Марлена
Дитя Господне

Не ждите Страшного суда. Он происходит каждый день.

Альбер Камю, "Падение"

Уж сколько их упало в эту бездну,

Разверзтую вдали!

Настанет день, когда и я исчезну

С поверхности земли.

Застынет все, что пело и боролось,

Сияло и рвалось.

И зелень глаз моих, и нежный голос,

И золото волос.

И будет жизнь с ее насущным хлебом,

С забывчивостью дня.

И будет все – как будто бы под небом

И не было меня!

Изменчивой, как дети, в каждой мине,

И так недолго злой,

Любившей час, когда дрова в камине

Становятся золой.

Виолончель, и кавалькады в чаще,

И колокол в селе…

– Меня, такой живой и настоящей

На ласковой земле!

К вам всем – что мне, ни в чем не знавшей меры,

Чужие и свои?! —

Я обращаюсь с требованьем веры

И с просьбой о любви.

И день и ночь, и письменно и устно:

За правду да и нет,

За то, что мне так часто – слишком грустно

И только двадцать лет,

За то, что мне прямая неизбежность —

Прощение обид,

За всю мою безудержную нежность

И слишком гордый вид,

За быстроту стремительных событий,

За правду, за игру…

– Послушайте! – Еще меня любите

За то, что я умру.

Марина Цветаева, «Реквием»

Человек в поисках Бога

1

– Мишель, так держать.

– Угу.

– Откуда такие аргументы? Ты учился у дьявола?

– Дьявол учился у меня.

– Кончай хвалиться. Тебя твоя самовлюблённость в могилу сведёт, честно тебе говорю.

– Имею право. Ни одного проигранного дела за последние… Ой, я же тебе уже говорил. Слушай, сигареты не найдется?

– Нет.

– Не ври. От тебя куревом воняет. Жалко для друга?

– Какая же ты сволочь…

Мужчина вытянул из кармана пачку сигарет и раскрыл ее перед Мишелем. Он ловко подцепил пальцами одну и поймал приоткрытым ртом. Наклонился к протянутой ему зажигалке и закурил.

– Мне мать звонила. Денег просила.

– Ты дал?

– Нет.

– Не переживай об этом, Мишель. Это не твоя вина…

– Завались, ради бога. Насрать мне, где и чья вина. Представь себе, что ты лежишь на диване, страшно уставший после слушания, и в глубокой ночи тебе звонит твоя мамаша в пьяном угаре, умоляющая дать денег, потому что на выпивку нет. Тебя бы это, можно подумать, не беспокоило?

– Мишель, ты не так меня понял.

– Да катись ты.

– Какой-то ты сегодня нервный.

О, это правда. С недавних пор Мишель стал до ужаса нервным и тревожным. С недавних пор – это, конечно, ещё мягко сказано. Год, наверное, по меньшей мере.

– Ну да. Какой-то нервный. Абсолютно случайно. Интересно, почему?

Мишелю было тридцать пять. Из своих тридцати пяти лет около половины он посвятил адвокатуре, и, к слову, довольно успешно. Последние пять лет своей карьеры он не проигрывал ни одного дела.

Можно позволить себе страшную глупость подумать, что Мишель был святым. Но это, конечно, будет ошибкой.

– Мишель, кончай уже. Я все прекрасно понимаю.

У Мишеля не было цели защитить слабых или просто правых. Он вообще никого не защищал – просто развлекался, играя в свою любимую игру.

Звёзды сошлись так, что последние несколько лет Мишель защищал лишь только убийц, воров и насильников. Он не мог сказать, что это ему нравилось. Определенно нравился ему только вкус победы, всегда сопровождаемый кругленькой суммой. Деньги для него лишними не были никогда.

Безусловно, он очень любил тратить их на себя, но уже долгое время делать этого не мог. С Мишелем жила младшая сестра, которой едва исполнилось шестнадцать. Девчонке не повезло: ее мать, по совместительству бывшая и матерью Мишеля, всю беременность курила и выпивала, что вкупе с ее возрастом дало необратимые последствия. Налицо с девочкой все было прекрасно и сразу никто ничего не понял. А потом стало известно, что Мари родилась с особенностями развития. Увы, не в лучшую сторону.

– Не неси ерунды. Не дай бог тебе понимать, что я сейчас чувствую.

В свои шестнадцать умом она больше походила на семилетнего ребенка. Мишель ее любил, правда, он ее любил, но сил моральных и физических у него не хватало. Иногда он был готов повеситься, просто привязав верёвку к люстре на потолке, но спасала его только мысль о том, что сестра без него не справится. Замкнутый круг продолжался.

Жизнь у Мишеля была скучной и азартной одновременно. Но скучной, наверное, все-таки больше. И он нередко находил, чем ее приукрасить. Хотя бы немножко.

– Мишель!

Он вздрогнул. Поставил стакан с виски на стол, поднял полусонные глаза на собеседницу и немногословно поинтересовался:

– А?

Год назад Мишель развелся с любимой женой.

– Ты меня вообще слышишь?

– Конечно.

– Я так не думаю.

– Да ну.

– Тебе нужно расслабиться, Мишель.

– Джина, не начинай. Я расслаблен! Целиком и полностью.

Девушка мотнула головой.

– Нет.

Мишель широко улыбнулся и кивнул, снова поднимая стакан:

– Да.

Жену он горячо любил и души в ней не чаял еще с первого курса университета и жизнь без нее казалась ему невыносимым адом.

– Мишель…

– Чего?

Она посмотрела на него. Улыбнулась.

– Как насчёт продолжения такого прекрасного вечера?

Он не ответил.

И Мишель срывался по полной.

В половину третьего ночи дверь в квартиру открылась. Два смешавшихся в одно тела проскользнули внутрь. Мишель уже вовсю покрывал поцелуями девушку, будто видел ее не второй раз в своей жизни, а она, в свою очередь, уже блуждала руками по его спине. Мишель вдруг на секунду отшатнулся, захлопнул дверь в комнату сестры, а потом с новыми силами приложился губами к шее девушки.

Они рухнули на кровать, ни на секунду не отвлекаясь от своего занятия. Мишель скинул с себя уже измученный сегодняшним вечером пиджак, а Джина осталась в одном белье. Стоило ей только потянуться к пуговицам рубашки Мишеля, как с громким звуком зазвенел ее телефон. Она дернулась как ужаленная, посмотрела на мужчину и прошептала:

– Милый, одну минуту, мой муж…

Он кивнул, не сдвинувшись с места. Джина заговорила:

– Дорогой, я на работе, никак не могу сейчас говорить… Да, понимаешь, ночная смена… Конечно, милый, возвращайся скорее! Люблю тебя, целую…

Она сбросила. Выругалась. Обернулась.

Мишель спал.

Она горестно вздохнула, посмотрела на него и застонала:

– Сука ты, Мишель…

Постояв рядом с ним с минуту, Джина укрыла его одеялом, слегка расслабила галстук на его шее и едва ощутимо провела рукой по его волосам. Оделась. Тихонько вышла сначала из комнаты, а потом и из квартиры.

Примерно так проходил случайный день из жизни Мишеля Флорана, успешного адвоката и прекрасного человека.

Утром ему было, мягко говоря, плохо. Ночные похождения не прошли бесследно: он с трудом держался на ногах и его без остановки тошнило. Но это, конечно, было большим секретом, о котором никто и никогда, кроме него самого, узнать не мог.

Первым его в таком состоянии заметила сестра, совсем не к месту проснувшаяся пораньше. Он стоял на кухне в помятой рубашке с торчащим воротником и болтающимся галстуком, на голове у него тоже творился какой-то жуткий беспорядок, который он тщетно пытался исправить руками. Девочка поинтересовалась:

– Что ты вчера делал? Почему так поздно вернулся?

– Работал, – вздохнул Мишель.

– Ты заболел?

– Нет.

– Точно?

– Точно, Мари.

Она подошла к нему и крепко обняла его. Он как-то робко обнял ее в ответ, словно боясь спугнуть.

– Мишель, – вздохнула она, прижимаясь к нему всем телом, – мне грустно без тебя. Приходи пораньше…

Он осторожно убрал ее руки с себя, погладил ее по голове и тихо вздохнул:

– Солнышко, я не могу. Понимаешь, работа – это такая вещь… Скажи, ты любишь, когда я покупаю что-нибудь вкусное?

Она кивнула. Он продолжил:

– Чтобы я мог это покупать, нам нужны деньги. А чтобы у нас были деньги…

– Ты должен работать, – ответила она, опуская глаза.

– Вот видишь, как хорошо ты все понимаешь, – улыбнулся он. – Умничка.

Об остальных тратах он учтиво промолчал. Ей об этом знать было ни к чему.

– Мари, – погладил ее по голове Мишель, – прости меня, я должен идти. Ты собирайся тоже, я тебя отведу и пойду сам.

Наспех собравшись, с горем пополам причесав волосы и позавтракав воздухом, Мишель отправился на работу. Первым, что он услышал, было:

– Фурнье тебе еще не звонил? У него большие неприятности.

Мишель расплылся в довольной улыбке и ничего не ответил.

Ближе к полудню коллега и лучший друг Мишеля, Венсан, учившийся с ним на одном курсе и работавший в соседнем кабинете, подошел к нему и процедил, склонившись над его ухом:

– Отказывайся от дела.

Мишель посмотрел на него с приподнятой бровью:

– Чего? Это мой клиент. Ты сдурел?

– Откажись, – повторил Венсан, – пока не поздно.

– Ты можешь объяснить?

– Мадлен Бертье.

– Бертье-Флоран звучало куда лучше.

– Мишель!

Тот улыбнулся. Снова уткнулся в документы.

– Напугал. Ну и что с того? Мадлен и Мадлен, больно важно это… Идет к чертям собачьим. Спасибо, что сказал, теперь я буду работать вдвое усерднее.

Мадлен Бертье-Флоран была бывшей женой Мишеля и прокурором одновременно. К слову, даже после развода она продолжила расписываться в документах двойной фамилией, не пренебрегая фамилией мужа, которую взяла при замужестве, и менять ее явно не собиралась. Мишелю об этом беспокоиться не стоило. Как и об этом знать.

Когда-то Мадлен училась вместе с Мишелем. Поначалу они просто хорошо дружили – он ухаживал за ней, а она упорно делала вид, что он ее не интересует. Потом впервые поцеловались в пустом кабинете. Чуть позже поняли, что влюблены – Мишель, конечно, понял это куда раньше, но Мадлен соизволила признаться во взаимности чувств гораздо позже. У них закрутились яркие, страстные отношения, полные любви и искренних, моментами даже детских чувств. Он любил ее, а она – его. Они обожали друг друга так сильно, что даже обвенчались, поклявшись быть вместе в горе и в радости и в болезни и в здравии, а также договорившись о том, что после смерти не расстанутся. Он обещал защищать слабых, а она хотела защищать закон. Они друг другу, если так посмотреть, прекрасно подходили, хоть закон и не имел с защитой слабых ничего общего.

Они поженились, будучи на втором курсе университета и прожили немало лет рука об руку, после чего со скандалом развелись. Дома в тот день летала посуда, дрожали стекла и отчаянно свистел на плите чайник, пока наконец не выкипел до самого дна. Мадлен его упорно не замечала за своими криками.

В их последнюю встречу Мишель гордо заявил, что она больше ничего для него не значит, а она крикнула, что он – самая большая ошибка в ее жизни, о которой она безумно жалеет. Это были последние слова, которые они подарили друг другу. Может, поэтому и болело сердце у Мишеля всякий раз, когда он вспоминал ее, любимую и драгоценную, безвозвратно потерянную…

С того дня они виделись всего один раз: в коридоре здания суда Мадлен уронила папку с документами, которую Мишель, идущий навстречу, поднял и протянул ей. В первую секунду он ее не узнал: она стала какой-то бледной, худой и взгляд ее был слишком жестким. Потом побледнел, отшатнулся, и, не сумев сохранить лицо, быстро прошел мимо. Мадлен с трудом сдержала желание броситься за ним и ушла в другую сторону, прижимая к себе папку и отчаянно внушая себе, что всегда и во всем права и о сомнениях в этом не может быть и речи.

По правде говоря, Мишель солгал о том, что присутствие Мадлен в роли обвинителя в этом деле ему ни капли не мешает. Ему мешало, и даже очень. И без того нервный, после слов Венсана он почти слетел с катушек и принялся готовиться к слушанию так, как не делал этого никогда. Если обычно он позволял себе расслабиться за бокальчиком вина вечером, то сейчас он трудился дни напролет, иногда забывая даже дышать, не говоря уже о каком-то вине.

И было ему уже как-то плевать на этого несчастного наркомана, которого он взялся защищать. Сейчас вообще как-то не до него было.

В зале суда в день слушания было шумно и людно. Мишель шум не любил и постоянно боролся с желанием просто закрыть уши руками и ничего не слышать. К сожалению, образ хорошего адвоката не включал в себя подобное поведение.

Несмотря на всю свою истеричную суету все предыдущие дни, в тот день Мишель был убийственно спокоен и вместо проверки документов сначала просто слушал музыку в наушниках в коридоре, а потом дремал, положив голову на плечо другу.

– Флоран, проснись и пой.

Мишель подскочил.

– А?

– Ты просил разбудить тебя за пятнадцать минут до начала.

– Спасибо.

– Мишель, это конфликт интересов, еще не поздно отказаться, все поймут…

– Венсан, – вздохнул Мишель, – мы с Мадлен развелись год назад, а не вчера. Мне абсолютно без разницы, кто будет на месте прокурора. Я пришел выигрывать. Остальное для меня не имеет значения.

Венсан покачал головой:

– Ты очень самоуверен, Мишель. Я бы многое тебе сказал, но не буду убивать твой настрой. Выигрывай. Но я предупреждал.

Самоуверенности Мишелю было не занимать. Она давно стала частью его личности, без которой он бы уже не был самим собой. Иногда эта часть его очень раздражала окружающих, иногда – восхищала… Нельзя было однозначно сказать, помогает она ему или мешает. Но можно было утверждать: без нее Мишеля существовать не могло.

– Давай, Мишель.

– Угу.

– Ты точно?..

– Абсолютно. Венсан, если я выигрываю – сегодня выпивка за твой счет.

– Идет.

– Все, не трать время, умывайся и беги в зал.

Венсан о Мишеле заботился больше, чем он сам о себе. Венсан всегда напоминал ему поесть, поспать, проверить наличие с собой всех необходимых документов… Когда Мишелю напрочь отшибало остатки здравого смысла, на помощь приходил Венсан.

После развода с Мадлен Мишелю пришлось тяжело. Он, до этого казавшийся сделанным из брони и железа, вдруг оказался самым обычным человеком. Он месяц ничего не делал, просто лежа на диване и разглядывая потолок изо дня в день, а потом начал как-то очень странно подшучивать на тему жизни и смерти. Тогда Венсан не на шутку испугался.

Дело заключалось в том, что в юности Мишель профессионально занимался стрельбой, и пистолет, бывший его любимым тогда, сохранился у него и до тех пор. Не очень понятно зачем именно, но Мишель периодически продлевал лицензию, хоть и не занимался стрельбой уже много лет. Венсан об этом хорошо знал, поэтому после первых же двух шуток пистолет был заботливо изъят и спрятан в надежном месте. Где именно, Мишель так и не сумел узнать. Оно и к лучшему.

Также заботливо Мишель был вытянут из болота собственных мыслей и страданий, после чего был немедленно поставлен на ноги и возвращен к жизни. Когда дело касалось Мишеля, Венсан был способен на страшные вещи. Только вслух он об этом не говорил. Не по-мужски.

***

– Протестую. Мэтр Флоран задает вопросы не по существу.

– Протест отклоняю. Мэтр Флоран, продолжайте.

– Вы помните, во что был одет подсудимый тем вечером?

– Нет.

– Употребляли ли вы наркотики незадолго до встречи с подсудимым?

– Да, но совсем чуть-чуть…

– Это была ваша обычная доза?

– Да, мэтр.

– Опишите, пожалуйста, ваше типичное состояние после вашей обычной дозы. Наблюдались ли у вас галлюцинации, паранойя, проблемы с концентрацией и искажение восприятия?

– Я…

– Вы дали присягу, мадам. Правду и только правду. Наблюдались ли у вас…

– Протестую! Мэтр Флоран оказывает давление на моего свидетеля.

– Протест отклонен. Мадам Бертье-Флоран, соблюдайте порядок. Мэтр Флоран, продолжайте.

– Вы утверждаете, что мой клиент – крупный дилер. Но почему, позвольте спросить, он лично передавал вам, одной покупательнице, наркотики?

– Я не знаю, он…

– Мадам, представители обвинения обещали вам какие-либо преимущества, допустим, не возбуждать дело или уменьшить срок, если вы дадите показания против моего клиента?

– Нет, нет! Нет! Нет…

– Мадам, не повышайте голос. Мэтр Флоран, у вас еще есть вопросы?

– Нет.

– Спасибо, мэтр Флоран, садитесь. Мадам Бертье-Флоран, есть ли у вас еще свидетели?

– Нет, ваша честь.

– Мэтр Флоран?..

– Я прошу вызвать Жана Дюпре, свидетеля защиты.

Суд, как и обещалось в самом начале, выдался жарким. Мадлен, униженная и растоптанная Мишелем пятнадцатью минутами раннее, отыгрывалась и на Мишеле, и на его первом свидетеле. В ее исключительно вежливых и тактичных формулировках даже глухой уловил бы нечеловеческой силы ярость. Мадлен надеялась взять реванш. У нее не вышло.

Может, слишком сильно нервничала. Может, сработала безумная подготовка Мишеля. А может, просто день плохой выдался. Всякое в жизни случается.

– Мадам Бертье, вы закончили?

– Бертье-Флоран.

– Мадам Бертье-Флоран, вы закончили?

– Да.

Мадлен была до ужасного бледна. Ее заключительная речь, в которую она вложила всю свою ледяную ярость, не смогла изменить ход процесса. И если бы Мишель не пробыл с ней в отношениях пятнадцать лет, то он, наверное, как и остальные, подумал бы, что она до чертиков напугана, в то время как ее просто разрывало изнутри от злости.

– Мэтр Флоран, вам есть, что добавить?

– Нет.

– Заседание объявляется закрытым. Суд удаляется для вынесения приговора.

Мишель аккуратно обернулся к Венсану, сидящему в зале. Поинтересовался:

– Пить будем?

Венсан молча кивнул. Мишель улыбнулся и снова сел ровно. Потом не выдержал, повернулся и снова спросил:

– А твоя жена не против?

– Нет, – качнул головой Венсан, – не против.

– А моя всегда против была. Думала, что я обязательно с кем-нибудь пересплю.

– Судя по моим наблюдениям, она была права. У тебя это прекрасно получается.

– Ты на ее стороне? Поверить не могу.

– Поверь, я всегда на твоей стороне.

– Но ты сказал, что она права.

– Так ты своей головой подумай, Мишель. Мы же не можем отрицать тот факт, что ты пьянеешь после одного глотка, а потом творишь то, что душе твоей заблагорассудится.

– Так это я сейчас. В браке я себе такого не позволял.

– Да ну.

– Честное слово! Не было у меня никого, кроме моей жены.

– И славно. Молодец.

Беседа долго не продлилась. Мишель откровенно плохо себя чувствовал, поэтому Венсан предпочел не нагружать его лишними вопросами. Около часа они просидели молча, изредка что-то друг у друга уточняя. Потом раздалось:

– Всем встать, суд идет!

Мишель поднялся, опираясь рукой на стол. Его мутило. Мадлен кинула на него какой-то странный взгляд и выпрямилась. Мишель вдруг почему-то задумался о том, что она, должно быть, очень устала после нескольких часов на каблуках и сейчас стоять ей больно. Ему вспомнилось, как раньше он всегда встречал ее после слушания и обязательно приносил удобную обувь, в которую она с охотой переобувалась и шла домой спокойно.

Это внезапное помутнение прошло довольно быстро. Как только судья попросил всех сесть, Мишель забыл о Мадлен и напрягся в ожидании приговора.

– Суд, оценив представленные доказательства, признает подсудимого невиновным в совершении…

Дальше Мишель не слушал. Приговор был вынесен оправдательный.

Мадлен вышла из зала в числе первых и с явным раздражением. Перед тем, как выйти, она окинула Мишеля презрительным взглядом и нарочито громко ударила каблуком об пол, делая первый шаг. Мишель слабо улыбнулся, поднялся и сгреб оставшиеся на столе документы в одну кучу. Поправил их, складывая в нечто, напоминающее ровную стопку, закинул в портфель и повернулся к Венсану.

– Идем?

Он кивнул.

– Иди первым, мне нужно отойти на минуту.

– Как скажешь, – пожал плечами Мишель. – Буду ждать на улице.

Он вышел из зала в коридор. Мысли путались и радости от победы почему-то не было. Она терялась за слабостью, тошнотой и головокружением, которое с каждой секундой становилось сильнее.

В нескольких метрах от себя он увидел Мадлен. Она не смотрела в его сторону. Просто молча пила уже остывший кофе из бумажного стаканчика и, очевидно, о чем-то думала. Она всегда очень много думала.

Он засмотрелся на нее. Скользнул взглядом по ее аккуратно собранным волосам, идеальной осанке, руке, на которой так хотелось увидеть привычное уже кольцо…

И рухнул на пол, ударившись головой о железные перила лестницы.

Первой обернулась, как ни странно, Мадлен. Сначала она увидела лужу алой крови, стремительно растекавшейся по полу. Потом – пепельного цвета лицо Мишеля. И думать уже не стала.

Стакан с кофе был брошен на пол. Пиджак был скинут туда же. Она бросилась к Мишелю, села на колени и почти мгновенно прижала ладонь к ране. Кровь не остановилась, но потекла заметно медленнее. Мадлен, забыв о своем напускном спокойствии, закричала, едва не срывая голос:

– Помогите! Вызовите скорую, человеку плохо!

Венсан появился в коридоре на крики Мадлен и на секунду застыл в оцепенении. Не каждый день доводится увидеть подобного рода картину.

– Мэтр Готье, – воскликнула Мадлен, – помогите! Не стойте там, помогайте! Мэтр Венсан Готье, вы вообще меня слышите? Вызывайте скорую, мужчина, тридцать пять лет, травма головы, повреждена артерия… И дайте, дайте что-нибудь, ткань, платок, галстук… Да, пожалуй, галстук подойдет. Дайте, срочно!

Венсан подбежал к ней, попутно снимая с шеи галстук. Протянул его Мадлен, достал из кармана телефон и набрал номер, отходя в сторону.

Мишель вдруг пошевелился. Мадлен полегчало. Он слегка приоткрыл глаза, застонал от боли и уставился на до жути испуганную блондинку, смотрящую на него сверху. Пробормотал:

– Я что, умер?

– Было бы славно, но нет, – вздохнула Мадлен, поправляя ему волосы свободной рукой. – Лежи и не двигайся.

– Вы очень похожи на мою жену, – заметил он.

– Бывшую жену, – поправила Мадлен. – Красивая она у вас?

– Очень.

– Красивее меня? – поинтересовалась она.

– Она, – прошептал он с закрывающимися глазами, – красивее всех женщин в мире.

2

– Мадам…

– Венсан, мы можем обойтись без этого цирка?

– Да, Мадлен.

– Что ты хотел спросить?

– Мари. Что будем делать? Сегодня Мишель домой не вернется. Ты же помнишь…

– Я помню. А у нас много вариантов? Ты пойдешь к ней.

Венсан ахнул.

– А почему не ты?

– Венсан, ребенок меня год не видел. Зачем шокировать ее лишний раз? Она и без того понервничает.

– Поверить не могу. А ты Мишеля подушкой не придушишь, пока меня не будет?

– Если он будет молчать, то его шансы на выживание значительно возрастут.

– Побереги его, пожалуйста. Даже если ненавидишь. Он мне еще нужен.

– А кто сказал, что я его ненавижу? Это он такую чепуху несет? Я-то? Ненавижу? Убить мало, Господи… Я этому идиоту хоть раз говорила, что я его ненавижу? Ненавижу, а как же… Чтоб тебя… И как меня угораздило за него замуж выйти… Тупица, идиот…

– Не надо так грубо.

– А тебе не пора?

– Пора. Позвони, как очнется. Ты точно будешь в порядке?

– Ты думаешь, я при виде бывшего мужа в обморок падаю? Я буду в порядке, можешь не переживать. Переживай за Мишеля. Вдруг меня второй раз за день увидит и сердце не выдержит?

– Оставляю вас вдвоем. Очень надеюсь, что обойдется без кровопролития. Мадлен, тебе переодеться не нужно? Ты вся в его крови. И обувь…

– Не беспокойся. Разберусь.

– Хорошо. Я ушел.

Мадлен осталась одна пустом коридоре больницы. Пахло лекарствами, кровью и цветами.

Вся ее рубашка была испачкана засохшей кровью. Накинутый на плечи пиджак был почти чистым: только правый рукав был слегка залит кофе. Удивительно, но ее, зацикленную на внешности, сейчас это все не волновало. После ухода Венсана ей хотелось только расплакаться, но делать этого она, конечно, не стала. Какое-то время просто постояла на одном месте. Потом ушла в туалет, где полчаса смывала кровь с лица и рук. Еще десять минут поправляла светлые волосы, на которых тоже остались бурые пятна. Еще пять потратила на то, чтобы эти пятна отмыть. Вышла. Сделала еще несколько кругов по коридору, а потом подошла к Мишелю. Тихо села на край постели. Всмотрелась во все еще бледное, но уже вполне себе живое лицо. Улыбнулась.

– А ты любишь привлекать внимание.

– Пришла насладиться моим позором? – хрипло поинтересовался еще секунду назад спавший Мишель.

– О, нет. Твоим позором я насладилась в зале суда. Браво, мэтр Флоран, с каждым разом вы все ближе ко дну. А в обмороке я не вижу ничего постыдного. Позволь спросить, ты всегда до полусмерти готовишься? Или это только мне такие почести?

– Позволь не отвечать.

– Как пожелаешь.

Мишель на минуту умолк, а потом вдруг резко открыл глаза, попытался приподняться на локтях и прошептал:

– Бог ты мой, а Мари?

– Спокойно, – вздохнула Мадлен, одним движением заставив Мишеля лечь обратно. – С Мари все хорошо. С ней Венсан. И не дергайся. У тебя катетер в вене. Выдернешь еще… Нет у меня желания снова в твоей крови пачкаться.

Мишель заметно успокоился после слов о сестре. Полежал какое-то время молча. Потом спросил:

– Почему такие слабые свидетели?

Мадлен не сразу поняла, о чем идет речь. Уточнила:

– Ты о чем?

– Свидетели, – вздохнул он. – В суде. Не припомню ни разу, чтобы они все у тебя сдувались так быстро.

Мадлен с трудом сдержала тысячу ругательств.

– Мишель, ты надо мной издеваешься?

– Нет, мне просто интересно.

– Мишель, ты вместо благодарности спрашиваешь, почему я, такая дура, выбрала таких свидетелей и так глупо проиграла? Ты серьезно? Это вместо…

– Спасибо, Мадлен.

– Что?

– Спасибо, говорю. Мадлен, спасибо.

– Ага.

– А что все-таки со свидетелями?

– Мишель, я сейчас уйду.

– Не надо.

– Нет, правда! Жизнь тебе спасла, с тобой сижу, а ты позволяешь себе меня допрашивать…

– Я…

– Слышать не хочу. Молчи, пожалуйста. Давай наслаждаться обществом друг друга в тишине.

Мишель замолчал. Мадлен тоже не издавала ни звука.

– Мадлен.

Она повернулась:

– Чего тебе?

– У меня еще один вопрос.

– Опять про суд? Нет, я не буду тебе отвечать.

Он мотнул головой и тут же поморщился от резкой боли.

– Не про суд. Нет, отчасти…

– Спрашивай.

– Ты очень устала?

Он ожидал, что она либо уйдет, либо ударит его по голове чем-нибудь тяжелым, лишь бы он только и дальше молчал. А она просто ответила после недолгих раздумий:

– Устала, но не очень.

– Чего домой не пойдешь, раз устала?

– Ты меня выгоняешь?

– Нет. Задаю вопрос. Чисто из интереса.

– Не хочу. Лень. Нет настроения.

– Сядь нормально. Места достаточно. И сними туфли, ради всего святого.

Мадлен покосилась на него:

– Ого.

Слегка улыбнулась. Села поудобнее, сбросила туфли и вздохнула:

– Не думала, что ты помнишь.

– А я должен был забыть? После стольких лет?

Она промолчала.

– У тебя одежда вся в крови.

– Да ну? Правда? А я не видела. Твоя тоже, умник. Ты все испачкал своей кровью.

– Прости. Сколько стоила рубашка?

– Прощаю. Рубашка дорогущая… Жалко.

– А пиджак?

– На него пролился кофе. Не кровь, отстирается. Кстати, о кофе… Так и быть, о рубашке моей мы с тобой благополучно забудем. А кофе я не допила. И он у меня из головы вот уж полдня не выходит. С тебя кофе.

– Договорились. Мадлен, а сколько еще драгоценного времени я должен буду потратить тут? У меня работы невпроворот и сестра дома.

Она развела руками:

– Пару дней. Может, даже три или четыре.

– Какого черта? Почему так долго?

Мадлен усмехнулась. Убрала упавшие на лицо светлые волосы, покачала головой и поинтересовалась:

– Ты совсем бестолковый?

Он вздохнул:

– Тебе доставляет удовольствие бросаться в мою сторону оскорблениями по поводу и без повода?

– Нет, Мишель, просто… Подобные слова – первое, что приходит в голову, когда беседуешь с тобой. Слушай, ты упал в обморок, приложился головой о железные перила, повредил артерию, а потом еще и ударился головой об пол. Это мы еще не говорим о том, что весь пол был в твоей крови. Ясное дело, что сегодня тебя никто не отпустит. Разве нет?

Он не ответил.

– Что, все еще боишься больниц?

Мишель снова предпочел ответу молчание. Мадлен посмотрела на него и предложила:

– Хочешь, я с тобой останусь?

И тут же добавила:

– Ничего личного, просто забочусь о твоем здоровье, чтобы Мари увидела тебя живым.

– Ничего личного, – прошептал он, – ничего личного… На что я надеялся?

– Скучаешь?

– Безумно.

– Я тоже. Скучаю по тому времени, когда мы с тобой еще находили общее во всем, за что брались. Скучаю. А ты?

Он отвернулся в сторону от Мадлен и тихо вымолвил:

– Я тоже.

– Хорошее время было.

– Да, – ответил он еще тише.

– Наша встреча… Как думаешь, это судьба или совпадение?

– Не знаю.

– Почему не попросил кого-нибудь снять меня с дела? Не отказался сам?

Он выдавил:

– Я же сказал, что скучал.

– По мне или по времени?

– Вопрос некорректный.

– По мне, значит.

Он промолчал.

– Я заговорилась. Тебе нельзя сейчас столько выслушивать. Отдыхай.

– Нет, – наотрез отказался он. – Говори дальше. Ненавижу тишину.

– О чем мне говорить, Мишель? Обо всем, о чем могла, я тебе уже сказала.

– Расскажи про свидетелей.

– Господи. Нет, ни за что на свете.

-Жаль.

Мадлен вдруг заговорила спокойнее, без былой язвительности:

– Как Мари? Я так давно ее не видела…

– Она в порядке, – улыбнулся Мишель, снова повернувшись к Мадлен. – Ей лучше, чем было раньше. Видела бы ты, какая она красивая… Мне безумно жаль, что она никогда не сможет жить нормальной жизнью. Я каждый раз пытаюсь внушить себе то, что ее жизнь не так уж и плоха, но потом вижу на улице девочек ее возраста… И понимаю, что она, сама того не зная, так много упускает… Я не говорю, что с ней что-то нет так, нет, мне просто горько, что…

– Тише, – выдохнула Мадлен, – не напрягайся. Я тебя поняла. Но ты подумай, Мишель, хотел бы ты ей той жизни, какой живешь сам?

– Ни в коем случае.

– Но это ведь и есть то, что ты называешь нормальной жизнью. Жизнь, от которой ты с таким усердием бежишь… Не жалей, Мишель. Могло быть все, что угодно, но есть только то, что есть. Прими это. Ты ничего не сможешь изменить. Просто люби ее, заботься о ней и не думай о том, что она теряет. Поверь, ей повезло гораздо больше, чем всем нам. Она, Мишель, как ангел: свята и абсолютно чиста. Чудесное создание, которому чужды пороки нашего грязного мира. Она лучше всех нас, сильных, успешных и богатых, бросающих свою жизнь в пропасть ради денег и успеха. Она сильнее, она мудрее, она… Нет, не плачь, прошу тебя! Мишель, Мари – чудо и сокровище. Береги ее и учись у нее. Хоть иногда. Да тише ты, не плачь, не надо…

– Я не могу, – прошептал он, тщетно пытаясь не сорваться на рыдания, – я не могу! Я шатаюсь ночами черти где, выпиваю, возвращаюсь домой под утро, а она все равно меня любит и переживает, что я болею, что мне плохо! А я стою, ублюдок такой, меня тошнит от выпитого ночью, я еле держусь на ногах, и вру ей о том, что работаю допоздна! Боже мой, боже, какая мерзость, какой позор…

– Тише, Мишель.

Он ее не слышал. Тема Мари всегда задевала его за живое.

Он забрал ее, новорожденную, у матери-алкоголички. Она ругалась, кричала и заставляла вернуть ей ребенка, но он этого не сделал. Полагал, что девочке лучше будет с ним, непьющим, здоровым и уже почти успешным.

Так оно и было. Мишель делал для сестры все: кормил, растил, воспитывал и защищал. Когда стало известно о ее особенности, он стал отдавать немаленькие суммы на все необходимые занятия, уделять ей вдвое больше внимания…

Они с Мадлен растили ее как дочь. Заботились, любили… А потом поссорились, развелись и порвали все связи. Мадлен сказала, что ей мерзко общаться с таким человеком, а Мишель просто добавил, что это взаимно.

Мари осталась с Мишелем. Он ее любил до смерти, все для нее делал, но был у него один недостаток: несмотря на всю его внешнюю холодность, внутри у него была целая буря чувств и эмоций, которая после расставания с Мадлен вышла из берегов. Мишель не стал отбитым пьяницей, но к алкоголю пристрастился. А за алкоголем последовало само собой разумеющееся: постоянное отсутствие дома, секс со случайными женщинами, знакомство с которыми длилось не больше двух дней, бесконечная апатия и бессмысленное существование…

Мари думала, что Мишель заболел. Отчасти она была права. Но ведь только отчасти…

Венсан. Венсан всегда помогал и выручал. Наверное, за последний год он сделал для Мари больше, чем Мишель за последние несколько лет. Мишель, откровенно говоря, его помощью злоупотреблял, но Венсан молчал, вполне справедливо подмечая то, что ребенок ни в чем не виноват и бросать его на произвол судьбы только потому, что брат этого ребенка рехнулся, будет несколько жестоко.

– Мишель.

Он посмотрел на Мадлен мокрыми от слез глазами, с трудом сдерживая накрывающую с головой истерику. Человек, сделанный из железа, очень любил плакать.

– Что?

– Не надо. Ты не виноват.

Он сорвался.

– Да виноват я, черт возьми, виноват! Уж я-то знаю, когда человек виноват!

– Я тоже знаю, Мишель, я тоже все знаю! Ты такой…

Она на секунду умолкла, посмотрела ему в глаза и процедила:

– В общем-то, Мишель, что я хотела сказать… Заткнись и не истери.

А потом резко, коротко и быстро прикоснулась к его губам своими. Он, кажется, даже перестал дышать на этот короткий миг.

Потом она быстро встала на ноги, развернулась и вышла в коридор.

Больше он ее не видел.

Всю ночь он не мог уснуть и думал, без конца думал о поцелуе. Единственное, что он из этого понял точно – то, что помадой она пользовалась той же, что и пару лет назад. Вкус у нее был ягодно-цветочный. Странный. В общем, понятной оказалась только помада. Все остальное было мутно и непонятно.

В университете Мишель безумно любил возмущаться и спорить. Всякий раз, когда он начинал переходить черту, Мадлен клала руку ему на плечо, слегка подтягивалась вверх, чтобы дотянуться до его лица, и нежно целовала его в губы. Он умолкал, смотрел на нее, смеялся…

В этот раз не было ни нежности, ни улыбок. Только вкус ее помады, запах цветочных духов вперемешку с кровью, светлые волосы, на миг упавшие ему на лицо, соленые слезы и боль, адская боль в голове.

Уснул он к утру, а проснулся ближе к полудню. Вместо Мадлен на него смотрел Венсан.

– Очухался. Молодец.

Мишель выдавил улыбку и ничего не сказал. Венсан поинтересовался, скрещивая руки на груди и тщетно стараясь не засмеяться:

– Ты везде умудряешься женщин в постель затащить?

Мишель ахнул.

– Что, прости?

– У тебя помада на губах и на щеке, – пояснил Венсан, улыбаясь. – Оттенок красивый. Знакомый.

– Бред, – возразил Мишель. – Ошибаешься.

– Да ну? – удивился Венсан. – Отрицаешь то, что я вижу своими глазами? Теперь верю, что ты в порядке. Не может не радовать. Но помаду ты, пожалуй, все же сотри. А с оттенком я, наверное, ошибся, впервые вижу, да, однозначно…

Мадлен пользовалась этим оттенком помады с первого курса.

– Дай салфетку. Не рукавом же мне это стирать.

Венсан протянул Мишелю салфетку и поинтересовался:

– Как ты себя чувствуешь?

– Мне сказать честно или прилично?

Венсан развел руками.

– Давай честно.

Мишель вздохнул:

– Как кусок дерьма.

– Интересные ощущения.

– Ага. Очень. Хочешь попробовать?

– Простите, мэтр Флоран, вынужден отказаться.

– Убью.

Венсан улыбнулся:

– Убьешь? Правда? Ты из больницы выпишись для начала, а потом уж поговорим. Ты сейчас на труп похож больше, чем на убийцу.

– Иногда ты бываешь такой свиньей…

– Радует, что лишь иногда, да?

– Венсан, я есть хочу. Чем в больницах питаются?

Венсан поморщился.

– Дерьмом. Подожди, я спрошу… А чего ты хочешь-то?

Мишель призадумался. Потом выдохнул:

– Мяса. И бутылочку хорошего вина.

Венсан покачал головой:

– Со вторым тебе придется повременить. А про первое спрошу.

Мишель заметно расстроился, но промолчал. Венсан добавил:

– Потерпи немного.

– Да потерплю я, потерплю… Не впервой. Без вина проживу. А курить хочется.

– Нельзя курить.

– Будь проклят тот день, когда я позволил себе такую чудовищную слабость. Еще несколько дней страдать. Твою налево…

– Не ругайся.

– Да чтоб это все…

– Как ночь прошла?

Мишель покосился на Венсана и переспросил:

– Чего?

– Да ничего, – вздохнул тот. – Чего ты так нервничаешь? Я же не спрашиваю, с кем ты тут целовался, надеюсь, конечно, что не медсестру клеил, но не спрашиваю. Просто интересуюсь, как прошла ночь после такой травмы.

– Прекрасно, – бросил Мишель.

– Жаль, что ты адвокат, а не актер.

– Хорошо играю?

– Отвратительно, – констатировал Венсан.

3

– Депардьё!

Юноша обернулся. С непониманием посмотрел на мужчину. Уточнил:

– Вы ко мне обращаетесь?

– А как же, – воскликнул он, – много тут таких, как ты?

– Я вас не понимаю, – натянуто улыбнулся юноша.

– В глупцы заделался?

Юноша поморщился, кинул взгляд на растерянных друзей и повернулся к мужчине спиной, добавив:

– К вашему сведению, месье, подобный тон в общении с незнакомцами неуместен.

Мужчина подбежал к юноше, вцепился ему в плечо и, брызжа слюной, заверещал:

– Ты нам с матерью всю жизнь испортил, мразь бестолковая, а сам!..

Юноша попытался вырваться. Не вышло. Мужчина держал его мертвой хваткой.

– Вы мнете мой пиджак! – с возмущением воскликнул он. – Немедленно уберите от меня руки.

Мужчина продолжал:

– Что, хорошо живешь, скотина, хорошо…

– Уберите от него руки, – вмешалась девушка, до этого державшая юношу за руку. – Иначе мне придется вызвать полицию.

– Не лезь, шалава! – прикрикнул мужчина. – У нас дела семейные. Знаешь, как дела семейные решаются?

Юноше такой поворот событий не очень понравился. Он поморщился.

– Шалава?

– Шалава, – подтвердил мужчина.

Юноша скривился. Долго думать не стал. Сжал кулаки, замахнулся…

– Мишель, нет!

Крик испуганной девушки его не остановил. В следующую секунду он уже вытирал кровь с костяшек пальцев, сверху вниз посматривая на упавшего на тротуар от внезапного удара мужчину.

– За языком следи, – с досадой вздохнул юноша, качая головой. – Шалава – мать твоя. Катись к чертям собачьим отсюда, ясно тебе? Чтоб духу твоего тут не было. Снова напишешь заявление – мне придется применить кое-что посерьезнее, понятно?

Юноша широко улыбнулся, склонил голову к плечу, помахал лежащему на земле мужчине, развернулся и улыбнулся спутнице. Та покачала головой:

– Мишель, ты учишься на юрфаке, в самом деле…

– Забудь, – вздохнул он, избавляясь от наигранной улыбки. – Ничего не будет.

– Но, Мишель, не стоило так из-за меня…

– Мадлен, – снова, но уже слабее улыбнулся он, – не думай об этом, я же говорю.

– Ты его знаешь? – спросила она.

– Нет, – мотнул головой он. – Впервые вижу.

– И что это было? Почему он…

– Мадлен, – с тенью раздражения в голосе повторил Мишель, – забудь. Ты ничего не видела, не слышала…

– Я поняла, – кивнула она. – Ты в порядке?

– В полном.

Она улыбнулась. Погладила Мишеля по плечу, поправляя смявшийся пиджак. С другой стороны раздался голос:

– Я все еще тут, к слову. Не мешаю?

Мишель обернулся. Покраснел. Тут же вернулся в роль:

– Я в курсе.

– Круто ты его.

– Спасибо, Венсан.

– Придурки, – всплеснула руками Мадлен. – Что крутого? Хотите вылететь из университета?

Она собиралась было продолжить возмущаться, но два укоризненных взгляда с двух сторон заставили ее замолчать. Она продолжила мягче:

– Мишель, ты ведь не хочешь потерять все, правда? Ты ведь не хочешь, да? Если не хочешь, то, я думаю, тебе пора заканчивать с драками и руганью. Тебе не хватает дисциплинарных…

– Постой, – вмешался Венсан, перебивая, – это практика. Знаешь, каждый юрист должен уметь драться.

– Зачем ему драться, – вздохнула она, – а? Он стрелять умеет. Это лучше всяких драк. Да, Мишель? Пришел в зал суда с пистолетом и решил все вопросы…

Мишель усмехнулся.

– Будущее нашей страны, мать твою… Мадлен, не иди в прокуратуру, пожалуйста, у тебя не лучшие мысли для госслужащего.

Венсан мотнул головой:

– А замечательная ведь идея.

Примерно так выглядела жизнь Мишеля чуть больше пятнадцати лет назад. Мишеля, тогда еще Депардьё, а не Флорана. История со сменой фамилии у него вышла на редкость странной, но об этом чуть позже.

Фамилию он поменял. Двумя именами из трех, данных матерью, полностью перестал пользоваться и вычеркнул как из документов, так и из жизни. Но привычки остались все те же.

При рождении Мишеля звали несколько иначе: в паспорте вырисовывалось красивое Michel François Gabriel Depardieu. Иронично, что при всей святости своего имени, человеком он не был святым совершенно. С юности Мишель находил утешение и решение всех земных проблем в выпивке, громких вечеринках и безумных приключениях. Кажется, что в свои тогда еще двадцать лет он успел испробовать все сорта безумия.

Мишель пробовал даже наркотики. Он при всем желании не смог бы вспомнить, что именно это было, но после них ему стало так плохо, что больше он к ним не прикасался.

Мадлен и Венсан все знали. Мадлен пыталась этому противостоять. Венсан же, напротив – во всем поддерживал друга, после этого мягко и ненавязчиво приводя его в чувство. Людьми они были совершенно разными, но Мишель любил их почти одинаково. Почему почти?

Потому, что в первый же день учебы на первом курсе Мишель по уши влюбился в девушку, сидящую в аудитории перед ним. По правде говоря, первым делом он влюбился в ее роскошные белокурые волосы, которыми она вечно попадала ему в лицо, когда решала сдвинуться с места. Вторым он полюбил ее голос. И только третьим в списке было ее лицо. Она обернулась, чтобы сделать ему замечание за то, что он слишком громко щелкает ручкой над ее ухом…

На следующий же день Мишель пригласил ее на свидание. Так и появилась Мадлен в его жизни.

Мишель вообще был личностью контрастной, если можно так выразиться. По ночам он пил и гулял, а по утрам просыпался с раскалывающейся головой праведным человеком. Сначала шел в университет, потом заходил в церковь…

Впрочем, иногда ему доводилось посещать и другие заведения.

– Месье, он назвал мою девушку шалавой. За такие слова и шею свернуть можно, не то, что нос сломать. Но я ведь этого не сделал. Я всего лишь ударил его в лицо. А то, что он нос сломал – это, простите, уже не мои проблемы.

– Месье Депардье, вы сломали человеку нос. На улице. Без видимой на то причины.

– Это была самооборона. Он вцепился мне в плечо, помял пиджак, который стоит как пять ваших зарплат, оскорбил мою девушку! Я, как мне помнится, упоминал в нашей беседе то, что я и моя девушка несколько раз и со всей вежливостью попросили оставить нас в покое, но человек этого не сделал. Разве не является логичным и понятным то, что я, всерьез испугавшись за безопасность своей девушки, использовал физическую силу?

– Месье Мишель Депардьё, я понимаю, что вас на юридическом учат красиво лапшу на уши вешать, но, будьте добры, практикуйте свои навыки не в полицейском участке.

– Ненавижу выпускников полицейской академии.

– Это взаимно. Но, знаете, работа – не лучшее место для выяснения личных отношений. Я повторю свой вопрос: зачем вы ударили человека в лицо, нанеся ему…

– Вред здоровью средней тяжести. Не надо повторять. Я по горло сыт. Я несколько раз объяснил причины и мотив своих действий. Если у вас в голове все еще не сложилась хоть какая-то картина произошедшего, то мне очень вас жаль. Нелегко, наверное, с такими навыками работается.

– Месье Депардьё, думается мне, что не вам говорить мне о навыках. Вас вообще не учили подобающему поведению? Вы же юрист, будущее нашей страны…

– Вот это аргументы.

– Вас что-то не устраивает?

– Да. Меня не устраивает то, что я сижу тут уже полтора часа, а вы все повторяете одно и то же.

– Вы, заметьте, делаете все то же самое.

– А мне нужно придумывать новую версию каждый раз, как вы повторяете свой вопрос?

– Нет, вам просто стоит ответить мне честно. Что сподвигло вас…

Мишель засмеялся. Откинулся на спинку стула, запрокинул голову назад и рассмеялся еще громче.

– Сподвигло… Матерь божья, что меня сподвигло? То, что мой отчим-алкоголик вцепился в меня на улице, оскорбил мою девушку и меня, испортил мне одежду и настроение? Слушайте, уважаемый, в последний раз, когда я пытался решить все вежливо, мне сломали ключицу. Вы предлагаете мне ждать, пока мне или моим друзьям сломают еще что-то? А, точно, это ведь ваше главное правило… Все в порядке, вас еще не убили, а как убьют – позвоните, да?

– Сочувствую, месье Депардьё.

– Сдалось мне ваше сочувствие. Вы меня отпускать собираетесь? У меня были грандиозные планы на вечер с моей девушкой…

Мишеля отпустили. Грандиозных планов не случилось.

Под грандиозными планами Мишель подразумевал ночь, проведенную вместе, но он уснул раньше, чем Мадлен появилась дома, а проснулся лишь тогда, когда телефон зазвонил уже раз, наверное, в десятый.

Мишель нехотя встал с кровати, доковылял до дребезжащего телефона и поднял трубку.

– Мишель Депардьё слушает.

Из трубки раздался взволнованный, уже на грани истерики голос:

– Живой, слава богу, живой! Мишель, отвечай на звонки сразу… Не об этом речь. Мишель, это я, Венсан. Тут такое дело… Мадлен в реанимации, одному богу известно, что с ней случилось, ее мать так громко рыдала, что я ничего не расслышал. Приезжай по адресу, я одеваюсь и тоже скоро буду.

Мишель спросонья не сразу даже понял, что за набор слов он только что услышал. Поразмыслил. Собрал что-то в голове. Задал первый вопрос, который пришел ему в голову:

– Что?

– Мишель, Мадлен, реанимация, Мадлен в реанимации, проснись!

– Твою налево!

– Да, Мишель, да!

– Господи, что ж мне делать?

– Включить мозги, вспомнить, что ты юрист, а не истеричка, собираться и бежать туда, куда я тебе сказал!

Включить мозги в два часа ночи оказалось задачей непосильной. Мишелю очень повезло, что одеваться и собираться ему не пришлось: уснул он в том же костюме, в котором сидел на допросе в полиции. Рубашка ужасно помялась, галстук расслабился и болтался петлей на шее, но накинутый сверху пиджак все же делал из Мишеля нечто, отдаленно напоминающее человека.

Он выбежал из квартиры, второпях закрыл дверь ключом и ринулся к дороге, надеясь поймать такси. Ночной город, что удивительно, жил еще громче и ярче, чем его брат, существующий при свете солнца. Такси Мишель поймал почти с первого раза.

На половине пути Мишель с ужасом осознал, что оставил очки дома, поэтому ближайшие несколько часов ему придется побыть жертвой слепоты. Странно, конечно, но о Мадлен ему вообще не думалось. Только о сне. Точнее, о желании поспать. И о забытых на обеденном столе очках. И о…

– Мишель!

Свежий воздух должен был привести Мишеля в чувство. Не вышло. Выйдя из машины и оглядевшись по сторонам, Мишель не заметил даже лучшего друга.

– Мишель, ты в порядке?

– А? Не знаю. Да, наверное…

Венсан положил руку ему на плечо, посмотрел в глаза и заговорил:

– Мишель, давай договоримся: без истерик, без импульсивных решений и без скандалов. Я знаю, что ты ее очень любишь, я понимаю, что ты переживаешь, но сейчас нам нужны чистый разум и хладнокровие. Решаем проблемы по мере поступления и не находим новые. Держимся вместе. Если тебе станет плохо – скажи об этом, нет никакого смысла в героическом терпении. И…

– Я понял.

– Отлично. Пойдем. Нет, секунду, нельзя в таком виде…

Он встал лицом к Мишелю, окинул его взглядом, а потом быстрым и четким движением затянул болтающийся галстук. Поправил воротник рубашки, разгладил руками самые заметные складки на ней, а в завершение всего пригладил Мишелю растрепавшиеся волосы. Кивнул:

– Так ты гораздо больше похож на человека, которому можно доверять.

– Угу.

– Пойдем.

Хоть Мишель и пообещал Венсану держаться в здравом уме, давалось ему это сложно. Венсан посмотрел на него, тяжело вздохнул и взял всю бумажную волокиту на себя. Мишель же просто сидел и без конца теребил крестик на шее, двигая его по цепочке из стороны в сторону. До него доносились только обрывки:

– … родители в другом городе… сейчас родственников тут нет, мы… да, они живут вместе, нет, не женаты. Он не в себе, переживает очень, я бы не хотел его сейчас нагружать документами… второй курс юридического… да, я понял. Хорошо, мы подождем.

Венсан вернулся к Мишелю. Посмотрел на него, покачал головой и тихо сказал:

– А я просил ее сегодня не засиживаться с подругами до поздней ночи…

– Венсан, – полусонно протянул Мишель, – сигареты не найдется?

– Нет.

– Но от тебя сигаретами пахнет. Жалеешь для друга, да?

– Идиот, – вздохнул Венсан, – вытаскивая пачку сигарет из кармана. – Возьми одну и иди на улицу.

Мишель поднялся, вытащил из раскрытой пачки две сигареты и, пошатываясь, ушел. Венсан остался один.

На улице дул холодный, отчасти даже отрезвляющий своим холодом, ветер. Мишель стоял у входа в больницу и курил, разглядывая проезжающие мимо машины, качающиеся на ветру деревья, куда-то спешащих людей…

Сначала он стоял молча и неподвижно. Закончилась первая сигарета, догорела вторая…

Ничего не изменилось. Дул ветер, гудели машины и бежали люди.

Мишель опустился на что-то каменное: то ли на ограждение, то ли на скамейку. Обессиленно согнулся пополам и уткнулся лицом в колени. С минуту пытался сдержаться, но не смог. Заплакал.

Он и сам-то не знал, почему плачет и зачем, но остановиться не мог. Думалось ему, что зрелище это, наверное, просто убогое: будущий адвокат, а это, конечно, было написано у него на лбу, ревет на улице и не может замолчать. Каково было его удивление, когда он, подняв голову, обнаружил, что всем вокруг наплевать! И от этого вдруг стало еще обиднее, еще хуже, и Мишель снова разрыдался, теперь уже думая не о собственном позоре, а о том, как, черт возьми, жесток и несправедлив мир.

Когда глаза покраснели от бесконечного вытирания слез, Мишель понял, что пора заканчивать. Поднялся с того, на чем только что сидел, поправил одежду и волосы, сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь выровнять сбившееся дыхание, натянул на лицо выражение каменного спокойствия, а потом уверенно шагнул к дверям больницы.

Венсан удивился.

– Что с тобой? Почему так долго?

Мишель слабо улыбнулся, сел рядом и ничего не ответил. Венсан переспрашивать не стал: просто молча похлопал друга по плечу и снова уставился в одну точку.

Спокойствия Мишеля надолго не хватило. Уже через десять минут он подскочил, как ужаленный, а потом принялся наматывать круги по коридору, теребя то крестик на шее, то воротник рубашки, то и то, и другое одновременно. Венсан изредка отвлекался на него, смотрел, а потом снова принимался гипнотизировать взглядом стену.

Потом у Мишеля силы закончились. Он снова сел, закрыл лицо руками, посидел минут десять молча и неподвижно, а потом снова поднялся и стал ходить из стороны в сторону. Потом снова сел. Встал, походил, сел, встал, снова сел…

– Мишель.

– А?

– Выкарабкается. Сильная.

Мишель затравленно посмотрел на Венсана, опустил глаза, с силой потер их руками и прошептал:

– Господи, возьми меня вместо нее, возьми меня…

Ночь в больнице прошла тяжко. Мишель хотел спать, но уснуть не мог. Венсан старательно разлеплял слипающиеся глаза, ходил в магазин за кофе и пил по три порции в одной чашке три раза за ночь, еще раз десять выходил покурить…

Только к восьми утра на горизонте появился врач. Мишель подскочил и вытянулся во весь рост, готовясь слушать. Венсан просто тихо поднялся и вопросительно посмотрел на врача.

– Ее жизни ничего не угрожает, – выдохнул врач. – Состояние стабильное.

Мишель пошатнулся, потянулся к стене, надеясь за нее ухватиться, а потом упал без сознания.

Продлился обморок недолго. Уже через тридцать секунд Мишель начал приходить в чувство, а побелевший от ужаса Венсан наконец-то снова стал походить на самого себя. Он испуганно смотрел на друга и с облегчением понимал, что тот жив и даже почти здоров.

Мишель простонал с полузакрытыми глазами:

– Башка раскалывается…

Венсан опустился на корточки рядом с ним, как-то очень заботливо погладил его по волосам и заверил:

– Все пройдет.

– Не надо меня лапать, – выдавил Мишель.

Венсан опешил:

– Лапать? Друг мой, я тебе волосы с лица убираю.

– Не надо меня трогать. Только Мадлен… Мать твою за ногу, – вскрикнул он, резко открыв глаза, – Мадлен! Мадлен, – повторил он, приподнимаясь на локтях и поворачиваясь к врачу, – она же живая, да, она не умерла? С ней все будет хорошо? А когда ее выпишут?

– Месье, успокойтесь. Вам не стоит нервничать.

– Умерла, да?

– Нет, она жива. Вам не нужно переживать.

– Храни вас Господь. Скоро ли я смогу ее увидеть?

– Вам придется немного подождать. Но скоро, относительно скоро.

– Она в порядке? С ней все будет хорошо?

– С ней все будет хорошо, если вы будете рядом. Обойдитесь без гиперопеки, но не оставляйте ее одну. Ей нужна будет ваша забота и поддержка.

Мишель сел. Посмотрел на Венсана, взял его за руку и не без труда поднялся на ноги. Поинтересовался, опираясь на плечо друга:

– Вы не обо всем мне говорите, да? Есть что-то еще, о чем я должен и не должен одновременно знать?

Мужчина кивнул:

– Вы весьма проницателен, месье…

– Депардьё.

– Месье Депардьё. Да, есть еще кое-что, но я вряд ли могу рассказывать об этом вам.

Венсан вмешался:

– Они живут вместе. Не думаю, что сейчас между ними должны быть какие-то недомолвки. Месье Депардьё должен знать и видеть всю картину, чтобы позаботиться о мадемуазель Бертье со всем пониманием ее нынешних обстоятельств.

– Месье Готье, – вздохнул врач, – при всем уважении, я вас прекрасно понимаю, но ничего без согласия пациентки рассказать не могу. Я не имею права. Все, что я могу вам сказать – ей будет очень сложно. А вы, в свою очередь, должны будете дарить ей любовь, поддержку и внимание. Ей всего двадцать лет, у нее впереди еще вся жизнь. Не дайте ей ее потерять.

Венсан с горечью задал последний вопрос:

– Куда стреляли?

– Куда стреляли – следствие покажет.

– А рана? – тише прежнего уточнил Венсан.

– В нижней части живота.

Венсану немалых усилий стоило удержать лицо и добежать до туалета, не разрыдавшись в голос. И только над раковиной, в которую с шумом бежала вода из крана, он позволил себе разреветься.

Мишель молча сидел в коридоре и крутил в пальцах зажигалку.

Наступило утро.

***

– Ну почему я не могу ее увидеть? Мне бы просто одним глазком, хотя бы на секундочку на нее взглянуть, я переживаю, я всю ночь тут сидел, ждал, я даже проходить не буду, только увидеть, убедиться, что она жива, она в порядке…

– Месье, – попыталась успокоить Мишеля медсестра, – чуть позже.

– Вы мне уже три часа говорите…

– Мишель, – прервал его Венсан.

– Что, Венсан? – обернулся Мишель. – Почему я не могу ее увидеть, почему? Я переживаю, я волнуюсь, я хочу…

Венсан покачал головой:

– Я тоже, Мишель. Не разводи истерику. Она жива, понимаешь? Ты понимаешь? Она жива, она будет жить, ей просто нужен отдых…

– Они все о чем-то молчат, – воскликнул Мишель, – Венсан, они все что-то скрывают, мы знаем не все!

– Мишель, – положил руку ему на плечо Венсан, – ты просто устал. Давай мы сходим куда-нибудь поесть, ты посидишь, придешь в себя…

Мишель сбросил его руку с плеча.

– Я хочу увидеть Мадлен, а они не позволяют.

Венсан тяжело вздохнул.

– Мишель, она не хочет видеть тебя. Она. Не они запрещают. Она не хочет.

– Что за бред?

Венсан отвернулся к стене. Попытался объяснить:

– Она не хочет, нет, она хочет, но она не может видеть тебя. Сжалься, пойми ее, ей больно, ты и представить себе не можешь, как ей больно сейчас! Она ведь не со зла, не из вредности, она очень хочет увидеть тебя поскорее, обнять, но не может. Потерпи немного, Мишель, давай просто пойдем и поедим где-нибудь, это поможет тебе успокоиться. Ну скажи, как ты пойдешь к ней такой нервный? Ей крепкое плечо нужно, на которое опереться не страшно, а не уставший и ослабший ты. Пойдем, Мишель…

Мишель оборвал его на полуслове:

– Да что с ней, черт возьми, такое?

Венсан тяжело вздохнул.

– Пойдем отсюда.

– Я…

Венсан взял его под локоть.

– Мишель, пойдем.

Медсестра неловко улыбнулась Венсану в знак благодарности. Венсан ответил ей легким кивком головы, а потом поспешно вытащил Мишеля сначала из этого удушающего коридора, а потом и на улицу.

Мишель плелся за Венсаном и ничего не говорил. Венсан же, в свою очередь, заботливо придерживал друга под руку и уводил его как можно дальше от злосчастной больницы.

Когда страшное место скрылось за деревьями, Венсан остановился и повернулся лицом к Мишелю. Посмотрел на него со всей серьезностью, а потом сказал:

– Соберись, Мишель.

– Ясно все с тобой.

– Что хочешь поесть?

Мишель покачал головой:

– Мясо. И вино.

Венсан отрезал:

– Никакого вина.

– Венсан, ты такая сволочь, если б ты только знал…

– Поверь, я знаю. Мясо можно. Но без вина. Идем?

– Если ты заплатишь.

– Ставишь условия? Отлично. Заплачу только в том случае, если ты безоговорочно будешь делать все, что я тебе скажу.

Мишель впервые за долгое время улыбнулся:

– Звучит немного неприлично.

– В твоей голове столько грязи, Мишель…

– В твоей побольше будет.

За перепалками и спорами о бессмысленном и бесполезном Мишель с Венсаном дошли до ресторана, где сели в самое тихое и укромное место, какое только смогли найти. От запаха еды у Мишеля закружилась голова. Только тогда он понял, что его чуть ли не наизнанку от голода выворачивает.

Мясо было вкусным и прекрасно приготовленным, но больше четверти куска Мишель не осилил. Венсан вообще ничего не ел и только пил кофе.

Повисла тишина.

4

– Ешь, Мишель. Мне пришлось дать небольшую взятку кое-кому, чтобы мне разрешили пронести в больницу свою еду, поэтому я буду очень разочарован, если ты съешь один кусочек и скажешь, что тебе хотелось чего-то другого, а чего – ты и сам не знаешь.

– Адвокат Венсан Готье пал до взяток… Спасибо.

– Говорит человек, которому дать взятку – раз плюнуть. Мне пришлось переступить через свою гордость.

– Все бывает впервые.

– Замолчи. Мне не отмыться теперь.

– Вкусно. Оно того стоило. А с вином не получилось?

– А я и не пытался.

– Почему?

– Ты действительно идиот? Или прикидываешься, потому что внимания не хватает?

– Тебе виднее.

– Не говори с набитым ртом. Дурной тон.

– Да в жопу этот тон.

– Не ругайся, кому говорю?

– В тебе материнский инстинкт взыграл?

– А как иначе? Смотрю на тебя и жалко становится.

– Венсан, сука…

– Не ругайся!

– Да чтоб тебя!..

Венсан прыснул:

– Тридцать пять лет человеку, а он!..

– Венсан, ради бога, ты можешь хотя бы один день в году не напоминать мне о возрасте? Тебе тоже тридцать пять, но я ведь тебя уважаю, молчу, не давлю на больное! Несправедливость.

– А мне кажется, что я с возрастом только хорошею. Прекрасное число – тридцать пять.

– Ты подожди еще пару лет, Венсан, подожди немного.

– Мишель, до сорока лет еще юность и молодость.

– Скажи еще, что детство.

– Младенчество.

Мишель улыбнулся и вдруг выдал:

– Никогда тебе не говорил, но я чертовски тебя люблю.

Венсан всплеснул руками:

– Господи боже, ты не в себе. Сходишь с ума или умираешь?

– Схожу с ума и умираю от любви к тебе.

– Мишель, захлопнись, иначе я скажу врачу, что ты неадекватно себя ведешь.

– Молчу.

– Молчи.

На несколько долгих секунд воцарилась тишина. Потом Мишель снова заговорил:

– И много людей видели этот позор?

Венсан развел руками:

– Ну, достаточно. Первой увидела Мадлен, потом я, потом на крики ее все сбежались. Половина вообще подумала, что ты коней двинул, учитывая цвет и количество крови на полу. А, кстати…

– Не пугай.

– Ты зачем своей бывшей жене в любви признался?

Мишель подскочил. В глазах потемнело, в висках предательски заныло…

– Мишель!

– Почему ты не закрыл мне рот, Венсан, почему? Черт, да можно было и убить на месте, почему ты дал мне это сказать…

– Не истери, а то правда врача позову.

Мишель застонал, опустился обратно на подушку и закрыл лицо руками.

– За что, за что мне все это…

Венсан покачал головой, посмотрел на Мишеля и сочувственно напомнил:

– Ну, всякое бывает. Мало кто слышал, что ты там ей говоришь.

Мишель очень тяжело вздохнул и ничего не сказал.

Венсан поглядел на него еще немного, а потом с явным расстройством сообщил:

– Мишель, мне пора.

Мишель повернулся к нему, посмотрел сначала серьезно, а потом расплылся в улыбке и ответил:

– Иди, конечно.

– Не прощаемся, – напомнил Венсан.

– Не прощаемся, – подтвердил Мишель. – Удачи в суде.

В больнице было скучно, несмотря на ежедневные визиты Венсана. Возвращение домой спустя несколько дней было поистине долгожданным и невероятным. Как только Мишель вошел в дверь квартиры, Мари набросилась на него с объятиями, едва не сбив с ног. Мишель, еще с трудом удерживающий равновесие, крепко обнял ее в ответ и прижал к себе своими ослабшими за несколько дней руками.

Она прошептала, прижимаясь к нему и всхлипывая:

– Мишель, я соскучилась. Мне показалось, что ты не вернешься. Я испугалась, я…

Он погладил ее по голове и убедил:

– Моя хорошая, я всегда к тебе возвращаюсь. Я никогда не уйду и никогда тебя не оставлю.

– Пообещай, – вздохнула она, подняв глаза на него. – Пообещай, что больше не будешь так делать. Мне было очень страшно.

– Обещаю, – слабо улыбнулся он. – Прости меня.

Она потянулась пальцами к его виску, заклеенному пластырем. Спросила:

– Больно?

– Самую малость, – успокоил ее Мишель. – Все уже почти зажило.

– И от чего это, Мишель?

– Да так, – отмахнулся он, – немножко поранился. О перила лестницы.

– Врать нехорошо, Мишель.

– Я правда поранился о перила лестницы. Не страшно. Ты-то как, Мари? Три дня без меня… Как ты, моя хорошая?

Она улыбнулась. За руку довела его до дивана, заботливо усадила, а потом устроилась рядышком, положив голову ему на грудь. Заговорила тихо:

– Венсан приходил. Он сказал, что с тобой кое-что приключилось и тебе нужно будет полечиться несколько дней в больнице, но я ему не поверила и начала плакать. Я подумала, что ты умер, а он меня обманывает, чтобы я не плакала.

Мишель с горечью посмотрел на сестру и сумел вымолвить лишь только:

– Прости меня, ma chérie.

– Ладно, – улыбнулась она со всей своей детской нежностью. – Мишель, ты какой-то грустный. Все хорошо?

Он убедительно кивнул:

– Все хорошо, Мари. Тебе не о чем переживать. Ты не голодна?

Она посмотрела на него и покачала головой:

– Нет, я поела. А ты? Тебя там кормили?

– Венсан позаботился обо мне и принес мне вкусной еды. Не беспокойся.

– Венсан – хороший человек.

– Это точно.

Они ненадолго умолкли. Потом Мари снова заговорила:

– Mon chéri, я соскучилась по Мадлен. Почему она ко мне не приходит? Она говорила, что любит меня…

Мишель сглотнул. Поразмыслил с минуту. Потом ответил неловко:

– Солнышко, у Мадлен очень много работы. Знаешь, она ужасно занята…

Девочка погрустнела.

– Но ты ведь тоже много работаешь. И Венсан. Но он приходит, ты приходишь, а она – нет… Скажи мне, Мишель, она меня больше не любит?

Мишель замялся. Посмотрел на Мари, покачал головой и уверенно заявил:

– Она тебя очень сильно любит.

Девочка молча кивнула. Прошептала:

– Я хочу ее увидеть.

Мишель тяжело вздохнул, из последних сил улыбнулся и заверил:

– Все будет, ma chérie. Все будет.

5

– Мадлен, Господи, живая, живая, живая, боже мой, Мадлен…

Она смотрела на него красными от слез глазами и молчала. Он рыдал, смотрел на нее от двери и без устали повторял:

– Живая, живая…

Она не шевелилась. Только лежала и смотрела, смотрела на него…

Взгляд у нее был тяжелый. Карие глаза стали почти черными. Под ними залегли темно-фиолетовые круги. Она смотрела на него, не отрываясь.

Он не выдержал. Бросился к ней, обнял за плечи, прижал к себе и принялся усыпать поцелуями ее шею и лицо, без конца повторяя:

– Я тебя люблю, я тебя так сильно люблю, спасибо, что выжила, спасибо, что осталась со мной, я так сильно тебя люблю, я…

– Мишель, – прошептала она, безвольно лежа в его объятиях, – Мишель…

Он ее не слышал. Продолжал целовать, гладить по волосам и шептать:

– Моя любимая, моя хорошая, моя сильная…

– Мишель, – повторила она громче.

– Пожалуйста, не оставляй меня, я тебя так люблю, я так люблю, Мадлен, я…

– Мишель! – завизжала она, вырываясь из его объятий. – Убирайся! Убирайся, уходи, не смотри на меня, не думай обо мне! Нет меня, Мишель, нет меня!

Он отшатнулся. В ужасе посмотрел на Мадлен. Она дрожала. Он прошептал:

– Мадлен, прошу…

Она закрыла лицо руками.

– Найди себе нормальную девушку, люби ее, целуй ее, спи с ней! Не со мной! Нет меня больше, нет меня, умерла, нет…

Она вцепилась руками в свои волосы и жалобно заплакала. Никогда прежде Мишель не видел ее такой.

Недолго думая, Мишель наклонился к ней, крепко ее обнял, не давая ей вырваться, а потом, вдруг взяв себя в руки, потребовал, будто это могло что-то изменить:

– Немедленно расскажи мне, кто и что тебе сделал. Кто сделал тебе больно?

Она начала озираться по сторонам, что-то и кого-то выискивать, а потом вскрикнула, указывая рукой на врача:

– Они!

Мишель уточнил, поглаживая ее по волосам:

– Что они с тобой сделали, моя хорошая?

Мадлен разрыдалась в голос, рухнув в объятия Мишеля. Воскликнула:

– Они все вырезали, Мишель! Никакого секса, никаких детей, ничего, они все у меня забрали! Мне двадцать, Мишель, мне двадцать, а они все у меня забрали! Я знаю, ты меня разлюбишь, я знаю, я тебя не виню, Мишель…

Мишелю пришлось очень больно, до крови прикусить губу, чтобы не разрыдаться вместе с плачущей Мадлен, хоть ему и хотелось. Он обнял ее крепче прежнего и принялся объяснять:

– Мадлен, не говори так. Я люблю тебя. Люблю, слышишь? Вот просто люблю – и все. Мне ничего от тебя больше не надо, ты только живи. Этого достаточно, мне ничего от тебя не нужно, я тебя люблю…

– Нет, – продолжала сопротивляться она, – ты любил женщину, а я никакая не женщина теперь. Не женщина я… Мишель, давай расстанемся, давай ты сейчас развернешься и уйдешь, давай я не буду обрекать тебя на страдания… Пожалуйста, давай расстанемся.

– Нет, – отрезал он, – я никуда не уйду, и, тем более, тебя не брошу.

– Мишель, – прошептала она, задыхаясь от слез, – тебе нужна нормальная девушка, с которой ты будешь спать, которая родит тебе ребенка. Ты молодой, здоровый, ну пожалуйста, прошу, услышь меня, уйди, оставь меня…

Он раздраженно отрезал:

– Мадлен, возьми себя в руки. Я не собираюсь тебя бросать только потому, что ты не сможешь родить ребенка.

Она всплеснула руками:

– Мишель, идиот, не в этом ведь дело! Тебе женщина нужна, а не я, я…

Мишель выпустил ее из своих объятий. Она подняла на него свои красные и опухшие глаза. Разрыдалась с новой силой. Мишель взял ее за плечи, посмотрел ей в глаза и заверил:

– Мадлен, ты родилась женщиной, ты до конца дней своих ей и останешься. Ты – прекрасная, очаровательная, умная, сильная девушка. И я тебя люблю.

– Мишель, – пробормотала она, снова прижимаясь к нему, – меня изуродовали, меня…

– Тише. Тише, не надо плакать, потом голова разболится. Мадлен, ты помнишь, как мы начали встречаться? Нет? Я напомню. Твой отец избил тебя до полусмерти, у тебя половина лица в крови и синяках была, ребро сломано, одежда помята… Ты позвонила мне, я приехал, чтобы забрать тебя, и ты спросила, нравишься ли ты мне такой. Помнишь, что я тебе сказал? Мне нравишься ты, а какая ты – это уже значения не имеет. Тогда ты сказала, что это хорошо и ты согласна со мной встречаться. Ты пойми, мне плевать, блондинка ты или брюнетка, худая или толстая, высокая или низкая, здоровая или больная, сильная или слабая, я люблю тебя, Мадлен, не твой вид, не твою одежду, не твое здоровье, я тебя люблю. Не сможешь родить ребенка? Переживем, справимся, все у нас еще будет, это ведь не конец жизни…

Она ничего ему не ответила. Только продолжила всхлипывать, уткнувшись носом в его плечо.

В коридоре раздался шум. Дверь распахнулась. В дверях появился мужчина очень грозного вида, от одного взгляда на которого Мадлен сначала покраснела, потом побледнела, а после и вовсе стала какой-то серо-зеленой. Мишель обернулся на шум, не выпуская Мадлен из объятий, и обомлел. Мужчина смотрел на него.

– Здравствуйте, – выдавил Мишель, поднимаясь с колен и без желания отпуская Мадлен.

– Здравствуйте, – процедил мужчина, поглядывая на Мадлен и одним взглядом заставляя ее сжаться и почти с головой залезть под одеяло. – Могу я попросить оставить нас наедине?

– Нет, – раздался голос врача. – При всем уважении, месье Бертье, это невозможно. Мадемуазель после операции.

Мужчина обернулся.

– Мальчишку-то хоть уведите.

Врач покачал головой:

– Я не могу его увести. Попросите месье Депардьё об этом сами.

– Депардьё? – поинтересовался мужчина. – Отца как зовут?

Мишель скривился. Имя отца ему произносить не позволялось. Он отрезал:

– У меня нет отца.

– А, – вздохнул мужчина, – нет… Что ж, простите. Могу я попросить вас покинуть помещение? Мне нужно переговорить с дочерью.

Несмотря на мягкую формулировку, шансов остаться у Мишеля не было. Месье Бертье, казалось бы, спрашивал, но на деле – просто ставил очередное условие. Мишель кивнул, кинул полный сожаления взгляд на девушку, мысленно желая ей удачи, а потом вышел и почти сразу без сил рухнул на руки Венсану.

– Как она, – начал задавать вопросы он, – как себя чувствует? Как ты? Мишель, бог ты мой, ты же на ногах не стоишь! Что с тобой?

– Принеси чего-нибудь сладкого, – попросил Мишель вместо объяснений.

– Мишель, тебе плохо?

– Нет, – огрызнулся он, – мне очень хорошо. Если ты не хочешь, чтобы я упал в обморок второй раз за день, принеси мне, пожалуйста, сладкого.

– Одну секунду. Сядь, сейчас все будет.

Мишель сел. В глазах плыло, и на секунду ему даже показалось, что он снова теряет сознание, но громкий крик вырвал его из этого состояния. Кричал мужчина.

– Как тебе не стыдно? Имей совесть, черт тебя подери, имей совесть! Шляешься черт знает где, одеваешься как шлюха, а потом удивляешься, что к тебе под юбку лезут!

– Папа, я была в брюках, папа…

– Не шмыгай! Говори нормально! Сядь ровно, смотри мне в глаза! Позор, боже, какой позор – иметь такую дочь…

– Папа, мне больно. Не кричи, пожалуйста, у меня болит голова, когда ты кричишь.

– Плевать мне, Мадлен! Позор, нет у меня других слов! Единственный ребенок в семье, наша последняя с матерью надежда… И не может иметь детей! Не может, сука, родить ребенка! Двадцать лет, а уже не может! А все почему? Потому, что шляешься по ночам, сволочь ты такая, как проститутка, накрашенная, разодетая…

– Папа!

– Не называй меня папой! Как дитя малое, в самом деле! Надо отвечать за свои поступки!

– Папа, почему ж ты так меня не любишь? Он полез руками к моей груди, я оттолкнула его, сказала, чтобы он отстал от меня, он не отстал, я ударила его каблуком в колено, а он выстрелил, я же не знала, папа… Я жива, разве не это главное?

– Кто вбил тебе в голову, что твоя жалкая жизнь имеет какое-то значение? Ты не сделала ничего для мира, для страны, для семьи, и не сделаешь уже. Ты не можешь родить ребенка, Мадлен, ты даже не можешь родить ребенка, о чем может идти речь? Это тот мальчишка убедил тебя в том, что ты такая важная и нужная? Он? Важной и нужной ты станешь тогда, когда что-нибудь сделаешь для окружающих, а пока ты – никчемный кусок плоти!

Тон Мадлен поменялся. Она звучала, как капризный ребенок.

– Я верю Мишелю. Мишель меня любит, а не ты. Мишель прибежал сюда первым и всю ночь ждал тут, без еды и без сна, а ты не удосужился даже позвонить.

Вместо ответа последовал звук удара. Мадлен вскрикнула. Раздался второй мужской голос, очевидно, принадлежащий врачу:

– Месье Бертье, вы с ума сошли? Разговор окончен, поговорите дома. Я попрошу вас выйти.

Раздались шаги. За ними – женский крик.

– Я не вернусь, не вернусь никогда, я умру лучше, чем вернусь к тебе! Может, тогда ты поймешь, что моя жизнь все-таки чего-то стоила!

Шаги прекратились. Об пол со звоном разбилось что-то стеклянное. У Мишеля перехватило дыхание от ужаса.

– Месье Бертье, уходите, пока я не позвал охрану!

Мишель провалился в забытье. Он слышал, как со скрипом открылась дверь, как щелкнули каблуки по полу, как разрыдалась Мадлен, как бегом вернулся Венсан…

6

– Мишель!

Мишель нехотя открыл глаза. Солнечные лучи неприятно ударили в лицо.

– Мишель! – снова позвал его по имени кто-то, аккуратно трогая за плечо.

Он решил сделать вид, что ничего не слышит. Хотелось спать.

– Мишель! – рявкнул кто-то у него над ухом и больно впился в плечо ногтями.

Мишель подскочил. Оглянулся. Замер.

На него сверху вниз смотрела Мадлен, кажется, напуганная и раздраженная одновременно. Она стояла, уперев руки в бока, и, очевидно, ждала каких-то объяснений.

– Что ты здесь делаешь? – хрипло поинтересовался Мишель, поправляя задравшиеся рукава рубашки. – Откуда ты взялась?

Мадлен всплеснула руками, явно не находя приличных слов. Лицо у нее было белое от злости. Ее трясло. Мишель не мог оторвать от нее взгляда.

Вдруг из ниоткуда появилась Мари, аккуратно села рядом с Мишелем, обняла его двумя руками за шею и тихо попросила:

– Mon chéri, ты ее очень разозлил. Просто извинись.

– За что? – удивился Мишель, все еще не понимая до конца, что происходит.

– Действительно, – воскликнула Мадлен, – действительно, мэтр Флоран! Мишель, у тебя есть хоть немного мозгов? Ты знаешь, что люди должны хотя бы иногда ими пользоваться? Ты понимаешь, что за тебя люди переживают? Ты выписался из больницы весь никакой, шатающийся и бледный, сказал, что завтра придешь на работу и обязательно будешь на связи, а потом исчез, черт возьми, на сутки! Не пришел на работу, не ответил ни на один звонок Венсана, а он, на минуточку, звонил тебе больше пятидесяти раз! Венсан на работе, у меня единственный выходной, и я, дура, трачу его на то, чтобы убедиться, что ты жив, еду сюда, нарушаю все свои правила и принципы, открывая дверь своим ключом, который по нелепой случайности забыла тебе отдать, а ты, мать твою, спишь! Спишь! Я рехнусь с тобой, Мишель, ты сводишь меня с ума. Поверить не могу…

Мишель посмотрел на нее, потер глаза и тихо, сдавленно сказал:

– Прости.

– И это – все, что ты мне скажешь?

– Угу, – бросил он и снова без сил лег на диван.

Мадлен, кажется, была готова убить его, но в присутствии Мари этого делать не стала. Посмотрела на Мишеля, покачала головой…

– Так плохо?

Он отмахнулся:

– Не плохо мне. Я просто спать хочу.

– Не плохо ему… Бред собачий. Ты ел когда последний раз?

– В больнице.

– Господи, – вздохнула она, – за что мне все это… Мари, – Мадлен резко сменила тон на доброжелательный, – пойдем на кухню, покажешь мне, что и где лежит.

– Хорошо, – кивнула Мари. – А Мишеля точно можно оставлять одного? Я все это время за ним приглядывала, переживала, он так долго и плохо спал…

– Можно, – успокоила ее Мадлен. – С ним все прекрасно будет. Иди на кухню, я сейчас подойду.

Мари послушно удалилась. Мадлен осталась наедине с Мишелем.

– Спишь?

Мишель не ответил. Она заметила, что он не спит, но ничего не сказала. Взяла плед, аккуратно укрыла им Мишеля, потрепала его по волосам и съязвила напоследок:

– Спи, дорогой, спи. И зачем я только это говорю, ты же все равно меня не слышишь…

Она вышла из комнаты, прикрыла дверь и зашла в кухню. С большим удивлением она заметила, что и там ничего не поменялось: все лежало на своих законных местах. Ее это и порадовало, и позабавило, и огорчило одновременно, но она промолчала и занялась готовкой.

Мари спросила между делом:

– Почему тебя так долго не было?

На секунду Мадлен растерялась. Потом спохватилась и сказала:

– Работы много было. Ты же знаешь, что у меня работа еще сложнее, чем у Мишеля и Венсана.

– Ты ее любишь? – со всей своей детской простотой поинтересовалась Мари.

Мадлен пожала плечами:

– Не знаю. Хороший вопрос.

Мари вздохнула:

– Мишель говорит, что у него очень сложная работа, но он очень сильно ее любит. Кем он работает, кстати? Я снова забыла, глупая…

Мадлен положила руку ей на плечо. Она слишком часто называла себя глупой.

– Не глупая ты. Адвокатом. Он людей защищает.

– Как полицейские? – уточнила она.

– Почти, но не совсем.

– Я в фильме видела, что полицейских убивают. Мишеля на работе никто не убьет?

Мадлен поперхнулась.

– Мари, что за фильмы ты смотришь? Нет, Мишеля никто не убьет. Об этом тебе точно переживать не стоит.

– Что с ним такое на работе делают, что он возвращается и ему так плохо?

– Мари, – засмеялась Мадлен, обнимая ее, – я скучала. Знаешь, работа – штука тяжелая. У нас с Мишелем такая работа, где мы должны очень много думать. А это, знаешь ли, утомляет. Думать, считать, предполагать, искать… Короче, Мари, никогда не становись юристом. Не повторяй моих ошибок.

– Хорошо, – кивнула Мари. – Хорошо.

По дому поплыл запах свежей еды. Мадлен улыбнулась. Повернулась к Мари и спросила:

– Вкусно пахнет?

– Очень, – кивнула Мари. – Ты вкусно готовишь. Обожаю твою еду.

– Я тоже ее люблю, – вздохнула Мадлен, – ты даже не представляешь, как сильно… Но я так редко готовлю из-за работы, что иногда даже забываю, как хорошо я это делаю.

– А Мишель вообще не готовит. Он даже не ест. Только спит и работает.

– Правда?

– Да. Знаешь, его вообще дома почти не бывает. Он возвращается ночью, ложится на диван или, если получится, в кровать, даже не переодевается, засыпает и встает рано утром, пьет кофе, собирается позавтракать, но никогда не успевает, а потом снова уходит. Я по нему скучаю, Мадлен…

Мадлен покачала головой. С легкой грустью посмотрела на девочку и спросила, продолжая помешивать еду на плите:

– Ты его любишь?

Мари засмеялась.

– Да. Как же я могу его не любить? Он ведь мой брат.

– Я тоже, – прошептала Мадлен, снимая кастрюлю с плиты. – Я тоже его люблю. Ты только не говори ему, это… Секрет, ладно? Между нами, девочками.

Мари загадочно улыбнулась.

– Я знаю. Люди заботятся о тех, кого любят.

– Ты ему не скажешь?

– Нет.

– Пообещай.

– Обещаю.

– Спасибо, Мари.

– Мадлен, можно спросить?

– Конечно, солнышко.

– Почему это – секрет? Что плохого в том, что ты его любишь? Мишель говорит, что любовь – это благословение. Разве любить – это не хорошо? И что такое благословение, кстати? Красивое слово.

Мадлен задумалась, даже не расслышав последний вопрос. Вздохнула:

– Не знаю, Мари. Не знаю. У взрослых людей часто бывают проблемы, которые они сами себе придумали и решили, что ничего не могут с ними поделать.

Мари развела руками:

– Странные вы, взрослые… Все так просто – подойди, обними, скажи, что любишь…

Мадлен кивнула, продолжая возиться с едой:

– Да, Мари. Знаешь, чем старше мы становимся, тем меньше начинаем говорить. Когда я была маленькой, я рассказывала маме обо всем на свете, бесконечно признавалась в любви… А потом я выросла. И маме ничего не рассказывала больше. Знаешь, я так давно не говорила ей, что ее люблю. Я вообще людям давно не говорила, что их люблю. Если люблю вообще.

Мари развела руками:

– Скажи Мишелю. Тебе станет лучше. И ему тоже. Может, болеть перестанет.

Мадлен замолчала. Отвернулась, тяжело вздохнула и выдавила:

– Обязательно, Мари.

Потом повернулась. Улыбнулась. Разложила еду по тарелкам, продолжая так же слегка улыбаться, усадила Мари за стол, а сама взяла тарелку и отправилась в другую комнату. Поставила ее на журнальный столик, опустилась на край дивана и осторожно потрогала Мишеля за плечо:

– Просыпайся.

Он нехотя открыл глаза, посмотрел на нее с минуту молча, а потом сел, держась за голову и продолжая рассматривать. Она не выдержала первой. Спросила с тревогой:

– Тебе лучше?

Он пожал плечами:

– Да мне плохо и не было.

– Мишель, – уже почти взмолилась Мадлен, – не будь дураком.

Он улыбнулся. Ничего не ответил. Мадлен прикоснулась ладонью к его лбу и тут же отдернула ее, словно ошпарившись. Выругалась.

– Я остаюсь.

– Что? – не понял Мишель.

– Я остаюсь, – повторила она. – Попрошу отгул.

– Не надо, – вдруг воспротивился Мишель. – С твоей-то должностью…

– Мишель, – вздохнула Мадлен, – давай я лучше возьму отгул по причине твоей болезни, а не твоих похорон?

Он помотал головой:

– Проблем не оберешься, Мадлен. Умоляю, выброси эту бредовую идею из своей умной головы. Со мной ничего не случится. Люди от температуры уже сто лет не умирают.

– А от травм головы и артерий – умирают, да еще как.

– А ты боишься, что я умру?

– Мишель, не начинай.

– Как скажешь, дорогая.

– Мишель.

– Хорошо.

– Поешь. Организму нужны силы.

– Мадлен, я спрошу?

– Спрашивай.

– Ты всегда так быстро и легко меняешь свое мнение?

– Не понимаю, о чем ты.

Мишель развел руками. Слабо улыбнулся, словно давалась ему эта улыбка с огромным трудом, а потом процитировал:

– «Ты, Мишель, самая большая ошибка в моей жизни. Не знаю, что я в тебе нашла, за что полюбила, но я ошиблась, и сейчас я ошибку исправляю, я ухожу, я жалею, так жалею, что ты появился в моей жизни…»

Мадлен сжала губы в тонкую линию и отвернулась. Процедила, старательно копируя интонацию Мишеля:

– «Ты – пустое место для меня, и даже если я встречу тебя на улице, я молча пройду мимо.»

– «Ты мне отвратителен, я не хочу иметь с тобой ничего общего…»

Она резко встала, отошла к окну и судорожно втянула свежий воздух. Скрестила руки на груди, повернулась к Мишелю и попросила:

– Мишель, замолчи. Все в прошлом. Ты тоже наговорил мне немало гадостей.

Он не ответил. Взял сигарету, подошел к тому же окну и закурил. Мадлен ахнула:

– Ты снова куришь?

Он угрюмо кивнул:

– Год как.

Мадлен раздраженно напомнила:

– Тебе нельзя, Мишель. Второго инфаркта захотелось? Проблем тебе мало?

Он затянулся. Выдохнул дым, отвернувшись в другую сторону от Мадлен. Ответил:

– Молния два раза в одно место не бьет.

Мадлен закрыла лицо руками и обессиленно вздохнула.

– Мишель, ради Бога… Нет, до Бога тебе дела нет. Ради Мари. Брось это дерьмо ради Мари.

Мишель усмехнулся:

– Секрет открыть?

– Ну.

– До Бога мне дело есть. Если быть точнее – я имею определенный ряд вопросов к нему, на которые он все никак не снизойдет мне ответить. И я испытываю к нему теплые, нежные чувства, но он, кажется, обо мне иного мнения.

Мадлен покачала головой:

– Бог любит всех своих детей.

– Хороших, – поправил с горькой усмешкой Мишель. – А я…

– Не надо. Нет твоей вины в том, что сотворили твои родители.

– Вина… Да чтоб ее, вину эту, не в ней ведь дело… Пока я знаю, какого порока я дитя, я жить спокойно не могу.

– Кровь не определяет судьбу. Важно не то, кем ты родился, а то, кем ты стал.

– Философствуешь. Мне нравится. А кем я стал, Мадлен?

– Да кто ж тебя знает…

Они замолчали. За окном с шумом пронеслись несколько машин. Потом снова наступила тишина.

7

– С ума сойти! Правда?

– Чистейшая, Венсан.

– И она согласилась?

– Конечно. С чего бы ей не согласиться?

– А ее пришибленный отец?

– Она не спрашивала. За все два месяца после того случая с ним даже ни разу не связывалась.

– А мать?

– Благословила.

– А твоя?

– Пьет не просыхая.

– Невероятно.

Мишель кивнул.

– Мадлен хочет сделать все по-тихому. Ей лучше, она улыбается, но все еще не полностью оправилась. Мы тихо распишемся, а потом обвенчаемся в церкви.

– Зачем делать это сейчас?

– Затем, чтобы она в окно не вышла. Ей все кажется, что я от нее уйду, я ее брошу… Она этим бредит. Я сказал, что женюсь на ней, она обрадовалась.

Венсан поинтересовался:

– А ты жениться хочешь?

– Конечно, – кивнул Мишель.

– Жестоко.

– Это еще почему?

Венсан развел руками:

– Тут и дураку очевидно, что ты будешь ей изменять. Это жестоко.

– Не буду, – воспротивился Мишель, – я не такой. Это они, не я…

Венсан покачал головой:

– Поймешь чуть позже.

Мишель не ответил. Закурил. Венсан положил руку ему на плечо и заверил:

– Я не желаю тебе зла. Просто не хочу, чтобы вы пошли ко дну вместе, пытаясь спасти друг друга. Обдумай свое решение. Тебе будет сложно.

– Не будет, – мотнул головой Мишель. – Я ее люблю.

Венсан усмехнулся, но ничего по этому поводу не сказал. Только добавил:

– В любом случае, Мишель, знай – я на твоей стороне. Удачи.

Мишель задумчиво протянул:

– У нас вообще есть хоть какой-нибудь шанс?

Венсан пожал плечами:

– Не могу сказать, что его нет.

– Я ее правда люблю, Венсан.

Тот через силу улыбнулся и кивнул:

– Я знаю.

Наверное, Мишелю почудилось, но в его голосе он уловил какую-то нотку тоски или горечи. Впрочем, Венсан почти сразу широко улыбнулся и сказал:

– Я отойду на минутку.

Мишель остался один. Ему это, в общем-то, не понравилось. Одиночество его раздражало своей способностью навеять желание подумать. Думать Мишель ненавидел. Это было отвратительно. Каждый раз, оставаясь в тишине, он неизбежно начинал думать то о жизни, то о смерти, то о Боге, то о маме, и это страшно напрягало. Куда легче было бы думать, например, о пыли в комнате и криво завязанном галстуке собеседника. Но когда ни пыли, ни кривого узла рядом не было, приходилось думать о себе. Думать… Отвратительное, однако, действо.

– Мишель.

Мишель дернулся. Посмотрел на вернувшегося Венсана, прищурился, рассматривая его лицо. Проворчал:

– Чего тебе?

– Ты уже десять минут молча пялишься на стену. Все в порядке?

– Угу, – кивнул Мишель, – в полном.

– Зайдем куда-нибудь? Или ты сразу домой?

Мишель отмахнулся:

– Домой. Меня Мадлен ждет.

– Мадлен… – протянул Венсан. – Хорошо, иди. Хорошего дня. Мне учиться пора.

– Дашь потом конспекты почитать? Я хоть и взял академ, вылетать из учебного процесса не хочется. Не вернусь же потом.

– Занесу вечером. До конца выходных можешь читать. Вечером воскресенья вернешь.

– Спасибо, – поблагодарил Мишель. – Правда.

– Да не за что, – вздохнул Венсан. – Друзьям нужно помогать. Иди, иди, тебя ведь ждут…

– И принеси из библиотеки учебник по римскому праву, пожалуйста. И по уголовке… Нет, ты ж не донесешь, тяжело. Не надо.

Венсан засмеялся:

– Поверить не могу, что ты имеешь полное право отдыхать, но выбираешь учиться. Хорошо, я принесу. Что-нибудь еще?

– Не надо, спасибо. Все, ухожу. До встречи вечером.

– До встречи.

– Пока.

– Ага, пока.

– Я пойду тогда.

– Пока. Иди.

– Все, иду. Пока.

– Пока, Мишель.

Мишель засмеялся в голос, смотря на Венсана. Помахал рукой, развернулся и быстрым шагом двинулся в сторону дома. Венсан слегка улыбнулся, поправил растрепавшиеся волосы и уныло побрел к университету.

До дома Мишель дошел быстро. Не сказать, чтобы он торопился, но идти медленнее у него никак не получалось. Он постучался в дверь, пытаясь восстановить сбившееся после быстрого подъема по лестнице на девятый этаж дыхание. Никто не открыл.

Мишель постучал еще раз, но и сейчас ответом ему послужила тишина. Он не на шутку испугался, дернул дверь за ручку. Она поддалась. Мишель разозлился на Мадлен за то, что она опять оставила квартиру открытой. Потом все внутри скрутило от дурного предчувствия. За секунду Мишель успел увидеть в голове тысячу самых страшных и ужасных вариантов развития событий, помолиться о том, чтобы все было хорошо, хоть ничего и не предвещало беды…

И секундные молитвы, кажется, были услышаны. Когда Мишель захлопнул за собой дверь и быстрым шагом направился в спальню, его взору предстала живая и вполне настоящая Мадлен, угрюмо смотрящая в одну точку и не двигающаяся с места. Вокруг нее был откровенный бардак: вещи, бумажки, окурки сигарет и таблетки, которые Мишель заметил едва ли не первыми в этой куче. Но Мадлен была жива, а значит, худшее не случилось.

Она повернулась. Может, это было из-за гнетущего полумрака в комнате, но ее лицо выглядело каким-то абсолютно серым и неживым. Мишель испугался. Мадлен, кажется, это заметила, потому что предприняла тщетную попытку встать с пола и пробормотала:

– Прости, я не слышала, как ты вошел…

Мишель прошептал:

– Слава Богу, Мадлен. Господи, спасибо…

С появлением этой девушки в своей жизни он начал удивительно часто благодарить Бога.

Она посмотрела на него, старательно делая вид, что не понимает, о чем он. Аккуратно подцепила упаковку таблеток пальцами и одним движением спрятала ее у себя за спиной. Спросила:

– Что такое, Мишель?

Мишель вдруг почему-то разозлился. Если до этого его с головой накрывал ужас, то сейчас, когда ужас отступил, на его месте появилась ярость. Он раздраженно снял пиджак, швырнул его на кровать и воскликнул:

– Действительно! Это я у тебя спрашивать должен, Мадлен, что это такое и что тут происходит!

Она опустила глаза. Руки у нее дрожали.

– Я все уберу.

– Черт возьми, – неожиданно даже для себя вспылил Мишель, – какая уборка? Ты думаешь, меня волнует мелкий беспорядок? Нет, он, быть может, меня бы и волновал, если бы ты сейчас не прятала за спиной снотворное! Ты рехнулась? Я отлучился на пару часов, Мадлен, ты убеждала меня, что все будет хорошо! Слава Богу, что я вернулся пораньше! Господи, какой ужас, какой ужас… Ты хоть понимаешь, что я мог задержаться, мог вернуться позже и найти тебя… Мать твою, нет, не могу, не могу даже думать об этом…

Он метнулся в сторону. С удивлением заметил, что ярость тоже куда-то исчезла. На одну долгую минуту внутри застыла только леденящая душу пустота. А потом появилось то, что Мишель всей душой ненавидел, но почти всегда был не в силах сдержать.

Он разрыдался, отвернувшись к окну и облокотившись на подоконник. Сотню раз потребовал самого себя заткнуться, но ничего не вышло.

Мадлен поднялась с пола, на ватных ногах подошла к Мишелю и осторожно обняла его со спины, повторяя шепотом:

– Не плачь, Мишель, прости меня, пожалуйста, не плачь…

Он зажал рот рукой, чувствуя, что сейчас разрыдается еще громче и еще сильнее. С трудом заставил себя замолчать. Повернулся к Мадлен, посмотрел на нее молча, а потом поцеловал в уголок губ, словно боясь коснуться ее слишком сильно или слишком настойчиво.

Она посмотрела на него, взяла его мокрое от слез лицо своими дрожащими руками, притянула к себе и поцеловала прямо в губы. Все, что ему оставалось – обнять ее, замереть и не шевелиться, надеясь, что этот миг никогда не закончится.

8

– Идиоты! Идиоты, придурки, чтоб вас всех!.. Я ведь объясняла, я тысячу раз объясняла!

– Простите, мадам Бертье, – раздалось из телефона.

– Бертье-Флоран, – еще раздраженнее воскликнула Мадлен, – я не Бертье уже пятнадцать лет! Я пришла сюда и уже не была Бертье! Если называешь по фамилии, называй правильно! Бертье-Флоран, у меня двойная, черт возьми, двойная фамилия! Слушать надо ушами, а не…

– Простите, мадам Бертье-Флоран, мы…

– Идиоты вы, сказать больше нечего! Мне и дня отдохнуть нельзя, все через одно место! Я пашу вез выходных и оставляю вас на несчастные пару дней, а вы умудряетесь все…

– Мадам, мы сейчас обязательно что-нибудь придумаем, вам не нужно так беспокоиться…

– Не перебивай! – рявкнула Мадлен. – Не нужно беспокоиться? Не беспокоиться, говоришь? Вы рискуете завалить все дело! Вы уже его почти завалили! Я попросила всего лишь два дня, чтобы побыть с близким человеком, пока он болеет, но вместо заботы о нем я вынуждена целый день повторять вам то, что уже тысячу раз говорила! Уволю, всех к чертям собачьим уволю! Мозги нужны для того, чтобы ими думать! Как я от вас устала, Господи, как я от вас устала, вы меня в могилу сведете…

– Мадам, прошу вас, успокойтесь, вам опять станет плохо, если вы будете так кричать.

– Мне уже плохо, поверь, мне так плохо, что я сейчас готова упасть замертво, но не могу даже этого сделать, потому что тогда вы точно все завалите! Бестолковые, бестолковые… Через полчаса проблема должна быть решена, ясно? Тридцать минут. Тридцать минут, ясно? Ни секундой позже! Тридцать минут. Мне стоит говорить о том, что я вам устрою, если вы…

К телефону подошел кто-то другой.

– Мадам Бертье-Флоран, мы все решим. Отдохните.

– Ага, – процедила она, – так я сейчас и отдохну… Отдохнешь с вами… Тридцать минут пошли уже, я напоминаю!

– Простите, мадам.

– Я подумаю. Все, не трать бесценное время.

Телефон полетел на кровать. Мадлен с трудом удержалась, чтобы не повторить его путь. Села на край кровати, потянулась к сумке, достала таблетку и проглотила, даже не запивая. Мишель покачал головой:

– Завязывай ты с этой прокуратурой.

Она обернулась.

– Молчи, пока и тебе не досталось.

Он покачал головой:

– Нет, правда, мне не нравится, что ты снова на успокоительных.

– А мне не нравится, что ты снова куришь, – парировала она.

– Это другое, – возразил он.

– Ага, другое, – скривилась Мадлен. – Только мое мне помогает выжить, а твое медленно тебя убивает. Но это ничего, это ведь другое…

Мишель вздохнул:

– Мы оба желаем одного. И ты, и я – нам слишком сложно терпеть эту жизнь в чистом виде, поэтому ты пьешь таблетки, а я – пью и курю.

Мадлен хмыкнула:

– И как ты с такой логикой до своих лет дожил…

– Прекрасно, – улыбнулся Мишель. – Как видишь, я только на своей логике и живу.

– Справедливости ради, в суде она у тебя работает куда лучше, чем дома и в семейных вопросах.

– Я был хорош на последнем процессе, да?

Мадлен кивнула.

– Ты был так хорош, что я подала апелляцию.

– Я знаю, – кивнул он. – Можешь не беспокоиться, я разнес твои доказательства в пух и прах. И ничего нового ты уже не придумаешь.

– Какой же ты нарцисс, Мишель…

– А ты знала, что дело заведомо проигрышное?

– Мишель.

– Зачем взялась? У тебя такая должность, такое имя, а ты берешься за дело, которое с вероятностью в девяносто девять процентов проиграешь.

Она усмехнулась:

– А ты не думал, что я тоже скучала?

– Ничего себе.

Мадлен улыбнулась:

– Повелся? Я подменяла коллегу. Бедняга слег с инфарктом, хотя должен был взять это дело. Ну, я же не такая сука, чтобы на младших проигрыши вешать. Сама взяла. Мне-то не стыдно после сотни побед разок проиграть.

– Ясно, – вздохнул Мишель. – Все с тобой ясно.

– Ты только не плачь.

– Мадлен!

Она посмотрела на него, все еще улыбаясь. Он вдруг снова посерьезнел:

– Коллега в порядке?

– Живой, – махнула рукой Мадлен. – Не переживай, мне такое не грозит. Он пил и курил больше твоего, поэтому я была поражена, что он до пятидесяти лет вообще продержался.

– Ну и хорошо. Лучше в пятьдесят, чем в тридцать.

– При всем уважении, мой дорогой, ты сам виноват.

– Виноваты звезды, Мадлен.

Она засмеялась. Он тоже улыбнулся. И, кажется, ничего больше не могло им помешать, но идиллию нарушил звонок. Мадлен собиралась было уже ругаться, пока не поняла, что звонят Мишелю. Злорадно улыбнулась:

– Теперь твоя очередь страдать.

Мишель тяжело вздохнул и ответил.

– Я слушаю.

– Мишель!

Мишель скривился, всем своим видом давая понять, что звонок не по работе.

– Да, мама.

– У тебя вообще есть совесть?

– Нет, мама, у меня нет совести. Что опять?

– Дай денег, пожалуйста.

– Я давал тебе на прошлой неделе.

– Мишель, сыночек…

Мишель потянулся за сигаретой, но не нашел ее.

– Мама, не начинай.

– Мишель, прошу, очень нужно.

– Прости, мама, ничем не могу помочь.

– Мишель, ты жалеешь на меня денег после всего того, что я ради тебя пережила?

Мишель начал теребить пальцами крестик на шее.

– Мама, мы об этом уже говорили.

Он не заметил, как Мадлен оказалась рядом с ним и аккуратно взяла его за руку. Он слегка улыбнулся ей, а потом снова переключился на разговор с матерью:

– Мам, послушай…

Она его слышать не желала.

– Я терпела ради тебя, ты вырос…

Истерика на том конце провода оборвалась. Мадлен выхватила телефон из руки Мишеля, а потом, не сказав ни слова, отключила его и убрала подальше.

– Тебе нельзя нервничать, ты не помнишь?

Он истерично рассмеялся, закрыв лицо руками.

– Нельзя нервничать, а как же… Какого хрена? Как только я о ней забываю, она напоминает мне о себе. Я не хочу ее вспоминать! Нет у меня матери. Нет.

Она села ближе. Попыталась объяснить:

– Мишель, я все понимаю, но…

– Угу. Понимаешь. Нихера ты не понимаешь, моя дорогая.

– Как скажешь.

– Так-то.

– Все, работай дальше. Толку-то?

– Никакого.

Мадлен аккуратно погладила его по руке, словно стараясь напомнить, что все будет хорошо. Мишель тяжело вздохнул, снова подвинул к себе стопку документов и принялся читать их так внимательно, как только мог. Но мать покоя не давала.

– Знаешь, – вздохнул он, обращаясь к Мадлен, – я тебе даже завидую. У тебя есть мать. Я тоже так хочу.

9

Мишель зажал нос рукой и вошел в квартиру. На удивление, в этот раз пахло лучше, чем в прошлый. Мишель осторожно убрал руку от лица, тихо закрыл за собой дверь и прошел внутрь.

– Мишель, это ты?

Из кухни выглянула мать. Мишель сжался, через силу улыбнулся и кивнул:

– Да, мама.

– Зачем пожаловал? Сказал же, что ноги тут твоей больше не будет.

– Да так, – отмахнулся Мишель, – соскучился.

– Ты мне поговори еще тут. Чего тебе надо?

Мишелю стало трудно дышать.

– Я пришел за Мари.

Женщина рассмеялась.

– За Мари? С какого перепугу? Это моя дочь. Зачем тебе моя дочь?

Мишель попытался глубоко вдохнуть, но воздух здесь был таким сдавленным и отвратительным, что у него не получилось. Он снова натянул легкую улыбку, а потом, поняв, что она здесь не к месту, избавился от нее.

– У годовалого ребенка было несколько гематом по всему телу, одна из которых находилась на голове. Мама, вы с Жаном не можете растить ребенка, пока в вашей жизни есть алкоголь. Я заберу ее, я дам ей нормальную жизнь…

– Не смей! – воскликнула мать, загораживая ему проход. – Не смей, это моя дочь.

– Мама, – пригрозил Мишель, – я вызову полицию. Хочешь, чтобы Мари попала в детский дом, а вас с Жаном упекли за решетку?

Она побледнела и отрезала:

– Ты не заберешь у меня ребенка.

– Мама!

Мишель в последнюю секунду успел увернуться от вазы, брошенной в его сторону. Она разбилась о стену.

– Я тебе ее не отдам, сволочь!

Мишель посмотрел на мать. Она дрожала. Он сделал шаг к ней. Она встала у него на пути и больно вцепилась ногтями ему в плечо. Он оттолкнул ее в сторону. По звуку точно можно было сказать, что она сильно ударилась об стену, и у Мишеля даже заныло сердце от того, что он позволил себе поднять руку на мать, но очень скоро он убедил себя в том, что это было необходимостью и постарался выбросить это из головы.

Он ворвался в комнату матери, бережно взял на руки спящую сестру, прижал ее к груди, на всякий случай удостоверившись в том, что она вообще дышит, а потом вышел оттуда. Мать лежала на полу у стены, держась руками за голову.

– Мама?

Она подняла голову, посмотрела на сына, попыталась подняться на ноги, но снова упала, и, судя по всему, на этот раз уже без сознания.

И он не выдержал. Присел рядом с ней, аккуратно перевернул ее одной рукой, собираясь помочь, но не успел. Из кухни появился отчим, судя по всему, все это время спавший. От него за несколько метров разило алкоголем.

Мишель тут же встал и начал оглядываться в поисках чего-нибудь, чем можно было бы защититься. Дойти до двери он бы уже не успел.

Отчим потратил несколько секунд на осознание ситуации, а потом бросился на Мишеля.

– Сука! Опять ты!

Мишель испугался. Испугался за жизнь даже не свою, а сестры, умещающейся на одну его руку. Он прижал ее к себе крепче, схватил нож, почему-то лежащий на столе, а потом выставил его перед собой. Процедил:

– Не подходи.

Его трясло, и будь он один, он бы уже, наверное, потерял бы сознание, но ребенок не оставлял ему никаких шансов, кроме как держаться, даже если это казалось невозможным.

Отчим замер.

– Ты сдурел? Верни ребенка! Это моя дочь.

Мишель качнул головой и еще крепче прижал к себе девочку.

– Подойдешь – убью. И рука не дрогнет. Дай мне уйти, и я даже не напишу на тебя заявление в полицию.

Он сделал шаг назад, все еще выставляя перед собой кухонный нож.

– Мишель, – раздался хриплый голос матери, – постой, не торопись, я тебе кое-что расскажу. Ты уйдешь и не узнаешь…

Мишель дернулся. Обернулся. Она сидела, прислонившись к стене и все еще держалась руками за голову.

Она издевательски улыбнулась. Во взгляде ее сквозила нечеловеческая горечь.

– Твой папаша изнасиловал меня, когда мне было пятнадцать.

Мишеля затошнило. Он сделал шаг назад, сильнее сжал нож и тихо спросил:

– Мама, зачем ты говоришь мне об этом сейчас?

– Он, – продолжала она улыбаться, – изнасиловал меня, а у меня денег нет, родителей нет, живу в притоне, никому не нужна, аборт делать нельзя… И я собираюсь идти в полицию, а он мне говорит: а ты, быть может, никуда не пойдешь, ребеночка родишь, а я тебе деньги давать буду? А ты никому ничего не расскажешь. И я ему: да, хорошо. Думаю ведь о том, что ребенок мой просто с голоду сдохнет, если не соглашусь. А он щедрый такой, денег много отсыпал, с каждым годом все больше, а потом приходит и говорит: моя жена родить не смогла, ребенок умер, а мне сын нужен, давай ты мне своего отдашь? А мне жалко, я ж его столько лет растила… И говорю ему, мол, когда вырастет, тогда сам к нему придешь и попросишь…

Она замолчала. Судорожно втянула воздух.

– Мама, – прошептал Мишель, отступая, – мама, за что…

Она горько рассмеялась:

– А ты как думал, Мишель? Откуда у твоей бедной мамы были деньги на твою учебу, на твои дорогие костюмы, на твое все…

– Мама, – выронил нож Мишель, – мама…

Она смеялась.

– И ты, мразь такая, личиком своим прекрасным в него уродился, и как посмел только… Второй раз мне жизнь портишь, ублюдок, ненавижу…

Мишель задыхался.

– Мама, что ты такое говоришь? Ты пьяна и так шутишь.

– Нет, – воскликнула она, – нет, мой мальчик, не шучу! Спроси у своего папаши, если маме не веришь!

Мишель отшатнулся. Ребенок, очевидно, проснулся и громко закричал.

– Верни мне мою девочку, – простонала она, держась за голову, – верни мне мою малышку…

Мишель почувствовал, как отчим подходит к нему все ближе. Ножа в руке не было. Дрался, увы, Мишель плохо, хоть и бил хорошо, да и страшно было представить, как вообще можно ввязаться в драку, держа на руках ребенка.

Мишель отступил. Схватил осколок вазы, валяющийся на полу, развернулся спиной к двери и начал медленно выходить, не выпуская из рук импровизированное оружие.

Вышел из квартиры. Выронил осколок на лестничную площадку. Силы закончились. Он глубоко вдохнул, выдохнул, а потом бросился вниз, все думая, как успокоить кричащего ребенка.

Хотелось и рыдать, и броситься под поезд, но ничего из этого Мишель себе позволить не мог. Теперь в его руках была целая жизнь, которую нужно было беречь больше, чем свою собственную. И с этого дня все порочные мысли о смерти, самоубийстве и подобных вещах были отодвинуты на второй план. Но не сразу.

Дома ребенка тут же взяла на руки Мадлен. Она сияла от счастья, прижимала девочку к груди и радовалась так, будто это был ее родной ребенок. Мишель же просто лежал на кровати и смотрел в потолок, не имея сил и возможности переварить все услышанное сегодня.

Иногда он поглядывал на Мадлен. Она, кажется, по-настоящему светилась. И сейчас он видел, что ей правда лучше. Не хорошо. И не навсегда. Но лучше.

Вечером пришел Венсан. Теперь он заглядывал почти каждый вечер: очевидно, беспокоился за Мадлен и за психическое состояние Мишеля. Он прошел, поздоровался, погладил по голове девочку, порадовался вместе с Мадлен, посмотрел на Мишеля…

– Мишель, что с тобой?

Мишель лишь только пожал плечами.

– Вы венчаетесь завтра, Мишель. Тебе нужно хорошо выглядеть и хорошо себя чувствовать. Ложись спать.

– Венсан, – прошептал Мишель, не обращая на его логичные умозаключения никакого внимания, – а если я умру, ты позаботишься о моей сестре?

Венсан нахмурился:

– Что ты несешь?

Мишель настойчиво переспросил:

– Ты позаботишься о Мари, если я умру?

– А с чего бы тебе умирать? – не до конца понял Венсан. – Что такое, Мишель? Не пугай меня. Ты пил? Да нет же, не похоже…

Мишель закрыл глаза.

– Да так, – вздохнул он, – я просто думаю…

– О чем ты думаешь? – спросил Венсан, садясь на кровать рядом с Мишелем. – Не пугай, пожалуйста.

– Пожалуйста, позаботься о Мадлен и Мари, – попросил Мишель.

– Господи, – вздохнул Венсан и вышел из комнаты, – ты опять за свое. Мадлен, что с Мишелем?

Она отвлеклась от спящего ребенка. Непонимающе посмотрела на Венсана и уточнила:

– А с Мишелем что-то не так?

– Не знаю, – развел руками Венсан. – Он просит меня позаботиться о вас с Мари, если он умрет. Понятия не имею, что ему в голову взбрело. Думал, ты знаешь.

– Нет, – покачала головой она, – я ничего не знаю… Я с ребенком была… Господи, дура я, дура…

– Тише, – успокоил ее Венсан, – никакая ты не дура. Попробуй поговорить с ним, пожалуйста. Мне он ничего рассказывать не собирается.

– Конечно, – кивнула Мадлен, – конечно, Венсан. Ты побудь с малышкой, пожалуйста, а я с Мишелем поговорю.

Все ее прежнее сияние куда-то испарилось. Она снова была бледной, уставшей и еле живой Мадлен.

Она тихонько села рядом с Мишелем, погладила его по волосам и тихо спросила:

– Мама что-то сказала?

Он почему-то засмеялся. Потом закашлялся: очевидно, смеяться лежа на спине было не лучшей идеей.

– Мама сказала. Такое сказала, что в жизни не поверишь.

Она продолжила гладить его по волосам. Прошептала:

– Я постараюсь поверить, Мишель. Ты только расскажи.

– Ты думаешь, мне за какие заслуги влепили такие имена? Мишель, Франсуа, Габриэль…

Мадлен не поняла.

– Не знаю, Мишель.

– А я теперь знаю, – засмеялся он, – теперь я все знаю. И почему она мне в глаза никогда не смотрит, и почему имена такие дала, и почему у меня все есть, а у нее – ничего, и почему дьявольским отродьем звала, и…

– Почему, Мишель? Что с именами?

– Грехи, – продолжал смеяться он, – грехи, так много грехов, что их пришлось прикрывать тремя святыми именами.

Мадлен снова не поняла. Проверила, нет ли у него температуры. С ужасом поняла, что он абсолютно здоров и бредом больного это быть не может. А он все смеялся:

– А я-то думаю, чего ж меня Господь наш так не любит… Дьявольское отродье…

– Мишель, – взмолилась Мадлен, – что с тобой?

Он перестал смеяться.

– Взрослый мужчина изнасиловал пятнадцатилетнюю девчонку. А потом родился ребенок. И жив этот ребенок только потому, что той девчонке мужчина платил деньги за молчание. И образованием своим он обязан ему. У него его лицо, его фамилия, его глаза…

Он снова истерично рассмеялся. Мадлен непонимающим взглядом посмотрела на Мишеля. Он ее взгляд заметил. Поинтересовался:

– Мерзость, правда?

– Мне очень жаль, – сумела лишь вымолвить Мадлен. – Но ты не виноват, Мишель…

Каждое новое слово вызывало у него новый приступ смеха, который с каждым разом все больше начинал походить на рыдания. Мадлен просто смотрела, продолжала гладить его по волосам и совершенно не понимала, что ей стоит делать или говорить. Обычно от кошмаров спасал ее Мишель. Теперь все было наоборот.

Она легла рядом с ним, прижалась к нему, обняла и ничего не сказала. Он попытался освободиться от ее объятий, но она только обняла его крепче. Он попросил:

– Отпусти.

– Нет, – ответила она, прижимаясь к его плечу, – нет, я не отпущу.

– Не трогай, пожалуйста.

– Мишель, – попросила она, – хватит.

– Какой позор, – повторял он, – какая грязь, не отмыться, не забыть…

– Мишель, хватит!

Он замолчал. Посмотрел на Мадлен, выпустившую его из объятий и резко севшую. Она воскликнула:

– Что ты творишь, Мишель? Это ошибка взрослых, не твоя, ты же не виноват, ты даже не знал!

– Это мерзко, – прошептал он, – это просто отвратительно. Лучше бы она сделала аборт, нет, лучше бы я просто сдох в школьном туалете, где она меня родила, лучше бы она меня своими руками придушила там, сука…

Мадлен попыталась апеллировать к здравому смыслу:

– Мишель, но ты уже жив. Ты не думаешь, что умирать сейчас – глупо и бессмысленно? Напрасно?

Для Мишеля сейчас здравого смысла не существовало.

– Нет, Мадлен, не думаю.

– Но ты уже родился, ты уже вырос, ты не можешь…

Он вспылил:

– А как прикажешь мне жить с этим, а? Ты смогла бы? Смогла бы? Почему ты так говоришь, Мадлен, почему ты так себя ведешь, если никогда не сможешь понять, что я сейчас чувствую?

– Не смогу? – пораженно прошептала Мадлен. – Вот вообще? Не смогу? Никогда? А ты думаешь, я не знаю, каково это – чувствовать себя грязной и мерзкой? А ты когда-нибудь сможешь понять меня, Мишель, ты когда-нибудь сможешь понять меня, женщину, лишенную всего ее женского? Ты, мужчина, когда-нибудь поймешь меня? Нет, Мишель, ты можешь лишь догадываться о том, что я чувствую, но никогда не поймешь. Но я не отталкиваю тебя, Мишель, я не отталкиваю тебя, я стараюсь услышать тебя, поверить тебе, а ты меня не слышишь, ты не хочешь меня слышать! Я люблю тебя, Мишель, ты мне дорог, и мне плевать на то, кем были твои родители, мне плевать, почему ты родился, ты родился, ты есть и я благодарна Богу за то, что ты есть, за то, что мы вместе, я благодарна за каждый новый день, который я встречаю, просыпаясь в твоих объятиях, я благодарна за то, что ты жив, ты дышишь, ты со мной! Ты не стал мне мерзок или противен, ты никогда таким для меня не станешь! И лицо у тебя красивое, Мишель, не его лицо, а твое, и глаза твои я люблю, твои, твои глаза! Хватит ругать себя, хватить ненавидеть себя, ты хороший человек, ты…

Она крепко обняла его и поцеловала. Он не шевельнулся.

Мишель больше не смеялся и не рыдал. Только молча лежал с закрытыми глазами, вытирая рукой ручьем текущие слезы. А Мадлен лежала рядом, обнимала его и думала о завтрашнем дне, который, судя по всему, не предвещал ничего хорошего.

***

Мадлен проснулась первой. Мишель уснул только к утру, поэтому будить она его не стала и просто аккуратно выбралась из его объятий, укрыла его одеялом, поцеловала в щеку и вышла из комнаты.

– Доброе утро, – раздался голос Венсана.

– Боже, прости, – ахнула Мадлен, – я так отвлеклась на Мишеля…

– Забей, – махнул рукой Венсан, – все нормально. Я даже выспался. Обычно учусь по ночам, а тут ребенка уложил и рядом уснул. Удивительно тихий ребенок. Я даже испугался, что с ней случилось что, а она спит просто…

– Чудесная девочка, правда? – с непередаваемой нежностью в голосе спросила Мадлен.

– Да, – кивнул Венсан, – чудесная. Мишель как?

– Он справится, – многозначительно сказала Мадлен. – Будь с ним помягче, но не показывай, что знаешь о чем-то.

– Но я ни о чем и не знаю, – вздохнул Венсан.

– Господи, если бы я могла тебе рассказать…

– Не надо, – покачал головой Венсан, – не надо мне знать, значит, раз он мне не рассказал. Когда-нибудь расскажет. Как он себя чувствует?

– Не знаю. Он только к четырем часам уснул. Все это время молчал и ничего не говорил. Ему нужно было побыть с собой.

– Понимаю, – кивнул Венсан. – Ты как?

Мадлен посмотрела на спящего ребенка. Улыбнулась.

– Я благодарна.

– Я рад, – улыбнулся Венсан. – Надеюсь, девочке будет с вами лучше. Ты иди, умойся, что ты там делаешь… Ребенок проснется скоро. И твой муж. Даже не знаю, что из этого хуже…

– Муж, – засмеялась Мадлен. – Поверить не могу, уже сегодня…

– Сил тебе, – вздохнул Венсан, – да побольше. Страшный он человек. Это он сейчас тебе хорошим кажется, но он не такой.

Мадлен ехидно улыбнулась:

– Не знаю, чем вы там занимаетесь, что он кажется тебе страшным. Когда мы вдвоем, он мне в плечо плачет. Ангелочек.

– Я очень извиняюсь.

Венсан и Мадлен обернулись. Мишель стоял в дверном проеме и смотрел на них. Глаза у него были красные, рубашка помятая, волосы растрепанные…

– Ангелочек, ничего не скажешь… – вздохнул Венсан.

– Венсан, – прошипела Мадлен, – ты… Мишель, – резко сменила она тон на нежный и добрый, – ты как?

– Прекрасно, – кивнул Мишель. – Замечательно.

– Прости, я громко говорила и тебя разбудила.

– Да нет, – покачал головой Мишель, – я уже час, как не сплю.

– Ты спал всего час? Господи, нельзя ведь так.

– Нормально, – слабо улыбнулся Мишель. – А Мари как? С ней все хорошо?

– С ней все прекрасно, – отозвался Венсан, смешивая в бутылочке смесь. – Спасибо за досрочный допуск к курсу по подготовке молодого отца.

Мадлен засуетилась:

– Прости, Венсан, я сейчас все…

– Не надо, – перебил ее он, – успокойся. Меня все устраивает.

Мишель подошел к сестре, опустился рядом с ней на колени и долго и молча смотрел на нее, мирно и беспечно спящую. Ему хотелось дотронуться до нее, но рука будто налилась свинцом. Не смел он тронуть это почти святое существо.

– Она такая красивая, – вдруг сказал он, нарушая тишину. – На маму похожа.

Мадлен отвернулась. Венсан ничего не сказал.

– Добро пожаловать, Мари Элен Дюпон, – прошептал Мишель, не отрывая взгляда от малышки. – Добро пожаловать, ma chérie.

Минуты шли. Он сидел, склонившись над ней, как над самым бесценным сокровищем, и тихо плакал, все еще не смея ее коснуться. Мадлен нервно заламывала руки и не могла заставить себя перестать смотреть.

Венсан покачал головой и тихо сказал:

– Пусть с девочкой все будет хорошо. Вы с ней сияете.

– Но он же плачет, – непонимающе прошептала Мадлен.

– Вот именно, – кивнул Венсан. – Он плачет.

10

– Мадлен, давай поговорим.

– Дорогой мой, если бы ты умел разговаривать, мы бы с тобой не развелись.

– Да ну?

– Да, Мишель, да.

– Я научился.

– Интересно, как ты устроил это за один год, если за пятнадцать лет наших отношений не смог.

Мишель развел руками.

– Сам не знаю. Скучал.

Мадлен подавила смешок:

– Бедняжка. Где же твоя былая язвительность, а? Где острый язык и умение везде найти ошибку и ко всему придраться? Я не думала, что с тобой будет так легко.

– За язвительность, – усмехнулся Мишель, – как и за все остальное, нужно платить. Работа моя, как-никак.

– А чем платить и сколько? Не могу поверить. Я надеялась поспорить, поругаться, а ты мне в лицо говоришь все, чего я должна была от тебя добиться.

– Мне даже неловко озвучивать тебе сумму.

– Понимаю, Мишель. Не все хотят признавать, что они работают за гроши.

– Возвращаясь к предыдущему вопросу, Мадлен. Я с тобой в браке хоть раз ругался?

Мадлен покачала головой:

– Нет. Но я хотела, чтобы ты это сделал.

Мишель удивился:

– Это еще почему?

– А ты, – продолжала она, – всегда приходил, такой тихий, молчаливый и заботливый, обнимал, целовал и уходил спать. Мне тебя не хватало. Ты со мной даже не говорил.

– И ты не могла сказать об этом?

– Я говорила, Мишель. Просто ты не слышал.

Он посмотрел на нее.

– Но когда тебе было плохо, я всегда был рядом. Разве нет?

Мадлен с горечью засмеялась.

– Мишель, ты всегда меня спасал, но зачастую можно было просто быть рядом. И тогда не пришлось бы спасать.

Он окинул ее непонимающим взглядом:

– Объясни.

Мадлен молча подцепила вилкой кусочек еды с тарелки. Потом ответила:

– Подумай.

На какое-то время в воздухе повисла тишина. Потом Мишель спросил:

– Что я мог для тебя сделать?

– Быть рядом. Но у тебя всегда находились дела поважнее, чем поужинать вместе со мной или хотя бы лечь спать вместе.

Он развел руками:

– Я работал, Мадлен.

– Да ну? – усмехнулась она. – А я не знала. Я тоже работала, Мишель, но у меня всегда находилась минутка для тебя. А у тебя время находилось лишь тогда, когда я лежала при смерти и пошевелиться не могла. Тогда ты вспоминал обо мне, о нас, мог на целую неделю бросить все и быть со мной, но как только мне становилось лучше, работа снова перевешивала на чаше весов. Я не держу зла, Мишель. И не обижаюсь. Это глупо. Но я хочу, чтобы ты понял, что дело было не только в том процессе. Он просто стал последней каплей.

– Мадлен, тот процесс…

– Это твоя работа. Знаю, Мишель, знаю. Но ты в своей работе волен выбирать. И ты свой выбор сделал. Как и я.

– Ты знала, за кого выходишь замуж.

Она покачала головой:

– Я выходила замуж за любимого человека. Я выходила за Мишеля, который защищал слабых и видел смысл в справедливости. Но Мишель изменился.

Он возразил:

– Нет, Мадлен, я просто повзрослел. Борьба за справедливость – исключительно детское занятие, которое никогда не приводит к результату. В мире, моя дорогая, справедливости вообще никогда не было и не будет. Были, есть и будут только сильные и слабые его части. А кто будет сильнее – ублюдок или невинная жертва – решать только нам.

Мадлен ничего не ответила. Подняла бокал, сделала крохотный глоток вина и молча продолжила смотреть в свою тарелку. Потом прошептала:

– Я не понимаю, Мишель. Я не понимаю, что с тобой стало.

Он промолчал. Вместо ответа налил вина себе и ей. Выпил немного. Закрыл глаза и тихо сказал, словно ничего и не было:

– Я тебя люблю.

Она не ответила. Он молчал.

Потом она встала, так и не допив вино. Обошла со спины, положила руку ему на плечо и шепнула:

– Мне пора.

– Хорошего дня, Мадлен, – отозвался он.

– Хорошего дня, Мишель, – выдохнула она. Помолчала. Собралась уходить, но что-то вспомнила. Добавила негромко: – Но ты все еще должен мне кофе.

– Обязательно, – кивнул Мишель. – Будет кофе, моя дорогая, обязательно будет.

Она печально улыбнулась, наклонилась, еле ощутимо поцеловала его в висок и сразу ушла, не дав ему задержать ее вопросами и оставив после себя легкий аромат цветочных духов и стук каблуков.

И Мишель вдруг снова услышал ненавязчивую музыку, тихо играющую в ресторане, приглушенные голоса людей, сидящих за соседними столиками…

И только поцелуй на виске, почему-то горящий огнем, едва уловимый аромат цветов и недопитый бокал вина с отпечатком алой помады, стоящий напротив, напоминали о том, что еще минуту назад тут была она.

11

Мишель, бледный, как смерть, сказал тихо, посматривая на бумажку, на которой он написал себе текст, и стараясь скрыть дрожь в голосе:

– Я, Мишель, беру тебя, Мадлен, в жены и обещаю быть тебе верным в горе и радости, в болезни и здравии, любить и уважать тебя все дни моей жизни.

Мадлен стояла напротив него и содрогалась от рыданий, которые тщетно пыталась сдержать. Ее не волновала ни бумажка, ни его дрожащий голос. Почему она плакала – одному Богу известно.

– Я, Мадлен Кристель Орели, беру тебя, Мишель Франсуа Габриэль, в мужья и клянусь быть с тобой и в горе, и в радости, и в болезни, и в здравии, и любить и уважать тебя до конца дней своих.

– Дитя мое, – заговорил священник тише, смотря на рыдающую Мадлен, – действительно ли ты хочешь с ним повенчаться?

Мадлен расплакалась пуще прежнего.

– Да, святой отец, я люблю его.

Священник сказал, серьезно посматривая на нее:

– Не о любви я, дитя мое. Ты его любишь – в этом нет сомнений. Но хочешь ли ты сейчас стать его женой?

– Да, – всхлипнула Мадлен, – да, – заговорила уже громче, – я хочу стать его женой. Я не от горя плачу, а от любви, вам не о чем переживать, от любви это… Он берет меня в жены после всего, через что мы прошли, он смотрит на меня, и я плачу, отец, я плачу от того, сколько же в нем любви ко мне, как же он меня любит, и я хочу, хочу быть его женой…

Священник кивнул, прерывая ее бесконечный поток слов и слез:

– Твоя воля, дитя мое. Твоя воля. Что Бог сочетал, того человек да не разлучает. Властью, данной мне Церковью, я объявляю вас мужем и женой. Да укрепит и благословит Господь ваш союз, чтобы вы жили в любви и мире все дни вашей жизни. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Мишель посмотрел на Мадлен. Она посмотрела на него в ответ, снова расплакалась и зачем-то прижалась к нему. Он заключил ее в свои объятия, погладил по волосам и прошептал ей на ухо:

– Я хочу тебя поцеловать, но мне неловко перед твоей мамой.

Через слезы у Мадлен вдруг прорвался смех. Она уточнила шепотом:

– Ты боишься?

Он вздохнул:

– Мадлен, она на меня так смотрит…

Мадлен прошипела:

– Она тебя любит, Мишель. Целуй. Целуй, пока я снова не разревелась. Нет? К черту.

Она вытянулась во весь рост, наклонила Мишеля к себе и аккуратно поцеловала его в губы, взяв инициативу в свои руки. Он замер на секунду, а потом поцеловал ее в ответ. Венсан, стоящий рядом, скривился. Мать Мадлен, мадам Шевалье, держащая на руках ребенка, слегка улыбнулась и отвела взгляд. Мадлен, заметившая, сколько внимания к ней приковано, улыбнулась, со всем своим чувством поцеловала Мишеля еще раз и выпустила его из своей железной хватки. Он засмеялся. Она рассмеялась вслед за ним, вытирая слезы.

– Мне невероятно жаль прерывать такой счастливый и полный любви миг, – вздохнул священник, – но осталось еще кое-что, кроме поцелуев.

Мадлен покраснела. Отстранилась от Мишеля, неловко улыбнулась и прошептала:

– Прошу прощения.

– Не надо, дитя мое. Ты в храме Божьем. Тебе тут нечего стыдиться. Любви своей – уж тем более.

Мишель поправил волосы, выровнял воротник белой рубашки и вопросительно поглядел на священника. Тот уловил его взгляд, слегка улыбнулся и пояснил:

– Кольца, мои дорогие. Обменяйтесь кольцами.

– Точно, – ахнул Мишель, засуетившись, – точно… Кольца, как я мог забыть…

Мишелю пришлось трудно. После пережитого потрясения и бессонной ночи он с трудом держал себя в руках. Он был нездорово бледен, его тошнило, сердце колотилось в груди и не давало нормально дышать… Одним словом, состояние его никак не вязалось с таким радостным событием. Он улыбался, когда надевал кольцо на палец Мадлен, но думалось ему, увы, не о кольце и не о Мадлен. Она это заметила, но в лице не изменилась. Только постаралась незаметно погладить его по руке, желая хоть как-то успокоить. Помогло не сильно, но на какое-то время Мишель немного расслабился.

Под конец церемонии он уже с трудом держался на ногах. Мадлен сжимала его руку в своей и то и дело больно впивалась в нее ногтями, приводя Мишеля в чувство. Руки у него были холодные, почти ледяные и белые, словно безжизненные. Мадлен тщетно пыталась согреть их в своих теплых ладонях.

На улице Мишель практически повис на руках новоиспеченной жены. Она усадила его на скамейку, села на корточки у него ног и спросила:

– Тебе плохо?

Он посмотрел на нее. Слабо улыбнулся.

– Нет, дорогая.

А потом, не найдя в себе сил держаться больше, потянулся к ней. Она поднялась, прижала его к себе и опустилась рядом на скамейку. Он положил голову ей на плечо, что-то неразборчиво сказал, после чего обмяк в ее руках и больше не двигался. На минуту Мадлен даже испугалась, что он, упаси Боже, умер, но хриплое и редкое дыхание убедило ее в обратном. Она молча погладила его по волосам, обняла крепче и посмотрела на небо. Так отвлеклась, что не заметила, как рядом появилась мама.

Она молча погладила дочь по голове, села рядом и тихо спросила, стараясь не нарушать царящий покой:

– Он в порядке?

Мадлен прошептала, поглаживая его по волосам:

– Я не знаю, мама. Я уже ничего не знаю. Что же с нами теперь будет, что же с ним будет…

– Девочка моя, – вздохнула женщина, – все у вас будет хорошо. Трудности временны и разрешимы.

Мадлен посмотрела на нее, покачала головой и сказала еле слышно:

– Мама, он себя убивает. Я люблю его, знаешь, я его очень сильно люблю, но он умирает, я не могу на это смотреть. Он меня не слышит, я говорю, а он не слышит. Как мне быть, мама? Что мне делать, мама? Что нам делать? Я не вынесу, я не смогу, если он что-нибудь сделает, я люблю его, мама, я люблю…

– Мадлен, – сказала мать чуть строже, – последнее, что тебе сейчас стоит делать – доводить себя. Дай ему немного времени. Потом решишь, готова ли ты быть с ним и дальше.

– Мама, мы обвенчались.

– Господь Бог поймет и простит, Мадлен.

– В горе и в радости, в болезни и здравии…

Женщина качнула головой:

– Время, Мадлен. Всему нужно время. Ты говоришь, он узнал только вчера? Подожди немного. Все пройдет.

– А если не пройдет, – прошептала Мадлен, – мама, а что, если не пройдет?

– Ты от него уйдешь, – холодно ответила мать.

– Мама, я никогда от него не уйду. Я люблю…

– Любовь, – воскликнула мать, – опять любовь! Милая моя, я любила твоего отца так сильно, что позволила ему сломать мне карьеру и запереть в четырех стенах. Я бросила театр, я позволила ему себя избить, я не ушла от него потому, что любила. И тебе, Мадлен, я поступить так не позволю. Если он будет тянуть тебя ко дну, ты уйдешь. Нет ничего дороже твоей жизни. И никакая любовь ее не стоит.

Мадлен обняла Мишеля крепче. Продолжила гладить его по волосам, словно маленького ребенка.

– Он не такой, как папа. Он добрый, искренний, он меня любит. На него просто много свалилось.

– Твой отец тоже был хорошим, пока мы не поженились.

– Мама, Мишель – святой, не иначе. Он хороший, спокойный, добрый… И он души во мне не чает.

– Юность, – покачала головой женщина. – Юность. Дай Бог, чтобы никогда в этой жизни ты не поняла, о чем я тебе говорю.

Она замолчала. Мадлен отвела взгляд, посмотрела на Мишеля и с облегчением улыбнулась. На бледном лице появился легкий румянец. Он спал.

Она уложила его голову себе на колени, расслабила душащий его галстук, поцеловала в лоб и прошептала, боясь разбудить его:

– Ангелочек, говорю же…

Повернулась к матери. Спросила:

– Где Венсан?

Женщина указала рукой в неопределенном направлении и объяснила:

– Ушел погулять с Мари. Она проснулась.

– Чудесная девочка, правда?

– Тихая. Ты такой не была. Кричала без конца.

– А это плохо?

– Не знаю, Мадлен. Ты скажи мне, как ты себя чувствуешь?

Она покачала головой.

– Не знаю.

– Это как? – уже строже спросила женщина.

– Со вчерашнего дня в голове моей мысли только о Мишеле. Одним им и живу. О себе ничего не помню и не знаю.

Мать вздохнула:

– Господи, Мадлен. Я тебя не узнаю. Жизнь с Мишелем тебя изменила. Увы, не в лучшую сторону.

Мадлен слегка улыбнулась и ничего не ответила. Повисло неловкое молчание. Мать поднялась со скамейки, положила руку дочери на плечо и попросила:

– Будь осторожнее, Мадлен.

Мадлен даже не отвлеклась от своего, кажется, очень важного занятия. Она гладила Мишеля по голове и находила это довольно важным и даже необходимым. Происходящее вокруг ее мало волновало. Она бросила:

– Ага, мам.

Женщина постояла рядом еще с минуту, ожидая хоть чего-нибудь от дочери, но ждать было нечего. Мадлен снова с головой погрузилась в свои мысли и вытащить ее оттуда было бы очень сложно.

– Я пойду, – тихо предупредила мать.

– Угу, – кивнула Мадлен и продолжила разглядывать переливающиеся в солнечных лучах каштановые волосы Мишеля.

Мадам Шевалье развернулась и зашагала по дорожке в неизвестном направлении. Когда она ушла достаточно далеко, Мадлен нежно поцеловала спящего Мишеля, а потом прошептала:

– Просыпайся, мой хороший.

12

Мишель потер заспанные глаза. Посмотрел на часы. Облегченно вздохнул. Потом вспомнил, что в воскресенье не работает, от чего ему вдруг еще больше полегчало. Снова лег, с головой накрылся пледом и принял решение поспать еще часок. Или два. Может, вообще три…

Поспать не вышло. Как раз в тот чудесный миг, когда Мишель начал проваливаться в сон, зазвонил телефон. Звонил он громко и настойчиво, поэтому Мишелю пришлось сесть и дотянуться до него. Он собирался сбросить раздражающий звонок, но этого не сделал. Собрался с силами, привел себя в чувство и ответил как можно более приличным тоном:

– Да, Мадлен?

На том конце провода звенела тишина. Мишель вздохнул. Повторил:

– Мадлен, я слушаю.

Она молчала. Он точно знал, что звонит именно она. И точно знал, что сейчас она держит телефон в правой руке и прижимает его к уху, слушая его голос. Она всегда так делала, когда случалось что-то не очень хорошее.

Он прислушался. Напрягся:

– Дорогая моя, ты там в порядке?

Она шумно и сбивчиво дышала. Молчала.

– Мадлен, ты цела? Тебе нужна помощь?

Еще несколько секунд она продолжала просто дышать в трубку. Потом прошептала, выдохнув:

– Я тебя люблю, Мишель.

Мишель опешил. Выбрался из-под одеяла и судорожно принялся одеваться и приводить себя в порядок. Переспросил, будто не до конца понимая сказанное:

– Что, прости?

– Люблю тебя, говорю, – повторила она чуть громче прежнего.

– Мадлен, – взволнованно попросил Мишель, поправляя волосы перед зеркалом, – скажи мне, где ты сейчас, я приеду.

– Не надо, – прошептала она дрожащим голосом, – не надо, Мишель. Все хорошо, все в порядке… Я тебя разбудила? Прости меня.

– Мадлен, – вспылил Мишель, – ты можешь объяснить мне, что происходит? Звонишь ни свет ни заря, плачешь, признаешься в любви! Тебя убивают там, что ли?

Ненадолго повисло молчание. Потом раздалось:

– Мама умерла, Мишель.

Мишель с трудом удержал телефон в руке. Мадлен продолжила:

– Мама умерла, а я так и не сказала ей, что я ее люблю. И я подумала: а вдруг и ты умрешь, а я тебе так и не скажу? Кто знает, Мишель, сколько тебе еще отведено… Мама ничем не болела, все у нее хорошо было…

У Мишеля внутри в этот момент что-то оборвалось. Он собрался с силами и спросил так строго, как только мог:

– Где ты сейчас, Мадлен?

– Я дома, – ответила она.

– Милая моя, я после развода за тобой не следил и знать не знаю, где ты сейчас живешь, – вздохнул он. – Напиши адрес. Я скоро буду.

Она ничего не ответила, молча соглашаясь со словами Мишеля. Звонок оборвался.

На минуту Мишель просто застыл. Мадам Шевалье была к нему строга и придирчива, но любила, кажется, больше родной матери. Осознавать, что ее больше нет, оказалось невыносимым. Он ее любил.

Он затянул галстук, накинул пиджак и вышел из квартиры, закурив сигарету. Медленно спустился вниз. Набрал номер Венсана, дождался ответа и попросил:

– Венсан, ради всего святого, прости меня за такую наглость и побудь сегодня с Мари.

До Мадлен Мишель добрался быстро и даже не успел окунуться в раздумья. Может, оно и к лучшему: скатись он сейчас в страдания и размышления, толку от него было бы мало. А Мадлен, судя по голосу, нуждалась именно в опоре, а не в двойных страданиях.

Она открыла ему сразу. Ждала, ясное дело, она его ждала.

Картина была комичная. Он стоял в дверях при параде: в костюме и с галстуком, не забыв даже часы на руку надеть. Она же была облачена в ночную рубашку, поверх которой была небрежно накинута кофта, прикрывающая обнаженные плечи. Он был причесан, аккуратен, строг. Она, напротив, стояла перед ним с распущенными волосами и покрасневшими глазами. Он сделал к ней шаг, второй, а потом крепко обнял. Она не шевельнулась.

– Не говори, – прошептала она, – что тебе жаль. Ничего не говори.

Он прижал ее к себе крепче. Тихо ответил:

– Я тоже тебя люблю, моя хорошая. Я тоже тебя люблю.

– Я знаю, – выдохнула она.

– Как ты? – спросил он, выпуская ее из объятий.

– Неплохо, – слабо улыбнулась она. – Не верю.

– Что случилось с мадам Шевалье?

– Авария, – выдавила Мадлен. – Отец сказал сегодня ночью. Представь себе, она еще три часа была в больнице, но он даже не сказал мне об этом. Я могла бы попрощаться.

– Поверить не могу, – тяжело вздохнул Мишель. – Я ее любил. Прекрасный человек.

– Да, – улыбнулась Мадлен, садясь на диван, – мама – восхитительная женщина. Матерью она была не лучшей, но что это меняет? Я не знаю, как буду жить без нее. Плохо представляю. Всегда за нее держалась, цеплялась, пыталась подражать…

– Прости, – покачал головой Мишель, – жалеть не умею. Поддерживаю тоже отвратительно. Знаю только, что ты справишься. Участь такая у детей – провожать родителей. Это больно. Мать моя жива, но ты мне поверь, я не хуже тебя знаю, что такое терять родителей. Не повторяй моих ошибок. Жить, милая моя, и только жить. Тебе чаю налить или кофе сделать?

Она горько усмехнулась:

– Вина налить, Мишель. Бокалы на полке.

Удивительно, но он даже не стал ей перечить. Молча наполнил один бокал, протянул его Мадлен и сел рядом.

– Я не хочу домой, – вздохнула Мадлен, делая глоток. – Толпа родни отца, которая каждый раз не теряла возможности обсудить маму, сам отец… Они ведь ее не любили, Мишель.

– Я понимаю, – кивнул он. – Я все прекрасно понимаю. Но ты должна.

Мадлен тяжело вздохнула.

– Я ненавижу этих людей, Мишель, я ненавижу этого человека, я ненавижу этот дом. Мне плохо от мысли о том, что похоронит ее этот ублюдок и его родня. Похоронят не там, где она просила, рядом со своей семьей, а в этом проклятом городе, там, где захочется ему. Мне больно, Мишель, от того, что он не прислушается к ней даже после ее смерти. Он сломал ей жизнь, он лишил ее всего, он портил ей жизнь все эти долгие годы… Мне так больно, Мишель, ты даже представить себе не можешь.

Она выпила еще вина. Потом посмотрела на Мишеля.

– Молодец.

– Чего?

– Молодец, – повторила она. – Завязал с алкоголем?

– Смешно, – покачал головой он. – Нет. Не пью утром. Дурной тон.

– Знаешь, Мишель, сидеть перед бывшим мужем в пижаме – гораздо более дурной тон, нежели сделать глоточек вина. У тебя опять болит сердце?

– Допустим. Тебе сейчас об этом думать не стоит. Налью еще?

– Нет, – отказалась она, – не надо. Не хочу напиться в хлам. Сердце беречь надо, Мишель. Тебе должно было хватить одного раза. А если, Боже упаси, с тобой что-то случится, а меня рядом не будет? В тот раз была рядом я. А в этот? Кто с тобой окажется? Твоя младшая сестра? А ты правда хочешь, чтобы она видела, как ты корчишься от боли и умираешь?

– Не надо, Мадлен.

– Нет, дорогой мой, надо. Тебе не понять, через какой ад я прошла, пока ждала рядом с тобой скорую, а потом несколько часов торчала в больнице, места себе не находя. И не понять, сколько я натерпелась, когда тебе нужно было восстанавливаться, а ты все норовил смыться на работу и заняться чем-нибудь полезным. И покурить. И чем-нибудь крепким это все запить.

– Я не могу без этого, – коротко отрезал Мишель. – Не могу. И ты бы не смогла.

Она засмеялась.

– Какой же ты глупый, Мишель! Правда? Не смогла бы? Милый мой, вчера я разглядывала куски расчлененного тела ребенка, час блевала в туалете после этого. Но я выстояла. Все сделала, как должна была. Пришла домой, легла спать, а утром меня разбудил звонок отца и новость о смерти матери. И все, что я себе сейчас позволяю – несчастный глоток вина. Глоток вина, Мишель! Я могу, я могу! И ты можешь! Ты просто глуп и слаб! Что ты пытаешься доказать этому миру? Что ты ему уже доказал? Что ты ему докажешь, когда в один день упадешь замертво? Я не хочу тебя терять! Я сказала, что люблю тебя, неужели моей любви недостаточно, чтобы жить хотя бы ради нее?

– А смысл-то от твоей любви, Мадлен? – горько усмехнулся он, отойдя к окну. – Что нам от этой любви? Я тебя люблю, ты – меня, но живем мы все равно не вместе, просыпаемся по утрам совершенно одни и прибегаем друг к другу только тогда, когда слишком плохо становится. Помнишь, о чем мы говорили тогда, в ресторане? Ты сказала, что я только спасал тебя, но не был рядом. Сейчас мы делаем все то же самое. Тебе плохо – я бегу к тебе. Мне плохо – ты приходишь ко мне. Но когда боль уходит, уходишь и ты. Мы спасаем друг друга, Мадлен, а потом бросаем, а потом снова спасаем. Что толку от такой любви, которая только калечит? Это ведь замкнутый круг получается. Мы расстаемся, нам плохо и больно, мы снова встречаемся, чтобы спасти друг друга от этого «плохо» и «больно», а потом снова расстаемся, а потом нам снова больно… Мадлен, это безумие. Я ведь не от сигарет и выпивки умираю. Это любовь наша чудотворная меня изнутри разъедает похуже любого спиртного.

Она оставила бокал, поднялась на ноги и медленно подошла к Мишелю. Заглянула ему в глаза и прошептала:

– Правда?

Он отвернулся.

– Чистейшая.

– А что нам мешает быть вместе? Что нам мешает, Мишель?

– Гордость.

– Что нам до этой гордости, а? Давай плюнем на все, давай все забудем, давай начнем сначала…

– Молчи, Мадлен. Придешь в себя и пожалеешь. Страшные вещи ведь говоришь.

Она замолчала. Посмотрела на него, а потом отвернулась, закрыла лицо руками и прошептала еле слышно:

– Безумие…

Он не выдержал. Повернулся к ней, обнял со спины и поцеловал в шею. Она замерла, шумно вздохнула, а потом расслабилась в его руках, не найдя в себе ни сил, ни желания ему противостоять. Он поцеловал ее раз, второй…

– Безумие, – прошептал он, – воистину, это безумие, милая моя, но к черту все это, и даже если я сойду с ума, если я умру, я хотя бы сделаю это с тобой.

Кофта соскользнула на пол, обнажая плечи и спину Мадлен. Мишель скользнул рукой по ее плечу, а потом вдруг отдернул ее. Отпустил Мадлен, собрался отойти, но не сделал этого. Она повернулась к нему лицом, окинула его взглядом, а потом аккуратно сняла с него пиджак. Положила его на спинку дивана и взялась за галстук. Расслабила его, развязала и бросила к пиджаку. Расстегнула несколько верхних пуговиц рубашки, а потом потянулась к Мишелю и без единого слова поцеловала его в губы. Замерла, застыла…

А потом отстранилась, обвила своими хрупкими руками его шею и разрыдалась, уткнувшись лицом ему в плечо.

Он осторожно обнял ее, нежно погладил по спине и позволил ей вытереть слезы об свою рубашку. Она прижалась к нему, всхлипывая, а он молча подхватил ее на руки и донес до кровати. Уложил ее, сделал шаг, но сдвинуться с места не смог. Она мертвой хваткой вцепилась в его руку и потянула к себе.

Он лег рядом. Она прижалась к нему, поцеловала в щеку и прошептала:

– Я хочу уснуть и никогда не просыпаться. Навечно остаться с тобой, в твоих руках… И чтобы все, что было, оказалось страшным кошмаром, а мой сон в твоих объятиях – единственной реальностью. Мама, прости меня, непутевую, прости… Господи, прости…

Бог в поисках человека

1

– On la releva. Elle se laissa de nouveau retomber. C'est qu'elle était morte.

– Прекрасно, Мишель. Замечательно. Твоей сестре, должно быть, очень понравилось. Обязательно было читать именно это? В мире столько добрых книг…

– Ты лучше всех знаешь, как я их ненавижу. И ненавижу, когда меня перебивают. Я не закончил. Позволь дочитать.

– Нет. Мари пора спать.

– Мне интересно, чем все закончилось.

– Закончилось все тем, ma chérie, что бедняжку Эсмеральду…

– Мишель, уймись! Мари, умывайся, я сейчас подойду и помогу.

– Почему она умерла? Зачем? Они могли просто остаться и жить вместе.

– Это просто страшная сказка, Мари. Мишель любит страшные сказки. Ничего, пусть он сам их и читает. А мы с тобой сейчас пойдем и прочтем что-нибудь получше.

– Мишель, Мадлен говорит все правильно.

– Женщины…

– Тебе не страшно такое читать?

– Уголовное право страшнее.

– Прочитаешь мне потом?

– Упаси Господь тебя от таких сказок. Нет.

– Мари, надо спать.

– Иду, Мадлен.

– Спокойной ночи, ma chérie. Люблю тебя.

– И я тебя. Завтра ты тоже уйдешь?

– Нет, завтра я никуда не уйду.

– А Мадлен?

– Спроси у нее, она ведь рядом с тобой стоит. Я не знаю.

– Дорогие мои, в самом деле, вы будто на год прощаетесь! Поторопитесь. Это всего одна ночь, утром поговорите. И нет, завтра я не работаю. А вечером мы кое-куда сходим.

– Куда?

– Секрет, Мари. Утром скажу. Спать. Бегом.

– Хорошо, Мадлен.

Как-то так теперь выглядел рядовой вечер из жизни все еще успешного адвоката и вполне себе прекрасного человека по имени Мишель Флоран.

Жизнь у него за несколько месяцев кардинально поменялась. Он стал меньше пить, больше времени проводить дома и чаще улыбаться. Виной всему была Мадлен, пригрозившая снять обручальное кольцо в тот же момент, как Мишель позволит себе сорваться на очередную гадость, его калечащую.

Обручальное кольцо… Да, она снова его носила. Носила, но никогда не упускала возможности напомнить о том, как легко все может вернуться на круги своя.

С недавних пор Мишель решил вернуться к привычке читать книги. Мадлен, читать из-за работы не успевающая, попросила Мишеля делать это вслух. Очень скоро ей пришлось вспомнить о том, какими специфичными бывают вкусы ее мужа. Он с огромным удовольствием читал классику, в которой смертей было больше, чем более приятных событий, иногда зачитывал философские эссе, попутно комментируя и рассуждая о жизни… Мадлен думалось, что после такой тяжелой работы лучше бы читать что-то попроще, но Мишель с ней был в корне не согласен.

Особую любовь он питал к рассуждениям о смерти. Они, конечно, Мадлен раздражали и напрягали, но она держала себя в руках. Возможно, не знай она Мишеля целиком и полностью, она бы восхитилась тем, как мастерски он строит мысль и рассказывает о такой банальщине, как смерть, но вспоминая все то, через что с ним пришлось пройти, ни восторга от его красноречия, ни интереса к его словам Мадлен не испытывала и слышала в них лишь одно: холод и ужас смерти.

Следующей и не менее любимой темой у Мишеля был Бог. Чувства он к нему питал чрезвычайно противоречивые. Любил, но злился и ругал. Впрочем, даже злость идет от любви.

В детстве Мишель пел в церковном хоре. Мать у него была до жути верующей католичкой и не пропускала ни одной службы, нередко захватывая Мишеля с собой. Его тогда очень удивляло, что дома она пила, курила и срывалась на нем, а в церкви была праведной христианкой. Прожив тридцать пять лет, он ее все-таки понял, пусть и не до конца.

Бог у него неизбежно ассоциировался с матерью. К матери он испытывал по большей части презрение, немного смягченное остатками нежной, безусловной любви. Можно было смело сказать, что к Богу он чувствует примерно то же самое.

Крестик он носил и не снимал никогда, молился, когда становилось так плохо, что ничто другое уже не помогало, неоднократно упоминал Бога в своей речи, но никогда не упускал возможности над Богом подшутить, или, того хуже, сказать, что его вообще нет, ведь если бы он был…

В общем-то, Мишель был самым обычным человеком. Людям свойственно обращаться к Богу лишь тогда, когда другого выхода не остается. Тогда они забывают обо всем. И даже о своем к нему презрении.

Впрочем, так с Мишелем было не всегда и не сразу. Сначала он Бога нежно любил и свято в него верил. Продолжалось это, наверное, вплоть до самого знакомства с Мадлен. После него вера его пошатнулась, но он все еще за нее отчаянно держался.

Первый раз в Боге он разочаровался, сидя в больнице у постели Мадлен и мучая себя размышлениями о том, почему это все выпало на их долю. В мире было множество таких же девушек, юных, веселых, мечтающих, но случилось все почему-то именно с Мадлен. Почему?

И тогда ему в голову взбрела фраза, неоднократно повторяемая матерью. Она ему и послужила ответом.

«Одному Богу известно, Мишель.»

И Мишель подумал, что если только Богу одному это известно, то, должно быть, его руками это и было сотворено.

Он разозлился. Да, должно быть, он разозлился на Бога за то, что тот забрал у Мадлен все, что сам ей и даровал. Мишеля с детства учили, что Бог милосерден, Бог любит всех людей, но все это совершенно не вязалось с происходящим в его жизни, ведь если бы Бог действительно был так добр и милосерден, как о нем говорят, то не использовал бы взрослый мужчина пятнадцатилетнюю девочку, и не родился бы у них ребенок, плод боли и несчастья, не дожил бы до двадцати и не узнал бы мерзкую правду о своем рождении из уст своей матери.

Но в чем человек сомневается, в то он и верит, потому что нельзя сомневаться в том, во что не способен поверить. И если Мишель верил в то, что именно Бог допустил все несчастья в его жизни, то он никак не мог утверждать, что Бога не существует вовсе. А если он не мог утверждать, что Бога не существует, то он негласно признавал, что Бог в его жизни есть и занимает не последнее место в его сердце, ведь только о тех, к кому питаешь любого рода чувства, получается так много и долго думать, а чувства все, как уже известно, идут от сердца.

– Господи, Мишель, что с тобой?

Он вздрогнул. Открыл глаза. Над ним склонилась Мадлен. Она была уже готова ко сну, переодета и без конца поправляла распущенные волосы. Взгляд ее был почему-то встревоженным и напряженным, словно случилось что-то нехорошее.

Мишель непонимающе уточнил:

– А?

– Мишель, ложись спать. Сними галстук, дай мне и ложись. Совсем плохо выглядишь.

– Зачем тебе мой галстук? – сонно поинтересовался он.

– Бог ты мой, – вздохнула она, – до чего ж ты себя доводишь… Нужен, Мишель, нужен мне твой галстук. Снимай.

Он снял галстук и протянул его Мадлен. Она приняла его из его рук, распрямила и аккуратно положила на спинку стула.

– Спать, – повторила она. – Одну еле уложила, теперь со вторым возиться…

– Я не хочу спать, – вздохнул он.

– Да ну? – приподняла бровь она. – Не хочет он… Милый мой, ты только что спал так, что я десять минут не могла тебя разбудить. Ты скажи, у тебя все в порядке? Выглядишь ужасно.

– Все замечательно, – кивнул Мишель. – Я всегда так выгляжу. Даже когда мы венчались, я выглядел как кусок дерьма. Ты еще не привыкла?

Она села рядом с ним на диван. Вздохнула:

– Не ёрничай. Я переживаю.

– За что тебе переживать?

Она опустила глаза.

– Ты куришь, пьешь, ни в чем себе не отказываешь…

– Я не пью, – перебил ее он.

– Не перебивай, – раздраженно продолжила она. – Не пьешь ты последнюю неделю, разве что. Сердце не железное, Мишель. Куришь, пьешь, ночами не спишь. Тебе убиться захотелось? Так есть множество способов сделать это быстрее. Зачем так над собой издеваться?

Он устало покачал головой:

– Да что ж ты заладила?.. Не собираюсь я себя убивать. Я даже не пытался ни разу, с чего такие мысли?

– В зеркало на себя посмотри и поймешь, с чего у меня такие мысли.

– Возишься со мной, как с ребенком.

– А как с тобой иначе?

– Спасибо, дорогая.

– Не за что. Люблю людям правду говорить. Спать иди.

– Правда, правда… Я устал постоянно слушать о ней. Что дает тебе эта правда? Я плюнул на правду. Могу смело утверждать, что теперь зарабатываю в два раза больше твоего и жить мне стало куда лучше. Нет-нет, не надо читать мне лекции. У меня своя правда, милая моя, и заключается она в том, что моя сестра больна и мне жизненно необходимы деньги, чтобы дать ей хоть какую-то хорошую жизнь и не свихнуться.

– Я тебе не об этом сказала.

– Мадлен, не строй из себя дурочку.

– Ты слышишь только то, что хочешь слышать.

Он усмехнулся. Потянулся за сигаретой.

– А что мне еще слышать, если каждую секунду ты стараешься напомнить мне о том, что я, сволочь такая, послал к чертям собачьим справедливость и стал эгоистом, защищающим ублюдков ради денег? Ты думаешь, я сам от счастья умираю и мне не мерзко доказывать судье, что пятнадцатилетняя девочка соврала взрослому мужчине о своем возрасте и соблазнила его? Мне мерзко, моя хорошая, мне так мерзко! Но знаешь, что будет еще более мерзким? Сначала забрать Мари от алкоголички, желая ее спасти, а потом обречь на несчастную жизнь из-за какой-то справедливости, о существовании которой она даже не знает. Мадлен, ты подумай, станет ли праведный человек творить что-то такое, после чего ему потребуется адвокат в зале суда? Знаешь, как редко встречаются действительно ложно осужденные? Человека судят за кражу, которой он не совершал, но если копнуть чуть глубже, то окажется, что кражи-то он и не совершал, а человека пару лет назад убил.

Мадлен отвернулась.

– Так бы и сказал, что хочешь пожаловаться. Раздражаешь.

– Поговорить, – воскликнул он, – не пожаловаться, Мадлен, а поговорить! Кардинально разные вещи, если ты не понимаешь.

Она резко развернулась к нему.

– Я все понимаю, Мишель. Понимаю, что тебе мерзко от твоих же иллюзий. А мне мерзко спать в одной постели с тем, кто может себе позволить за кругленькую сумму и самого дьявола оправдать. Ты верил в Бога, Мишель, ты носишь крестик, ты…

– Замолчи, – процедил он.

– Нет, – возмутилась она, – зачем? Ты хотел поговорить. Ты сам, Мишель, дитя чудовищной несправедливости!

– Да чтоб тебя!

На секунду Мадлен даже перестала дышать. Потянулась рукой к горящей щеке. Прижала холодную ладонь к ней. В изумлении посмотрела на Мишеля.

Он стоял перед ней, тяжело дыша, и в его взгляде не было ни сожаления, ни страха.

– Мадлен, я попросил тебя замолчать.

Она не шевельнулась. Он пошатнулся. Шагнул к двери. Мадлен дернулась, хотела что-то сказать, но не вымолвила ни слова.

Он вдруг развернулся. Двинулся в сторону Мадлен. Она испугалась, что он хочет ударить ее еще раз, ведь если он сделал это однажды, то ничего не помешает ему повторить это дважды. Она сжалась и отшатнулась от него в сторону. Он повернулся к ней, с неимоверной горечью посмотрел на нее и прошел мимо. Взял свой галстук, затянул его на шее, развернулся и направился к выходу. Дошел до вешалки, снял с нее свое пальто и бросил:

– Я никогда не бью женщин.

Дверь хлопнула. Мишель ушел.

Мадлен подошла к окну, надеясь увидеть его там, внизу, не зная, зачем ей это, но первым в глаза ей бросилось ее же отражение. Она дотронулась пальцами до покрасневшей щеки. Та отдала неприятной болью.

На столе лежала пачка сигарет, которую Мишель, судя по всему, оставил, когда брал галстук. Мадлен взяла ее, вытащила одну и закурила от пламени свечи. Сначала опустилась на корточки, а потом и вовсе осела на пол, подтянув ноги к груди. Затушила наполовину выкуренную сигарету о собственную коленку. Бросила ее на пол, уткнулась лицом в колени и больше не двигалась.

Утром Мишель не вернулся. Вечером его тоже не было.

Сначала Мадлен убеждала себя, что ей плевать. Потом стала волноваться Мари. Успокоив ее, заволновалась Мадлен. Позвонила Венсану и с ужасом узнала, что Мишель не с ним. Успела представить в голове все самое страшное, вспомнить все его излюбленные места…

А потом дверь открылась. Он вошел, и по запаху, проникшему в квартиру вместе с ним, Мадлен поняла, чем он занимался и где пропадал.

От него пахло коньяком и женским парфюмом.

Поначалу ей захотелось швырнуть в него чем-нибудь тяжелым. Может, цветочным горшком с орхидеей. Орхидею стало жалко. Горшок остался на своем месте.

Она надеялась, что он подойдет, начнет просить прощения, признаваться в содеянном, и она великодушно простит его, а потом жизнь пойдет своим чередом. Но он молчал.

И она подумала, что лучше бы он умер этой ночью. Тогда оправдались бы переживания, тогда больше не нужно было бы думать об этой гребаной пощечине…

– Лучше бы ты сдох, – с отвращением выплюнула Мадлен, смотря на Мишеля.

Он не изменился в лице. Она прошла мимо него, задев его плечом, а потом громко захлопнула дверь, закрывшись в комнате. Мишель замер на секунду, а потом, находясь все в том же странном оцепенении, направился к ванной. Дверь за ним закрылась на ключ.

Минуты шли. Поначалу Мадлен просто лежала на кровати, свернувшись калачиком и думая о том, что наговорила. Потом занервничала, ведь дверь ванной не открывалась уже полчаса. Тихонько открыла дверь комнаты, вышла на кухню и села за стол, прислушиваясь к звукам. В ванной без остановки лилась вода.

Она встала со стула. Принялась ходить по комнате, без конца прокручивая в голове свои собственные слова. Часы неумолимо отсчитывали каждую секунду. Мадлен, кажется, была готова выбить уже эту треклятую дверь, но сначала просто прижалась к ней ухом, прислушалась и тихо спросила:

– Мишель?

Ответа не было. Только вода, бежащая из крана.

Она повторила громче:

– Мишель.

Он снова не ответил. Ее затошнило.

– Мишель!

Вода перестала бежать. Замок в двери щелкнул. Дверь открылась.

– Мишель…

Он стоял перед ней. Кожа у него была бледная, как у утопленника, губы и пальцы посинели от холода, а белая рубашка была насквозь мокрой и прилипала к телу. С его каштановых волос ручейками бежала на пол вода. Но это все не было так страшно, как его пустой и совершенно отсутствующий взгляд. Его прежде зеленые глаза потускнели и были какими-то серыми, чужими…

Но Мадлен до этого всего в ту секунду не было никакого дела. Он был жив.

Она прильнула к нему, прижалась всем телом и крепко обняла, вдыхая его запах, все еще смешанный с легким флёром женских ванильных духов. Поцеловала в шею. Прижалась крепче.

Она ждала, что он обнимет ее в ответ, но он просто стоял. С него все еще текла вода. Мадлен, прижимавшаяся к нему, тоже промокла насквозь.

– Мишель, – зашептала она, – ты ведь замерзнешь, тебе нужно переодеться…

Он отстранился. Повернулся к ней спиной. Расстегнул рубашку, снял ее и бросил на раковину. Мадлен поежилась. Его руки, плечи, спина – все было мертвенно бледным, и ей и впрямь показалось, что перед ней сейчас стоит не ее муж, а призрак. Она дотронулась до его спины кончиком пальца, дабы удостовериться в том, что вот он, стоит перед ней, живой и настоящий. Он обернулся. Выдавил так, будто слова давались ему с огромным трудом:

– Не трогай.

Она отпрянула. Он смотрел на нее, как на чужую.

– Мишель, дорогой…

И ей вдруг так захотелось, чтобы он поправил ее, запретил называть его «дорогим», сказал хоть что-то, но он лишь молча указал ей взглядом на дверь. Она покорно вышла, не найдя в себе даже сил спорить.

Зашла в комнату Мари. Посмотрела на нее, мирно спящую в своей постели. Подошла к ней, укрыла ее одеялом, осторожно поцеловала в щеку и вышла, не найдя в себе сил больше на нее смотреть.

Мишель лежал на диване, уставившись своим пустым и отрешенным взглядом в потолок. На появление в комнате Мадлен он никак не среагировал. Впрочем, она уже ничего и не ждала.

Его знобило. Да, очевидно, он дрожал от холода. Самым странным, как показалось Мадлен, было то, что он даже не пытался это скрыть. Обычно он делал все, лишь бы только не выглядеть слабым, но сейчас он просто лежал и не шевелился.

Она принесла одеяло из комнаты. Молча укрыла им Мишеля. Он одарил ее мимолетным взглядом, а потом вернулся к созерцанию потолка. Одеяло не откинул. Значит, ему было холодно.

Одеяло его не спасло. Он пролежал под ним час, но бледность и синева никуда не исчезли, а дрожать, кажется, он стал только сильнее. Все это время Мадлен сидела за кухонным столом, делая вид, что читает книгу, но без конца поглядывая на неподвижно лежащего Мишеля. Она начинала переживать. Снова.

Она налила ему горячего чая. Осторожно подошла к нему и едва ощутимо коснулась его плеча, желая привлечь его внимание. Ей удалось. Он посмотрел на нее, посмотрел на теплый пар, исходящий от чашки, а потом снова отвернулся. Она прошептала:

– Мишель, пожалуйста. Тебе нужно согреться.

Он повернулся к ней. Собирался что-то сказать, но не смог. Закашлялся. Отдышался. Отвернулся.

– Мишель, милый, прошу тебя, один глоток.

– Оставь меня в покое, – хрипло бросил он, не поворачиваясь.

– Мишель, – прошептала она, – ты был прав. Порочный круг… Тупик, стена… Не выбраться, не пробиться… Скажи мне что-нибудь, я так больше не могу. Скажи, что я сволочь, скажи, что я сделала тебе больно, скажи, что мне стоит просто умереть, что угодно, только скажи. Давай поговорим, я не могу так.

– Я не хочу говорить, – безжизненно раздалось с той стороны.

– Мишель, прости меня. Прости меня, – уже несколько истерично зашептала она, опускаясь на колени рядом с ним, – прости меня, я ошиблась, я… Не мучай себя, не надо, пожалуйста. Прошу тебя, прости меня, мне очень жаль, мне стыдно, я раскаиваюсь, что мне тебе еще сказать, Мишель, что ты хочешь от меня услышать?

Он молчал.

– Милый, любимый, дорогой, Мишель, Мишель, прости меня, я сделала страшное, я сошла с ума, но я так больше не буду, мне жаль, мне стыдно, я причинила тебе боль… Пожалуйста, скажи мне хоть что-то, скажи, что тебя тревожит, только не умирай, пожалуйста, я ведь вижу, я все вижу, Мишель, не умирай, пожалуйста, скажи мне хоть слово, ударь меня еще раз, только не молчи!..

– Тише, – прошептал он.

– Мишель, – истерично шептала она, – скажи, зачем? Зачем все это? Я прошу прощения! Я, посмотри, я на коленях! Я виновата! Я виновата, Мишель, скажи же, что я виновата, услышь меня, скажи мне! Это моя вина, милый мой, это моя вина, только моя… Мне плевать, с кем ты переспал прошедшей ночью, и она, наверное, в постели была куда лучше меня, я знаю, мой хороший, я знаю, что ты всегда терпел меня из чувства долга, я знаю, что я неполноценная и испорченная, я знаю, что ты в этом не виноват, и мне плевать, с кем ты спишь, делай что хочешь, люби кого хочешь, только не уходи, поговори со мной, ответь…

– Замолчи, – простонал он, – замолчи, заткнись, прошу тебя…

– Мишель…

– Тише, – измученно попросил он, закрывая глаза.

– Мишель, не закрывай глаза. Я буду молчать, я…

– Молчи.

Она умолкла. Посмотрела на него мокрыми от подступивших слез глазами, потянулась к нему рукой…

– Хватит, – вздохнул он, не открывая глаз. – Знаешь, если тебе действительно так жаль, тебе стоит просто услышать меня и оставить в покое. Я ведь не так много прошу.

Мадлен поняла, что ничего не добьется. Он был ледяным, обжигающе ледяным, и никакие слезы и мольбы о прощении не могли заставить его хоть немножко растаять.

– Я поняла. Я поняла тебя, Мишель. Хорошо, я больше ничего тебе не скажу. Только выпей чего-нибудь горячего, пожалуйста, ты заболеешь.

Он не ответил. Через минуту она поняла, что он спит.

Ночь тянулась долго и мучительно. Мадлен все еще сидела за кухонным столом и смотрела на Мишеля. Книга лежала в стороне.

Сколько бы времени он не пролежал под теплым одеялом, бледность его никуда не исчезла. Хуже того, выглядеть он стал еще страшнее, чем прежде. Никуда не делась и дрожь.

Мадлен несколько раз поправляла ему одеяло, но рукой дотронуться до него не решалась. Раз, наверное, в пятый, подойдя укрыть его, она не выдержала и коснулась его лба тыльной стороной ладони. Тут же ее отдернула. Попробовала другой рукой. Ощущения не изменились. Он горел.

И вдруг стало так хорошо, так радостно… Ведь если он болел, она могла быть рядом, могла трогать, говорить, заботиться, могла быть с ним, могла днями напролет сидеть у его постели, а он не стал бы просить оставить его в покое. Если он болел, он снова в ней нуждался. Если он в ней нуждался, он ее любил.

Впрочем, тут же она начала корить себя за такие мысли. Как можно было радоваться тому, что ему плохо? Как глупо, как бессмысленно…

– Мишель, – тихо сказала она, садясь на край дивана рядом с ним и касаясь его щеки пальцами, – просыпайся. Нужно выпить лекарство. У тебя температура.

Он что-то неразборчиво пробормотал и не сдвинулся с места.

– Мишель, проснись, – повторила она чуть требовательнее. – Выпьешь таблетку и ляжешь обратно.

Он с трудом открыл глаза. Посмотрел на нее и даже не отвернулся.

– Садись, – попросила Мадлен. – Тебе помочь?

– Нет, – ответил он. – Я сам.

Мадлен горько усмехнулась. Ни одна из его попыток подняться не увенчалась успехом. Она осторожно помогла ему сесть, придержав за плечи. Протянула таблетку и стакан воды.

– Тоже сам?

Он еле заметно качнул головой. Мадлен улыбнулась. Он признавал, что без нее не справится, и это грело ей душу.

Она аккуратно коснулась пальцами его приоткрытых губ, давая ему таблетку. Потом поднесла стакан с водой к его губам. Он сделал один глоток, а потом лег обратно. Закрыл глаза.

– Как ты?

Он не ответил. Мадлен вздохнула. Погладила его по волосам. Он даже не попытался убрать ее руку.

– Мишель, если температура не упадет, мне придется вызвать скорую, ты понимаешь?

– Нет, – вдруг подал признаки жизни он. – Не надо.

– Мишель, я не хочу, чтобы ты умер.

На его губах появилось подобие усмешки. Он ничего не сказал.

– А если температура не упадет, – продолжила Мадлен, – это будет означать то, что на твое бедное сердце свалится еще больше нагрузки, чем идет на него обычно, а это чревато твоей смертью.

– Какая разница?

– Мишель, хватит. Я сказала это в сердцах, я не хотела…

– Тише.

– Нет, – возмутилась она, – не тише! Дай мне объясниться. Хватит меня затыкать.

– Дай хоть в мир иной без твоих нравоучений отойти.

– Мишель, мать твою!

– А я о чем…

– Думаешь, сдохнешь ты и что-то изменится? И все резко поймут, кого потеряли? Всем плевать, Мишель! Что и кому ты доказываешь? Хочешь моего раскаяния? Я уже это сделала, Мишель! Я просила у тебя прощения, но ты мои просьбы отверг. Чего ты хочешь? Думаешь, я поменяю свое мнение о тебе, когда ты умрешь? Думаешь, буду плакать и раскаиваться у гроба? Нет, Мишель, все, что я о тебе думаю, я тебе сказала! А даже если я буду плакать, просить прощения, что тебе будет до этого? Ты будешь мертв, тебе будет плевать! Ты никогда не услышишь ни моих слез над твоим телом, ни того, что я о тебе скажу. И зачем тебе эта смерть? А может, ты просто хочешь сделать мне больно? Но зачем, Мишель, делать мне больно, жертвуя собой, если можно еще раз ударить меня или изменить с другой женщиной? Что за глупая месть? Ты адвокат. Придумай что-нибудь получше и не занимайся глупостями!

– Не нужно мне ничего из того, что ты сейчас перечислила.

– Конечно! Конечно, милый мой, ничего тебе не нужно! Ты просто хочешь умереть! Ты, бедный, так устал и так хочешь умереть, но измываешься над собой всеми возможными способами. Если бы ты хотел умереть, ты сделал бы это сразу! Я знаю тебя много лет, я знаю, на что ты способен, и сейчас ты не хочешь умирать. Хватит разыгрывать сценки. Возьми себя в руки.

Он вздохнул:

– Я не в актерском училище, чтобы сценки разыгрывать.

– Вот именно! – кивнула она. – Именно, Мишель! Мы взрослые люди, это всё…

– Мадлен, я хоть в одной ссоре напоминал тебе о том, через что мы прошли?

Она застыла. Качнула головой.

– Так почему ты решила, что лучшим аргументом в твою пользу станет именно то, с чем я уже пятнадцать лет не могу свыкнуться? У тебя было множество вариантов, но ты выбрала именно этот. Хотела сделать больно? Знаешь, есть множество способов причинить мне боль, и ты знаешь их все, но выбрала самый жестокий. Зачем, Мадлен? За что?

– Прости меня, – прошептала она.

– Дура ты, – вдруг сказал он. – Я все тебе простил тогда, когда в церкви надевал кольцо тебе на палец. Чего ж ты без конца извиняешься? Думаешь, глубокую рану спасет пластырь? Сотня пластырей? Тысяча, тысячи? Увы. Нет. Я зол и обижен лишь на то, что мне снова пришлось вспомнить правду, от которой я прятался.

– Мишель, не надо.

– Стал адвокатом, женился на дочери министра, завел хорошие знакомства…

– Мишель, мой отец тут не имеет никакого значения. Ты женился на мне не потому, что я дочь Бертье, а потому, что полюбил.

– Ты всегда, – вздохнул он, – всегда была его дочерью. Да, ты права, я тебя полюбил. Но всем ли можно любить министерскую дочку? Встречаться с ней тайком, целоваться в женском туалете во время пары по административному праву, обрабатывать ее раны, вытирать ей слезы…

– Мишель, прошу тебя, хватит.

– Грязь в любом случае остается грязью. Даже если в солнечных лучах она напоминает золото.

– Мы часто путаем грязь и золото.

– Не надо так больно.

– А сейчас я сделаю тебе еще больнее. Раз ты так говоришь, значит, терять мне уже нечего. А раз терять мне нечего, я тебе скажу, раз ты сам за столько лет не додумался. Знаешь, кто твой отец?

Он закашлялся. Ответил:

– Последний ублюдок.

– Друг моего отца. Кристиан Депардьё. Сын очень богатых людей. Депутат правящей партии. Грязь, говоришь? Ты – грязь? В твоих жилах такая кровь течет…

Мишель открыл глаза. Сдавленно, пытаясь сдержать приступ кашля, сказал:

– Какое мне дело до крови, если он изнасиловал мою мать?

– Я знаю. И мне жаль.

– И зачем ты мне об этом говоришь?

– Чтобы ты знал.

– Мама тоже рассказала мне, чтобы я знал. Не скажу, что в моей жизни что-то изменилось в лучшую сторону после этого.

– Мама… А знаешь, кто твоя мать?

– Ясное дело, она ведь моя мать.

– Угу. Она – дочь генерала. Ты все еще грязь?

– Не в крови дело, милая моя.

– Тогда в чем моя проблема, Мишель, если дело не в крови? Я всегда была дочкой министра. Ты всегда был сыном депутата и дочери генерала. Чем мы друг от друга отличаемся? Мишель, меня избивал отец, а моя мать всегда занималась своей жизнью и лишь только делала вид, что ей есть до меня дело! Мы похожи, мы так похожи, что ты даже не представляешь! Мой отец у меня на глазах таскал мою мать за волосы, избивал ее до полусмерти, ее несколько раз увозили на скорой с сердечным приступом! А я? Ты помнишь, как я позвонила тебе и попросила забрать меня, потому что я больше так не могу? Помнишь, что у меня была сломана нога, несколько ребер и вырвана прядь волос? Ты видел это своими глазами! Мы с тобой одинаковы в своей несчастности, мы равны в ней! Хватит себя унижать, хватит ненавидеть… Мы одинаково грязны. В наших жилах течет благородная кровь, но мы не видим в ней смысла, потому что есть вещи важнее крови. Мы – отражение друг друга, Мишель. Думаешь, ты один такой – нежеланный ребенок? А моя мать, этуаль, замечательная балерина, хотела забеременеть мной на пике карьеры? Хотела она меня рожать? Нет, Мишель, она всеми способами пыталась от меня избавиться, но не смогла! И я все знала! Но я ведь живу, Мишель? Я ведь живу. Мы не виноваты в том, что наши родители ошиблись. Мы не виноваты в том, что их благородную кровь перекрыли совсем не благородные поступки. Мы рождены, Мишель, и мы должны жить.

Он закрыл глаза. Вздохнул и спросил так, будто и не было этой тирады:

– А кому должны-то?

И Мадлен поняла, что все это время говорила, наверное, со стеной, а не с ним. Всплеснула руками. Воскликнула:

– Себе, близким, Богу, в конце концов!

– Близким я ничего не должен, – отрезал он, – ровно как и Богу. А для себя я и сам как-нибудь решу.

Мадлен закрыла лицо руками.

– Мишель, я говорю со стеной. Зачем я изливала тебе душу? Зачем, понять не могу? Ты взрослый мужчина. Я не могу, понимаешь, не могу тебя вытаскивать из этого дерьма! Ты должен сделать сам хоть что-то!

– У меня нет сил что-либо делать.

– Мишель, хотя бы просто захотеть!

– У меня нет сил хотеть. Если бы они были, то я давно бы уже чего-нибудь захотел. Поесть, например.

Мадлен принялась ходить по комнате, накручивая волосы на палец.

– Тебе нужно лечиться, Мишель. Ты болен. Ты просто заболел, так бывает, это не страшно, тебе просто нужно к врачу… Врач! Мишель, надо измерить температуру.

– Нет.

– Мишель, ты умрешь.

– Угу.

– Мишель, хватит. Перед тем, как ты умрешь, ты будешь очень долго мучиться. Где твой здравый смысл? В суде ты говорил четко и ясно.

– Работа.

– Что?

– Работал я.

– Господь всемогущий, смилуйся… Я тебя не понимаю, я не могу…

Он замолчал. Она расплакалась.

В глубине души у нее еще теплилась надежда, что он не выдержит ее слез и сжалится над ней, заговорит… Но он молчал.

Между ними действительно была стена. Стена, тупик и замкнутый круг – вот, что тем вечером из себя представляли их отношения.

Мари спала у себя в комнате. Мишель провалился в сон и что-то неразборчиво говорил в лихорадочном бреду. Мадлен звонила Венсану, прося его приехать и вызывала скорую, не отрывая взгляда от Мишеля и тихо повторяя:

– Держись, мой хороший, держись, все еще будет…

2

– Мэтр Флоран, вы точно в порядке?

– В полном, мадам.

– У меня создается ощущение, что вы больны и это скрываете. Не стоит так делать. Мы можем перенести слушание, если вы не в состоянии работать сегодня.

– Нет.

– Не поняла.

– Во-первых, я не болен. Болел. Но вылечился. Во-вторых – нет. Ничего не переносим. Все в порядке. И нет, мадам, я в состоянии.

– Не поймите превратно, но мы все еще хорошо помним, как вы рухнули в обморок после заседания и разбили голову.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.