Дмитрий Кожеванов
ХАИ – как это было

ПРЕДИСЛОВИЕ ОТ АВТОРА

Эта книга – не хроника и не мемуары. Я не ставил перед собой задачу точно восстановить события, даты и подробности тех лет. Всё написанное – это скорее попытка поймать и удержать ускользающее: ту атмосферу безумной молодости, когда мир казался бесконечным, а жизнь – яркой, как солнце над аэродромом.

Я писал не о фактах, а о чувствах. О запахе аудиторий и весеннего ветра, о вкусах студенческих вечеров, о смехе, глупостях и мечтах. О тех, кто шёл рядом – друзьях, сокурсниках, преподавателях, девушках, случайных знакомых. Все они, со временем растворившиеся в жизни, остались во мне как частица общей юности, навсегда связанной с именем – ХАИ.

Многое, конечно, подзабылось, многое переплелось с фантазией, что-то домыслено, приукрашено или искажено временем. Но я хотел лишь одного – чтобы, читая, вы почувствовали тот самый дух: вольный, озорной, вдохновенный, немного сумасшедший, искренний до последней жилки.

Если я что-то рассказал не так, перепутал – не взыщите. Пусть это будет доброй улыбкой, а не укором. Прошло более тридцати лет, но, закрывая глаза, я всё ещё вижу те лица, те вечера, то беззаботное ощущение будущего, которое казалось вечным.

С благодарностью, ностальгией и любовью —

ко всем, с кем делил свою юность и мечты,

Дмитрий Кожеванов

Глава 1. Начало пути

Июль 1988 года. Я – спортивный стройный парень, глаза голубые с хитрой смешинкой, причёска с пробором и юношеские усы – сдал выпускные экзамены, и под аплодисменты родителей, учителей и уже бывших учеников нашей родной школы получил аттестат о среднем образовании. Решение, что делать дальше в жизни, уже давно было принято. Ещё два года назад, когда я заканчивал восьмой класс, и мне было 15 лет, моя мама – эффектная, стройная, энергичная блондинка с короткой стрижкой «по-рижски» – меня спросила:

– Дима, а что ты думаешь делать после восьмого класса? Что тебе хочется, что нравится?

Я пожал плечами, задумчиво нахмурился,

– Мне нравится авиация! Собирать модели самолётов, изучать их характеристики, читать истории знаменитых конструкторов. Обожаю возиться с конструктором, что-то придумывать, собирать новые конструкции. Люблю чинить часы, мопеды и автомобили… – я вскинулся, вспомнив ещё: – Очень люблю чертить!

Мама сидела рядом, с любовью глядя на меня, и не удержалась, протянула руку погладить меня по голове. Я недовольно и смущённо отвёл голову, не давшись, возмущённо проговорил:

– Ну, мама! Я же уже не маленький!

Она по-доброму засмеялась, обхватила меня руками, прижала к себе,

– Конечно не маленький. Ты у меня уже такой большой сын! А совсем недавно был такой маленький, такой хорошенький.

И таки добралась до моих волос, нежно их гладя. Я делал вид, что ужасно недоволен, старался вырваться, но при этом тихо и блаженно улыбался.

Мама ещё недолго меня погладила и отодвинулась, заглянув мне в глаза,

– Так что, сынок, хочешь поступить в институт, на инженера?

Я не очень уверенно кивнул,

– Да. Наверное, да, – «инженер» было чем-то огромным, недосягаемым. – Чтобы была и авиация, и конструирование, и черчение.

Она понимающе покивала,

– Хорошо, я поищу такой институт, узнаю.

И снова протянула руку, чтобы погладить меня по голове. В этот раз я с усилием заставил себя не двигаться, закрыл глаза и замер: «Чтобы сделать маме приятно, можно немного и потерпеть».

* * *

Через несколько недель мама, вернувшись с работы, зашла в мою комнату с каким-то листком плотной бумаги. Торжественно протянула его мне. Это была отпечатанная голубыми чернилами листовка для абитуриентов Харьковского авиационного института. Я впервые попробовал новое слово на вкус: а-би-ту-ри-ент. Внимательно прочитал текст с двух сторон, под пристальным взглядом мамы.

Из него следовало, что в ХАИ – так сокращённо назывался институт – существует пять факультетов:

1 – самолётостроительный,

2 – моторостроительный,

3 – систем управления,

4 – летательных аппаратов и

5 – САПР (системы автоматизированного проектирования).

Наше внимание сразу привлёк четвёртый факультет. «Летательные аппараты» – это ракеты. Ракеты – престиж, космос, Байконур, ядерный щит Родины…

Всё, решено! После 10-го класса поступаю в ХАИ, на 4-й факультет!

* * *

Прошло два года. Мы с папой и мамой сидели за обеденным столом на ярко освещённой июльским солнцем кухне и держали семейный совет о том, как я поеду подавать документы в Харьковский авиационный институт. Дверь на балкон была открыта, нас обдувал приятный сквознячок. На плите остывала большая кастрюля с вишнёвым компотом, распространяя сладкий аромат.

Мама первой взяла слово, взволнованная и решительная:

– Сынок, я поеду с тобой. Мы всё узнаем. Посмотрим, где живут студенты, как питаются. Познакомимся с деканатом. Узнаем, что нужно для подготовки к экзаменам…

И тут ей на руку мягко, но властно, положил свою сильную ладонь папа – коренастый, мускулистый мужчина небольшого роста, с густыми тёмными волосами и щёточкой усов. Он был лётчиком военной авиации, майор, командир экипажа.

Нежно погладив руку мамы, сказал, качая головой,

– Не нужно, Ирина. Он всё сделает сам. Справится. Он у нас уже взрослый.

И достаёт из нагрудного кармана висящей на стуле рубашки большую зелёную купюру – 50 рублей. Протянул её мне, я автоматически взял и не мог поверить: такие огромные деньжищи! Пересчитал в голове, сколько на них можно купить: 227 мороженых в шоколаде по 22 копейки или 333 мороженых в вафельном стаканчике по 15! Ничего себе!

А мама… В ней кипела борьба. Сердце кричало: «нужно поехать, помочь, всё проверить, узнать!», а ум соглашался с папой: сыну пора самому пробивать дорогу. Она сжала челюсти, порываясь возразить, настоять на своём, но сдержалась. Согласилась. Взгляд стал грустным и обречённым. «Муж говорит правильно. Верно. Но как же страшно и тяжело отпускать любимого ребёнка в сложный и опасный мир!..»

На кухне установилось молчание, было слышно только чириканье уличных воробьёв и приглушённое бормотанье радио у соседей. Я рассматривал купюру, а родители внимательно наблюдали за мной. Я поднял голову и вопросительно посмотрел на отца. Он улыбнулся, и уверенно пояснил:

– Билет до Харькова стоит около десяти рублей. Так что денег хватит и на еду, и на гостиницу, если придётся задержаться, – сделал смешливое лицо, – Только на пиво сильно не налегай!

Мама возмущённо вскинулась, грозно посмотрела сначала на папу, потом на меня. Отец весело рассмеялся удавшейся шутке, погладил маму по спине и чмокнул в щёку. Она строго погрозила нам пальцем. Мы с отцом сделали невинные лица – будто и не понимаем, о чём речь, даже не думаем о таком. Но при этом украдкой переглядывались со смешинкой в глазах.

Глава 2. Любовный квадрат

Вечером, когда уже начались сумерки, мы прогуливались по нагретому за день асфальту, взявшись за руки с моей любимой девушкой. Её тоже звали Ира. Она была на год младше меня, закончила 9-й класс. Тоненькая, с мускулистыми стройными ногами, карими живыми глазами, каштановыми длинными прямыми волосами и чуть скруглённым носиком.

Наши отношения прошли сложный путь. Два года назад я как-то неожиданно познакомился с тремя девочками-подругами из нашего дома. Они всегда гуляли вместе: Света и Алла – мои ровесницы пятнадцати лет, и Ира – которой было четырнадцать. Я даже не помню, как это произошло. Ира давно привлекала моё внимание, с первого обращённого на неё во дворе взгляда. Покорила своей внешностью, манерой держаться, походкой, какой-то внутренней цельностью и естественностью. Как мне казалось издалека.

Вспомнил, как мы начали общаться! Это произошло летом. Мы с раннего утра до 10 вечера находились на улице, забегая домой только пообедать. Дети нашей длиннющей девятиэтажки постоянно были друг у друга на виду, встречались и пересекались по многу раз за день. Так вышло, что мы часто прогуливались с моим другом вокруг дома по часовой стрелке, а три подружки – «накручивали круги» нам навстречу. На каждом круге мы – то равнодушно проходили мимо, то строили друг другу глазки. Я частенько засматривался на Иру, а её подружки хихикали. А мой друг Алёша – высокий худой парень с тёмными вьющимися волосами – смущался и недовольно морщился от глупости девчонок.

В какой-то момент я понял, что мне надоело играть в гляделки и пора нам уже познакомиться.

При очередной встрече «на кругу» с девчачьей троицей, я резко перед ними остановился, приподнял руку, делая жест «стоп», и громко произнёс: «Стойте!»

Все опешили, в том числе и мой друг, удивлённо вытаращив на меня глаза. А я уверенно сказал,

– Девочки, а давайте гулять вместе. Всё равно по одной дорожке ходим. Вместе будет интересней.

Девчонки непонимающе начали переглядываться, не зная, как реагировать. Ситуация была совершенно нестандартная. Вот если бы мы их облили водой из брызгалок, или обидно начали дразнить – тогда было бы всё понятно. Но мы явно не собирались делать ничего подобного. И это пугало.

Я пристроился четвёртым к изумлённой троице, и махнул рукой вперёд,

– Идём?!

Алёша пристроился ко мне пятым, и мы пошли. К моему удивлению и радости. Правда, молча. Я придумал «гениальный ход», с чего начать беседу:

– Я Дима, – тыкнул себя пальцем в грудь, – это Алёша. А вас как зовут?

Девочки всё ещё были в некоем шоке, и сдавленно хором ответили,

– Алла.

– Ира.

– Света.

Я приветственно кивнул, и начал «экспресс-интервью»: кто в каком классе учится, чем занимается, в какие кружки ходит, что любит, что читает… Девочки незаметно ожили, начали рассказывать о себе, расспрашивать нас.

Всё происходящее мне казалось сном наяву. Несмотря на внешнюю уверенность и спокойствие, внутри я удивлялся своей спонтанной выходке, как и все остальные. Казалось, всё делает другой человек. Это он нагло «клеит» девчонок, действуя так, будто это естественно: дружить, сближаться, объединять компании девочек и мальчиков…

Когда через полчаса наши новые знакомые сказали, что им пора домой и ушли, Алёша наклонил вбок голову, и прямо, как принято у друзей, спросил:

– Дима, зачем они тебе понадобились?! Это же девчонки!

Так-то я был согласен с другом – девчонки и вправду бесполезны. В футбол и «квадраты» не играют. Рогатки и брызгалки делать не умеют. По деревьям за вишней и черешней не лазят. Про оружие и машины ничего не знают. Даже во вкладыши не играют! Никакой пользы. Но Ира мне очень нравилась. Какое-то странное, непонятное влечение казалось очень важным. Что-то томилось внутри и не давало оторвать от неё глаз.

– Мне нравится Ира. Очень хочется познакомиться с ней поближе. Куда-то сходить погулять. Может, сходить в кино…

Алёша удивлённо выпучился,

– Зачем?! Ты что, влюбился? – и глупо захихикал, сам поражаясь тому, что ляпнул.

Я пожал плечами и в сомнении поджал губы,

– Не знаю. Вряд ли. Я ничего в этом не понимаю. Просто хочется.

Друг понимающе покивал.

– Ладно. Только я в этом участвовать не буду. Мне с ними как-то неприятно. Непонятно. Они о чём-то говорят, хихикают, шушукаются, смотрят… А мне от этого не по себе. Аж мурашки бегают, волосы дыбом на руках, – и в доказательство приподнял руку, чтобы мне было лучше видно.

Я понимающе и сочувственно улыбнулся,

– Хорошо, Алёша, я тогда сам. Ну что, по домам?

– По домам!

Как-то быстро и незаметно мы с девчонками очень сдружились. Много общались, часто встречались. Их всегда трое, и я. Даже начали бегать по утрам, заниматься спортом вместе. Бегали мы, конечно, мало – в основном болтали на спортивной площадке, смеялись и дурачились.

Однажды я набрался смелости, и, отведя Иру в сторонку, пригласил её в кино. Её одну, без подруг. Я ожидал, что она будет возражать и нужно будет объяснять. Но я ошибался. Она улыбнулась и сразу согласилась.

Не знаю, что обо мне думали и говорили между собой мои новые подруги, даже не задумывался об этом, если честно. Мне было просто с ними здорово, комфортно, весело, интересно. Мы всегда находили интересную тему для разговора, куда пойти погулять, что поделать. И я как-то не задумывался о последствиях, если буду приглашать Иру гулять со мной одну.

В кино мы сходили замечательно. На дневной сеанс. Когда мы проходили в зал, я впервые взял Иру за руку, якобы, чтобы провести её на место. От этого невинного прикосновения моё сердце готово было поставить мировой рекорд по частоте сокращений, и, казалось, стучало на весь зал. Её ладонь была прохладной, нежной и податливой. А от волос шёл волнительный запах свежести и чего-то манящего. Потом долго гуляли по парку, усеянному мокрой жёлтой листвой. Ели мороженое. Было довольно холодно и сыро, но мы этого не замечали, захваченные волнением первого прикосновения к душе друг друга. В результате, к огромному моему огорчению, Ира на следующий день заболела. Её мама по телефону сказала, что острая ангина, температура, и она даже не может разговаривать. Я посочувствовал, и попросил передать Ире, что желаю ей выздоровления, и пусть она позвонит, когда ей станет лучше.

Как оказалось, жизнь с болезнью подруги совсем не остановилась. Мы продолжали вместе гулять со Светой и Аллой. И как-то раз, совершенно неожиданно, без причины, Алла попросила проводить её домой. Мы заговорились на тёмной лестничной площадке перед её дверью. А потом Алла спросила,

– Может, попьём чаю? Родители до позднего вечера будут на работе. Есть печенье, пряники. Суп, и котлеты.

Я без всякой мысли согласился. Потому что кушать действительно хотелось. И в том, чтобы пообедать или поужинать у друзей, в те времена не было ничего необычного. В порядке вещей.

Алла меня очень вкусно покормила, гордо похваставшись, что котлеты делала сама. Я высоко оценил её кулинарное искусство. А потом провела меня в большую комнату, где мы уселись на диван и вначале просто болтали, а потом как-то само собой получилось, что Алла оказалась у меня в объятиях, и мы несмело и неумело поцеловались.

Постепенно мы с Аллой стали часто гулять вдвоём: обнимались в подъезде, целовались, ходили за руку. И, почему-то, это меня не смущало. Было еле слышное ощущение, что что-то происходит не так. Что всё пошло куда-то не туда. Но Ира мне так и не перезвонила. Я ей пытался звонить несколько раз, но каждый раз попадал на её маму или старшую сестру, которые мне с непонятной строгостью говорили: «Ира ещё болеет и к телефону подойти не может».

Я тогда подумал, что это из-за того, что Ира простудилась из-за меня. Ведь это я её накормил мороженным в холодном и сыром парке. И родственники за это совсем мне не благодарны.

А Аллу я воспринимал поначалу просто как одну из трёх подруг. И не видел ничего зазорного с ней пообниматься и поцеловаться. Она тоже вкусно пахла. И как бы у нас была одна, общая, тёплая компания. Мне очень нравились все три девочки. Да и Ира пока всё равно болеет. Почему бы не погулять пока с Аллой. Временно.

Так и пролетела зима. Мы уже переоделись в лёгкие куртки и кофты.

Все нас с Аллой перестали даже дразнить, привыкли, что ходим везде вдвоём. Считали нас «сладкой парочкой». Познакомился с её родителями – суровым усатым отцом рабочего вида, и полноватой простой, мамой с причёской завитой бигудями.

И вот однажды моя мама, когда мы остались вдвоём на кухне, спросила:

– Дима, у вас с Аллой всё серьёзно?

Я растерялся, не ожидал такого вопроса, и не знал, что ответить. Серьёзно ли у нас? А мама меня убила наповал уже следующей информацией:

– Ты раньше же дружил с Ирой?

– Мы все вместе дружили. Ира, Алла и Света. Вчетвером.

Мама на меня как-то странно посмотрела, и непонятным тоном, то ли осуждающим, то ли жалеющим, продолжила:

– Мне сегодня соседка рассказала, оказывается Ирина, когда вы с ней расстались, страшно горевала. У неё была истерика, еле успокоили. Долго плакала, не вставала с постели. Родители боялись даже, чтобы она с собой ничего не сделала.

Грустно рассмеялась:

– Ну, ты даёшь, сынок – устроил целый гарем и трагедии, как в любовном романе.

Мама отвернулась, наливая мне суп из кастрюли в тарелку, а я сидел, в изумлении открыв рот и выпучив глаза.

Я расстался с Ириной?! Серьёзно?! Когда?! Она же болела, а потом сама не перезванивала мне, ни разу! Мы с ней вообще после того похода в кино даже не виделись, словом не перекинулись. Это же она как бы со мной не захотела общаться.

Я потряс головой,

– Ничего не понимаю, мама. Я с Ирой не расставался, это она, она со мной рассталась.

Мама как-то сожалеюще на меня посмотрела,

– Разберись, сынок, поспрашивай, выясни, что произошло на самом деле. Какая-то нехорошая история, чует моё сердце. Ты же у меня хороший, добрый, не верится, что ты мог так обойтись с девочкой. И тебе же Ира очень нравилась. Я помню, как ты собирался с ней в кино, какой пришёл домой радостный…

У меня горело лицо – от стыда и множества других эмоций. Я покивал,

– Конечно, я разберусь, выясню, мама.

Еле запихнул в себя обед, и побежал к телефону. Схватил свой блокнотик с номерами телефонов и начал крутить диск, обзванивая общих знакомых – кто что знает, кто что слышал. И оказалось, что я один ничего не знаю, и ни о чём не в курсе.

Эта история казалась мне чудовищной, я никак не мог в неё поверить. Но факты – вещь упрямая.

После того обеда у Аллы дома она написала записку и передала через почтовый ящик: «Ира, Дима теперь будет со мной. Мы обнимались и целовались у меня дома. Я его люблю и он меня тоже. Прости».

Сначала я решил устроить жёсткие разборки. Эта история была жуткой, некрасивой, гадкой, подлой – мучительной.

Но потом пришла мысль, что я сам участвовал в этом не с лучшей стороны. Не подумал, что Ира могла принять нашу прогулку так близко к сердцу. И даже не думал о том, что чувствуют ко мне другие девочки – Алла и Света. Они были для меня просто подругами. Замечательными – весёлыми, интересными и милыми – подругами. Я был уверен: и я для них просто друг. Я не подавал им никаких знаков, что они мне интересны как девушки. Ире – да, им – нет. Точно нет. Мы просто общались, я им старался во всём помогать, смешить, поддерживать. Как со всеми друзьями. Они же знали, что мне нравится Ира. Точно знали!

Оказалось, я был слеп и ничего не понимал – даже не пытался понять. Просто «плыл по течению», не пытаясь на что-то влиять, не делая никакого выбора. Так было удобно.

Я тяжело вздохнул, сидя в своей комнате, и машинально раскрашивал тонкой кисточкой давно собранную модель самолёта «Ил-2», до которой всё не доходили руки. Кропотливая тонкая работа помогала расслабиться, успокоиться и привести мысли в порядок.

Было ясно одно – с Аллой нужно расстаться и постараться вернуть дружбу с Ирой. Но после всего этого я даже не представлял, как это сделать: как расстаться и как вернуть.

На следующий день, после уроков и кружков в Доме пионеров, я, как обычно, пришёл к Алле. Она радостно меня встретила, обняла и чмокнула в щёку. Потом провела на кухню, чтобы напоить чаем и угостить печеньем. Я смотрел на неё и просто не понимал, как всё это сейчас начать. Алла всегда была со мной добра и заботлива – только тепло и внимание, ничего плохого. «Что же не так-то? Что тебе не нравится, Дима?!»

И вдруг я понял: рядом с Ирой сердце трепетало – всё наполнялось восторгом, радостью и волнением. А с Аллой мне было просто хорошо, как с другом – другом, с которым можно целоваться и обниматься, который приятно пахнет и вкусно готовит.

И накатила такая тоска: я понял, как сильно обидел и мучил Иру своими отношениями с Аллой. И пришёл жгучий стыд – он и придал мне решимости.

Я пристально посмотрел ей в глаза и вывалил всю правду – максимально жёстко, как только мог.

– Алла, я тебя не люблю. И я не твой. Мне было хорошо с тобой. Но люблю я Иру.

Она замерла, глядя на меня распахнутыми глазами, которые начали быстро наполняться слезами. Было видно, что она поняла, что я теперь всё знаю. Она стыдливо опустила голову, но почти сразу её вскинула. И с каким-то вызовом и надрывом сказала:

– А я ни о чём не жалею, Дима! Я тебя люблю!

Её слова не вызвали во мне отклика – словно кто-то сказал: «Я люблю свою черепашку». Я почувствовал горечь, разочарование и сожаление. Наверное, эти чувства отразились у меня внешне, потому что Алла спрятала лицо в ладонях и горько заплакала.

Мне её стало искренне жалко – хотелось погладить, утешить, успокоить. Но я одёрнул себя: тогда наверняка всё снова возобновиться. А я решил что, хватит, больше мы не вместе.

Я просто встал, прошёл в прихожую, обулся и вышел, закрыв за собой дверь.

На следующий день, когда мы играли с друзьями во дворе в «квадраты», ко мне подошла младшая сестра Аллы и передала записку. Я развернул сложенную вчетверо половинку тетрадного листа и прочитал послание, написанное ровным, красивым девичьим почерком: «Дима, если мы не будем вместе, то я наемся таблеток и умру! Я тебя люблю!»

Когда до меня дошёл смысл написанного, я обалдел.

Сначала я фыркнул: «Да кто ж в такое поверит? Из-за этой ерунды умирать?»

Потом закралась мысль: «Наверное, это уловка, чтобы надавить на жалость!»

Но уже через минуту я с волнением подумал: «А если, всё-таки, правда? Вдруг она решит и вправду налопаться таблеток? Надо сходить и проверить, и если что – переубедить!»

Закончив партию, я сказал парням, что отлучусь ненадолго, надо кое-что сделать. И пошёл к Алле. Зашёл в её подъёзд, на лифте поднялся на 5-й этаж, привычно позвонил в её дверь. Сколько раз я уже так приходил – и не сосчитать.

Она была дома, открыла дверь. Я пристально её осмотрел: грустная, немного смущённая, но совершенно не похожа на человека, который собрался сводить счёты с жизнью. Мысленно улыбнулся: «Хорошо. Значит, просто обманывала. Бояться нечего».

Через несколько дней пришла ещё одна записка от Аллы – и она одновременно обрадовала и озадачила: «Дима, я поняла, что у нас больше ничего не будет. Я знаю, что ты любишь Иру, и я ей всё рассказала. Что это я всё сделала и придумала, что ты любишь её, а не меня. Будьте счастливы». И в конце нарисованное сердечко.

Я чуть не присвистнул, и долго стоял глупо улыбаясь.

Как оказалось, радовался я зря. Ира совсем перестала гулять во дворе, появляясь лишь по делам или по пути в школу. Училась она не в нашей школе, поэтому там мы пересекаться тоже не могли. А при всех случайных встречах, когда выходила на балкон на своём третьем этаже, прямо напротив асфальтовой площадки, где мы играли в «квадраты», делала вид, что меня не знает. Я иногда встречал её маму и сестру на улице, всегда здоровался, и всегда в ответ получал сдержанный, даже холодный, молчаливый кивок.

Наладить контакт не удавалось – так продолжалось долго. Но я упорно, и неизменно тепло здоровался с Ирой и её родными. И через пару месяцев свершилось чудо: Ира не прошла мимо меня, как мимо невидимого приведения, а вдруг кивнула в ответ на моё приветствие. А потом начала говорить «Привет» – просто как знакомому, без обиды. После этого я радовался, будто мне подарили огромный вкусный пряник.

Когда уже наступило лето, я увидел, что Ира снова начала гулять во дворе, но уже только со Светой. К тому времени мы уже собирались по вечерам большой компанией на лавочках. Мальчики и девочки, все с нашего двора. И я, встретив случайно Свету на улице, закинул ей предложение:

– Приходите с Ирой вечером на лавочки. Там весело, прикольно. Посидим вместе.

Света на меня изучающе внимательно посмотрела, и кивнула.

– Но только ничего себе не представляй Дима, мы на тебя и на Аллу ещё очень обижены.

Я внутри возликовал, но внешне сохранил серьёзность и беспристрастность,

– Да я всё понимаю, это ничего не значит. Просто приходите, компания большая, вам будут рады.

А компания была действительно немаленькая – в нашем доме жили целых 14 человек нашего возраста.

Как раз тогда я немного научился играть на гитаре – дядя из Ленинграда показал мне аккорды. И я стал таскать папину гитару на наши вечерние посиделки. А Ира вообще училась в музыкальной школе по классу гитары. И её, конечно, тоже уговорили вынести гитару и показать, что она умеет. Так мы на этом деле и начали сближаться – переписывая друг у друга слова песен, показывая аккорды. Больше, конечно, она меня учила. И голос у неё был намного лучше моего.

Незаметно наступили последние дни августа – самая щемящая пора, когда каникулы, остатки свободы чувствуются особенно остро и радостно. С наступлением темноты становилось уже немного прохладно, и мы сбивались плотной кучкой на длинной скамейке, грея друг друга. Моя «банда», зная, что я испытываю к Ире тёплые чувства, и у нас всё очень непросто, всегда помогала нам оказаться рядом. И настал день, когда я почувствовал, что можно сделать важный шаг – обнять Иру, чтобы лучше согреть, и вообще. Ну не убьёт же она меня, если ей не понравится.

Я решился – обнял её за талию и замер. Ира сделала вид, что ничего не произошло. А у меня внутри всё прыгало и пело – я был счастлив, как никогда.

Глава 3. Первая поездка в Харьков

Мы шли с Ирой, держась за руки, и я ей рассказывал о планах на поступление в ХАИ:

– Завтра пойду в кассы покупать билеты на поезд. Батя мне выделил целых 50 рублей! –

моя подруга округлила в удивлении глаза, и восхищённо покачала головой. – Так что на всё хватит. Ты завтра будешь утром свободна, часиков в 10?

– Буду.

– Тогда в 10 встречаемся во дворе!

Ира кивнула. Она была какая-то молчаливая и загадочная, как окутанная туманом глубоких размышлений. Я почувствовал, что она начинает грустить.

– Ты не волнуйся, я быстро вернусь. Делов-то – отдать документы. За день точно справлюсь.

Девушка кивнула, соглашаясь, но осталась такой же «туманной».

Сейчас я понимаю, что она думала о нашем будущем. А для меня тогдашнего впереди было ещё море времени! До начала учёбы в институте оставалось ещё целых семь недель! Это казалось огромным запасом. И всё это время мы могли провести вместе, на каникулах, без школы и кружков.

Когда наше «детское время» вышло, я проводил Иру до дверей её квартиры на третьем этаже. Мы нежно поцеловались в тёмном, как всегда подъезде. Немного постояли, обнявшись. Потом она решительно отодвинулась,

– Пора! А то мне попадёт, и завтра не отпустят так поздно.

Я покивал,

– Конечно. Иди.

Едва различимый силуэт возле двери пошуршал ключами, замок щёлкнул, и распахнулся яркий прямоугольный «портал», ослепив меня на мгновение светом. Из сияния выглянула мама подруги, мы друг другу кивнули, и «портал» закрылся, оставив меня одного в кромешной темноте. Я немного постоял, пока глаза начали хоть что-то различать. В окна на лестнице просачивался свет уличных фонарей и доносились громкие серенады сверчков. Касаясь кончиками пальцев стены, я не спеша начал спускаться по ступеням.

Утром мы вышли из своих первого и второго подъездов одновременно. Радостно помахали друг другу, и, встретившись, взялись за руки, как в детском садике. Обниматься днём при всех, а тем более целоваться – было стыдно и неприлично.

Я впервые в жизни покупал билет на поезд. И впервые оказался в этих кассах на площади. Ира – тоже. Всё было в новинку, непонятным.

Найдя свободное окошко кассы, я попросил плацкартный билет на завтра в Харьков, и на послезавтра из Харькова. Решил, что если придётся задержаться, я его просто поменяю на другое число. Чтобы не рисковать. Мама предупредила, что летом бывает нехватка билетов, особенно в сторону моря.

Мне повезло, билеты были. Расплатившись большой зелёной купюрой и получив два бумажных прямоугольника и кучу денег на сдачу, я отдал один билет проверять Ире, а второй рассматривал сам. Не сразу, переспрашивая и подсказывая друг другу, мы разобрались со всем, что было напечатано в билете и убедились, что всё правильно. Два билета мне обошлись в 12 рублей 40 копеек. Сдача – 37 рублей 60 копеек. Плюс, у меня ещё осталось три рубля от подаренных денег на день рождения, всего – 40 рублей. Да я богач!!!

Я предвкушающе улыбнулся и посмотрел на подругу,

– По мороженному?!

Она радостно кивнула,

– Да!

Идя в сторону дома, мы с наслаждением слизывали таящую на жарком солнце холодную сладко-молочную прелесть. Я вслух размышлял,

– Я буду тебе писать, обо всём, что у меня будет происходить. Каждый день. Буду звонить. Так что, скучать не будем. На каникулах я буду приезжать домой, и мы снова будем вместе, – Ира кивала, улыбаясь.

У неё вокруг рта появилась белая полоска растаявшего мороженного. Это было очень мило и забавно.

Я на неё смешливо-требовательно посмотрел,

– Ты же мне тоже будешь писать?!

– Конечно! – и она на мгновение прижалась ко мне, положив голову мне на плечо.

И вдруг я сказал:

– Ира, а вот если бы я не уезжал учиться, и мы были постарше, ты бы вышла за меня замуж?

Она на секунду задумалась, улыбнулась каким-то своим потаённым мыслям и кивнула,

– Да. Вышла бы, – немного помолчала, явно собираясь что-то ещё сказать, но промолчала, снова загадочно улыбнувшись.

Я воспринял её согласие как должное. Почему-то ни капельки в этом не сомневался. И спросил больше для «галочки», чтобы услышать очевидное.

Придя домой, я застал дома маму. Она вела танцевальные кружки в Доме пионеров и сейчас у неё тоже были «каникулы». Радостно похвастался, что купил на завтра билет – на 14 часов, прибытие в Харьков в 7:40 утра. А ещё сразу взял обратный, на послезавтра. Она засуетилась, начала расспрашивать, какую я возьму сумку, какие вещи? Я, улыбаясь, её успокоил. Сумку возьму спортивную, с которой ходил на лёгкую атлетику. Из вещей возьму тапки, носки, трусы и футболку. На всякий случай. Ну и зубную щётку с полотенцем.

Мама собирала нам обед, а я сидел за кухонным столом, вдыхал аромат гречки с котлетами и делился своим планом поездки. Я выучил всё – названия остановок метро, где делать пересадку, номер троллейбуса, где выйти, адрес института. В те времена не было ни интернета, ни мобильных телефонов, надеяться можно было только на свою память. Много еды с собой решили не брать, ехать недолго, нужно будет только поужинать в поезде. Бутерброд с сыром, два варёных яйца и помидора – будет в самый раз.

Когда мы поели, убрали со стола, и я вымыл посуду, мама начала меня пугать «ужасами нашего городка». Рассказывала про воров в поездах, что нужно всегда следить за своей сумкой и вещами. А если куда-то отходишь, то прятать их под сиденье, на верхнюю полку, под матрац, на крайний случай – под подушку. Главное, чтобы не было видно, чтобы не искушать людей забрать «бесхозную» вещь. Меня это покоробило. Я считал, что брать чужое – немыслимо. И настолько не доверять окружающим людям – это ненормально.

Мама ласково рассмеялась, потянулась рукой погладить меня по голове, я привычно увернулся. Потом привычно смирился и замер, дав себя погладить.

– Сынок, люди бывают разные. Большинство хорошие и добрые, но в дороге попадаются всякие. Что лучше – быть «на распашку» и остаться без вещей в дороге? Разрушить планы, не попасть в институт… Или наступить ради дела на свою гордость? Да, проявить мелочность, недоверие – но зато выполнить свою задачу, никого не искушать, не рисковать без необходимости…

Мне было от этих слов очень неприятно. Мама учит меня не доверять людям! Я морщился, как от лимона, и хмурился. Всё моё естество протестовало против принятия такого поведения и взгляда на мир.

Мама решила зайти по-другому:

– Димуля, посмотри на это с другой стороны. Вот представь, что в поезде окажется человек, который колеблется, слабохарактерный. Он не уверен, брать или не брать чужое. И ещё ни разу ничего не украл. А тут видит, никого нет, а на столе лежат дорогие красивые часы. И он не выдержит, возьмёт. Ведь рядом никого нет, никто не узнает. Что в итоге? Благодаря искушению, которое кто-то создал, в мире появится новый вор. А тот, кто это искушение сделал, останется без часов. Ситуация со всех сторон плохая. Понимаешь?

Я нехотя кивнул. С такой логикой не согласиться было невозможно. Получается, я должен всё прятать не потому, что не доверяю людям, а для того, чтобы случайно не толкнуть их на преступление. Это совсем другое дело! Это я понимаю. Это правильно!

Я ещё раз понимающе покивал.

Мама, довольная, что я понял, снова погладила меня по голове. Я в глубокой задумчивости даже забыл увернуться.

Провожала меня на поезд целая делегация. Ира и друзья мальчишки. Мамы не было. Она тоже порывалась, но папа её убедил, что не нужно. У меня есть друзья, вот пусть они своей компанией и провожают. Не нужно им мешать.

Расставание было очень трогательным. Друзья собрались напротив окна моего места. Для всех это было явно внове – провожать кого-то без взрослых, самим. Чувствовалась лёгкая скованность и неумелость. Но юношеский задор и дурачливость разряжали обстановку.

Когда поезд тронулся, ребята шли рядом, постепенно ускоряясь. А потом остановились, смотрели мне в след, и махали рукой. И я им махал в окно. Мне было немного страшно. Я впервые куда-то ехал один, сам на поезде. И, в то же время, было интересно и волнительно – что там ждёт меня впереди?!

Дорога до Харькова прошла буднично, без событий и происшествий. Я старательно прятал свои вещи от чужих глаз, всю дорогу читал книгу, лёжа на верхней полке. Выходил с удовольствием гулять на остановках. С интересом разглядывал вокзалы и новые города в окно вагона.

Харьков меня удивил своей широтой улиц и проспектов, настоящим лесом посреди города, метро, новым и современным. А в остальном – всё очень похоже. И даже троллейбусы точно такие.

Сам институт меня поразил размерами. Я себе его представлял как большое здание. Или несколько зданий. Выйдя из троллейбуса, спросил у прохожего:

– Как пройти в ХАИ?

А он отвечает:

– Ты уже на его территории. Это его общежития, – и показывает вокруг рукой на целый квартал основательных кирпичных пятиэтажек, – А тебе куда конкретно нужно?

– Четвёртый факультет.

– Аааа! Ну, тогда иди по проспекту в ту сторону, – машет, показывая. – Минут через 15-20 ходьбы дойдёшь до проходной ХАИ, там спросишь факультет, покажут.

Я поблагодарил человека и пошёл. Шёл, шёл, шёл. Вначале были кирпичные дома, потом начался сплошной бетонный забор. А проходной всё не было и не было. «Вот это территория! Вот это институт!» – в изумлении подумал я, вытирая пот со лба. Июльское солнце начало припекать.

Когда я нашёл 4-й факультет, оказалось, что приём документов происходит в главном корпусе. Благо, по всей огромной территории института были поставлены таблички со стрелками «Приёмная комиссия». Я шёл и любовался стоящими между учебными корпусами самолётами, вертолётами, истребителями. Сердце моё ликовало – я чувствовал всей душой, что попал в родной мир – мир авиации. Огромный мир авиации!

По табличкам дошёл до главного корпуса, нашёл приёмную комиссию, быстро сдал документы. Больше всего времени заняло написание автобиографии. У нормальных обычных выпускников всё очень лаконично: Папа, Мама, родился там-то, жил там-то, учился в школе. Всё.

А мы помотались с папой по стране изрядно. За свою ещё небольшую жизнь я поменял четыре города проживания и четыре школы. Преисполнившись ответственностью, я добросовестно всё вспоминал и записывал – адреса, пароли, явки. В итоге моя автобиография получилась как у пожившего мужика – на целый лист мелким подчерком.

Когда всё закончилось с документами, я посмотрел на часы – 10:30 утра. А поезд домой уходит в 15:30. Взяв час на дорогу до вокзала, я путём недолгих вычислений определил, что у меня есть четыре часа погулять по институту и всё тут осмотреть.

Выйдя из главного корпуса, напоминавшего Смольный по своей архитектуре, я увидел столбик со множеством стрелок-указателей: корпуса факультетов, лаборатории, кафедры, мастерские… Я снова поразился – как у института много зданий! Нашёл табличку «Самолётостроительный факультет». Ага, идём туда! Он был совсем недалеко. Потянув за ручку тяжёленную высокую дверь, я зашёл в фойе и подумал, что попал в рай. Рай авиатора. В огромном зале стояли настоящие крылья легендарных самолётов в разрезе, со снятой обшивкой, фюзеляжи, стойки шасси. Под потолком висели планеры, старинные истребители. И всё сопровождалось поясняющими плакатами, схемами устройства, табличками с характеристиками.

В этом фойе я потерялся во времени на полтора часа. Из нирваны созерцания артефактов самолётостроения меня вырвал желудок – гневно забурчав, он напомнил, что пришло время обедать. Я вспомнил, что видел табличку в фойе главного корпуса: «Столовая, 2-й этаж», и довольно погладив карман, полный денег, решительно пошёл знакомиться с местной едой.

Столовая оказалась огромной, на 20 столов, если не больше. И занято было всего пара столиков. Я сразу догадался – каникулы! Студенты разъехались по домам.

Подойдя к длинной стойке раздачи, я взял поднос, положил его на «рельсы» и «поехал» загружать транспорт съестными припасами. Компот с сухофруктами – берём! Томатный сок – берём! Стакан сметаны – тоже берём! В итоге я так неслабо уставил поднос едой. Разогнался. Но всё оказалось вполне вкусным. Не мамины, конечно, шедевры, но есть можно. Здоровый аппетит справился со всем содержимым подноса очень быстро.

После столовой, повеселевший и полный сил, я решил посетить 2-й факультет двигателестроения. Вот когда я попал туда, я понял – что есть в жизни места, откуда не хочется уходить. Никогда! Всё фойе и коридоры второго этажа были уставлены настоящими двигателями в разрезе! Разными! Начиная от самых древних, маленьких поршневых, заканчивая современными реактивными и турбовинтовыми «монстрами». В каждом двигателе можно было рассмотреть устройство, заглянуть внутрь через разрезы. Почитать историю его создания, все характеристики… Я готов был петь и подпрыгивать от восторга. Я попал именно туда, где должен быть!

Я так увлёкся, что чуть не пропустил время. К сожалению, осмотреть весь институт уже не получалось – экспозиция двигателей поглотила моё время без остатка.

Быстрым шагом возвращаясь на проходную по главной аллее института, я проходил мимо корпусов, огромных деревьев, клумб с цветами, самолётов, и улыбался. Я скоро буду тут учиться! Ура!

В свой город я добрался без приключений. На вокзале меня ждал сюрприз – у выхода из вагона меня встречала Ира. И даже с красной гвоздикой в руке. Сначала я удивился, а потом вспомнил: мы же вместе проверяли билеты, и там было указано время прибытия.

Я её крепко обнял, смущённую и счастливую. И даже быстро поцеловал в губы, от чего она залилась краской. Мы немного терялись, потому что никогда не встречали любимых на вокзале, и не знали, как это нужно делать. Было немного неловко, и странно. Но это быстро прошло. Я взял Иру за руку, и повёл на остановку автобуса, по пути с восторгом рассказывая, что я видел, и даже трогал «вот этими руками!»

Глава 4. Начало учёбы. Или не так: Здравствуй, колхоз!

В конце июля я снова поехал в Харьков, на неделю. Меня поселили в комнату общежития №8 с ещё тремя абитуриентами – душевными весёлыми парнями. Среди них был баскетболист – высоченный, спокойный, как удав, Андрей. Позже мы учились вместе в одной группе и даже жили в одной комнате. Мы быстро познакомились, навели чистоту в запущенной, давно не жилой комнате. Обстановка была вполне достаточной для жизни: четыре кровати, четыре тумбочки, платяной шкаф, большой коричневый лакированный стол и четыре стула. На стенах – узорные светло-зелёные обои, а с потолка свисал белый шар абажура.

Питались мы в большом студенческом кафе, которое находилось на первом этаже соседнего здания. Называлось оно «Молодость», а студенты его звали между собой «Прощай молодость». Кормили там … не очень. Я был здоровым спортивным парнем и только здесь впервые познакомился с таким коварным явлением природы, как изжога. Методом проб и ошибок я подобрал себе набор блюд, в которые было труднее всего «засунуть» что-то неправильное. Яйца, сметана, куски мяса, варёная картошка, крупы, макароны. Никаких котлет, зраз, пельменей, вареников, а особенно тефтелей – лучше было не брать – изжога наступала жёстко, неотвратимо и надолго.

Написал «сметана», и засомневался. Ох, однажды она меня подставила на экзамене! Была зимняя сессия уже второго курса, и я утром забежал в буфет нашей общаги позавтракать. Взял яичницу глазунью, стакан сметаны и булочку. Здоровая и сытная еда. Пришёл на экзамен по «деталям машин» в прекрасном настроении – сытый, хорошо подготовленный, был уверен, что сдам минимум на «хорошо». Мы наугад взяли со стола преподавателя в беспорядке разложенные экзаменационные билеты с заданиями. И только начали писать ответы, меня жутко прихватил живот. Как забулькал, как надавил на «клапан»! Думал, если не выдержу – конец! Сила вырвавшегося давления пробьёт и одежду и стул.

Тяну руку, прошу выйти в туалет. Преподаватель очень недоверчиво и скептически на меня смотрит, и, подняв брови, заявляет:

– Хорошо, молодой человек, но тогда больше тройки вы не получите.

А я терплю из последних сил, мне уже всё равно. Выскакиваю под смешки одногруппников из аудитории… Слава богам – успел.

Испытав огромное облегчение, возвращаюсь, сажусь на своё место, пишу. И через 10 минут всё начинается снова. Ребята уже откровенно ржут, препод – по-настоящему злится. Но против природы и законов физики не попрёшь. Мне очень стыдно и безумно смешно. Хочется плакать и хохотать одновременно.

В итоге, я отлично написал все ответы, даже раньше отпущенного времени, но получил трояк. За подозрение в списывании.

Вот так вот – пить несвежую сметану, разбавленную водой из крана…

А вступительные экзамены прошли нормально. Не шикарно, потому что в задачах по математике было много такого, чего мы в школе никогда не делали и не рассматривали. Но кое-как разобрался. Сочинение написал на 4, физику устно сдал на 5, математику письменно – на 3. Для зачисления на учёбу баллов хватило.

Дождавшись решения приёмной комиссии, я получил временный студенческий билет и вожделенную справку, напечатанную фирменными голубыми чернилами в типографии на белом плотном листе: «Решением приёмной комиссии абитуриент Кожеванов Д. В. (вписано ручкой) зачислен на I курс 4-го факультета …»

Больше всех этой справке обрадовалась наша классная руководительница, любимая Галина Валентиновна, учительница английского. Оказывается, для нашей школы было важно, что её выпускник поступил в престижный ВУЗ. А ХАИ тогда входил в пятёрку лучших технических вузов СССР! Наша миниатюрная, энергичная, со стрижкой каре, классная руководительница бережно взяла в руки справку, внимательно прочитала, и попросила её оставить, чтобы зафиксировать в школе. Я пожал плечами: «Конечно».

Три недели после вступительных экзаменов пролетели незаметно, и вот мы уже стоим 1-го сентября на торжественной линейке на стадионе ХАИ. Ректор института задвинул торжественную речь, поздравил всех с началом учёбы, поприветствовал первокурсников со вступлением в большую семью ХАИ. А она была и вправду большой, даже огромной! На дневном и вечернем отделениях училось свыше девяти тысяч студентов!

После линейки всем первокурсникам раздали новенькие серые толстые «книжечки» с золотым тиснением «Студенческий билет». И сообщили, что послезавтра мы едем в колхоз, на месяц.

Ехали мы туда на электричке, огромной весёлой толпой. Я привёз с собой из дома гитару, и вокруг нашей скамейки в вагоне образовалась шумная молодёжная тусовка. Девочки строили глазки, улыбались. Вокруг всё дрожало от взаимного притяжения, как марево от сильного жара.

Конечно, я не собирался изменять Ире, хватит, урок получен. Но всё равно, внимание девушек было очень приятно и волнительно.

Когда мы прибыли на маленькую железнодорожную станцию, нашу весёлую компанию из ста двадцати студентов погрузили в кузова грузовиков и отвезли в довольно цивилизованное село городского типа. В центре села имелась огромная заасфальтированная площадь напротив здания сельского клуба. Именно на этой площади у нас позже чуть ни случилось «ледовое побоище» с местными парнями. Как водится, какие-то местные ребята что-то не поделили с кем-то из наших студентов, и понеслось. «Слово за слово, прибором по столу…» После наступления темноты со всех окрестных сёл начали собираться ярые парубки. На мотоциклах, мопедах, велосипедах, и пешком – со всех сторон на площадь перед клубом стекались жаждущие хлеба и мордобоя молодые хлопцы.

По странному стечению обстоятельств именно моя 413-я группа (наверное, как самая активная и дурная) оказалась в центре построения «толпа на толпу». У местных ребят откуда-то взялся натуральный боевой мутант – парень огромного роста и габаритов (мои глаза были на уровне его груди, а его рука была толще моей ноги), с лицом и взглядом полностью лишённым эмоций и интеллекта. Стою, смотрю на ЭТО и судорожно думаю: «Что же с ним делать-то?! Мы договорились с местными, что будем «разговаривать» без оружия, чисто на кулачках. Но без увесистой дубины или лома ЭТО никак не пронять. А он, если попадёт, убьёт – сто процентов!» С грустью понимаю: придётся бить этого скотомутанта сразу по «шарикам». Некрасиво, неспортивно, не по-мужски… Но жить-то хочется!

Когда напряжение между нашими построениями (бесформенными толпами) достигло предела, и мы уже приготовились кинуться в горячий «мужской разговор», на площадь въехали с сиреной и мигалками два милицейских «бобика». Вышедшие оттуда местные милиционеры как-то быстро успокоили и разогнали всю нашу «тусу». Как мы потом поняли, местные ребята не особо-то и хотели с нами драться, им просто было интересно посмотреть на новый народ из города, создать «движ» и как-то развлечься в большом коллективе. Мы потом с ними подружились, оказались отличные ребята. И самогон у них оказался очень забористый.

В общем, нас поселили во вполне пристойное одноэтажное общежитие, выкрашенное полностью – и снаружи, и изнутри – свежей белой побелкой. Ужин в отдельно-стоящей столовой, порадовал качеством и размером котлет с пюрешкой и тазиком овощного салата. Там же закреплённые за нами преподователи-кураторы познакомили молодой коллектив с местными бригадирами, которые будут непосредственно руководить нашей работой в полях. Всего было четыре бригадира: три типичных мужика-колхозника, и скандального вида невысокая худая тётка лет 40, в чёрном ватнике, с короткими вьющимися светлыми волосами и недовольно поджатыми губами на обветренном загорелом лице. Тётка досталась нам.

Оказалось, что колхоз «Красный кут» специализируется на садоводстве. В основном – слива и яблоки. Первыми нас ждали сливовые сады. Утром после завтрака мы грузились в кузова ЗИЛов на скамьи из толстых досок, и начинался аттракцион «держите меня семеро». На сельских дорогах так нещадно трясло и подбрасывало, что на место работы мы приезжали взбодрившимися, размявшимися и очень весёлыми. Как говорится – «три в одном».

С нашей тёткой-бригадиршей у нас как-то сразу не задалось. Обычные для толпы юных оболтусов смешки, подколки, ужимки и приколы бригадирша воспринимала сугубо на свой счёт. Реагировала остро и совершенно неадекватно. С первого дня ввела штрафы за ……. всё. Постоянно грозилась отчислением из института и ужасными карами от руководителей всех уровней и принадлежности. Мы старались загладить, сгладить, не будить лихо, ибо понимали, что пока ещё салабоны, студенты только на бумаге.

Впервые приехав в огромный сливовый сад – небольшие аккуратные деревья тянулись ровными рядами в бесконечность – под руководством злющей тётки мы получили деревянные стремянки, специальные корзины с лямками на плечо, короткий инструктаж «рвать с ветки, класть в корзину, высыпать в ящики вон там», и начали работать. Быстро приспособились, нащупали приёмы и методы сбора (мы же готовились стать инженерами ракетной техники, не просто так, погулять вышли), и с радостью заметили, что дневная норма довольно быстро выполняется. Горка заполненных сливами ящиков росла «не по дням, а по часам».

Собираем мы, собираем, все стоят на стремянках, скрытые кронами деревьев. И как-то стало скучно, нерадостно. Тут я вижу проходящего под моим деревом одногруппника, тащащего полную корзину со сливами к пустым ящикам. Ну как тут можно не кинуть в него сливой?! Невозможно удержаться. Подумано – сделано. И синий стремительный фрукт метко летит в удаляющуюся спину. Понятное дело, что скучно было не только мне. Одногруппник, имея при себе целую корзину «патронов», тут же азартно начал обстрел моей позиции на дереве.

Буквально за секунды наш сад превратился в поле жаркой битвы. Сливы с шелестом прорезали кроны деревьев со всех сторон. Все «стреляли» по всем – весело, азартно, ругаясь и смеясь. И вдруг – непредвиденное: прямо перед моим лицом, как в замедленном кино, слива мееедленно раздвигает листья и попадает точно в левый глаз. Вспыхнули искры, потекли слёзы. Я, закрыв ладонью левый глаз, наклоняюсь и громко ругаюсь. И тут снизу, от того парня, который первый получил выстрел в спину, мне прилетает слива в правый глаз!!! Я в шоке, ничего не вижу. Чуть ни свалился с той стремянки, еле удержался одной рукой за ветку. Как-то проморгался, вытер слёзы. Только начал высматривать цель, в кого бы отомстить и зарядить сливой, как говорится, «отмстить неразумным хазарам» – и мне снова прилетает в левый глаз!..

Матерясь и истерично смеясь, на ощупь спускаюсь со стремянки, падаю на траву под деревом и, держась за живот, не могу остановиться от громкого смеха. Ребята, видя такое дело, обеспокоено собираются вокруг. Я сквозь смех и слёзы кое-как рассказываю, как три раза подряд в меня попадали сливы прямо в глаза, сопровождая каждую деталь бурными жестами и гримасами – и вокруг взрывается массовая истерика хохота.

Естественно, на громовой ржач прибегает наша лютая бригадирша Она ничего не понимает, изумлённо таращится на нас, а нам от её вида становится ещё смешнее – ребята уже не держатся на ногах, падают в траву, зажимая животы руками. Бригадирша в чёрной телогрейке злобно плюёт на землю и в сердцах топает ногой, размахивая кулачками. От чего у нас начинается новый приступ смеха до слёз.

Вообще, жизнь в колхозе была весёлой, вполне комфортной, сытной и интересной. У меня выявилась только одна трудность, или, скорее, особенность – я привык к чёткому режиму, и в 11 ночи вырубался, как тот котёнок на видео. «Делайте со мной что хотите».

Сначала ребята не верили в такое. Специально рядом шумели, звенели бутылками, пели песни – я сладко спал. Потом они начали садиться на мою кровать, чтобы играть в карты, при этом ведя себя азартно, неспокойно и громко. Мой сон и это не могло побороть. Через несколько дней безуспешных попыток, мои одногруппники-придурки смастерили небольшой взрывпакет из спичек, и взорвали его прямо возле моей кровати. А утром они смотрели на меня как на внеземного пришельца: «Димыч, мы все оглохли, а ты только пробормотал что-то сквозь сон, перевернулся на другой бок – и дальше спать! Это вообще как?!»

И перестали после этого пытаться меня разбудить. Потому что бесполезно.

Произошёл у нас и почти криминальный, совершенно невероятный случай. Через две недели на сливах, нас перевели на сбор яблок. Фрукты были шикарные – сладкие, сочные, большие, румяные! Нашим «кулибиным» (ну ведь будущие инженеры), тут же пришёл в голову инновационный способ добычи яблочного сока: они ставили под стальной «лоб» прицепа банку, и со всей дури кидали в это лоб яблоки, которые при ударе разлетались и стекали вниз пенящейся душистой жидкостью. Сок получался очень вкусным. Но бригадирша, когда это увидела, чуть ни разбила банку с помощью издаваемых ультразвуковых визгов. Оказывается, мы собирали элитные яблоки для распределения в спец-магазины для начальства. Мы много услышали про яблоки и про наши умственные способности. Про яблоки – хорошее, про способности – не очень. Женщину с большим трудом смог успокоить наш преподаватель, и отговорить её писать жалобу Берии, чтобы нас всех тут же расстреляли.

Только всё успокоилось, бригадирша и куратор ушли, мы начали работать, как наш одногруппник по кличке Биба кусает сорванное с ветки яблоко, морщится от оскомины, и со всей силы кидает яблоко высоко-высоко в небо. И продолжает дальше уже складывать яблоки в корзину.

Проходит несколько секунд, где-то вдалеке слышится приглушённый расстоянием женский вскрик, и вскоре к нам прибегает взбешённая до крайности бригадирша, с волосами, перемазанными сладким соком и остатками яблока.

И как мы не клялись, не божились, чуть на коленях ни стояли – мы так и не смогли доказать, что это произошло совершенно случайно. Бибу тогда чуть не отчислили.

Это был один из невероятных, невозможных случаев в моей жизни, свидетелем которого я был лично. Были потом и другие.

Как и обещал своей Ире, я каждый день писал ей вечером письма и кидал их утром в почтовый ящик, висящий прямо у выхода из общежития. Мне мама перед отъёздом дала пачку конвертов 100 штук, купила на почте – чтобы писал, много и часто, Ире и ей. Ребята поначалу над этим прикалывались, а потом прониклись, тоже начали писать письма домой и любимым. Не каждый день, конечно, но часто.

Глава 5. Начало учёбы и жизнь в общаге.

Вернувшись из колхоза в родные пенаты – в 8-е общежитие ХАИ, – мы узнали, что нашу прежнюю комнату уже отдали другим, а нас переселили в новую. Комендант выдал нам ключи с цифрой 539. Новая комната оказалась огромной – почти квадратной, только перекошенной, площадью больше 30 кв. метров. Очень обрадовал балкон, протянувшийся по всей длине комнаты, и даже заворачивающий за угол. Мы все на него выскочили, обозревая с пятого этажа микрорайон, кусок леса, проспект с остановкой, на которой я вышел, когда впервые сюда приехал. А внизу под балконом, за поворотом, оказалось кафе "Молодость".

Наша новая комната была рассчитана на 6 человек. И благодаря своим размерам, балкону, расположению в удалённом тихом закутке общежития, быстро стала центром жизни нашей 413 учебной группы. У нас постоянно тусовались одногруппники-харьковчане: делали уроки, обедали, отдыхали, играли в карты. Игры в преферанс и деберц (или клабор) быстро превращались в настоящие чемпионаты на выбывание. Собирали массу зрителей, болельщиков и советчиков. Каждая удачная игра вызывала у выигравших бурю восторга, а у проигравших – безутешное горе с хватанием за голову и стонами отчаяния. Глядя на нас можно было решить, что мы играем на многомиллионное папино наследство, ну или на последнюю корову, как минимум.

В колхозе у нас выстроилась чёткая демократическая иерархия: все решения принимались совместным обсуждением, но верховодили, говорили последнее слово умудрённые опытом матёрые 21…22-летние старики. Они уже отслужили два года в армии и отучились год на подготовительном отделении института. Поэтому хорошо знали, как устроена институтская жизнь, многих преподавателей и важных людей вроде коменданта общежития.

Они же учили нас важным премудростям: что пить, как пить и в каком порядке; как правильно списывать, как общаться с деканатом, где какие в студ. городке дискотеки, из каких институтов Харькова лучше всего девушки… В общем, являлись для нас бесценными источниками информации, наставниками и учителями по жизни с непререкаемым авторитетом.

Благодаря им наша группа и наша комната быстро стали известными и популярными.

В конце восьмидесятых годов прошлого века в СССР вовсю шла борьба с алкоголизмом. Вырубались виноградники, выявлялись и прорабатывались на собраниях несознательные пьющие элементы. В ХАИ вообще был установлен запрет на распитие спиртных напитков – пьяного студента вполне могли отчислить из института по линии комсомола. Но всё это мы узнали потом, после первого нашего "залёта".

Начиналось всё почти невинно: после приезда из колхоза и первого дня учёбы наши старики сказали: «Это нужно отметить!» Все скинулись на роскошный студенческий стол: жаренная картошка, колбаса "Докторская", печенье, квашенная капуста, овощные салаты, сыр, и даже – розовое полусладкое вино! Почти вся наша группа расселась вокруг двух раздвинутых обеденных столов на импровизированных скамейках. Было тесно, но очень весело. Ещё не окрепшие организмы быстро подверглись веселящему влиянию полусладкого розового. Включили магнитофон, понятно, что на всю громкость. Начались танцы, игра в карты, продолжение пьянки, хохот. И тут распахивается входная дверь, и заходят три грозных старшекурсника и комендант общежития.

Мы беспомощно переглядываемся – кто-то забыл закрыть дверь за собой. Вошедшие – ошарашено смотрят то на застолье, то друг на друга, не веря своим глазам.

«Картина маслом!» Только начавшие учёбу салабоны, духи бесплотные, вчерашняя обитура – никто и ничто – устроили бордель с карточными играми и спиртным! С особой циничностью: шумно, нагло, никого не боясь!

Потом взгляды непрошенных гостей различают за столом наших «стариков», и поражаются ещё сильнее:

– Миша?!

– Серёжа?!

– Виталя?! А вы что тут делаете?!

Наш официальный староста Миша по кличке Комбат, и его кореш Миша из Вознесенска (без клички), оба невысокие, жилистые, худощавые, в джинсах, поднимаются, и с широкой улыбкой, приветственно раскинув руки, идут здороваться. Поручкавшись со всеми «проверяющими», объясняют ситуацию:

– Вот, учим молодёжь жизни, воспитываем. Это наши орлы, наша 413-я группа, – и покровительственно обводят нас, замерших как перепуганные мышки, указующей рукой.

– Сейчас мы вам всё объясним!

Миши подходят к столу, собирают все стоящие на нём бутылки,

– Это наше! А молодёжи уже хватит. Пойдём, ребята, посидим, заодно уничтожим вот это. Выльем! – и по голосу было ясно: выльют они исключительно в стаканы.

Комбат поворачивается к нам, делает страшное лицо,

– Чтобы сидели тихо и нигде не отсвечивали! Ясно?!

Мы дружно киваем. Делегация в сопровождении Миш, Виталика и бутылок не торопясь, степенно, выходит, прикрыв за собой дверь.

Кто-то из наших тут же подскакивает, и торопливо поворачивает замок.

Мы некоторое время сидим молча, переглядываясь. У всех возникло ощущение, что их потрогала «за здесь» огромная опасность. Потрогала, и отпустила.

Кто-то включил тихонько магнитофон.

Потом кто-то поставил на стол новые бутылки, принесённые с балкона, где они стояли в прохладе. Открыли, разлили, тихонько чёкнулись и выпили. «За спасение!»

Потом кто-то рассказал анекдот, который всех очень рассмешил. Музыку сделали погромче. Выпили ещё. Снова начались танцы. Потом началась, вначале тихонько, карточная игра.

Когда через час снова распахнулась дверь – опять какая-то зараза забыла её закрыть, выходя в туалет, на пороге стояли наши обалдевшие старики. Музыку тут же выключили и установилась мёртвая тишина. Комбат возмущённо и одновременно восхищённо воскликнул:

– Да вы, похоже, совсем бессмертные!

Мы несмело заулыбались. А комбат подошёл нетвёрдой походкой к столу взял пучок квашенной капусты и смачно захрустел.

– В общем, так, братва! Теперь вы, ну и мы – залётные! Эти ребята, что приходили, – Комбат показал за спину большим пальцем, – это комсорг общежития, комсорг факультета, член комитета комсомола и комендант общаги. Хотели вас всех исключить, в полном составе.

Мы побледнели, и с ужасом в глазах переглянулись. Старики довольно заржали,

– Расслабьтесь! Мы договорились заменить исключение на хозяйственные работы. Нужно что-то разгрузить – вы мухой летите вниз разгружать. Нужно убрать снег – вы уже стоите на улице с лопатами. И так далее. Короче, мы теперь типа штрафбата. Начальство закрывает глаза на наши…

Комбат постарался подобрать подходящее слово, ему подсказал второй Миша счастливым пьяным голосом:

– Элементы сладкой жизни!

– Точно! Спасибо, Миша. А мы за это прикрываем начальство своими трудолюбивыми безотказными телами. К вам, девушки, это не относится, – Комбат шутовски кивнул нашим одногруппницам, – вы обеспечиваете наш тыл! Готовите еду, накрываете на стол.

Снова вмешался второй Миша,

– И открываете бутылки!

Старики заржали, Комбат согласно кивнул,

– Не без этого!

Осмотрел нас всех, улыбнулся,

– Ладно, мы ушли. Веселитесь дальше, но тихо! До завтра!

* * *

Потом началась бешенная учёба. В прямом смысле бешенная! В школе у меня была своя методика: домашние задания я выполнял сразу после учёбы. Пришёл, пообедал, и за уроки. На свежую память всё делалось легко и быстро, плюс хорошо закреплялся материал, пройденный днём. И уже в 3-4 часа дня я был свободен, как птица.

В институте так не получалось категорически! С 8:30 утра шли очень насыщенные лекции и практические занятия. После трёх месяцев каникул, потом месяца колхоза руки совсем отвыкли писать. А писать и рисовать схемы с той скоростью, как это делал преподаватель на доске – было за гранью человеческих возможностей. После четырёх пар мы приползали домой где-то в 15:30, одуревшие и вымотанные. Мозг просто выключался, и мы падали поспать на часик-другой. Потом начинали заниматься, ужин, задания, задания, задачи, чертежи… Час ночи, два – а уроки всё не доделаны!

Это был натуральный ад. Какие-то крысиные бега. Запредельные учебные объёмы и нагрузки. Мы сетовали, и думали, что это какой-то просчёт педагогов, деканата, учебной части. Как мы были наивны!

Только на втором курсе, когда от нашей первоначальной группы из 30 первокурсников осталось лишь 15 человек, нам объяснили:

В ХАИ конкурс был небольшой: принимали почти всех желающих. А группы набирали ЗАВЕДОМО больше, чем нужно, в два раза. И на первом курсе давали огромные учебные объёмы, которые полностью выполнить было невероятно трудно. Только прилагая огромные усилия, недосыпая, обладая волей, дисциплиной и способностью переваривать тонны информации – можно было пережить первый курс. Это были действительно «крысиные бега»! Жёсткий и жестокий отбор. Не разовый, как у всех вузов, а в течение полутора лет. У деканата была цель – до конца второго курса все учебные группы должны стать меньше в два раза. Поэтому экзамены были жесточайшие, перед преподавателями тоже стояла задача: отсеять половину студентов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.