# Уроки греческого

Хан Ган

Что вы сделаете если поймете, что больше не можете говорить? Или если будете знать, что совсем скоро навсегда потеряете зрение? В чем можно обрести спасение?

«Уроки греческого» рассказывают историю двух обычных людей, встретившихся в момент личной боли и потери для каждого из них. Угасающий свет в глазах мужчины, теряющего зрение, встречается с молчанием женщины, потерявшей способность говорить. Но именно эти обстоятельства сближают их. Постепенно герои открывают внутри себя глубокое чувство единения – их внутренние голоса переплетаются с поразительной красотой, пока они рука об руку двигаются от тьмы безысходности к свету надежды, от тишины к негромкому дыханию и выражению своего внутреннего я.

«Уроки греческого» – роман, помогающий осознать ценность чувств и ощущений, и ценность бытия.

희랍어 시간


Серия «Другие голоса»


Печатается с разрешения автора и литературного агентства Rogers, Coleridge and White Ltd.

Перевод с корейского Джаудата Фаттахова

Оформление обложки Екатерины Климовой


© Han Kang, 2023

© Джаудат Фаттахов, перевод, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

## 1


«Между нами был кинжал» – такую надпись Борхес завещал оставить на его надгробии. Он попросил об этом Марию Кодаму – красивую и молодую японку смешанной крови. Она вышла замуж за восьмидесятисемилетнего прозаика и провела с ним его последние три месяца жизни. Хорхе хотел встретить свою смерть в городе, где он провел свою юность, – в Женеве.

Один исследователь утверждал, что в этой цитате заложен глубокий смысл, что она – ключевой элемент к пониманию литературного мира Борхеса, и этот кинжал – символ пропасти между работами аргентинского прозаика и реалиями литературного мира того времени. Однако я воспринимаю эти слова иначе – как что-то крайне личное, не претендующее на величие.

Это крошечное предложение Борхес позаимствовал из скандинавского эпоса. История повествовала о первой и последней брачной ночи мужчины и женщины. На постели до рассвета их разделял длинный кинжал. И в случае Борхеса он символизирует отчуждение, но вместо кинжала была до конца дней сопровождавшая его слепота, отделявшая от всего мира.


Мне довелось побывать в Швейцарии. Не в Женеве. Я посчитал, что вместо его могилы лучше посетить места, которыми Борхес бесконечно восхищался, когда еще был зрячим, – я побывал в библиотеке монастыря Святого Галла (как вчера помню чувство шероховатости на ступнях от шерстяных тапочек, которые просили надевать посетителей, чтобы сохранить в первоначальном виде тысячелетние коридоры), прокатился на пароме по озеру Люцерн и побродил до сумерек по альпийским ущельям, устланными тонким слоем льда. Я не делал фотографий, эти пейзажи остались лишь образами в моей памяти. Камере не запечатлеть звуки, запахи, прикосновения – но все это оставило след в виде воспоминаний, звуков, запахов, ощущений. Тогда между мной и миром еще не было «кинжала», поэтому этого было достаточно.

## 2. Молчание


Женщина сложила перед собой руки. Сморщив лоб, она подняла взгляд на доску.

– Так, теперь читаем, – сказал мужчина в очках с толстой серебряной оправой, сдерживая улыбку.

Она слегка облизала губы и задвигала ими. Ее руки быстро и бесшумно жестикулируют. Губы раскрываются и смыкаются, раскрываются и смыкаются. Она останавливает дыхание и делает глубокий вдох.

Мужчина, терпеливо ждавший ее ответа, подошел к доске и сказал:

– Читайте.

Веки женщины задрожали. Она захлопала глазами, слово какие-то насекомые неистово махали крыльями. Казалось, будто каждый раз, открывая глаза, она надеялась оказаться в ином месте.

Глубоко пропитанными мелом пальцами мужчина поправил очки.

– Ну же, читайте.

На женщине были черный свитер с высоким воротником и черные брюки. Куртка, которую она повесила на стул, большая лоскутная сумка и шарф на ее шее тоже были черных оттенков – словно она только пришла с похорон, а ее невыразительное худое лицо напоминало глиняную маску, которую словно намеренно растянули.

В ней не было красоты или какой-то изюминки. И хотя взгляд ее был необычайно глубоким, но постоянно дергающиеся веки не давали другим это заметить. Своей одеждой будто бы пытаясь укрыться от мира, она распрямила свои плечи и спину. Ее ногти на пальцах были очень коротко подстрижены. На левую кисть была надета бархатная бордовая резинка для волос – единственное яркое пятно в ее образе.

– Давайте все вместе.

Мужчина перестал ждать ее ответа. Он пробежался взглядом по другим ученикам: сидевшему в одном ряду с девушкой молодому студенту, наполовину скрытому за колонной в кабинете мужчине средних лет и сидевшему у окна сутулому юноше крупного телосложения.

– «Эмос», «эметерос» – «мой», «наш».

Трое учеников тихо и застенчиво повторили за учителем.

– «Сос», «иметерос» – «твой», «ваш».

На ее взгляд мужчине за трибуной было уже больше тридцати пяти. Тело некрупное, отчетливые контуры губного желобка и бровей. В уголках губ играла слабая улыбка, сдерживающая эмоции. У вельветовой куртки насыщенного каштанового цвета на локтях были пришиты кожаные заплатки цвета охры. Из-под немного коротковатых рукавов выглядывают кисти рук. Женщина безмолвно вглядывается в его шрам, – тонкая еле заметная кривая линия от края левого глаза до краешка губ. Когда она впервые его увидела, его лицо, испорченное шрамом, напомнило ей старую карту, на которой словно был помечен след когда-то давно стекшей слезы.

Скрытые за толстыми линзами зеленые глаза мужчины наблюдали за женщиной – ее губы были плотно сжаты. С губ сползла улыбка. Лицо потемнело. Быстрыми движениями он начинал писать на доске короткое предложение на древнегреческом, но не успел расставить ударения, как мелок падает, расколовшись пополам.

* * *

В прошлом году в конце весны женщина облокотилась о доску рукой, испачканной тем же белым мелом. Она утихомирила шумевших учеников, но не могла подобрать нужное слово на протяжении целой минуты. Женщина словно смотрела на что-то, но не на учеников, не на потолок и даже не на окна, а на что-то видимое только ей.

– С вами все в порядке? – спросила ученица с передней парты – у нее были кудрявые волосы и наполненные лаской глаза.

Девушка попыталась улыбнуться, но задергались лишь ее веки. Плотно сжатые губы задрожали, но откуда-то глубоко, кажется, из самого горла вырвался едва слышный возглас:

– Снова оно.

Более сорока учеников начали переглядываться и перешептываться: «Что с ней?», «Что происходит?» Ей больше ничего не оставалось, кроме как покинуть помещение. Так она и поступила. Как только она вышла в коридор, шепот учеников резко разразился шумом таким громким, словно он исходил из колонок, и этот шум поглощал ее шаги по каменному коридору.


За примерно шесть лет после окончания университета девушка поработала в издательстве и редакторском бюро, а после она почти семь лет работала преподавателем литературы в столице – в двух университетах и одной старшей школе искусств. Периодичностью в три-четыре года она собирала большие сборники стихов – всего их пока три. Также она уже несколько лет пишет колонки для еженедельного литературного журнала. Она стала одним из основателей журнала о культуре (с названием которого все еще не определились), каждую неделю по средам посещала планерки. Но, поскольку «это» снова вернулось, пришлось все бросить.


У «этого» не было ни предвещавших признаков, ни причин.

Но за полгода до этого она потеряла свою мать. Пару лет назад развелась. Право на опеку своего девятилетнего сына потеряла после трех исков, и прошло уже пять месяцев, как он переехал жить к ее бывшему мужу. После этого она начала страдать от бессонницы, поэтому раз в неделю стала посещать полуседого психотерапевта. Он был в недоумении, когда девушка так упорно отрицала причины, вызвавшие это состояние.

«Нет, – писала она на листке, лежавшем на столе, – все не так просто».

Это был ее последний сеанс. Психотерапевт общался с ней в письменном виде, что занимало много времени, и помимо этой проблемы он просто не понимал ее. От его предложения познакомить ее с другим психотерапевтом, работающим с речевыми дефектами, она вежливо отказалась. И самое главное – она больше не могла себе позволить такого дорогого психотерапевта.

* * *

В детстве она была смекалистым ребенком. Ее мать в течение последнего года лечения от рака при каждой возможности напоминала ей об этом. Словно перед смертью мать хотела убедиться в том, что ее дочь это понимает.

Наверное, у нее был талант к языкам: уже в четыре года она самостоятельно выучила хангыль[1]. Еще даже не понимая принципа разделения гласных и согласных, она просто запомнила все по отдельности. Когда ее брат, передавая сказанное своим классным руководителем, объяснял ей структуру хангыля, ей было шесть лет. Это чувство было еле уловимым, но во вторую половину того весеннего дня она не могла перестать думать о гласных и согласных. Она присела на корточки во дворе и стала размышлять: «Получается, звук ㄴ в словах 나 и 니 немного отличается друг от друга? И звук ㅅ в словах 사 и 시 – тоже?..» Про себя она складывала всевозможные дифтонги и тогда же поняла, что нет такого, где ㅣ шло бы первым звуком, а ㅡ – вторым, соответственно это и невозможно записать.

Эти крохотные открытия были для нее настолько будоражащими, что спустя около двадцати лет, когда психотерапевт попросил ее поделиться самым сокровенным воспоминанием, вспомнились солнечный свет в том дворе, где она присела на корточки, ощущение тепла от солнечного света на затылке и спине, начертанные на земле буквы и чудесное обещание, построенное еле объединенными фонемами.


В тот же период она пошла в школу и под впечатлением от этого опыта начала на задней странице дневника записывать слова. Без какой-либо цели или контекста – она просто записывала слова, которые впечатляли ее, и среди них выделялось слово 숲 [суп] – «лес». Это слово напоминало ей древнюю башню. Буква ㅍ – это стилобат, ㅜ – колонна башни, и ㅅ – верхушка. Ей нравилось произносить это слово по буквам: сначала губы несколько суживались, потом сквозь них тихонько просачивался воздух, а в конце они схлопывались. Все кончалось тишиной. И смысл, и произношение, и форма этого слова были наполнены спокойствием, это и воодушевляло, пока она продолжала его писать по несколько раз – 숲, 숲…

Несмотря на слова матери о ее смекалке, до окончания средней школы она была серой мышью – никто не обращал на нее внимания. Она никогда не хулиганила, и оценки не выделялись на фоне других. Была парочка друзей, но их общение ограничивалось стенами школы. Она была спокойной девочкой, которая смотрела в зеркало, только когда умывалась, и даже любовь ей не была интересна. После занятий она ходила в районную библиотеку и вместо учебных пособий читала книжки. О том, что ее жизнь делилась на две части, знала лишь она. Слова, что она записывала на обратной стороне дневника, сами по себе извивались и строили незнакомые предложения. Иногда острые, как шпажки, слова пробирались к ней сквозь сон, и она просыпалась, широко раскрыв глаза и дрожа от страха. Она спала все меньше и со временем стала очень чувствительной и нервной. Эта необъяснимая боль порой давила на грудную клетку так сильно, что казалось, будто к ней прижимали раскаленную сталь.

Но самым невыносимым было то, что каждое произносимое ею слово слышалось до мурашек отчетливо. Каким бы малозначимым ни было предложение, полное или нет, правда или ложь, красивое или безобразное, – все они как иглы впивались в нее. Она стыдилась своих предложений, которые паутиной вязко вились на языке. От этого ее выворачивало, хотелось кричать.


Когда «это» все-таки наступило, ей было всего семнадцать лет, это произошло зимой. Эти слова, что окутали ее – как одежда, которую прошили иголкой тысячи раз, внезапно исчезли. Она четко понимала, что слышит слова, но между внутренним ухом и ее мозгом словно застряла тишина, какой-то сгусток воздуха, не позволявший звукам пройти. Язык и губы, которыми она произносила слова, руку, твердо державшую карандаш, – все поглотила эта громкая тишина – она более их не чувствовала. Она больше не могла мыслить словами. Двигалась и думала без помощи языка. Эта тишина, словно комок чего-то, зародившегося еще до появления языков или даже до появления жизни, словно всасывал в себя течение времени, обволакивая девушку изнутри и снаружи.

Удивленная мать отвела ее к психиатру, который назначил ей таблетки. Она прятала их под языком и потом закапывала в цветочных клумбах – в том же дворе, где когда-то, присев на корточки, «пеклась» на солнце, впервые узнав о согласных и гласных. Так прошло два сезона. Перед летом задняя часть шеи у нее обгорела от солнца, а на переносице краснела потница. Тогда же, когда шалфей, под которым она закапывала таблетки, начал пускать темно-красные пестики, мать с врачом решили, что лечение можно завершить и ей можно возвращаться в школу. Стало понятно, что сидеть взаперти дома не очень помогло, а учиться в школе было нужно.

Ее опыт в первой государственной школе, приказ о зачислении в которую они получили лишь в феврале[2], был безрадостным. По программе они сильно обгоняли ее знания. Вне зависимости от возраста все преподаватели были властными. Никто из сверстников не обращал на нее внимания, пока она с утра до вечера хранила молчание. Когда на уроках ее просили читать вслух что-то из учебника или когда на физкультуре считали учеников, она безучастно глядела на учителей, пока те без капли снисхождения либо отправляли ее в заднюю часть класса, либо же давали пощечину.

Вопреки ожиданиям врача и матери жизнь в социуме не смогла научить ее общению. Совсем наоборот – более тяжелая и густая тишина переполнила ее тело, будто она погрузилась в глубокий темный кувшин. По дороге домой через суетные улицы она как бы шагала в невесомости в мыльном пузыре. Ей казалось, что она из-под поверхности воды смотрела наружу, окруженная тишиной. Машины ревели и уезжали, а острые локти прохожих толкали ее плечи и руки, когда прохожие проскальзывали мимо.

Спустя долгое время она начала задумываться.

Что бы было, если бы на том заурядном уроке зимой перед самыми каникулами ее не смутило то заурядное французское слово? Что, если бы она случайно не вспомнила целый язык – как какой-то неправильно работающий орган?

Почему именно французский, а не китайские иероглифы или английский? Наверное, потому что этот незнакомый иностранный язык она начала учить только в старшей школе. Она, как обычно, тихо всматривалась в доску, когда ее взгляд зацепило одно слово. Учитель французского был невысокого роста, на голове его проглядывала лысина. Он указал на это слово и прочитал его. Ее губы стали дрожать, как у маленького ребенка. Bibliothèque[3]. Шепот ее сошел не с языка и не из горла – он изошел из более глубокого места.

Тогда она еще не понимала, насколько важным было это событие. Внутри нее все еще был страх. Ее внутренняя боль не позволяла заговорить, внутри нее сливались правописание и фонемы, а расплывчатые смыслы в восторге и грехах сгорали, как фитиль бомбы.

* * *

Она положила обе руки на стол. Тяжело опустила голову на руки, напоминая ребенка, который ждет, когда проверят его ногти. В аудитории раздался голос мужчины:

– Так, мы ведь в прошлый раз разобрали то, что в древнегреческом помимо страдательного и каузативного залога есть еще и третий, да?

Сидевший в одном ряду с ней парень, сделав усилие, кивнул головой. Пухлые щеки, прыщавый лоб – он производил впечатление смышленого озорника – студент на втором курсе философии.

Она повернулась к окну. Еле окончив медицинский факультет, она решила, что брать ответственность за жизнь других не для нее, поэтому бросила – а со стороны окна боком к ней как раз сидел студент медицинского факультета. У него были упитанное лицо, тяжелый подбородок, глаза скрывались под очками с круглыми линзами в темной роговой оправе, сам он имел крупное телосложение. На первый взгляд он мог показаться тихим, но во время перемен они вместе с прыщавым студентом шумно обменивались глупыми шутками. Стоило занятию начаться, как его поведение сразу менялось: по нему явно было видно, что он постоянно боится ошибиться и волнуется.

– Этот залог называется «средним», или иными словами – возвратный залог, в котором глаголы совершают действия сами по себе.


В безвкусных многоквартирных домах за окном редко мелькают оранжевые фонари. Голые лиственные деревья скрывают силуэты своих темных иссохших веток в темноте. Она тихо наблюдает за этим безлюдным пейзажем, потерянным лицом студента крупного телосложения и бледным запястьем преподавателя.

Эта тишина, вернувшаяся спустя двадцать лет, как и тогда, не была ни теплой, ни густой, ни яркой. До того как тишина наступила впервые, ощущения были схожие, но в этот раз казалось, будто это жизнь после смерти. Если раньше было впечатление, что ты из-под воды смотришь на поверхность, то теперь будто бы ты обратился тенью, бродящей по обгоревшей земле в окружении стен, а твоя жизнь запечатана в огромный резервуар воды, в который ты вглядываешься снаружи. Она все языки понимала на слух и могла их читать, но не могла разомкнуть свои губы и произнести звук. Переполняющая пространство еле ощутимая тишина – словно тело, лишившееся своих мышц; словно дерево с пустотой внутри ствола; словно темное пространство между метеоритами.

Двадцать лет назад она и подумать не могла, что эту тишину развеет чужой ей иностранный язык. По этой же причине она теперь изучает древнегреческий в этой частной академии, чтобы снова заговорить. Остальные ученики ее группы горели желанием читать в оригинале труды Платона, Гомера, Геродота, которые исказились вульгарным современным греческим языком, однако древнегреческая литература ее не интересовала. Если бы были занятия с еще одним неизвестным для нее языком – например, санскритом или бирманским, – она бы без колебания выбрала их.

– Например, если применить к глаголу «покупать» этот средний залог, то это будет означать, что вы что-то купили, но в конечном итоге эта вещь досталась нам. Если то же самое «провернуть» с глаголом «любить», то это значит, что, любя что-то, мы меняемся. В то время как мы бы просто сказали «убить себя», на древнегреческом слово «себя» было бы излишне, так как к глаголу «убить» просто достаточно присоединить этот средний залог. Вот так, – сказал мужчина и начал писать на доске: – Διεφθάρθαι[4].

Внимательно рассмотрев буквы на доске, она взяла в руку карандаш и записала это слово в тетрадь. У нее не получалось вобрать в себя такой строгий в правилах язык. Глаголы постоянно менялись в зависимости от формы и пола существительных, от разных времен и трех залогов. Однако вопреки ожиданиям благодаря таким точным правилам предложения получались довольно краткими. Существительные и вовсе использовать излишне. Даже порядок слов соблюдать необязательно. В одном слове помещается мужчина в третьем лице – главный субъект, – форма завершенного времени – что когда-то что-то произошло – и средний залог. В итоге это слово включает в себя целое предложение: «Как-то раз он собирался убить себя».


Когда восемь лет назад у нее родился ребенок – которого она больше не может воспитывать – и он уже начинал говорить, ей приснилось, что все языки мира были вобраны в одно слово. Она проснулась в поту: кошмар был очень реалистичным. Скомканное с невероятной плотностью и притяжением слово. В момент, когда кто-то его произнесет, оно разорвется и все поглотит, словно первобытная материя. Каждый раз, когда она, уложив капризного ребенка, ложилась спать под просачивающиеся лучи восходящего солнца, ей снилось, как заряжался огромный тяжелый кристалл этого слова, и этот образ пронизывал ее сердце в горячке, словно внезапная сосулька.


Стискивая зубы от этого холодного воспоминания, она записывает слово: διεφθάρθαι.

Крепкое и холодное, как колонна изо льда, слово. Оно не ждет, когда его соединят с другим и сформируют словосочетание, – оно предельно самобытно. Слово, которое можно произнести, только приняв твердое решение с сильной волей.

* * *

Ночь в самом разгаре.

За кварталом слышен шум трассы, разрывающий ее барабанные перепонки словно тысячи лезвий коньков.

Под светом уличного фонаря блестит магнолия – она недавно начала ронять свои изувеченные листья. Цветы на извивающихся ветках прекрасны. Кажется, если раздавить их, то повсюду распространится сладкий запах. Она шла к магнолии, вдыхая воздух весенней ночи. Порой она трогала свои щеки, чтобы убедиться, что по ним ничего не текло.


Пройдя мимо почтового ящика, переполненного налоговыми извещениями и листовками, она вставила ключ в скважину входной двери у лифта на первом этаже.

Она снова подала иск на право опеки, поэтому с надеждой искала следы присутствия своего ребенка в квартире. На книжной полке, стоящей рядом со старым тканевым диваном, лежали нетронутые со дня покупки раскраски и стояли картонные коробки, обклеенные наклейками с животными и переполненные деталями лего разных размеров.

Когда-то давно эту квартиру на нижнем этаже они купили, чтобы сын мог веселиться в свое удовольствие. Однако он совсем не любил ни кувыркаться, ни скакать. А когда она сказала ему, что в гостиной можно прыгать со скакалкой, тот в ответ он спросил: «Но разве тогда улиткам и червячкам не будет шумно?»

# Примечания

1

Корейский алфавит.

2

В Корее учебный год начинается не в сентябре, а в марте.

3

Библиотека (фр.). – Примеч. ред.

4

Развращать (греч.). – Примеч. ред.