страхе, что кто-то узнает о моих чувствах. Молча проглотив обиду, внутри себя я согласилась с ним – кто захочет встречаться с таким чучелом? Некрасивая, непопулярная, и в висках еще долго стучало: «стремная, стремная, стремная»…

Нина умолкла, а Василиса задумалась. Теперь она пыталась примерить услышанную историю на себя: не делает ли она тоже самое? Не пытается ли втиснуть свое хрупкое тельце туда, где нет соответствия ее идеалам? Ей действительно нравятся те ребята, в обществе которых ей так хочется быть, или она ищет там для себя какую-то выгоду? Так и не найдя внутри себя ответ, она повернулась к бабушке:

– Получается, что причиной твоих неудач была не столько внешность, сколько… – она остановилась, чтобы сформировать мысль. – Сколько поведение и отношение к самой себе?

– Да, – кивнула Нина. – Внешность тоже играла роль – хорошеньких и смазливеньких не травят (может, только в исключительных случаях), но это не являлось первопричиной. Главная причина – это мое внутреннее содержание. Общество вокруг меня являлось отражением моей сути. Почему-то ведь я не выбирала людей, которые хорошо ко мне относились (а такие были) – это раз. Второе, вся та агрессия, которая выливалась на меня от других, на самом деле была отражением моей собственной агрессии.

– Как это? Не понимаю, – Василиса сняла куртку (становилось жарко) и зарыла свои голые ноги по щиколотку в песок. – Как чужая агрессия может быть твоей?

– Очень просто. Это была моя подавленная агрессия. Я ее в себе прятала, а внешний мир для меня ее любезно разворачивал, возвращая мне мою невыраженную злость.

– На кого же ты так сильно злилась?

Нина слегка улыбнулась и прикрыла глаза.

## Глава 3

Моя дорогая, ты стала тем человеком, который оказал огромное влияние на мою личность: была и лучшим другом, и главным палачом. Ты являлась проводником в мир знаний, и не было вопроса, на который я не могла бы получить у тебя ответ, но, в то же время, ты сделала меня слабой перед страхом совершить ошибку. С тобой я могла смеяться до упаду, но и быть строго наказанной за небольшую провинность. У меня всегда было чувство ответственности за то, чтобы у тебя было хорошее настроение и, если этого не происходило, то я чувствовала себя виноватой.

Я знаю, ты отдавала нам все, что могла, и даже больше. Знаю, что ты плакала и мучилась угрызениями совести после того, как мы с сестрами получали порцию побоев. Видя твои слезы, я мучилась не меньше, потому что понимала – они опять из-за нас. Мне вообще казалось, что это мы причина твоих несчастий и, порой, мне хотелось, чтобы нас в твоей жизни не было. Может быть, тогда ты была бы более счастливой. В наших с тобой конфликтах я всегда оставалась побежденной. Это было спроецировано мной и в жизни: я абсолютно не умела отстаивать свою точку зрения. В любых спорных ситуациях терялась и позволяла собеседнику растоптать все мои попытки защититься, не умела четко высказать свои мысли и чувства, поэтому заранее выбирала быть поверженной.

Пойми, я была ребенком и не могла представить себе тот груз ответственности, который ты на себе несла. Мне просто казалось, что ты нас не любишь, что мы – твоя обуза. Нет, ты не думай, моя хорошая, в моих словах нет ни обвинений, ни претензий. Я хочу, чтобы ты знала: я всегда восхищалась твоей силой, умом, красотой, упорством и умением добиваться желаемого. Но я всегда очень боялась тебя, твоего гнева, твоего наказания.

Этот страх перед твоей силой научил меня считаться с другими. Благодаря этому страху я не скатилась вниз по кривой социальной лестнице, хотя вполне могла бы. Во многом, благодаря этому страху, я воспитала себя, и потому очень благодарна за все, что ты смогла нам дать, но в большей степени – за то, что не смогла, ведь это пришлось мне взять самой. Взять и вырастить, найти, построить – как известно, человек в большей степени ценит то, чего добился сам.

Я молюсь о том, чтобы ты по-настоящему повзрослела, потому что зрелость – это ключ от всех страданий, а я не хочу, чтобы ты страдала. Но я не могу сделать это за тебя. А еще я хочу, чтобы ты знала – ты самая лучшая мамочка на свете.

***

Нине три года. Она в страхе пытается вжаться в узкое пространство между стен – боится, что мать заметит ее и убьет, потому что прямо сейчас она в гневе убивает ее сестер. Конечно же это не совсем так. Она просто бьет их с особой жестокостью: таскает за волосы, наносит удары по лицу, голове и телу. Нине же кажется – убивает. Сестры плачут и кричат. Мать это раздражает еще больше, и сжатый кулак опускается на их головы еще сильнее… «Тварь! Паразитка! Сволочь!» – девочку сковывает чувство страха, жалости к сестрам и вины: им вот сейчас хуже, чем ей. Наверное, они ее за это ненавидят… С тех пор она бессознательно старалась занимать как можно меньше пространства, и ее худое тело было тому подтверждением…


Дом – это место, в котором ты чувствуешь себя в безопасности, где тебя любят просто так и принимают безусловно, просто потому что ты – это ты. Место, в которое ты можешь завернуться, как в уютный плед, устав от внешнего мира, где ты можешь быть любым и при этом – ЛЮБИМЫМ. Это все в идеале, конечно, в каком-нибудь красивом кино.

Дом Нины не был таким местом. Часто он был еще одним источником напряжения и стресса. То, что это напряжение (считай – опасность) исходило от главного человека в жизни, было особенно обидно.

С самого утра пространство дома было заполнено маминым недовольством. Маленькой девочке тогда была абсолютно непонятна его причина: старшие сестры шуршали по дому, как трудолюбивые пчелки. С хмурыми лицами они старательно выполняли домашние указания, но мама все равно была недовольна: все было не то и не так. По дому нельзя было ходить с довольным и расслабленным лицом – это означало, что ты прохлаждаешься без дела, поэтому безопаснее было надеть угрюмую физиономию и найти это дело себе самому, пока на тебя не накричали.

Сестрам доставалось сильно. Иногда за дело, но чаще просто потому, что мама не могла справиться со своим внутренним напряжением и выливала его на детей. Осуждаете? А сами никогда не срывались на тех, кто не сможет ответить? Нина не могла понять, что страшнее: когда бьют тебя или видеть, как бьют других. Наверное, хуже все.

Ее били меньше, но легче от этого не было: что такое жесткий мамин кулак она знала прекрасно. Как-то раз девочка загулялась, забегалась и, заходя домой, спинным мозгом почувствовала, что наказание будет болезненным. Мама тогда, ничего не говоря, одной рукой взяла ее за волосы, а другой начала бить. По голове, по спине – по чему придется. Именно тогда Нина начала познавать азы медитации, не зная даже значения этого слова: она мысленно отделяла тело от сознания и будто бы со стороны наблюдала, как выбивают из нее душу. Это помогало ослабить физическую и эмоциональную боль. Она могла также сильно получить за пролитое молоко, неубранные вовремя игрушки, за плохие оценки, за недоеденные слипшиеся макароны… Будучи ребенком, Нина понимала только одно – их не любят. Они с сестрами плохие и недостойные любви.

Злиться и показывать, что ты чем-то не доволен было нельзя – за это могли наказать сильнее. За слезы стыдили. За попытку рассказать о своей боли мама снова могла ударить. Иногда Нине хотелось набраться смелости и спросить: «Мам, а мы точно твои родные дети? За что ты нас так ненавидишь?». Но она не спросила. Спустя много лет в кабинете психолога Нина поймет, что мама вела себя так не потому что они – ее дети – плохие, а потому что она очень страдала. Нина пожалеет ее и простит, но сейчас…

У мамы не было к дочерям любви эмоциональной. Не было нежности, ласки, желания прикоснуться, обнять, затискать от волны нахлынувших чувств. Ее любовь была функциональной: накормить, одеть, обуть, научить необходимым навыкам – это она делала также грубо и нетерпеливо. Хвалила редко. Чтобы заслужить мамину похвалу надо было прыгнуть выше своей головы.

Однако, несмотря на свою жесткость, а иногда – чего греха таить – жестОкость, мама была тем, кто открывал детям мир. Она приносила им книги, в которые была влюблена сама, возила на представления, знакомила с великими театральными произведениями. Еще будучи совсем юной девчушкой, Нина вживую увидела балет «Сильфида», «Лебединое озеро», «Щелкунчик». Чуть позже, подростком, услышала оперы «Иисус Христос – супер звезда», «Кармен», «Летучая Мышь». Быть может, эти произведения и не были поняты ею в то время, но они заложили в девочке чувство прекрасного, тягу к эстетике и интеллектуальному развитию.

Матери Нины пришлось растить детей в очень непростое время – в период развала советского союза. Это были годы беспредела и отсутствия всего: денег, одежды, еды в магазине. Мама бралась за любую подработку (к сожалению, в их семье это была ее сфера ответственности) и, в то время, когда у людей не было ничего, у них было все. Все необходимое, без роскоши. И это была заслуга мамы.

Помимо основной работы, днями и ночами она сидела за вязальной машиной – в ее вещи одевался весь поселок. Весной выращивала и продавала рассаду, зимой гребла снег за мизерную оплату, и в любое время находила где-то дефицитные продукты. А какие у них были праздники! Стол ломился от вкусной еды! Домашние торты с лебедями и розами из крема, мясные рулеты и колбасы, пироги и булки, соленья-варенья – и это все в годы пустых прилавков! Мама приучила детей ничего не просить, но всегда при этом знала, о чем они мечтают и, как добрый дедушка Мороз, исполняла эти мечты. Именно она воспитала в детях веру в то, что самое заветное всегда сбывается!

Как бы сильно ни была занята, перед сном она читала Нине книги. Девочка с нетерпением ждала этого волшебного часа – времени, которое было посвящено именно ей! Мама с толстым томиком в руках ложилась рядом – от нее пахло хлебом и простоквашей – и Нина погружалась в сладостный мир фантазий, идей и образов.

Однажды мама принесла в дом толстую книгу. Это было пособие по анатомии человека. Нина со смущением разглядывала картинки обнаженных мужчин и женщин. Хихикая, они с подружками читали названия половых органов, а мама занималась своими делами, делая вид, что ей все равно. Она дала девочке возможность соприкоснуться со взрослой историей и самостоятельно, преодолевая в себе стыд, исследовать ее. Это был невероятно мудрый шаг!

Мама приносила домой микроскоп, и они разглядывали в нем микробов в капле лужи, кристаллы снежинок и тонкую кожицу лука. Она придумывала игры и развлечения, возила на электричке в «большой город» на цирковое представление или в парк отдыха. Летом обязательные пикники с шашлыками, зимой – бассейн. Несколько раз возила на море. Мама открывала детям мир и делала это по тому времени и тем средствам очень смело: у некоторых людей в больших городах жизнь была куда менее насыщенной, чем у них, жителей маленького рабочего поселка.

В минуты своего расслабления, которые были нечасто, мама красиво и мелодично пела. Как прекрасна она была в эти моменты! Она собирала дома компании, умела быть обаятельной, гостеприимной, веселой и, когда ум ее был спокоен, на нее невозможно было налюбоваться.

Высокая, полная, с пронзительным взглядом больших зеленых глаз, мама была для дочерей спасителем и палачом. Обвинителем и защитой. Богом и дьяволом одновременно. Она не могла выдержать эмоций девочек, так как не была в ладу со своими и, если дочери пытались ей как-то противостоять, включала манипуляции: хваталась за сердце, в истерике начинала кричать. Выдержать свою неправоту она тоже не умела.

Нина росла с постоянным ощущением тревоги, вины, стыда и, глядя на мамину реакцию на проявление их с сестрами чувств, сделала вывод, что их чувства неправильные и постепенно стала терять к ним доверие.

Со временем девочка перенастроила свои сенсорные инструменты с того, чтобы понимать и ощущать себя, на то, чтобы оценивать пространство вокруг, и, самое главное, – интерпретировать мамино настроение. Заходя в дом, она прислушивалась и принюхивалась – попадет сегодня или нет? Если мама была чем-то разгневана, то причина для наказания была не нужна – влететь могло за что угодно: за то, что ты просто живешь, ходишь и дышишь. Такой навык помогал вовремя принять решение: сесть за уроки, за книгу, взяться за несложную домашнюю работу – делать что-то, что могли отметить положительно или хотя бы не так сильно отругать. Но больше всего на свете ей хотелось почувствовать, что мама любит ее просто так. Не за пятерку, не за вымытую посуду, а просто за то, что Нина – это Нина.

Мамино внимание… да что там, любое внимание было для девочки особой ценностью: ей его всегда катастрофически не хватало. Часто Нине было настолько одиноко, что она начинала общаться с девочкой в зеркальном отражении, представляя, что это ее сестра-близнец. Она с завистью смотрела на старших сестер, у которых в силу возраста было много общих интересов. И без того загруженные делами, с ней они общались без особого энтузиазма. Нина чувствовала себя обузой для них, еще одной проблемой. Им бы к подружкам бежать после тяжелой домашней работы, а тут с младшей сестрой надо водиться. Им бы с ребятами гулять, а тут надо ей книжки читать. Нине никогда не говорили об этом напрямую, но она, как любой ребенок, все понимала и очень грустила. Фраза «уйди, я занята», кажется, забурилась ей под кожу, а ощущение, что она всем мешает, еще долго будет фонить в ее сознании.

С другой стороны, одиночество толкало девочку на самоисследование, способствовало развитию фантазии и смекалки. Оно заставляло ее придумывать себе игры и развлечения, читать книги, самостоятельно развивать в себе определенные навыки. Однако с тем, что такое настоящее одиночество, ей еще только предстояло познакомиться. Страшное, гнетущее, тяжелое, как кандалы, чувство…

Нина была младшим ребенком и, чтобы сформировать для себя безопасное пространство, научилась подстраиваться под каждого члена семьи: с мамой нужно быть правильной: делать уроки, подметать пол и мыть посуду, сидеть тихо и не шалить. Сестрам желательно не мешаться под ногами, а вот с папой… с папой можно быть собой. Папа – тот человек, который любит безусловно. Он дарит ей нежность, говорит одобряющие слова и никогда не ругает. Она – его кровиночка, его Златовласка…

Выйдя за рамки семьи в большой мир, ориентироваться девочке стало еще сложнее. Привыкшая подстраиваться под свое окружение, Нина стала выбирать себе авторитеты. Некоторые ребята выбирали авторитетом ее, но девочке этого было недостаточно – ей хотелось признания от самых крутых лидеров школьного сообщества, а те этого делать почему-то не хотели.

Потом, в кабинете у психолога, Нина поймет, что ее психика стремилась повторить семейную структуру и выбирала тех, кто, подобно маме, был эмоционально холоден и чье расположение было очень трудно заслужить.


***

«…Черт побери, опять слетела» – она поспешно подобрала на крючок сбежавшую петлю и посмотрела на часы, – «Половина второго, через 4,5 часа вставать. Сейчас, еще несколько рядов и спать – надо закончить изделие». Глаза слипались, ряды из нитей расплывались и размазывались. В доме давно все спали, и монотонный звук вязальной машины никого не будил – привыкли. Вжух-вжух – каретка скользила по нитям, и строчка за строчкой ложились в ряды, превращаясь в изящное полотно. Она кинула взгляд на спящих дочерей, и сердце ее сжалось: старшим девкам крепко досталось сегодня. Не то, чтобы они как-то сильно провинились, нет. Кажется, она сейчас даже не помнила, что вызвало в ней днем столько гнева. Ну хотят они гулять с ребятами, так это понятно – возраст, гормоны. Ну не так помыли они эти чашки… понятно же, дело не в них. Бог с ними, с этими чашками, с этими их ночными гуляньями, с этими… за что она их там? Она уже и сама забыла. Понятно же за что – вжух-вжух – за собственную боль, за бесконечную усталость, за ту тяжелую ношу, которая легла на ее плечи. Вжух-вжух – за мужа, который не хотел брать на себя ответственность, за страх остаться без средств к существованию, за свою сложную судьбу… Она отогнала от себя тяжелые мысли. И жалость к дочерям отогнала – от нее невыносимо тянуло чувством вины. Вжух-вжух – последняя строчка, узел, готово! Завтра только сметать в электричке по дороге на работу и еще 250 рублей в кармане. Девкам на колготки…

## Глава 4

Не бывает плохих людей. Есть люди, которым плохо. Настолько плохо, что не могут они видеть чужое счастье – от этого их боль становится еще сильнее. Если вдруг человек кажется пустым, никчемным, пропащим – он просто зерно, которое не посадили в нужную почву, не полили заботой и поддержкой, а может, в какой-то момент он оступился, и вместо руки помощи его засыпали камнями.

Не бывает плохих людей. Есть люди, которые страдают. Никто не сказал им, что они тоже могут быть счастливы, если только сбросят старую ненужную одежду, сотканную из обид, сомнений, неуверенности и страха. Если бы они не бежали так от боли, а принимали ее, как часть себя и проживали до конца, до капли, какими красивыми и сильными существами они могли бы стать! Но вместо этого они прячутся в своих костюмах.

Я вижу эти костюмы на людях и плачу. Вот костюм «хороший работник», а вот «важный господин», а вот «заботливая жена», а еще – «умница-красавица», или модный «гламурная киса». А того, что под этим костюмом, мы и сами боимся. Там – непрожитая боль, там – уснувшие мечты, там – наши тайные желания. И все это мы прячем не только от других, но и от себя. А ведь это и есть мы настоящие, мы живые…

***

Шел одиннадцатый час, солнце уже не грело – жарило. Вася, смущаясь, скинула одежду и отправилась вслед за бабушкой навстречу теплым волнам. На пляже уже начал собираться народ, и девочке неловко было обнажать свои худенькие бедра и плечи, поэтому она поспешно зашла в воду по самое горло. Море было ласковым и приятно освежало. Здесь, скрытая от людских оценивающих глаз, девочка оставила свое смущение и нанырялась, надурачилась всласть. Не смотря на совсем юный возраст, несозревшее сознание и тело, Василиса обладала интересной внешней особенностью – твердым и через-чур взрослым взглядом серо-зеленых глаз. В некоторые моменты он даже казался Нине металлическим и холодным, как у змеи перед нападением на жертву. Такой взгляд Нина замечала в минуты, когда девочка чувствовала себя небезопасно, и женщина все пыталась понять, что же такого происходит в душе ребенка, что требует такой защиты. И даже сейчас, когда Василиса радостно плескалась в теплом заливе, в глазах ее поблескивал холодок, как у снежной королевы.

«Какое же это еще дитя», – подумала, глядя на нее Нина. И еще подумала о том, как труден этот переход из детства в юность. Труден морально и физически. Тело вдруг становится врагом, а все привычные, наработанные и освоенные маленьким человеком законы перестают действовать. Не понятно, кто ты, какой ты и что со всем этим делать. Для себя самого ты уже не ребенок, а для окружающих – еще не взрослый. Самое лучшее, что может сделать для себя человек в этот свой гадкоутеночный период – спокойно и неторопливо изучать себя. Что мне нравится сейчас? Какие у меня есть склонности? Какие сильные и слабые стороны? Что у меня получается лучше всего, а что совсем не идет? Какие черты характера мне помогают, а какие мешают? И здорово, если рядом есть мудрый взрослый, который сможет поддержать формирующуюся личность в это непростое время.

У Нины такого взрослого не было. Так получилось, что ей самой пришлось стать поддерживающим взрослым сначала для своей мамы, а потом для себя самой. Когда ей было двенадцать, она потеряла отца. Нет, это была не смерть. Это был развод. В последнее время отец начал много и сильно пить. Он пил и раньше, задолго до создания семьи. Пил и тогда, когда родилась Нина, но мать настояла на кодировке. Несколько лет отец держался, а потом… Сначала это были маленькие безобидные «пару рюмок», которые отзывались тупой тревогой в сердце матери. Затем стали перерастать в однодневные, а чуть позднее – в недельные запои. И не просто допьяна, а до беспамятства, до состояния, когда отец не мог дойти до туалета и испражнялся там, где лежало его непослушное тело. Нина видела, как страдала в это время мать. И Нина страдала, потому что отец был для нее особым человеком. Если мама была требовательной и строгой, то отец в младшей дочери души не чаял – Нина была его душой, его ангелом. В их контакте было много радостной теплоты. Нина хорошо помнила, как в блаженной улыбке растекалось его лицо, когда она, маленькая, ползала по нему, теребя за усы.

Одного его прикосновения было достаточно, чтобы исцелить больную коленку, а его крепкие объятия напрочь могли смахнуть из сердца девочки любую хандру. Отец и его родители (бабушка с дедушкой) были теми, с кем Нина чувствовала себя в безопасности. Они были теми, кто любил и принимал ее безусловно, то есть просто так. У отца и дочери сформировалась особая связь, и мать, видя это, не решалась сделать сложный шаг.

Подтолкнула ее к этому решению сама Нина. Для нее, двенадцатилетней девочки, это было невыносимо трудно, но еще более невыносимым было видеть, что родители несчастливы вместе. Да и смотреть на отца, который был для нее всемогущим героем, а сейчас валялся на куче фуфаек в невменяемом состоянии, тоже было отвратительно и страшно.

– Давай уйдем, – тихо сказала Нина матери, когда запои из недельных переросли в месячные. Девочке даже казалось, что отец своими пьянками специально подталкивает их к этому шагу. Мать не думала долго. Старшие сестры на тот момент уже строили свою жизнь отдельно, поэтому их с Ниной сборы не заняли много времени: нищему собраться – только подпоясаться. Наспех скидали кое-какие вещи (одежду, книги, немного посуды) и на следующий день уже были у бабушки – маминой мамы. Она жила в этом же поселке в большой, холодной и неуютной квартире. Привыкшая к одиночеству хозяйка не очень-то рада была новым жильцам, но что поделать, ведь это ее дети.

Поначалу Нине было даже интересно – у нее, наконец, появилась своя отдельная комната (в доме отца была лишь перегородка, разделяющая одну большую комнату на две), а еще тут же выросло количество внимания к их социальной ячейке. В маленьком поселке все было на виду, и то, что происходило внутри одной семьи, быстро становилось достоянием общественности: девочка начала ловить сочувствующие взгляды и наслаждалась новым витком внимания к своей персоне. Но люди поговорили и забыли, а с Ниной случилось страшное для нее самой событие – внутреннее событие.

Для того, чтобы облегчить свою боль от расставания с прежней жизнью и помочь матери эмоционально пройти все этапы развода, девочка запретила себе любить отца и отказалась от той важной стороны своей жизни, где она чувствовала себя особенной, ценной и любимой просто так. Нина понимала, что если мама будет видеть ее страдания, то не сможет пойти до конца, поэтому девочка-подросток, так горячо любящая папу и нуждающаяся в нем, отрезала от себя эту часть и заморозила все свои чувства, не позволяя себе страдать и плакать. И жалеть саму себя не позволяла.

Развод проходил сложно. Отец Нины был для нее хорошим родителем, но хорошим мужем стать не смог. Будучи в браке, он изводил мать беспричинной ревностью, часто был замкнутым и хмурым. Не смотря на умелые руки и высокую трудоспособность, бывал безынициативным и безответственным. Во время развода он наговорил матери много гадких вещей: оскорбил ее как женщину и назвал виновной в его запоях. Его родители (те самые, которых так любила Нина) встали на сторону сына, опуская все то хорошее, что сделала для него бывшая супруга. А мама Нины, между прочим, всеми силами старалась вытащить его из синей ямы, а однажды даже спасла от уголовной ответственности, в которую он вляпался по своей глупости.

Семья раскололась на две враждующие стороны, посреди которых оказалась двенадцатилетняя девочка. Боль и обида каждой из сторон выливались на нее. Мама жаловалась на отца и его родителей. Бабушка с дедушкой, желая защитить своего сына, не вылезавшего из запоев, пытались обвинить мать. А Нина страдала… Страдала от того, что больно было слышать гадости от любимых людей о любимых людях. От того, что не могла теперь утром проснуться от аромата бабушкиных оладий. От того, что ее привычный устоявшийся мир был разрушен. Не мама утешала и поддерживала девочку в этот сложный жизненный момент, а девочка маму.

В этом конфликте Нина выбрала мать, которая искала у дочери моральную поддержку, а хотелось бы выбрать себя. Себя, у которой есть оба, пусть и воюющих родителя. Ей бы хотелось, чтобы взрослые не вовлекали ее в свои разборки, не ставили щитом между собой, но тем не хватило на это мудрости. Отказавшись от той части внутри себя, которая любила отца и его родителей, Нина тем самым сохранила себе здоровье, иначе ее детская нервная система не выдержала бы напряжения. Казалось, она навсегда отвернулась от той счастливой девчушки внутри себя, которая радостно ползала по отцу и теребила его за усы.

А потом у мамы случилась новая любовь. Обрушилась на нее в виде могучего мужчины с пепельными кудрями, и она, обезоруженная и не желавшая противостоять этой волне, погрузилась в новые отношения. А Нина осталась наедине с бабушкой, не очень-то довольной тем, что ее привычный жизненный уклад нарушен их с матерью вторжением. Нет, мама конечно же не бросила ее, но она была далека от дочери эмоционально. Девочка заглядывала ей в глаза и видела, что мысли и чувства матери направлены на другого человека, который стал в данный момент гораздо важнее дочери. Порой мать отлучалась на неделю, а то и на две. Оставляла дочери деньги и летела навстречу вспыхнувшей страсти.

Нина видела, как цвела от счастья мама и радовалась тому, но сама чувствовала себя покинутой, одинокой и даже преданной. Девочка не требовала к себе внимания, не создавала никаких проблем и всеми силами гасила внутри себя жгучую ревность. Сама же при этом изнывала от одиночества. Не было рядом ни одного человека, с кем бы у нее был эмоциональный доверительный контакт. Неприятие себя и своей внешности, проблемы со сверстниками, отказ от общения с отцом и его родителями, новое увлечение мамы и осуждающий, недобрый взгляд бабушки, у которой они сейчас жили – вот, чем была наполнена жизнь подростка.

В один из дней счастье матери рухнуло: ее любовник умер прямо у нее на руках – инфаркт. И Нине снова пришлось стать в этот момент главной поддержкой для своей родительницы. Долгими вечерами Нина беседовала с мамой, не давая той с головой окунуться в свое горе и раствориться в нем. Что творилось в сердце самой девочки, никто не знал и никто не интересовался. «Лучше бы умерла я, она бы тогда не так страдала», – думала про себя девочка. Не удивляйся, дорогой мой читатель, мудрому поведению четырнадцатилетней школьницы: когда у родителя не до конца сформирована взрослая часть (а это бывает достаточно часто), его ребенку приходится рано взрослеть и становиться мамой или папой своему родителю. Так случилось и у Нины.

Уставшая от своего одиночества, она присоединилась к группе христианской молодежи и весь девятый класс провела за изучением Слова Божьего. Здесь, в компании христиан, ее приняли с такой любовью и участием, что она впервые за долгое время почувствовала себя важной и ценной. Наконец, она обрела друзей! Наконец, она не одинока…

***

В памяти женщины эти воспоминания пролетели в один миг, как скорый поезд проезжает на полной скорости мимо промежуточной станции. Кажется, совсем недавно это было. В тот период жизни она так нуждалась в мудром взрослом, который бы мог разделить ее проблемы, утешить, дать поддержку, и этим взрослым стал для нее Бог. Точнее, те люди, которые вели ее к Богу.

Это был какой-то странный импульс изнутри, как будто из глубины существа. У Нины уже давно зрело чувство, что человек – это не просто разумное животное, которое размножается и устраивает свой быт, а нечто бОльшее, но что? Импульс не давал покоя, и девочка стала искать способы, чтобы найти ему применение. Ответ пришел быстро: в школе на год старше ее училась девушка, которая посещала баптистскую церковь, и Нина решила побывать там. С этого момента начался особый этап в ее социальной жизни.

«Новая сестра во Христе, приветствуем!». Мудрый проповедник, привлекательный внешне, в котором так приятно было видеть наставника, две родные сестры, на несколько лет старше четырнадцатилетней Нины, их мать, фанатично верующая женщина и еще несколько человек из общины сразу же стали воспринимать Нину как родного и близкого человека. Они собирались вместе, молились, пели хвалебные песни Богу и разбирали Священное Писание. Вели мудрые душевные беседы о благодетели и совести, о жизни и смерти, об Иисусе Христе и Его учении.

Маленькая Нина закрывала для себя здесь три важных потребности: у нее было не просто общение, а глубокий эмоциональный контакт с ровесниками, она получала принятие и признание, а также утоляла свой духовный голод. Она читала священное писание с такой же жадностью, как умирающий в пустыне, дотянувшийся до кувшина с водой. Теперь минуты одиночества не были для нее столь мучительны, а иногда даже мерещилось присутствие некой Силы, оберегающей ее.

«О, мой Господь! Свет Твоих глаз жизнь мне дарит в пути», – пела Нина, радуясь своей принадлежности к чему-то важному и высокому. Но самое главное, ей казалось, что именно здесь, в церкви, она сможет найти ответ на свой вопрос: какой нужно быть, чтобы тебя любили.

Она смотрела на новых подруг – сестер во Христе – и видела, что их любят. Любят парни, красивые и сильные. К ним хорошо относятся девчонки – те самые, которые обижали ее, Нину. Учителя в школе любят младшую, коллеги на работе – старшую. «Я стану такой же, как они, и меня тоже будут любить» – думала девочка и еще старательнее корпела над Святым Писанием.

Мать видела, как дочери непросто, и хотела бы дать девочке поддержку, но моральных сил у нее на это не было. Ресурсов хватало на то, чтобы просто не сойти с ума от своего горя, чтобы только носить свое тело на работу и обратно. Иногда ей хотелось опустить руки и уйти на дно, но мысли о несовершеннолетней дочери заставляли держаться на плаву.

***

Все это рассказала Нина своей внучке уже по дороге домой. Василиса слушала внимательно, и взгляд ее был сочувствующим. Она и представить себе не могла, что ее звездная бабуля, такая энергичная и бодрая, уверенная и мудрая, красивая и твердо стоявшая на ногах женщина, прожила столь непростой опыт. Девочка все пыталась сравнить себя и ее – кому сложнее? Подумав, решила, что все-таки бабушке. У нее, у Васи, крепкая опора в виде семьи. Хоть они и не способны, как казалось девочке, понять все ее проблемы, она чувствовала, что здесь ее любят любой, даже такой нескладной.

Но Васе хотелось, чтобы ее любили и принимали вне семьи, в важном для нее сообществе. Откровения бабушки заставили ее также задуматься о том, почему ее отношения с ровесниками складываются таким образом? Не является ли она сама причиной плохого отношения к себе и если является, то где поселился в ней корень зла? Из беседы девочка сделала важный для себя вывод: мир отражает нам самих себя. Значит, причина неудачного общения кроется в ней самой, а не в тех, кого так хочется обвинить. Василиса стала думать и кропотливо, без самобичевания, искать, что же является барьером между ней и друзьями.

– Бабушка, получается, что причиной плохого отношения к самой себе стали твои родители? – Одна часть Васиного внимания была направлена на рассказчицу, а другая – внутрь себя: девочка сверяла, совпадает ли ее вопрос с тем, как она прочувствовала услышанную историю и верные ли выводы сделала.

– Хотелось бы мне думать таким образом, но не все так однозначно. Всегда проще обвинить кого-то в своих неудачах: родители не те, общество не такое… Конечно же, отношения родителей друг с другом, их отношение ко мне и старшим сестрам, их ценности и восприятие мира в целом сформировали во мне многое. Но больше всего повлияли на мой путь уже заложенные во мне качества. Мы приходим в этот мир не чистым листом, а коробкой с красками. Какие цвета будут в этой коробке, определяет наша душа, а то, какие картины будут нарисованы, решаем мы сами.

Да, родители вначале пути помогают нам рисовать нашу личность, но использовать они могут только те краски, которые наша душа взяла с собой. В моей палитре было много темных цветов. Яркие и красочные оттенки в ней тоже были. В течение жизни я училась пользоваться этими красками-КАЧЕСТВАМИ, проверяя, какие лучше ложатся на мой холст. Часто ошибалась и пачкалась, рисовала что-то уродливое и странное. Но постепенно я научилась выбирать из этой палитры подходящие краски. Научилась смешивать их, создавать новые оттенки, и личность моя стала обрастать новыми качествами, которые сделали жизнь вокруг комфортнее и приятнее.

Надеюсь, моя аналогия помогла найти ответ на твой вопрос: виноваты ли родители в наших неудачах? Да, но совсем немного. В первую очередь наш путь определяют уже заложенные в нас качества. Приобрела ли наша душа их в прошлых воплощениях или это хитрые генетические переплетения, – не важно. Важно то, что хозяева красок – мы сами.

## Глава 5

Когда они вернулись домой, сняли амуницию с лошадей, почистили им шкуру, облили копыта водой из шланга и задали корм, Василиса поблагодарила бабушку за прогулку и отправилась к себе в комнату. Ей в срочном порядке требовалось одиночество. Мир девочки после услышанной истории вдруг неимоверно расширился, и ей важно было перестроить свое внутреннее пространство под новые осознания.

Она прибежала в комнату и бессильно плюхнулась на кровать, раскинув руки в стороны и устремив взгляд в потолок. В голове хаотично проносились картинки из бабушкиного рассказа. Сколько уныния и тоски рождали в голове девочки эти образы! Сколько сочувствия и жалости! Она даже о себе и своих проблемах перестала думать, пытаясь ощутить на себе всю ту эмоциональную тяжесть, что пропустила через себя ее прародительница. В голове не укладывалось одно: как из такого потерянного и одинокого существа, каким была бабушка в рассказе, она стала тем, кем стала – успешной, красивой и твердо стоящей на ногах женщиной?

Полежав так какое-то время, Василиса заставила себя подняться и, усевшись перед большим зеркалом в белоснежной резной раме, стала рассматривать свое отражение. Почему-то, прежнего отвращения к девушке из зеркала сейчас не было. Фокус внимания был на ощущениях и она попыталась проникнуть в душу своему отражению, понять, что там творится.

Стараясь не оценивать свою внешность, она стала слушать голос внутри себя. Вначале было тихо, и только стук сердца напоминал о присутствующей в этой комнате жизни. Затем девочка уловила едва мелькнувшую странную мысль. Не поняла… Мысль мелькнула еще раз, но уже ярче и отчетливее. Чем больше девочка фокусировала на ней внимание, тем отчетливее становилась мысль и, наконец, застучала в висках: «Я не такая, как все. Я не такая, как все!». Василиса стала прислушиваться внимательнее, усилием воли делая этот голос громче. «Я не такая, как все. Я особенная!» – голос внутри звучал как громовой раскат.

Вдруг Василиса поняла, что наслаждается чувством превосходства, которое рождается в ней от мысли, что она особенная и непохожа на остальных. Она увидела, как раздувается в ней эго, похожее на большой воздушный шар: «Я не такая, как они. Я другая! Я лучше их всех! Они не достойны меня!»

У девочки вдруг дыхание перехватило от нахлынувшего на нее осознания. Она сорвалась с места и стремглав кинулась к бабушке, которая сидела в саду, укрытая тенью грушевых деревьев и просматривала какие-то бумаги.

– Ба, ба, я все поняла! – Василиса тяжело и быстро дышала, то ли от быстрого бега, то ли от нахлынувших на нее чувств. Женщина отложила бумаги и внимательно посмотрела на внучку. – Я сидела в своей комнате перед зеркалом и попробовала сделать медитацию, про которую ты рассказывала Аньке, а я случайно подслушала. – Глаза ее горели, ноздри раздувались от частого дыхания, голос был волнительный и дрожащий. Нина, мягко улыбаясь, смотрела на внучку, и в груди у нее теплело чувство радости за свое дитя: такая молодая девочка, а такое дикое стремление к самопознанию.

– Я увидела себя как бы со стороны. Увидела, как моя личность наслаждается своей непохожестью, особенностью и ставит себя выше других. Я поняла, что сама строю барьер между собой и своими друзьями, думая, что как-то особенно отличаюсь от них. Понимаешь, я всегда сравнивала себя со старшей сестрой и мамой. Видела, что я другая, и делала вывод, что хуже их. Чувствовать это было так больно, что я приняла решение дистанцироваться, отдалиться от них.

В своей отдельности мне было так хорошо, и я стала оберегать ее, не впуская ни близких, ни друзей. В своей вселенной я была как будто бы лучше всех. О, это чувство, что я другая, особенная, – оно такое сладостное с одной стороны, а с другой – делает меня такой одинокой! – Вася печально и с надеждой посмотрела на бабушку: что скажет на это мудрая женщина? С ней девочке было безопасно, и ей она могла открыться, не боясь осуждения или непонимания.

– Тебе не обязательно расставаться с этим чувством, ведь ты действительно исключительна и особенна, – ответила Нина, ласково убрав прядь волос со лба девочки. – Однако твоя исключительность не делает тебя лучше всех. Тебе необходимо признать особенность другого человека. Ставить себя не выше и не ниже чужой индивидуальности, а рядом с ней. Важно вырастить в себе уважение к чужой истории, ведь ты не знаешь, что в ней скрывается.

– Как это сложно, ба, – сказала, вздохнув, Василиса.

– Сложно, – согласилась женщина, – особенно, если нет уважения к себе и своему пути. Когда ты согласишься с выбором своей души, когда присвоишь себе свою внешность, свои достижения, свои промахи и победы, то уважать чужой путь не составит труда. Только важно это сделать искренне. Не прикрыться напускным и искусственным, а создать внутри себя истинное уважение. Отличить одно от другого несложно: истинное самоуважение рождает такое же чувство к другим людям. Ложное будет ставить тебя выше остальных.

Вася задумалась. А уважает ли она себя и есть ли за что уважать? А что насчет уважения к окружающим? Она в своей жизни не раз чувствовала себя униженной. Почему она вообще должна уважать тех, кто обижает ее? А может, они обижают не ее саму, а ту самую часть внутри нее, которая постоянно хочет возвыситься над другими? Девочка обратила внимание на то, что мысли ее стали строиться иначе: если раньше ей казалось, что виной всем неудачам служили ее внешние особенности, то сейчас начала нащупывать определенные качества личности, которые мешали нормально строить отношения. Нина, видя, как шевелятся волосы на голове девочки от потока мыслей, решила помочь ей.

– Уверенность и уважение к себе появляются, когда мы опираемся на свои ресурсы – природные или выращенные нами. Вот как тебе кажется, какие у тебя ресурсы от природы?

Вася задумалась. Ей всегда казалось, что природа на ней отдохнула, но бабушкин взгляд был настойчив.

– Мне кажется… – она запнулась. Хвалить себя почему-то было стыдно. – У меня красивый цвет глаз, хорошее здоровье и…

– Таак, а еще? – взгляд бабушки требовал продолжения.

– Еще я гибкая от природы. Больше не знаю, не мучай меня, ба. – Брови девочки нахмурились, а кисти рук начали сдавливать друг другу пальцы.

– Ну хорошо, а что ты смогла вырастить и развить к своим годам? – Нина стала дышать глубже, помогая им обеим ослабить появившееся напряжение.

– Получила разряд по гимнастике, читаю взрослую литературу, потому что много времени провожу в одиночестве… Что еще… уверенно держусь на лошади, лажу с животными, хорошо учусь и… мне к-кажется я добрая, – девочка говорила медленно, при этом осторожно смотрела на бабушку, сомневаясь, не слишком ли сильно она себя расхваливает, но женщина смотрела одобряюще.

– Видишь, как много опор ты вырастила в себе, а ведь ты еще совсем юна. Это лишь начало пути. Ты можешь опираться на свое тело – сильное и гибкое (Нина коснулась спины девочки). На свой разум (положила руку ей на лоб) и свои чувства (коснулась области сердца).

– Как же доверять своему телу, если оно некрасивое, пусть и гибкое. Или разуму – в голове моей бывает такое откапывается – ужас просто. А чувств своих я и подавно боюсь, – девочка стала нервно карябать пальцами кору грушевого ствола.

– Тело твое станет красивым, когда ты изменишь к нему свое отношение. В голове и правда можно найти много хлама, поэтому нужно грамотно относиться к тому, что ты в нее вкладываешь. Важно выбирать из круговорота мыслей светлые и чистые, и ты обязательно научишься этому. Сейчас ты опираешься на мнение о себе через других, и это нормально для твоего возраста. Просто старайся создавать окружение из близких по духу людей. Они смогут дать тебе более чистую и глубокую обратную связь, которая также станет для тебя фундаментом.

Если ты будешь знать свои сильные стороны и опираться на них, если будешь помнить про слабые и укреплять (или учитывать) их, то потребность в чужом одобрении отпадет сама собой – ты будешь опираться на себя. Но для этого нужно время. И да, не стоит пытаться встраивать себя в компании, где нет общих интересов, просто относись к этим людям с уважением, а в свой близкий круг общения привлекай людей с похожими ценностями. Поверь мне, их достаточно.

– Пока что мне интереснее с лошадьми, – задумчиво сказала девочка. – А еще с тобой, ба! Но я поняла тебя: важно постараться найти баланс между своей индивидуальностью и внешним миром. А что касается чувств? Меня порой они просто разрывают на части. Из-за того, что не могу понять, что со мной происходит, я впадаю в истерику. Например, хочу подойти и обнять маму, а в итоге грублю ей, и мы обе потом переживаем. Хочу ответить что-то на колкость в свой адрес, но ухожу молча с обидой внутри. Иногда мне становится настолько невыносимо от этих внутренних качелей, что я отворачиваюсь от того, что происходит внутри и замораживаю все свои чувства. Примерно также, как ты во время развода родителей. Кажется, что проще вообще ничего не чувствовать, чем жить с такой бурей внутри себя.

– Понимаю тебя. Твоя внутренняя буря связана с твоим взрослением, и это нормально. Маме грубишь, потому что с ней на самом деле ты чувствуешь себя безопасно, и именно ей ты доверяешь эти сложные чувства. Буря твоя уляжется, как только перестроится гормональный фон. А заморозить чувства действительно проще, но только на первый взгляд.

«Замороженные» чувства будут вылезать в болячки и неврозы. Кроме того, отключив их, мы теряем связь с божественным внутри себя, ведь именно чувства и ощущения (не путай с эмоциями) – это разговор души с твоей личностью. Эмоция – это твоя реакция на событие. То, как именно ты выразила свое чувство. Например, тебе сказали что-то обидное и ты ЧУВСТВУЕШЬ злость. А эмоция – это то, как ИМЕННО ты выражаешь свою злость. Накричишь, ударишь, сломаешь ветку в своих руках, – Нина указала взглядом на веточку, которую Василиса неистово теребила в ладонях, – или молча уйдешь. Эмоция – это энергетический порыв. Гасить его в себе тоже опасно. Энергию эмоций можно выразить экологично – через взгляд или особое слово, либо вложить их в достижения, как это и делаешь ты. Например, ты не можешь выразить свою злость напрямую своим обидчикам, а идешь на тренировку и вкладываешь энергию злости в нее. Это тоже важный и нужный этап. Но придет время, и ты научишься приносить свою эмоцию по нужному адресу.

Теперь про чувства. Именно они, словно ценнейшая приправа, придают вкус жизни. Заморозив чувства, очень легко потерять себя и превратиться в мертвую куклу. И ты права – чувства делают нас уязвимыми, но они же делают нас живыми. Важно уметь их слышать и распознавать в себе. Основных чувств у нас шесть: радость, печаль, страх, отвращение, гнев, удивление. Но на самом деле их больше. Ты можешь нащупать в себе досаду и презрение, сочувствие и утрату, ревность и превосходство, восхищение и чувство сопричастности к чему-то важному. А, например, обида – это целый хитросплетенный комок из чувств, распутать который не так-то просто. Чувства – это компас на твоем жизненном пути, и, если ты будешь внимательна к ним, то они всегда укажут верное направление. Опираясь на свои чувства, ты можешь оградить себя от многих неверных решений.

Также ты можешь опираться на свою волю, благодаря которой ты так хорошо развита и образована, и на свой опыт. Для того, чтобы научиться распознавать свои чувства, есть множество упражнений. Вот, например, одно из них:

## ПРАКТИКА

Закрой глаза и пробегись вниманием по своему телу. Старайся не оценивать его, а просто наблюдать. Понаблюдай за тем, как происходит вдох-выдох (не контролируй дыхание, а именно наблюдай). После того, как ты пробежалась вниманием по телу от кончиков пальцев ног до кончиков волос, переходи к мыслям. Представь, что ты смотришь кино из мыслей в своей голове. Наблюдай, как рождается и умирает мысль. Попробуй увидеть, как она начинается и как заканчивается. Затем, переключи внимание в сердечный центр и понаблюдай за своими чувствами. Что происходит в них сейчас? Грустно тебе или весело, гнев пылает внутри тебя, любовь или радость? Попробуй про себя дать определение тем чувствам, которые в данный момент заметны тебе. А теперь найди самого наблюдателя, кто сейчас наблюдал за телом, за мыслями и чувствами. Начинай наблюдать и осознавать этого наблюдателя, будь с ним в контакте. Затем снова мысленно перейди в чувства и посмотри на них со стороны несколько минут. Теперь посмотри на мысли (не забывай: ты не включаешься в них, а смотришь, как кино), затем переключись в тело. Сделай глубокий вдох и на выдохе открывай глаза.


– Ну как тебе? Эта практика позволяет соприкоснуться с разными частями-гранями своей личности и лучше понять себя.

Реснички девочки дернулись. Она открыла глаза, и лицо ее было расслабленным и очень красивым. Василиса сорвала грушу с дерева и укусила ее: еще не мед, но уже не репка.

– Ба, а как можно потерять связь со своими чувствами? Как понять, что эта связь утеряна, и можно ли ее… наладить?

– Мы теряем связь, когда предаем себя, когда что-то в своей жизни ставим выше своих чувств. Например, выбираем нелюбимого, но обеспеченного человека. Или, заглушая зов души, отдаем предпочтение деньгам и престижу. Так же можно потерять контакт с чувствами, пытаясь оградить себя от душевных терзаний. Многие люди, чтобы не чувствовать душевную боль, отключают чувства. Так сделала я во время развода родителей, и на тот момент это был лучший для меня вариант, поэтому не переживай, если сейчас ты отгораживаешься от своей чувственности. И тем не менее нужно учиться быть в боли, потому что она – Богом данный инструмент для нашего развития, но об этом чуть позже.

Понять, что контакт с чувствами утерян, можно по отсутствию радости и смысла жизни. А восстановить связь с ними можно. Правда, чем сильнее мы от них отгораживаемся, тем сложнее этот контакт наладить. Честно говоря, это ведь только на словах все так гладко, а на самом деле система делает все, чтобы человек утратил связь с самим собой: навязывает материальные ценности в ущерб чувствам и диктует определенный стиль жизни, которому ты, якобы, должен соответствовать. Я не говорю, что материальные ценности – это плохо. Это прекрасно, но только в том случае, когда ты в согласии со своей чувственностью. И каждый день мы делаем выбор: довериться себе или идти на поводу у системы.

Они какое-то время помолчали. Василиса обдумывала диалог, пытаясь при этом понять, насколько она в контакте со своими чувствами. Как там говорила бабушка? Нужно называть их своими именами. Какое же чувство тревожит ее сейчас? Возмущение, смятение, воодушевление? С одной стороны, очень хотелось разобраться в себе, но что-то сильно щекотало изнутри и заставляло подпрыгивать… Интерес!

– А что было дальше в твоей истории, расскажи, ба! Помогла ли твоя духовная работа решить проблемы и нашла ли ты ответы на свои вопросы там, в церкви?

Нина застегнула папку с бумагами, чтобы ветер не игрался с ними, и взгляд ее снова устремился сквозь время и пространство. Женщина помолчала немного, а потом по-доброму усмехнулась.

– Ты знаешь, время, проведенное в кругу христиан, я вспоминаю с благодарностью и любовью. Ведь я могла бы попасть в тот свой непростой период в плохую компанию и заложить неверные мотивы на будущую жизнь. А так мысли мои были устремлены к высшим идеалам, что благотворно повлияло на мое развитие. Но, отвечая на твой вопрос, нашла ли я там то, что искала, отвечу тебе: нет, не нашла. И виной тому вовсе не учение.

Снова я встала на старые грабли – начала копировать поведение и стиль жизни моих новых подруг. Я надела длинную юбку, сняла украшения, как учили в церкви, и всем своим видом демонстрировала окружающим свое новое увлечение. Мое поведение тоже изменилось. Игривая хулиганка, которой я была, вдруг надела на себя маску пай-девочки и стала вести себя нарочито скромно. И проблема ведь не в том, что хорошей девочкой быть плохо. Просто окружающие считывали некоторую наигранность и фальшь в моем поведении. Мои подруги выглядели естественно и органично – этот образ отражал их внутренние смыслы и мотивы. А мой главный мотив остался прежним: заслужить любовь и получить внимание, поэтому окружающие чувствовали несоответствие между моим внешним и внутренним.

Конечно, место для Бога внутри меня тоже было – я читала Писание, искренне молилась, старалась быть правильной и духовной, но делала это больше для оценки. Всем своим видом я кричала: «посмотрите, какая я духовная! Я хорошая! Любите меня, я заслуживаю этого!». Одежда на мне тоже кричала: «Я отличаюсь от вас! Я другая, особенная!». Без внимания это все конечно не осталось, и на меня снова посыпался шквал злых насмешек: «Монашка! Не от мира сего! Дура!». Учителя забили тревогу: «Что такое? Активная и веселая девочка вдруг превратилась в угрюмое нечто!» Цеплялись к моей одежде, потому что к поведению и к учебе было не прицепиться (я вела себя опять же нарочито правильно), вызывали на беседу маму. Мама бывала на моих церковных собраниях и видела, что ничего плохого там нет. Еще видела, что дочь ее прилежно учится, помогает по дому и не тянется в дурные компании, поэтому она попросила учителей оставить меня в покое.

А мне, честно признаться, нравилась эта кутерьма вокруг меня. Опять про меня говорят, опять обсуждают. Да, показывают пальцем. Да, смеются. Но видят и замечают, а значит, я есть!

Грустным событием стал для меня отказ от участия в школьных мероприятиях. Вообще в любых мероприятиях, кроме церковных. На такое решение меня подтолкнула одна из сестер во Христе: «Там нет Бога! Все это ложное и не во славу Христа! Ты, как истинная Христианка, должна выбирать то, что угодно нашему Господу. Пожалуйста, используй свой талант, но делай это на наших собраниях, прославляя Творца!».

Я послушалась и отказалась еще от одной важной для меня части – сцены. Я так любила выступать и проявляться! Так нравился мне процесс репетиций и подготовки. Это было моей жизнью и моей страстью! Сцены мне всегда было мало, а иметь отношение к творческому процессу было так важно! Но быть правильной христианкой было важнее. Точнее, не так: мне было важнее быть одобряемой моим христианским сообществом. Лишиться их поддержки означало снова провалиться в одиночество, а это было невыносимо. Учителя, ценившие мой талант, пытались задействовать меня в новых проектах, но я отказывалась, и каждый раз это отзывалось болью в моем сердце.

Помнишь, мы говорили про опору? Так вот, на тот момент все мои привычные и устойчивые опоры были разрушены. Осталось только одно – вера в Бога и надежда на то, что отказ от всего важного и привычного, как учат в церкви, приведет меня к великой Истине – Божьей любви. Той любви, в которой я так нуждалась. Той любви, которую везде искала. Постепенно, растеряв свои опоры, я превращалась в тень. Мне хотелось одного – чтобы меня не видели, и вскоре меня действительно перестали замечать.

## Глава 6

«…Оставь все свое и иди за Мной, только так ты сможешь войти в Царствие Небесное», – сказал Иисус своим ученикам», – это значит, вы должны попрощаться со всем, что не имеет отношения к нашему Господу, – тыкал в Библию карандашом проповедник, объясняя значение написанного. – Вы должны оставить любые занятия, которые не угодны Богу и не ведут вас к Нему. Вы должны стремиться окружить себя теми людьми, которые чтят Его. Вы должны читать только ту литературу, которая укрепит вашу веру. Все же остальное – от лукавого…

Нина, чиркая ручкой в тетради, старательно записывала его слова, но только много лет спустя она поняла, что на самом деле хотел сказать Иисус. Оставь все «свое» – это значит, оставь свое ЭГО. Откажись от гордыни, и тогда только ты увидишь путь Света, который приведет тебя к Богу, который приведет тебя к самому себе…


Нина разглядывала пеструю бабочку, которая уселась к ней на рукав, но сама при этом внутренним взором гуляла где-то по уголкам своей памяти.

– Я не знаю людей, которые ни разу в жизни не задумывались о том, что есть вне человеческого разума. Мне кажется, что мы рождаемся с этим знанием, а потом ищем ему подтверждение в книгах, учениях, фильмах. Мы обрисовываем свои догадки, облекаем их в краски, ставим на алтарь и упорно им молимся. Так приятно встретить кого-то, кто, как тебе кажется, соприкоснулся с этим знанием – с каким-нибудь гуру, мудрецом или пророком. Люди ищут его, а некоторые хитрецы пользуются этим и наживаются на неокрепших умах, надевая на себя образ мессии.

Как же упоительна мысль о том, что там, на небе, у тебя есть Великий Друг, который будет помогать на трудном жизненном пути, если ты будешь жить согласно Его заповедям. Для этого ты должен отказаться от прелестей бренного мира и нести свой крест духовной жизни: подставлять правую щеку, когда бьют по левой… Прощать и любить врагов своих… Быть аскетом и отвергнуть земные блага, ведь богатому не попасть в Царствие Небесное… Жить согласно Святому писанию, не сворачивая ни в право, ни в лево.

Любой грех в мыслях или действиях оставляет пятно на душе, поэтому нужно непрестанно молиться. Естественно, человек слаб и в одиночку не способен противостоять соблазнам грешного мира, поэтому для его наставления существует церковное братство, которое направит на путь истинный заблудшую овцу.

Вначале я была послушной овцой и все услышанное в нашей небольшой церковной общине принимала за истину. Я впитывала, как губка, слова окружающих меня людей и, как попугай, повторяла их. Как ты помнишь, копировать я умела. Одобрение в глазах братьев и сестер подсказывало, что я все делаю правильно, но верила ли я в то, что говорю – не знаю. Возможно, я была просто хлопающим ртом, бездумно повторяющим за другими.

Но вскоре меня начали одолевать сомнения. Во-первых, я стала замечать, что высокодуховные, как мне казалось, христиане – обычные люди. И у многих из них такое же раздутое эго, как у простых мирян, только прикрывают они это «божественной благодетелью». В конфликтах, которые периодически случались в нашей общине, я увидела, что люди грудью стоят не за Христа и не за истину, а за свои собственные убеждения.

Стала я сомневаться и в учении. Мне было не понятно, почему за единственный проступок человека Бог навсегда изгнал его от Себя? Если первородный грех был столь велик, то почему бы просто не стереть человека с лица Земли, как неудачный проект? Нет же, тысячи лет человек должен мучиться и страдать от воин, голода и болезней, вымаливая у Бога прощение, а Великий Творец еще подумает, пустить его в Свое царство после смерти или нет (гарантий при этом никаких).

Почему Бог вдохнул в человека Свой дух, вложил в него колоссальное количество энергии, дал сильное и красивое тело, дал чувственность для наслаждения, а потом запретил этим пользоваться? Разве Бог – это обидчивый ребенок, который сначала создал шедевр, а потом при первом же проступке своего дитя обиделся, назвал его презренным червем, и с тех пор, вместо царственного существования, человек обречен уныло ждать своего конца, проводя жизнь в молитве и песнопениях, тайно борясь с подавленными сексуальностью и яростью. А называется все это Божьей любовью и милостью… Странно!

Сначала я боялась этих вопросов в своей голове. «Как ты смеешь сомневаться», – твердила сама себе строго. Но вопросы росли и вскоре дали понять: наконец-то я начала мыслить сама, а не использовать чужие шаблоны. «Я не отворачиваюсь от Тебя», – мысленно сказала я Богу, – «Но мне хочется самой стать исследователем на пути к Тебе! Я хочу сама узнать, что истинно, а что ложно, и хочу, чтобы Ты открывал мне двери, а не те, кто запретил жить себе и пытается закрыть глаза другим. Об одном только прошу: будь рядом и давай мне подсказки. Молю.»

Я перестала посещать собрания, и это был мой первый шаг к выбору СЕБЯ. Сделать его было непросто: сестры во Христе пытались наставить меня на путь истинный, убеждали, уговаривали, манипулировали. Я отмалчивалась – не хотела ничего объяснять, и вскоре от меня отстали. Но ежедневная привычка молиться, обращаться к Богу с благодарностью и просьбой о благословении, защите и прощении накрепко поселилась во мне.

Я молилась о всех моих близких. Молилась о себе, прося Бога оберегать и освещать мой путь. Иногда делала это формально, для галочки, но иногда молитва, словно река, текла изнутри моего существа. Я ловила особый экстаз в этот момент и чувствовала, что Он меня слышит. Он здесь, со мной. Я устанавливала свои собственные отношения с Творцом, которые были вне правил и религий.

Я была капризной и своенравной дочерью, но Он раз за разом посылал мне уроки и, в конце концов, обтесал грубый камень моей души, превратив его в изящное произведение. Я – каменная глыба. Испытания – стека в руках Бога. Этой стекой Творец и создает из нас свои шедевры. Только наше отличие от глыбы в том, что мы сопротивляемся и ругаемся на Создателя в процессе работы, а камень смиренно терпит под рукой скульптора…


Нина разговаривала будто бы не с Василисой, а с кем-то другим. В голосе ее звучали нотки огорчения: она словно оправдывалась перед теми людьми, которые в сложный период жизни протянули ей руку помощи, приняли и полюбили, а она, окрепнув и «отъевшись», покинула их стаю и, не сказав даже «спасибо», продолжила свою дорогу. Позже Нина всегда с благодарностью вспоминала ту свою христианскую компанию, но следовать их путем она больше не могла: ей хотелось идти СВОИМ путем. Может быть, не таким праведным и духовным, но зато – СВОИМ.

## Глава 7

Нина ловко орудовала специальными садовыми ножницами, обрезая старые виноградные ветви. Кудрявые и жесткие, с засохшими листьями, они уже не давали плодов и мешали новым ветвям разрастаться. Василиса была рядом и помогала освободить от обрезанных ветвей свежие кустики. Перспектива вместо купания в море, отдыха на теплом песочке или других местных развлечений провести время за работой в саду не очень-то впечатляла девочку-подростка, но желание послушать бабушкин рассказ, услышать продолжение истории, которая так сильно напоминала ее собственную, заставило встать пораньше, надеть рабочую одежду, жесткие рукавицы и отправиться в виноградник на борьбу с вредными, не желающими покидать свою территорию, ветками.

– Видишь, как прочно укоренились эти старые сухие стебли. Толку от них никакого, только мешают новым ветвям плодоносить. Так же и наши старые убеждения не дают нам свободно дышать и радоваться жизни. Мешают развиваться и приносить больше плодов. Копим мы их всю жизнь, а избавляться не спешим, кожей прирастая к тому, что привыкли считать правильным.

Кстати говоря, наши старые убеждения и привычки выкорчёвываются также трудно, как эти ветки. И, чем дольше они в нас сидят, тем сложнее очистить от них свое сознание. – Нина с трудом вытащила тугой и прочный, как проволока, старый виноградный стебель, а Вася ловко подхватила его и унесла в кучу таких же выкорчеванных ветвей – вечером из них будет потрясающий костер. Когда Василиса вернулась, женщина продолжила:

– Для того, чтобы избавиться от старых убеждений, нужно вначале обнаружить их в себе, а это бывает непросто. Прежде чем найти в себе эти убеждения и преобразовать их, я сто раз наступила на одни и те же грабли, настрадалась и намучалась, пытаясь обвинить весь мир в своих неудачах. Так, окончив девятый класс и без сожаления расставшись со школьной скамьей, я, пятнадцатилетняя девчонка, вовсю начала подготовку к поступлению в колледж, мечтая о том, что вот теперь-то моя жизнь точно изменится.

Помимо учебы (здесь я готовилась старательно), я решила преобразиться и внешне. Пара штрихов тушью, чтобы сделать взгляд выразительнее, лифчик с пуш-апом на два размера больше моего и двое колготок под штанами сделали чудо: лицо стало ярче, а фигура аппетитнее. То, что трюк с маскировкой удался, я поняла по вниманию парней к моей персоне: мною интересовались на подготовительных курсах, знакомились в общественном транспорте, приглашали на свидания…

О, этот сладостный свист восхищения в след! О, эти горящие взгляды! Никогда еще в моей жизни не было столько мужского внимания! Я наслаждалась им, но никого не могла подпустить близко, потому что понимала: все клюют на созданный мной образ и очень боялась, что кто-то раскроет моего тщательно замаскированного Гадкого Утенка.

Нина всучила внучке охапку сухих веток и присела на траву. Вытерев пот со лба, она рассмеялась:

– Только представь себе: жара 30 градусов по Цельсию, а я в теплых колготках, вязаных гамашах и джинсах. Задница прела, как у грудничка в подгузниках, но я настолько стыдилась своей худобы, что готова была терпеть такие неудобства. А если пальцем коснуться чашечки лифчика, то он проваливался в пустоту.

Эти слова развеселили женщин, и они хохотали до слез.

– А дальше было уже не смешно, – лицо Нины стало серьезным. – В первые дни колледжа я решила показать себя как открытую, позитивную и уверенную в себе личность. Я решила на этот раз обязательно быть САМОЙ крутой и была уверена, что в этом случае никто не посмеет меня обидеть. Первое время у меня это даже получалось: я открыто улыбалась однокурсникам, весело шутила, демонстративно смеялась и кокетничала с парнями, которые, в свою очередь, с нескрываемым интересом откликнулись на мой позитивный настрой: в перерывах между занятиями меня приглашали посетить буфет, подышать во дворе свежим воздухом или просто поболтать.

Я наслаждалась вниманием к своей персоне и никак не могла им насытиться: шла по коридору, интенсивно виляя бедрами, и собирала, впитывала восхищение парней. Конечно же, это не осталось незамеченным среди других девушек, желающих обратить на себя внимание, и вскоре на меня посыпался шквал злых провокаций, в которых я, в силу своего мягкого характера, не могла одержать победу. Любая моя реплика, походка, манера одеваться – все мгновенно подвергалось ядовитой критике сверстниц. «Ой, посмотрите, королева наша пришла! Юбку-то у бабушки украла? Дашь кофточку поносить, а то в нашем секонд-хенде все такие разобрали».

Отношения с девочками, с которыми я жила в общежитии, тоже не сложились: если в первые дни мы вместе готовили на общей кухне, ходили по магазинам, с утра вместе шагали на пары, то уже через пару недель мне объявили бойкот и стали питаться отдельно. Когда я входила в комнату, девочки замолкали и многозначительно переглядывались. В общем, в совершенно новой для себя атмосфере, с абсолютно новыми людьми я оказалась в точно такой же ситуации, от которой сбежала из школы: унижение, игнор и одиночество.

Однажды я нашла записку, в которой две девушки обсуждали, как лучше оскорбить и высмеять меня при парнях. Расстроенная, я сделала вывод, что недостаточно хорошо «замаскировалась», что где-то в моем образе есть «дырки», через которые просвечивает вся сущность Гадкого Утенка. Я ненавидела эту сущность всей душой и пыталась сделать все, чтобы спрятать ее поглубже. Но дело было не в этом. Снова искусственность читалась в моем поведении: я смеялась не потому, что мне смешно, а потому что НАДО посмеяться, и чем громче, тем лучше. Я задавала вопрос не потому, что мне был интересен человек, а потому что НАДО как-то заявить и напомнить о себе. А еще я не забыла всем сообщить, что я «особенная» – верующая христианка: молилась перед едой под недоуменные ухмылки соседок по комнате и пыталась навязать им свои взгляды.

Почему-то у моих сестер во Христе, которые не скрывали свое вероисповедание, получалось строить отношения иначе: даже те, кто не разделял их взглядов, относились к ним с уважением. И причина была все та же: они были настоящие, а я все время пыталась создать какой-то образ. Окружающие считывали мои попытки казаться кем-то другим и отвергали меня, а мне казалось, что это мерзкий Гадкий Утенок отталкивает от меня друзей.

Много времени спустя мне стало понятно, что частые колкие замечания в мой адрес были некой проверкой на вшивость: люди смотрели на мою реакцию, желая понять, соответствую ли я той личности, которой пытаюсь себя показать или нет. Как и в любом обществе, меня прощупывали, испытывали на прочность. Но в тот момент любой негатив в свой адрес я воспринимала не как проверку, а как абсолютную истину. Да и как я могла им не верить, если не видела в себе ничего, кроме недостатков, которые тщательно пыталась скрыть?

Я терялась и краснела при каждом нападении и жалела только, что не страус и не могу спрятать голову в песок. Ответить обидчикам я не умела, и единственным способом защититься для меня стал игнор: я делала вид, что не слышу подколов в свой адрес, но внутри себя соглашалась с каждым словом. При этом я не была злой девушкой и никогда специально не провоцировала конфликты, но конфликты эти повсюду находили меня сами, и причина все та же: моя внутренняя агрессия, направленная на саму себя.

Я решила, что ребята не способны оценить глубину моей личности и, натянув на себя высокомерное выражение лица, демонстративно игнорировала своих сокурсников, делая вид, что они не достойны моего общения. Теперь, входя в аудиторию, я, ни с кем не здороваясь и гордо задрав голову, проходила в конец кабинета и одна садилась за учебный стол. Перерывы между занятиями тоже проводила в одиночестве.

К этому времени ребята уже разбились на компании по интересам, для меня же места не нашлось нигде. В общем-то, это и не удивительно: если я сама себя не принимаю, почему это должны делать другие? Самое обидное, что ребята нравились мне. Мне хотелось общаться с ними, но делать это я не умела. Не умела быть настоящей и искренней, не умела поддерживать диалог, не умела при необходимости отстаивать свое мнение и, не придумав ничего лучше, я надела на себя высокомерное выражение лица и стала делать вид, что все они мне попросту неинтересны. – Нина замолчала, а нос Василисы сморщился.


– Ба, если честно, меня прямо раздражает девочка, которую ты описываешь. Мне кажется, если бы я училась вместе с тобой, то также, как твои однокурсники, была бы настроена против. Неужели это реально ты? – В своей голове она никак не могла сопоставить то, какой уверенной, тактичной и легкой в общении женщиной была ее бабушка с образом странной девушки из рассказа.