# Что-то не так

Эдит Несбит

Сборник готических рассказов «Что-то не так» (1893г.) погружает в мрачную и таинственную атмосферу викторианской Англии, где за фасадом обыденной жизни скрываются роковые страсти, психологические драмы и сверхъестественный ужас. В этих историях любовь оборачивается одержимостью, способной удержать душу в мёртвом теле, наивность приводит к трагической гибели, а мелкое предательство запускает цепь необратимых событий. От заброшенных замков до туманных лондонских улиц, каждый рассказ пронизан ощущением тревоги и предчувствием беды, исследуя тёмные уголки человеческой души и доказывая, что порой самое страшное кроется не в призраках, а в поступках живых людей.

## ХЕРСТ ИЗ ХЕРСТКОТА

Мы вместе учились в Итоне, а затем в Крайст-Чёрч, и я всегда с ним отлично ладил; однако для остальных он был человеком, который мало кого интересовал. В нём всегда было что-то странное и скрытное. Даже в Итоне крикету и гребле он предпочитал копание в книгах и химические опыты. Подобные увлечения сделали бы любого мальчика непопулярным. В Оксфорде же против него играла не только его страсть к науке и учёбе, но и привычка смотреть на нас, сощурив веки, словно бы со стороны – так, как ни один человек не вправе смотреть на другого, – и скучающий вид, будто он принадлежал к иной, высшей расе, всякий раз, когда мы заводили обычную болтовню о спорте или учёбе.

Смелый доклад о «Чёрной магии», который он зачитал в научном обществе, переполнил чашу презрения к нему всего колледжа. Полагаю, ещё никого так не презирали за столь ничтожный повод.

После выпуска я заметил (поскольку был знаком с его семьёй), что та неприязнь, которую он вызывал у большинства мужчин, разительно отличалась от чувств, которые он пробуждал в женщинах. Они все его любили, слушали с благоговейным вниманием и говорили о нём с нескрываемым восторгом. Несколько лет я спокойно наблюдал за этим странным поклонением, но однажды он встретил Кейт Данверс, и моему спокойствию пришёл конец. Она вела себя так же, как и все остальные, и именно ей Херст совершенно неожиданно бросил свой платок. Тогда он ещё не был Херстом из Херсткота, но происхождение его было знатным, а состояние весьма достойным, так что они были условно помолвлены. Говорили, что для первой красавицы графства это не лучшая партия, и её родные, я знаю, надеялись, что она одумается. Что до меня… что ж, это не история моей жизни, а его. Скажу лишь, что я счёл его счастливцем.

Я отправился в Лондон, чтобы завершить обучение и стать доктором медицины; Херст же уехал за границу – в Париж, Лейпциг или ещё куда-то – изучать гипноз и готовить материалы для своей книги о «чёрной магии». Она вышла осенью и имела неожиданный и громкий успех. Херст стал знаменит – так, как становятся знаменитыми в наши дни. Крупнейшие периодические издания наперебой просили его о статьях. Его будущее казалось обеспеченным. Весной они поженились. Я на свадьбе не был. Практика, которую отец купил для меня в Лондоне, отнимала всё моё время – так я сказал.

Прошло больше года после их свадьбы, когда я получил от Херста письмо.

«Поздравь меня, старина! Скончалось несметное число дядюшек и кузенов, и теперь я – Херст из Херсткота, о чём, видит Бог, я и не мечтал. Поместье в полном упадке, но мы не можем жить нигде более. Если сможешь вырваться в сентябре, приезжай к нам в гости. Мы как раз обустроимся. Теперь у меня есть всё, чего я когда-либо желал: Херсткот – колыбель нашего рода, и всё в таком духе; единственная женщина в мире стала моей женой, и… Впрочем, для любого мужчины этого более чем достаточно, не правда ли?

Твой Джон Херст из Херсткота».

Разумеется, я знал Херсткот. Кто же его не знает? Семьдесят лет назад Херсткот был одним из самых совершенных и прекрасных тюдоровских особняков из кирпича во всей Англии. Но тот Херст, что жил там семьдесят лет назад, однажды заметил, что его камины дымят, и вызвал архитектора из Гастингса. «Ваши камины, – сказал местный зодчий, – мне не по зубам, но из балок и свинца вашего замка я могу построить вам в углу парка уютный домик, куда более подходящий для жилья, чем это старое кирпичное здание». Так они выпотрошили Херсткот, построили новый дом и отделали его штукатуркой. Всё это вы найдёте в любом путеводителе по Сассексу. Когда я видел Херсткот в последний раз, от него остались лишь голые стены. Как Херст собирался сделать его обитаемым? Даже если он унаследовал вместе с замком большие деньги и намеревался восстановить здание, на это потребовались бы годы, а не месяцы. Что же он предпримет?

В сентябре я поехал посмотреть.

Херст встретил меня на станции Певенси.


– Давай пройдёмся, – сказал он, – за вещами пришлют телегу.

– Как же я был рад тебя видеть снова, Бернард!


И я был рад его видеть. И видеть его таким изменившимся. И изменившимся к лучшему. Он заметно располнел и больше не носил ту неопрятную, плохо сидящую одежду былых времён. Теперь на нём были элегантные серые чулки, бриджи до колен и бархатная охотничья куртка. Но разительнее всего переменилось его лицо: с него исчез тот жадный, пытливый, полупрезрительный, полуснисходительный взгляд, который снискал ему столько недоброжелателей в Оксфорде. Теперь это было лицо человека, пребывающего в полной гармонии с собой и со всем миром.

– Как ты хорошо выглядишь! – сказал я, пока мы шли по ровной извилистой дороге через застывшие болота.


– Ты хотел сказать, насколько лучше! – рассмеялся он. – Я знаю. Ты вряд ли поверишь, Бернард, но я скоро стану всеобщим любимцем!

Он не утратил своей старой привычки читать чужие мысли.


– Не трудись подбирать вежливый ответ, – поспешно добавил он. – Никто лучше меня не знает, каким непопулярным я был; и никто лучше меня не знает, почему, – добавил он очень тихим голосом. – Однако, – весело продолжал он, – с непопулярностью покончено. Местные жители наносят нам визиты и сочувствуют по поводу нашей «хижины». Всё в прошлом, как я и сказал, – но что это было за прошлое, а? Ты единственный, кто когда-либо ко мне хорошо относился. Ты не представляешь, что это значило для меня во многие тёмные дни и ночи. Когда остальные… ну, ты знаешь… мысль о тебе была словно рука, держащая мою. Я всегда знал, что в мире есть хотя бы одна душа, на которую я могу положиться.


– Да, – сказал я, – да.

Он по-мальчишески откровенно и ласково обнял меня за плечи – жест, совершенно чуждый его натуре, какой я её знал.

– И я знаю, почему ты не приехал на нашу свадьбу, – продолжал он, – но теперь ведь всё в порядке, правда?


– Да, – повторил я, и это была чистая правда. В мире, в конце концов, есть и карие глаза, а не только голубые, и одна пара карих глаз стала для меня раем, каким голубые никогда не были.


– Вот и хорошо, – ответил Херст, и мы пошли дальше в удовлетворенном молчании, пока не пересекли поросший дроком хребет и не спустились с холма к Херсткоту. Он лежит в низине, окружённый рвом, и сквозь его тёмно-красные стены проглядывает небо. Нас не встречал приветливый огонёк ранней свечи – лишь бледный янтарь сентябрьского вечера сиял сквозь пустые неостеклённые окна.

Старый подъёмный мост заменяли три доски и грубые перила. Мы пересекли ров, и Херст потянул за узловатую верёвку, свисавшую у огромных, окованных железом ворот. Внутри громко звякнул колокол. В тот миг, пока мы ждали, Херст отвёл в сторону ветку шиповника, цеплявшуюся за арку, и бросил её за перила.

– Природа здесь слишком навязчива, – сказал он, смеясь. – Клематис то и дело норовит подставить подножку или вцепиться в волосы, а мы всё ждём, что плющ прорвётся сквозь окно и станет незваным третьим за нашим обеденным столом.

Тут огромные ворота замка Херсткот распахнулись, и на пороге предстала Кейт, в тысячу раз прелестнее и прекраснее, чем когда-либо. На миг я взглянул на неё с ужасом и был ослеплен её красотой. Она и вправду была несравненно прекраснее любой женщины с карими глазами. Моё сердце почти остановилось.

«Когда на кону жизнь или смерть: как верно сказано!»

Быть прекрасной – не то же самое, что быть любимой, слава Богу. Я шагнул вперёд и взял её руку со свободным сердцем.

Я провёл у них две чудесные недели. Они полностью отремонтировали одну башню, и мы жили в её причудливых восьмигранных комнатах, когда не гуляли по болотам или у синего моря в Певенси.

Миссис Херст обставила комнаты с причудливым очарованием, смешав ткани от «Либерти» и старинную мебель. Травянистое пространство внутри замковых стен, с его подземными ходами, рушащимися грудами кладки, поросшими пышными вьющимися растениями, было лучше любого сада. Там мы встречали свежее утро; там коротали ленивые полуденные часы; там заставали нас серые вечера.

Никогда я не видел супружеской пары, столь беззаветно и открыто влюблённой друг в друга. И я, третий, нисколько не смущался, находясь рядом, – ибо в их любви была такая полнота, такая детская непосредственность, для которой присутствие третьего – друга – не было обузой. Счастье, отражённое от их счастья, сияло и на мне. Дни летели, словно во сне, и вот настал канун моего возвращения в Лондон, к житейским будням.

Мы сидели во внутреннем дворе; Херст ушёл в деревню отправить письма. Над зубчатыми стенами как раз показалась большая луна, когда миссис Херст вздрогнула.


– Поздно, – сказала она, – и холодно; лето кончилось. Пойдём в дом.


Мы вошли в маленькую тёплую комнату, где на кирпичном очаге трепетал огонь, а лампа под абажуром уже мягко светилась. Здесь мы уселись на мягкую скамью у открытого окна и смотрели сквозь ромбовидные стёкла на золотую луну и – ах! – на её свет, творящий призраков в белом тумане, что густо и тяжело поднимался ото рва.

– Мне так жаль, что вы уезжаете, – сказала она немного погодя, – но вы ведь приедете на Рождество покататься с нами на коньках по рву, не так ли? Мы собираемся устроить средневековое Рождество. Не знаете, что это такое? И я не знаю.


– Но Джон знает. Он очень, очень мудр.


– Да, – ответил я, – он и раньше знал многое, о чём большинство людей даже не смеет помыслить.

Она помолчала с минуту, потом снова вздрогнула. Я поднял шаль, которую она уронила, когда мы вошли, и накинул ей на плечи.


– Спасибо! Мне кажется – а вам нет? – что есть вещи, которые человеку не предназначено знать, и есть те, которые ему предназначено не знать. Видите разницу?


– Полагаю, да… да.


– Вас никогда не пугало в прежние дни, – продолжала она, – то, что Джон никогда не… всегда был…


– Но теперь-то он всё это оставил?


– О да, с самого нашего медового месяца. Знаете, он раньше гипнотизировал меня. Это было ужасно. И та его книга…


– Я не знал, что вы верите в чёрную магию.


– О, я не верю – ни капельки. Я никогда не была суеверной, знаете ли. Но подобные вещи всегда пугают меня так, словно я в них верю. И к тому же… я думаю, это грех; но Джон… Ах, вот и он! Пойдёмте ему навстречу.

Его тёмная фигура вырисовывалась на фоне неба за холмом. Она плотнее закуталась в мягкую шаль, и мы вышли в лунный свет встречать её мужа.

На следующее утро, войдя в комнату, я обнаружил, что в ней не хватает главного украшения. Сверкающие белые и серебряные приборы для завтрака были на месте, но тщетно я искал проворные белые руки и радушно приветливые голубые глаза моей хозяйки. В десять минут десятого вошёл Херст, выглядя ужасно обеспокоенным и больше похожим на себя прежнего, чем я когда-либо ожидал его увидеть.

– Слушай, старина, – торопливо сказал он, – ты и вправду настроен сегодня возвращаться в город? Потому что с Кейт что-то очень странное. Не могу понять, что не так. Я хочу, чтобы ты осмотрел её после завтрака.


Я на минуту задумался.


– Я могу остаться, если пошлю телеграмму, – сказал я.


– Я бы очень хотел, чтобы ты остался, – сказал Херст, пожимая мне руку и отворачиваясь, – она почти всю ночь бредила, несла какую-то поразительную чушь. Ты должен осмотреть её после завтрака. Нальёшь кофе?


– Я осмотрю её сейчас, если хочешь, – сказал я, и он провёл меня по винтовой лестнице в комнату на вершине башни.

Я нашёл её в полном сознании, но с сильным жаром. Я выписал рецепт и поскакал на кобыле Херста в Истборн, чтобы его приготовили. Когда я вернулся, ей стало хуже. Это походило на какой-то обострённый вид болотной лихорадки. Я корил себя за то, что позволил ей сидеть у открытого окна накануне вечером. Но с некоторым удовлетворением вспомнил, что говорил Херсту о нездоровом климате в этих местах. Жаль только, что я не настоял на этом более решительно.

Первые день-два я думал, что это всего лишь приступ болотной лихорадки, который пройдёт без последствий, оставив лишь лёгкую слабость; но на третий день я понял, что она умрёт.

Херст встретил меня, когда я вышел из её спальни, отступил в сторону на узкой лестничной площадке, чтобы я мог пройти, и последовал за мной вниз, в маленькую гостиную, которая за три дня её отсутствия уже приобрела вид давно покинутой комнаты. Он вошёл за мной и закрыл дверь.


– Ты ошибаешься, – резко сказал он, как обычно читая мои мысли, – она не умрёт, она не может умереть.


– Умрёт, – прямо ответил я, ибо не верю в ту изощрённую пытку, что зовётся «сообщать плохие новости деликатно». – Позови любого другого врача, какого хочешь. Я готов консультироваться со всей Королевской коллегией врачей, если тебе угодно. Но спасти её может лишь чудо.


– А ты не веришь в чудеса, – спокойно ответил он. – А я, видишь ли, верю.


– Мой дорогой старый друг, не обманывай себя ложными надеждами. Я знаю своё ремесло; хотел бы я верить, что не знаю! Возвращайся к ней сейчас; вам не так уж долго осталось быть вместе.

Я пожал ему руку; он ответил на рукопожатие, но сказал почти весело:


– Ты знаешь своё ремесло, старина, но есть вещи, которых ты не знаешь. Моё, например, – я имею в виду организм моей жены. Вот его я знаю досконально. И запомни мои слова – она не умрёт. С таким же успехом можно сказать, что мне недолго осталось на этом свете.


– Тебе, – сказал я с ноткой раздражения, – тебе ещё жить лет тридцать или сорок.


– Вот именно, – быстро возразил он, – и ей тоже. Её жизнь так же крепка, как и моя; вот увидишь – она не умрёт.

На следующий день в сумерках она умерла. Он был с ней; он не отходил от неё с тех пор, как сказал мне, что она не умрёт. Он сидел рядом, держа её за руку. Некоторое время она была без сознания, как вдруг вырвала свою руку из его, приподнялась в постели и вскрикнула с острейшей мукой в голосе:


– Джон! Джон! Отпусти меня! Ради всего святого, отпусти!


Затем она упала замертво.

Он не хотел понимать – не хотел верить; он всё так же сидел рядом, держа её за руку и называя её всеми именами, которым могла научить его любовь. Я начал опасаться за его рассудок. Он не хотел оставлять её, и поэтому вскоре я принёс ему чашку кофе, в которую подмешал сильное снотворное. Примерно через час я вернулся и нашёл его крепко спящим, его лицо лежало на подушке рядом с лицом его мёртвой жены. Садовник и я отнесли его в мою спальню, и я послал за женщиной из деревни. Он проспал двенадцать часов. Когда он проснулся, его первыми словами были:


– Она не мертва! Я должен пойти к ней!

Я надеялся, что вид её – бледной, прекрасной и неподвижной, – с белыми астрами вокруг и холодными руками, сложенными на груди, убедит его; но нет. Он посмотрел на неё и сказал:


– Бернард, ты не дурак; ты знаешь так же хорошо, как и я, что это не смерть. Зачем так поступать? Это какая-то форма каталепсии. Если она очнётся и увидит себя в таком виде, потрясение может лишить её разума.

И, к ужасу женщины из деревни, он сбросил астры на пол, укрыл тело одеялами и послал за грелками.

Теперь я был совершенно уверен, что его разум помутился, и ясно видел, что он никогда не согласится предпринять необходимые шаги для похорон.

Я начал размышлять, не лучше ли послать за другим врачом, так как я не решался снова применить снотворное под свою ответственность, а что-то с похоронами нужно было делать.

Я провёл день в раздумьях – день, который Джон Херст провёл у тела своей жены. Затем я решил попытаться всеми силами привести его в чувство и с этой целью ещё раз вошёл в комнату смерти. Я нашёл Херста дико разговаривающим тихим шёпотом. Казалось, он говорил с кем-то, кого там не было. Он не узнал меня и позволил увести себя. Фактически, он был в первой стадии мозговой горячки. Я, признаться, был благодарен его болезни, потому что она открыла выход из дилеммы, в которой я оказался. Я послал телеграмму за сиделкой из города и за местным гробовщиком. Через неделю её похоронили, а Джон Херст всё ещё лежал без сознания и ничего не ведал; но я с тревогой ожидал его первого возвращения в сознание.

И всё же его первые осмысленные слова не были тем вопросом, которого я так боялся. Он лишь спросил, долго ли он болен и что с ним было. Когда я ему всё рассказал, он просто кивнул и снова уснул.

Несколько вечеров спустя я застал его возбуждённым и лихорадочным, но в полном рассудке. Я так и сказал ему в ответ на вопрос, который он мне задал:


– Помрачения рассудка больше нет? Я не сумасшедший, ничего такого?


– Нет-нет, мой дорогой друг. Всё как должно быть.


– Тогда, – медленно ответил он, – я должен встать и пойти к ней.

Мои худшие опасения оправдались.


В моменты сильного душевного напряжения правда иногда берёт верх над всеми благими намерениями. Это звучит жестоко, ужасно. Я не знаю, что я намеревался сказать; но сказал я следующее:


– Ты не можешь; она похоронена.

Он вскочил в постели, и я схватил его за плечи.


– Значит, это правда! – вскричал он. – И я не сумасшедший. О, великий Боже на небесах, дай мне пойти к ней; дай мне пойти! Это правда! Это правда!


Я крепко держал его и говорил.


– Я сильный – ты это знаешь. Ты слаб и болен; ты полностью в моей власти – мы старые друзья, и нет ничего, чего бы я не сделал, чтобы помочь тебе. Скажи, что ты имеешь в виду; я сделаю всё, что ты пожелаешь.


Это я сказал, чтобы успокоить его.


– Отпусти меня к ней, – повторил он.


– Расскажи мне всё об этом, – повторил я. – Ты слишком болен, чтобы идти к ней. Я пойду, если ты…


– …соберёшься с мыслями и расскажешь мне, почему. Ты и пяти ярдов не пройдёшь.


Он посмотрел на меня с сомнением.


– Ты мне поможешь? Ты не скажешь, что я сумасшедший, и не запрёшь меня? Ты мне поможешь?


– Да, да, клянусь! – Всё это время я размышлял, что мне делать, чтобы удержать его от его безумного намерения.

Он откинулся на подушки, белый и измождённый; его худые черты и впалые глаза ястребино выделялись над грубой порослью четырёхнедельной бороды. Я взял его руку. Пульс был частым, и его худые пальцы стиснули мою ладонь.


– Послушай, – сказал он, – я не знаю… Нет слов, чтобы передать тебе, насколько это правда. Я не сумасшедший, я не брежу. Я в таком же здравом уме, как и ты. А теперь слушай, и если в тебе есть человеческое сердце, ты мне поможешь. Когда я женился на ней, я отказался от гипноза и всех прежних занятий; она их ненавидела. Но прежде чем я отказался, я загипнотизировал её, и когда она была полностью под моим контролем, я запретил её душе покидать тело, пока не придёт мой смертный час.

Я вздохнул свободнее. Теперь я понял, почему он сказал: «Она не может умереть».


– Мой дорогой старина, – мягко сказал я, – отбрось эти фантазии и смело встреть своё горе. Нельзя управлять великими фактами жизни и смерти с помощью гипноза. Она мертва; она мертва, и её тело лежит на своём месте. Но её душа с Богом, который дал её.


– Нет! – вскричал он с той силой, какую оставила ему лихорадка. – Нет! нет! С тех пор как я заболел, я вижу её каждый день, каждую ночь, и она всегда ломает руки и стонет: «Отпусти меня, Джон, отпусти меня».


– Это действительно были её последние слова, – сказал я, – естественно, что они преследуют тебя. Смотри, ты велел её душе не покидать тело. Она покинула его, ибо она мертва.

Его ответ прозвучал почти шёпотом, на крыльях долгой, затаённой паузы.


– Она мертва, но её душа не покинула её тело.

Я крепче сжал его руку, всё ещё размышляя, что мне делать.


– Она приходит ко мне, – продолжал он, – она приходит ко мне постоянно. Она не упрекает, но умоляет: «Отпусти меня, Джон, отпусти меня!» А у меня больше нет власти; я не могу её отпустить, я не могу до неё дотянуться. Я ничего не могу сделать, ничего. Ах! – вскричал он с внезапной резкой переменой в голосе, которая пронзила меня до кончиков пальцев рук и ног. – Ах, Кейт, жизнь моя, я приду к тебе! Нет, нет, ты не останешься одна среди мёртвых. Я иду, моя милая.

Он протянул руки к двери с таким тоскливым и любящим взглядом, так искренне, так явно обращённым к живому существу, что я резко обернулся, чтобы посмотреть, не стоит ли там, вправду, кто-то… Ничего, конечно, ничего.


– Она мертва, – глупо повторил я. – Мне пришлось её похоронить.


Дрожь пробежала по его телу.


– Я должен пойти и убедиться сам, – сказал он.


И тут я понял – в одно мгновение, – что делать.


– Я пойду, – сказал я. – Я вскрою её гроб, и если она не… не такая, как другие покойники, я принесу её тело обратно в этот дом.


– Ты пойдёшь сейчас? – спросил он со сжатыми губами.


Была почти полночь. Я посмотрел ему в глаза.


– Да, сейчас, – сказал я, – но ты должен поклясться, что будешь лежать спокойно, пока я не вернусь.


– Клянусь.


Я видел, что могу ему доверять, и пошёл будить сиделку. Он слабо крикнул мне вслед:


– В сарае для инструментов есть фонарь… и, Бернард…


– Да, мой бедный старый друг.


– В ящике буфета есть отвёртка.

Думаю, пока он не сказал этого, я действительно собирался пойти. Я не привык лгать, даже безумцам, и, думаю, я намеревался это сделать до того момента.

Он опёрся на локоть и посмотрел на меня широко раскрытыми глазами.


– Подумай, – сказал он, – что она, должно быть, чувствует. Вне тела, и всё же привязана к нему, совсем одна среди мёртвых. О, торопись, торопись; ибо если я не сумасшедший и я действительно сковал её душу, есть только один путь!


– И какой же?


– Я тоже должен умереть. Её душа сможет покинуть тело, когда умру я.

Я позвал сиделку и оставил его. Я вышел и пошёл через пустошь к церкви, но внутрь не вошёл. Я нёс отвёртку и фонарь, чтобы он не послал сиделку проверить, взял ли я их. Я опёрся на церковную ограду и думал о ней. Я любил эту женщину, и я вспомнил об этом в тот час.

Как только осмелился, я вернулся к нему – помните, я верил, что он безумен, – и солгал ложью, которая, как мне казалось, принесёт ему наибольшее облегчение.


– Ну? – нетерпеливо спросил он, когда я вошёл.


Я знаком велел сиделке оставить нас.


– Надежды нет, – сказал я. – Ты не увидишь свою жену снова, пока не встретишь её на небесах.


Я положил отвёртку и фонарь и сел рядом с ним.


– Ты её видел?


– Да.


– И сомнений нет?


– Сомнений нет.


– Тогда я сумасшедший; но ты хороший парень, Бернард, и я никогда не забуду этого ни в этом мире, ни в следующем.

Он, казалось, успокоился и уснул, держа мою руку в своей. Его последним словом было «спасибо», которое резануло меня, как нож.

Когда я вошёл в его комнату на следующее утро, его там не было. Но на подушке лежало письмо, нацарапанное карандашом и адресованное мне.


«Ты солгал. Возможно, из добрых побуждений. Ты не понял. Она не мертва. Она снова была со мной. Хотя её душа не может покинуть тело, слава Богу, она всё ещё может говорить с моей. Этот склеп – он хуже, чем простая могила на кладбище. Прощай».

Я бегом добежал до церкви и вошёл через открытую дверь. Воздух был холодным и сырым после прозрачного октябрьского солнечного света. Камень, закрывавший склеп Херстов из Херсткота, был поднят и лежал рядом с тёмным зияющим провалом в полу алтаря. Сиделка, которая последовала за мной, вошла прежде, чем я смог стряхнуть с себя ужас, сковавший меня. Мы оба спустились в склеп. Слабый, измученный болезнью и горем, Джон Херст всё же нашёл в себе силы последовать за своей любовью в могилу. Говорю вам, он один пересёк эту пустошь в сером промозглом рассвете; один поднял камень и спустился к ней. Он вскрыл её гроб и лежал на полу склепа с телом своей жены в объятиях.

Он был мёртв уже несколько часов.

* * * * *

Карие глаза наполнились слезами, когда я рассказал эту историю своей жене.


– Ты был совершенно прав, он был сумасшедшим, – сказала она. – Бедняжки! Бедные влюблённые!

Но иногда, когда я просыпаюсь серым утром и, между сном и явью, думаю обо всём том, что я должен вытеснить из своих мыслей, и сонных, и дневных, я задаюсь вопросом, был ли я прав, или был прав он? Был ли он безумен, или я был идиотски недоверчив? Ибо – и именно это преследует меня – когда я нашёл их мёртвыми вместе в склепе, она была похоронена уже пять недель. Но тело, что лежало в объятиях Джона Херста, среди истлевших гробов Херстов из Херсткота, было таким же нетленным и прекрасным, как в тот день, когда он впервые обнял её – свою новобрачную.

## ГОЛУБАЯ РОЗА

– Да уж, дед-то ваш старой закалки был – честный, как ясный день, как говорится, и воспитанный, хоть и не всегда с ним сладко жилось, – да уж такой правдолюбец, такой дотошный… в общем, кабы не эта его дотошность, была бы у вас, девки, бабка рыжая, а не я.

За чайным столом все улыбнулись; внучки миссис Минвер закивали и посмотрели на меня – знаете этот взгляд, когда история так и просится, чтобы её рассказали, и ждут, что ты попросишь. Но я слишком стеснялась. Я тогда впервые гостила в «Миртовом коттедже». Мы с Лотти Минвер обе служили ученицами у мисс Эллендс (в «Модах и нарядах»), и было мне всего шестнадцать.

– Рыжая баба, – продолжала миссис Минвер, – а это выглядело жалко с любой стороны, потому как он был мужчина видный, каких я не видывала, да и я девкой была не промах – сыновья-то наши все за шесть футов ростом вымахали, все до одного…

Она вздохнула и поглядела через открытую дверь на узкую полоску заднего садика, где уговорами заставили расти огненную фасоль, левкои да упрямые подсолнухи. Чай мы пили на кухне. Стол был покрыт коричневой клеёнкой. Чашки – белые в лиловую крапинку. К чаю подали кресс-салат и улиток, потому как было воскресенье.

– Мужчина видный был, ничего не скажешь, – продолжала она. – Вон его портрет, висит справа от камина в гостиной, как раз над фарфоровым ягнёночком, что мне тётка Элиза подарила на последней ярмарке, прежде чем Господь её прибрал. Ну и фигура была у него, милые вы мои, и спросом он пользовался большим, но уж больно был щепетильный. Вот на мне и женился.

Миссис Минвер с самодовольством оправила свой чёрный передник из альпака.


– А что же та рыжая девушка? – спросила я.


– А! Это целая история, и она про то, как девке надо быть осторожной, когда она на свидания ходит.

Это показалось мне интересным.


– Расскажите, пожалуйста, – попросила я.


– Да что там рассказывать-то, – отмахнулась миссис Минвер, но тут же удобнее устроилась в своём виндзорском кресле, опершись на подушки, и погладила левую митенку правой рукой – жест, который обещал многое.


– Ну, бабуля, расскажи Лили про голубые розы.


– Помолчи уж, дай слово вставить! Тоже мне, голубые розы! Уже всю историю испортила, не успела я начать! В общем, надобно тебе знать, барышня, что я в деревне выросла – яблочко кентское, не иначе, как муж мой говаривал. Дом наш стоял в Кенте, среди вишнёвых садов. У нас и свой садик был, небольшой, а дом наш был деревянный, из досок сколоченный, не то что кирпичные, как тут у вас. И росла у нас большая груша, по всей стене вилась – одна ветка направо, другая налево, – ну прямо как лесенка. Мы, бывало, с моей двоюродной сестрой Этти прямо из окна спальни груши рвали. «Жаргонель» сорт назывался, слаще любых, что ноне на рынок возят.

Сад-то наш размером не велик был, а вот цветов – видимо-невидимо! Просто загляденье, битком набит был всякой всячиной: и гвоздики, и анютины глазки, и лилии, и розы, и жасмин, и душистый табак, и левкои, и нарциссы, и весенние цветы, которые я более всех на свете люблю.


– А что такое весенние цветы?


– Это такие старинные цветы, девки их завсегда в садах сажали, задолго до того, как ты на свет родилась, да и я тоже. Они на левкои чем-то похожи, только розовые да жёлтые, и на стебельке один цветок, а на ощупь как бархат, и пахнут мёдом. С тех пор как в Бермондси переехала, ни одного такого не видела.

Ну вот, домик-то наш деревянный стоял на холме, и как к нему ни пойдёшь – по дороге ли, белой да извилистой, или короткой тропкой, через луга да хмельник, – первое, что увидишь, это наш куст белых роз. Он всю стену дома оплёл – не ту, где груша, а другую, где окон не было, – и цвёл так, что любо-дорого глядеть. Жемчужно-белые розы, или, можно сказать, нежно-розовые, и сотни их было. Картина, а не куст. И вот одним прекрасным летом все розы на том кусте расцвели не белые и не розовые, а голубые – тёмно-голубые по краям и светлее к середине. Некрасиво? Может, и некрасиво; но скажу я вам, ни об одной розе, которую вы бы назвали красивой, столько не толковали, как об этой голубой. Священник наш то и дело приходил на неё поглядеть, да ещё и друзей своих из Лондона привозил; а господа в каретах подъезжали, чтобы на нашу голубую розу подивиться; и лавочники, и бакалейщики на своих телегах съезжались издалека, потому как говорили: «Ну и диковинка!»

И все говорили, что на выставке цветов она непременно возьмёт приз. А розовый куст-то был Хэттин. Отец ей его подарил, когда она только к нам жить переехала. Она тогда совсем маленькая была и плакала на новом месте, и только белые розы ей и полюбились. Вот отец ей куст и отдал, а на следующий год помер – как раз когда вишня поспела.

Так что, когда про приз заговорили, Хэтти сказала, что ей до призов да выставок дела нет. Ей и так хватало, что у неё свой собственный розовый куст есть.