# Почти девяносто градусов

Николай Николаевич Бочкарёв

Звездолёт-ковчег «Одиссей-6350» уносит последних жителей Земли прочь от разразившейся в Солнечной системе катастрофы. На борту проходят столетия, меняются поколения. Капитан Элиас Торн ведёт корабль сквозь пустоту, но всё чаще ловит себя на мысли: реальность вокруг трещит по швам.

## Под острым углом к вечности

В анабиозе пустых столетий

Мы беззвучной молитвой стучимся

В ослепшие окна планеты

## Глава 1. «Одиссей-6350»

На визоре Командной Сферы светили редкие звёзды. Капитан Элиас Торн привык к этому виду. Он был тридцать первым по счёту капитаном «Одиссея» с момента старта, и его срок подходил к концу. Старость… Где-то в глубине звездолёта уже заканчивает обучение его сменщик, и рано или поздно Торну придётся сдавать дела.

Звёздный ковчег «Одиссей-6350», корабль поколений, продолжал свой путь к рукаву Персея со скоростью, приближающейся к 80% от скорости света.

«Одиссей» был не просто кораблём. Он был миром. Стальным миром длиной в два километра и диаметром пятьсот метров, несущим в своём чреве последних детей Земли. Точнее, детей-детей-детей… Поколения, множество поколений. Поколения, рождавшиеся, жившие и умиравшие в свете искусственных солнц, под сводами гидропонных садов и жилых секторов, дышавших переработанным воздухом, пахнувшим всегда чуть-чуть озоном и сталью.

Пахнувшим Конвертером, в котором в конце концов окажутся они все. Их тела дадут пищу и воду следующим поколениям.

Торн отвернулся от экрана. Всё время одно и то же: редкие светящиеся пылинки на бархатно-чёрном фоне. Наступит время, когда они будут собираться прямо по курсу в одну светящуюся точку и менять цвет. Они меняют цвет и сейчас, но пока это не очень заметно. Но всё равно, рукав Персея приближается очень медленно. Сколько ещё капитанов сменят друг друга прежде, чем корабль достигнет цели?

Корабль «Одиссей-6350» представлял из себя слегка закруглённый к носу цилиндр. На носу помещалась Командная сфера, по бокам раскинулись поля уловителей материи. Кто сказал, что космос пуст? Если лететь достаточно быстро, материи попадается много, её вполне хватает для того, чтобы поддерживать тягу аннигиляционных двигателей и даже оставлять что-то про запас. Аннигиляция проходила в самом нижнем отсеке корабля, где вещество превращалось в энергию и толкало корабль вперёд. Ещё энергия уходила на нужды обеспечения всем необходимым корабля и экипажа. Следующий ярус экранировал корабль и экипаж от излучения реактора, там же, поверх тяжёлых плит свинцового гидробетона, максимально защищавшего от всех видов радиации, располагались маневровые двигатели для посадки на планету.

Дальше шёл Конвертер. В нём перерабатывались отходы жизнедеятельности экипажа и шло восстановление воды и других полезных веществ. В экипаже о Конвертере говорить не любили: каждый из них, ныне живущих, рано или поздно, с почётом или без, будет отправлен в его мрачные безмолвные глубины. Над Конвертером располагался Зал прощания.

Следующие несколько ярусов занимали гидропонные плантации. На них трудились многие, хотя это было и необязательно: умные машины могли самостоятельно выполнять все необходимые операции для ухода за растениями. Но люди всё равно шли туда, чтобы сажать, смотреть за уровнем питательного раствора, регулировать освещение, собирать урожай – занять свои глаза и руки, отвлечься от однообразия вахт и тягостного давления замкнутого пространства звездолёта, от промежуточности своей на нём жизни.

За ними шли жилые секторы, отдельные однокомнатные квартиры для одиноких и многокомнатные для семейных членов экипажа. Здесь селились те, кого в древности называли «нижними чинами»: матросы палубных команд, техники и рабочие мастерских.

Выше располагались сады – причудливые творения местных ландшафтных дизайнеров. Легенды говорили, что звездолёт собирали в спешке, устанавливая только всё самое необходимое, сады появились позже. После уровня садов шли жилые уровни более продвинутых членов команды: учителей, космонавтов, офицеров космопехоты, корабельной полиции и специалистов других корабельных служб.

Затем шли детские сады, школы, учебные кампусы, заполненные учебными заведениями разных специализаций и направления. Экипаж корабля поддерживал на высоте уровень компетентности своих специалистов, ибо в этом был залог его живучести.

Ещё выше поднимались уровни парков – почти то же самое, что сады, но стилизованные под разные архитектурные комплексы Земли. Выше располагались полицейские казармы, а над ними – космическая пехота.

А уже над ними – отсеки высшего командного состава, и выше – Командная Сфера.


Легенды говорили… Торн часто возвращался к видеозаписям тех страшных лет перед катастрофой.

Вначале на окраине Солнечной системы взорвалась карликовая планета Эрида. Расстояние от Солнца 67 астрономических единиц. Свет от неё до Земли идёт почти 9 часов. До конца было не понятно, почему это произошло: или столкновение с другой такой же планеткой, или с большой кометой, или вообще взорвался внутренний водный гейзер. Кусок холодный, непонятный, что с него возьмёшь. Станции наблюдения зафиксировали событие, но даже посылать туда никого не стали.

А через полгода взорвались Плутон и ещё две планетки: Хаумеа и Макемаке. Хоть остряки и шутили, мол бог смерти нашёл свою смерть, людям, близким к проблемам космоса, было уже не до шуток. К месту катастрофы вылетели три научные платформы. Астрономы на максимальном увеличении телескопов изучали, можно сказать, каждый обломок. Вывод был странный и тревожный: смещения орбиты центра масс каждой планеты не было, а это означало, что планеты взорвались изнутри. Учёные назвали это явление Коллапс ядра, а в народе его окрестили просто и ёмко – Космическая Чума.

Ещё через год взорвался Нептун. Сначала ничего не предвещало катастрофы. Нептун, величественный и спокойный, висел в черноте космоса, синий оттенок его атмосферы казался вечным и незыблемым. Но затем, в самой его глубине, в ядре из скального льда и металла, что-то пошло не так. Датчики научных платформ, замерших на почтительной дистанции, зафиксировали чудовищный, ничем не спровоцированный скачок нейтринной активности. Это был первый, невидимый для человеческого глаза крик агонии.

Потом планета вздохнула.

Её атмосфера, состоящая из водорода, гелия и метана, пришла в чудовищное движение. Вихри, подобные Большому тёмному пятну, разрастались с безумной скоростью, сливаясь в единую, бушующую бурю, которая охватила всю планету. Цвет Нептуна из спокойного синего стал ядовито-фиолетовым, затем белым от колоссального нагрева и энергии, бьющей изнутри.

И тогда он лопнул.

Это не был огненный шар, как в кино. Это было нечто иное. Атмосфера газового гиганта, сжатая чудовищным давлением, не взорвалась, а была разорвана изнутри колоссальным выбросом энергии.

От полюсов к экватору помчались волны света – не света взрыва, а света, рождённого распадом материи. Ядро планеты, массой в полтора десятка Земель, перестало существовать как единое целое в процессе, который учёные ранее уже назвали Коллапсом Ядра. Высвободившаяся энергия была такова, что на несколько часов Нептун затмил тусклое Солнце окраин системы, сияя как второе, яростное и умирающее светило.

Кольца Нептуна, эти скромные украшения, были сметены первой же волной. Ледяные глыбы тритонов и нереид обратились в пар, а затем и вовсе рассеялись на субатомные частицы.

От гиганта не осталось ничего, кроме расширяющегося со скоростью в десятки тысяч километров в секунду облака раскалённой плазмы, пронизанного смертоносными гамма-всплесками. Это облако, по форме напоминающее чудовищный сферический гриб, продолжало светиться изнутри ещё несколько недель, остывая и рассеиваясь в пустоте, как призрак уничтоженного мира.

Для наблюдателей с Земли это выглядело как внезапное появление новой, хоть и небольшой, но ослепительно яркой звезды на ночном небе, которая через несколько дней погасла, оставив после себя лишь расширяющееся туманное пятнышко и тихий, леденящий душу ужас. Ужас от понимания: Чума не щадит никого. Она добралась до гигантов. Кто следующий?

Но два года ничего не происходило. Всем уже было не до шуток, цивилизация собирала свои силы воедино. Уже начали строить гигантские звездолеты для эвакуации населения Земли и других населённых планет системы. Военные, готовясь неизвестно к чему, строили свои грозные линкоры и корветы, которые вместе со всей огневой мощью казались жалким коробком со спичками рядом с атомным взрывом. Видимо, им просто надо было чем-то заняться.

Наука была подобна древнегреческому герою, толкавшему непослушный камень на вершину горы. Снова и снова они подобрались к тому месту, где был когда-то Нептун, вооружившись новыми теориями и приборами, и каждый раз результат был один и тот же – ничего, не было здесь ни взрыва, ни самой планеты. Материя, из которой состоял Нептун, разлеталась во все стороны и была вполне доступна для изучения, но информации о том, что послужило причиной взрыва, не давала.

Теперь всё внимание было сосредоточено на Уране. Планету наблюдали со всех сторон, снимая и анализируя буквально каждый квадратный километр её внешней атмосферы. Смотрели также и во вне от Урана, сканирующий прилегающий к нему космос. И вот, через два года, перед самым взрывом, датчики засекли длинный узкий предмет, с невероятной скоростью устремившийся к самому сердцу планеты.

Сведения были успешно переданы и приняты.

Космическая Чума училась. Она эволюционировала. Если уничтожение Нептуна было слепым, яростным актом космического убийства, то гибель Урана через два года стала хирургической, почти интеллектуальной операцией по умерщвлению небесного тела.

Всё началось не с внутреннего ропота, а с внешнего вторжения. Длинный, неестественно узкий, лишённый каких-либо признаков двигателей или излучения предмет материализовался на подлёте, словно возник из складки пространства, и устремился к планете с невозможной, инфернальной скоростью. Учёные окрестили его «Стилетом».

«Стилет» пронзил верхние слои атмосферы Урана, не оставив даже вспышки от трения. Датчики зафиксировали мгновенный, точечный скачок давления и температуры в точке входа, который тут же исчез. Объект ушёл вглубь, как игла в тело.

Наступили мучительные недели тишины. Уран продолжал лениво катиться по орбите, его бледно-голубая, невыразительная атмосфера казалась невозмутимой. Но внутри уже работал механизм уничтожения. «Стилет», достигнув ядра, не взорвался. Он… активировался.

Сначала на полюсах Урана – планеты, которая и так вращается «лёжа на боку» – возникли не световые вихри, а вихри тьмы. Это были воронки чистейшей гравитационной аномалии, которые не поглощали свет, а закручивали и гасили его, как воду закручивает слив. Из этих вихрей потянулись струи сжатой до невероятной плотности материи – не плазмы, а некоего экзотического состояния вещества, которое датчики не могли распознать. Они сплетались вокруг планеты, образуя призрачную, быстро сжимающуюся сеть.

А потом Уран начал схлопываться.

Это был не взрыв, а имплозия. Гигантская планета, словно воздушный шар, из которого резко выкачали воздух, начала сжиматься сама в себя с чудовищной скоростью. Атмосфера, не успевшая среагировать, на мгновение повисла в пространстве гигантской, пульсирующей сферой, прежде чем рухнуть внутрь вслед за ядром.

В отличие от яркой, яростной агонии Нептуна, смерть Урана была почти бесшумной и тёмной. Не было ослепительной вспышки. Был лишь короткий, мощный всплеск гравитационных волн, исказивший пространство, и резкое, почти мгновенное исчезновение.

Где секунду назад был газовый гигант, повисла лишь абсолютная чернота – сфера непроницаемой тьмы, поглощающая любой свет, который осмеливался приблизиться. Это длилось несколько минут. А затем эта «чёрная дыра», нестабильная и искусственная, сама распалась.

На месте Урана осталось не облако плазмы, а облако абсолютного холода. Миллиарды осколков замороженной до температуры, близкой к абсолютному нулю, материи, пронизанные нитями тёмной энергии. Они не светились. Они были чернее самой космической пустоты, видимые лишь как силуэты на фоне далёких звёзд, которые они перекрывали. Это было не расширяющееся облако, а медленно дрейфующее, структурированное скопление – похоронные дроги, оставшиеся после акта целенаправленного убийства.

Научные платформы, наблюдавшие за этим, зафиксировали не тепло, а его полное отсутствие. Не излучение, а информационный вакуум – полную потерю всех данных с зондов, приблизившихся к образовавшемуся облаку.

Это зрелище было страшнее любого взрыва. Оно доказывало, что Космическая Чума – не слепая сила природы. Это был разумный, методичный хищник, который экспериментировал со своими методами убийства. И после холодной, расчётливой казни Урана стало окончательно ясно: у человечества, столкнувшегося с такой силой, нет ни единого шанса.


Корабли покидали Солнечную Систему, земляне становились кочевым космическим народом. Но не всех охватила паника. На спутнике Сатурна Титане собрались сильные духом. Учёные, солдаты, мистики. Они решили стоять до конца, умереть, но положить предел распространению Космической Чумы.

На орбите Сатурна сосредоточился военно-космический флот, ощетинившийся атомными ракетами, лазерами и защитными полями. Космонавты сочли для себя позором бежать, даже не приняв бой. И им, кажется, повезло. В глубине колец они нашли огромный корабль сирианских пиратов. Эти выродки отличались особой беспощадностью и садизмом, когда нападали на шахтёрские станции в Поясе астероидов, они даже совершали набеги на юпитерианские луны. Дрались пираты отчаянно, с поля боя бежать не пытались. Казалось, что смысл их жизни – нанести как можно больший урон жителям Солнечной системы. Сами пираты были единственным кочевым народом космоса, известным на Земле. Не имея своего дома, они пытались безжалостно разрушить чужой.

Когда абордажная команда проникла внутрь корабля, он был совершенно пуст. Не горели огни на пультах, не был слышен гул двигателей, но поддерживала ь искусственная гравитация и атмосфера была пригодна для дыхания. В капитанской рубке на столе лежала записка: «Глупцы! Этот корабль заражён. Те, кто выйдет отсюда к своим, понесёт заразу дальше, к своей глупой голубой планетке. Те, кто останется, будет сражаться со своими. Пока вы воюете, Сатурн останется цел, как только бой закончится – планете конец. Воюйте, изнеженные свиньи, а мы будем смотреть на вас с наших небес и радоваться!». Подписи не было. Но и без неё было ясно, что дела пошли из рук вон плохо.

Абордажники связались со своим командованием, те связались с Титаном. Ответ был – ждать, вражеский корабль не покидать.

Они оказались в страшной изоляции. Их корабль был отведён на безопасную дистанцию, но они знали – они на передовой. Они были первым рубежом, датчиками карантина. Их задачей было наблюдать, ждать первых признаков заражения… и доложить, прежде чем оно проявится.

Напряжение росло с каждым часом. Сначала подозрения были абстрактными. «Что такое "зараза"? Вирус? Нанороботы? Что-то иное?»


Потом они стали личными. «А тот капрал, который чинил скафандр… он не слишком часто кашляет?»

Первая вспышка заражения случилась не на пиратском корабле, а на одном из земных крейсеров. Никто не знал, как она попала туда. Возможно, она была там с самого начала, активировавшись по таймеру.

Это было не похоже на болезнь. Это было превращение. Металл корпуса в одном из отсеков начал течь, как воск, теряя структуру. Затем то же самое начало происходить с людьми. Их плоть и кости утрачивали форму, сливаясь с расплавленным металлом корабля в единую, аморфную, пульсирующую биомеханическую массу. Корабль не взорвался. Он мутировал в нечто чудовищное и начало медленно, неловко двигаться к соседним судам.

Приказ поступил незамедлительно и был отдан срывающимся от ужаса голосом: «Уничтожить!».

Флот, созданный для защиты, открыл огонь по своим. Это был хаотичный, панический расстрел. Лазеры резали искривлённый корпус, ракеты рвали его на части. Но с каждой секундой «зараза» проявлялась на новых кораблях. Вспышки тихого, ужасного преобразования вспыхивали то тут, то там, сея панику.

Это был не бой. Это было самоуничтожение. Космонавты стреляли друг в друга, не зная, кто уже заражён, а кто ещё чист. Они гибли не от рук непостижимого врага, а от рук своих же товарищей, ослеплённых страхом.

Наконец кто-то, ещё не сошедший с ума, закричал по общей связи: «Прекратить! Вы что, с ума там все посходили?! Расход на расстояние радиоконтакта! Потом будем разбираться, кто заражён!»

Корабли прекратили огонь и стали расходиться в стороны.

И в это время Космическая Чума нанесла свой удар. Она не стала нагревать планету изнутри или посылать «Стилет». Она просто… выключила Сатурн.

Величественная планета, ради которой все они собрались и погибали, не взорвалась и не замёрзла. Она погасла. Её цвет потух, кольца, ещё секунду назад сиявшие в свете далёкого Солнца, стали абсолютно чёрными, не отражающими ни единого фотона. Они перестали быть материей в привычном понимании. Они стали дырой в пространстве, силуэтом, отрицанием самой реальности.

А затем этот силуэт начал схлопываться. Беззвучно, без выделения энергии. Сатурн просто исчез, как изображение на экране после выключения питания. На его месте осталась… ничего. Не чёрная дыра, не облако обломков. А идеальная, всепоглощающая пустота.

Чума не стала уничтожать космические корабли. Она просто забрала то, ради чего они сражались, и предоставила им самим добить друг друга.

Радиоэфир заполнился не криками ужаса, а истерическими, срывающимися в помехах воплями: «Мы же держались! Мы же сражались! Где она?! КУДА ОНА ДЕЛАСЬ?!».

Последняя передача с пиратского корабля, от абордажной команды, была чистой и ясной, как звон хрусталя: «Они были правы. Смотрите, как красиво. Она просто… закончилась. Цель исчезла. Осада снята. Разрешите сойти с поста». После чего связь оборвалась.

Флот, то, что от него осталось, перестал существовать как боевая единица. Одни корабли, обезумев, открыли огонь по пустоте, оставшейся от Сатурна. Другие, в панике, бросились в бегство, разнося с собой «семя заразы» по всей Солнечной системе. А остальные бросились их добивать.

Гибель Сатурна стала не героической битвой, а жестоким экспериментом над разумом людей. Чума показала, что не нуждается во флотах и оружии. Ей достаточно подать надежду, а потом отнять её, и разумные существа сами довершат её работу. Разумеется, никакой заразы не было, это была всего лишь иллюзия, как была иллюзией способность человека что-либо защитить.


Торн сдал вахту старшему помощнику и покинул командный пункт. Он вызвал скоростной лифт и спустился на парковый ярус.

Парковый ярус корабля класса «Одиссей» включал в себя, казалось бы, всё, что мог пожелать человек для обретения душевного комфорта. В отличии от садов, здесь можно было не только увидеть прекрасные природные виды, но и прогуляться по улицам земных городов, по знаменитым площадям и скверам или, например, посидеть в уютном уличном кафе.

Капитан опять выбрал свой излюбленный уголок – Cafe des Deux Moulins на Монмартре. Несмотря на прохладу осеннего дня, капитан выбрал столик на открытой террасе. Он хотел почувствовать дыхание Парижа – услышать шум шагов прохожих, шелест опавших листьев, далёкие звуки аккордеона. Официант, молодой человек в заношенном фартуке, кивнул ему и быстро протёр стол. Капитан опустился на стул и взял меню. Осеннее солнце пробивалось сквозь ветви платанов, отбрасывая на мостовую длинные тени. Воздух был наполнен запахом влажной листвы и жареного миндаля с соседнего лотка. Он заказал себе бокал вина и омлет, сел, откинувшись на спинку стула. И снова предался воспоминаниям увиденного в архивах корабля, как будто видел это сам…

После гибели Сатурна люди не теряли времени зря. Вокруг Юпитера была построена многослойная эшелонированная оборона. За восемь лет успели многое: автономные боевые платформы, висящие вокруг всей планеты, ядерные мины, невидимые во всех диапазонах волн, торсионные ловушки, способные перемалывать корабли любого класса в кварковую пену. В верхние слои атмосферы Юпитера были запущены сотни зондов, способных выдерживать экстремальное давление и температуру. Они непрерывно анализировали состав атмосферы и искали признаки «заражения», подобного тому, что вызвало коллапс ядра у других планет. И, наконец, гигантская армия дронов-нанороботов, разрушающих любую организованную материю от песчинки до боевого звездолёта на скорости атаки. «Бешенные мошки», как их называли военные, обладали стайным интеллектом и способность действовать организованно и слаженно.

Вечерело, и в кафе стали собираться люди. Офицеры, сменившиеся с вахт – космонавты и командиры подразделений спецназа, учёные, врачи, инженеры. Приходили и преподаватели – на корабле было много детей и надо было, чтобы они сохраняли знания и навыки, которые позволят им в своё время взять управление звездолётом в свои руки.

– Разрешите, капитан? – к столику Торна подошёл Эрик Хофман военный средних лет с погонами генерала космической пехоты. Хофман был главнокомандующим маленькой армией и полицией этого замкнутого мира. Потомственный военный, мужчины его рода уже много столетий охраняли покой экипажа звездолёта.

Снова они встретились в этом кафе, капитан и генерал – два самых главных человека на корабле, власть и сила…

Всё было готово к защите Юпитера, приближался срок. Все подразделения стояли на постах, внимательно всматриваясь в пространство. Боевые звездолёты патрулировали свои секторы, пилоты космических истребителей заняли свои места в кабинах. И, невидимые глазом, ждали своего часа «бешеные мошки».

И вот битва началась. Прямо перед боевыми порядками землян из ничего стали появляться невообразимо уродливые существа, словно сама пустота порождала кошмар. Это не были корабли в человеческом понимании. Они напоминали кристаллических скорпионов размером с астероид, собранных из обломков погибших планет и сшитых вместе энергией чистой ненависти. Их панцири мерцали неестественным, ядовито-фиолетовым светом, поглощающим сам свет звёзд. Они не летели – они изгибали пространство вокруг себя, двигаясь рывками, словно гигантские членистоногие, бегущие по невидимой паутине.

К ним наперерез устремились истребители. Не грозные штурмовики, а легкие, юркие «Стрижи» – последнее слово земного гения, способные на немыслимые перегрузки и мгновенные маневры. Их пилоты, добровольцы с закаленными в симуляторах сердцами, ещё верили, что скорость и точность могут победить неведомую силу. Лучи лазеров заплясали на поверхности «скорпионов», которые не пытались маневрировать, а тупо продвигались вперёд. Некоторые тут же вспыхивали странным фиолетовым пламенем и превращались в оплавленные ошмётки, которые тут же превращались в прах.

В командном пункте на Каллисто на мгновение воцарилось лихорадочное оживление. Раздались сдержанные возгласы облегчения. Они уязвимы! Их можно уничтожить!

Но надежда была короткой. На месте каждого уничтоженного «скорпиона» из пустоты, беззвучно и мгновенно, материализовались два новых. Десятки превращались в сотни и тут же открывали огонь. Их ядовито-фиолетовое свечение сливалось в сплошную, надвигающуюся стену, которая поглощала не только свет, но и сам смысл происходящего.

В бой вступили звездолёты. Фотонные пушки выжигали агрессоров секторами, не давая новым «скорпионам» вывалиться в пространство. Всё вокруг заполнилось их сгоревшим пеплом.

Казалось, бой закончился. Наблюдатели всматривались в экраны, ища недобитые вражеские корабли, операторы облегчённо отстранились от перископов. Флот подсчитывал потери.

Люди не сразу заметили, что пыль, в которую превратились вражеские корабли, обретает структуру. Тонкие нити, толщиной всего в несколько молекул, протягивались во все стороны, образуя сложную трёхмерную сеть.

Первыми жертвами стали несколько уцелевших «Стрижей», которые дозаправлялись у крейсера «Громовержец». Они просто распались на аккуратные, идеально отполированные секции, как если бы их разрезал невидимый лазер. Взрывов не последовало – лишь тихий, леденящий душу хруст ломающихся конструкций и облака испаряющегося топлива.

Досталось и более крупным кораблям. Линкор «Цербер» лишился всей ходовой части с правого борта – три двигателя просто отвалились, разрезанные у самого основания. Флагманский крейсер «Аврора» оказался пойман в сеть, как муха, и тончайшие нити начали методично «обтачивать» его, срезая орудийные башни и антенны.

Пока командиры на Каллисто осознали, что происходит, и пытались отдать хоть какой-то приказ, паутина уже опутала треть флота, безжалостно калеча большие и малые корабли. Это был стратегический паралич. Любое движение вперёд или назад грозило неминуемой гибелью. Они оказались в ловушке, созданной из пепла их же мнимой победы.

И тут, наконец, поступила та самая, долгожданная команда. Не с Каллисто, а с центрального процессора флота, который проанализировал угрозу быстрее людей:


«Активировать протокол «Серп». Цель – кинетическое разрушение нитевых структур. «Мошкам» – в бой».

И они вступили. Миллиарды автономных микродронов, до сих пор скрывавшихся на периферии битвы, ринулись вперёд. Их примитивный искусственный интеллект был идеален для этой задачи: они не видели сложной сети, они видели препятствие, которое нужно уничтожить.

Их тактика была простой и ужасающе эффективной. Они не стреляли. Они на полном ходу вреза́лись в нити, своими корпусами разрывая смертоносную паутину. Каждый взрыв микродвигателя, каждое столкновение рвало десятки метров нитей, которые, лишившись целостности структуры, тут же теряли прочность и рассыпались в мельчайшую пыль.

Это было зрелище сюрреалистической красоты: рои крошечных огоньков носились в облаке пепла, вспыхивая и гасли, как новогодние гирлянды, расчищая путь для огромных, покалеченных кораблей. Они жертвовали собой десятками, сотнями миллионов, но они делали то, что не могли сделать боевые корабли – они очищали пространство.

Через несколько минут угроза была нейтрализована. Последние нити испарились. «Бешеные мошки», выполнив свою работу, замолкли. Флот, израненный и потрёпанный, замер в ожидании. Наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь треском повреждённых систем.

Они выиграли этот раунд. Ценой невероятных потерь. Но все на командном пункте, от адмирала до младшего оператора, смотрели на теперь уже пустой экран с одним и тем же леденящим вопросом:


«И что же она придумает в ответ?»

Паутинная атака случилась ещё семь раз. Космическая Чума строила сеть, а «бешеные мошки» снова и снова разбирали её на атомы.

Наконец паутина выдохлась. В эфире была тишина, ионизированная пыль почти не пропускала радиоволны. Именно поэтому сигнал об опасности люди услышали слишком поздно.

«Марс! На вас летит Марс!» – кричал в микрофон обезумевший радист.

Битва у Юпитера длилась почти шесть часов. За это время Марс сошёл со своей орбиты и, ускоряясь, пошёл в атаку. Скорость его росла стремительно: за первый час он приобрёл скорость более ста тысяч километров в секунду, и продолжал разгоняться.

Сначала никто в это не поверил. Но когда космонавты увидели летящую на них планету на своих экранах, они просто бросились врассыпную, ведь стрелять по Марсу даже из их сверхмощных орудий – всё равно, что из рогатки по звездолёту.

На спутниках шла паническая эвакуация – кто на чём люди пытались скрыться, спасаясь от неминуемой смерти.

Секунды растянулись в минуты. Автоматические станции, находящиеся в поясе астероидов, засняли, как Марс подлетел к Юпитеру и стал вжиматься в его атмосферу, плеснувшую, как вода в луже при попадании в неё тяжёлого камня. Потом Марс погрузился вглубь атмосферы и ударился в юпитерианское ядро. Удар высвободил такое количество энергии, что внутри газового гиганта вспыхнула термоядерная реакция.

Сначала на тёмном лике Юпитера возникла ослепительно-белая точка. Она была так ярка, что автоматические фильтры на камерах не успели сработать, и на сетчатках у смотревших в настоящие иллюминаторы остались тёмные пятна.

Точка росла. Не как взрыв, а как проклёвывающийся из ночи рассвет. Мгновенно – и всё же мучительно медленно – она расползалась по вихревым полосам газового гиганта, пожирая его знакомый красно-коричневый цвет, замещая его ядовитым, неестественно-фиолетовым сиянием.

А потом Юпитер вспыхнул.

Волна излучения, невидимая и беззвучная, ринулась во все стороны, сметая всё на своём пути. Остатки флота, ещё секунду назад дрейфовавшие в немой надежде на спасение, просто испарились. Автоматические станции в Поясе астероидов, передававшие последние кадры, обратились в пыль. Ледяные щиты Европы и Ганимеда вздыбились и потекли, обнажая раскалённое нутро.

На смену тишине пришёл вселенский Рёв – не звуковой, а гравитационный, ощущаемый самой тканью пространства-времени. Солнечная система, миллиарды лет пребывавшая в хрупком равновесии, содрогнулась от боли.

Там, где был Юпитер, повисла новая звезда. Она была меньше Солнца, но горячее, её свет был не золотым, а сине-фиолетовым, болезненным и чужеродным. Она не согревала. Она обжигала. Два Солнца теперь освещали руины системы.

Планеты, веками танцевавшие свой строгий балет вокруг единственного светила, вдруг почувствовали на себе силу увеличенной гравитации. Их орбиты, издревле неизменные, затрепетали и начали искривляться. Меркурий начал спиралью падать на старое Солнце. Венера содрогнулась, её и без того адская атмосфера пришла в ещё большее смятение. Земля. Голубая жемчужина системы. Её ось вращения сместилась потому, что слетела со своей орбиты Луна, океаны вздыбились в чудовищных приливах, которые прокатились через континенты, смывая города. Небо стало двуликим: днём – ослепляющее дуэтом светил, ночью – зловещее, окрашенное в багровые оттенки новорождённой звезды. Начался Великий Сдвиг – конец старого мира и начало эры хаоса.

– Вы о чём-то задумались? – Эрик Хофман разливал вино по бокалам. Его голос, глуховатый и спокойный, разрезал тишину, как нож масло. – Слишком уж отрешенный у вас вид, капитан. Даже для человека, застрявшего в долгом полёте. Вино, кстати, неплохое. С гидропоники шестого сектора, но бармен неплохо сымитировал бургундское.

Элиас вздрогнул, словно очнувшись от сна. Его пальцы разжались, он медленно перевёл взгляд на бокал, потом на Хофмана. В его глазах ещё плавали отсветы далёкого катаклизма.

– Думал о бильярде, Эрик, – голос Торна прозвучал глухо, будто из другой комнаты.

Хофман фыркнул, делая глоток.


– О бильярде? Неожиданно. Проиграли крупную сумму в последний портзаход? Напомните, где мы в последний раз стояли? Ах да, нигде. – В его тоне не было злобы, лишь лёгкая, привычная ирония солдата, который давно научился не драматизировать.

– Нет, – Элиас покачал головой, наконец полностью возвращаясь в настоящее. Он взял бокал, но не пил, а лишь повертел его в руках, глядя на винные слёзы на стекле. – О космическом. Представьте себе стол. Идеально зелёное сукно, идеальные границы. И шары, расставленные в идеальном порядке. Они веками двигались по своим траекториям, предсказуемо, в совершенном равновесии. Это была… машина, созданная самой природой. Красивая. Вечная. Так нам казалось.

Хофман отставил бокал, его лицо стало серьёзнее. Он следил за взглядом Торна, будто пытаясь увидеть то же самое.


– Солнечная система, – констатировал он просто. В его голосе не было вопроса.

– Солнечная система, – кивнул Элиас. – А потом… потом пришёл игрок. Сначала сбросил какие-то шары на пол. А потом, не имея кия, взял один из шаров, самый тёмный, ржавый… Марс… и просто швырнул его в остальные. Со всей силы. И всё полетело. Стол сотрясся, сукно порвалось. Шары сталкивались, разбивались, меняли направление, летели куда попало.

Он замолчал, и в тишине парка было слышно лишь жужжание пролетающего мимо дрона-садовода.

Хофман молча слушал, его пальцы медленно барабанили по столешнице. Он не любил эти метафоры, но понимал их необходимость. Как понять то, что не укладывается в голове?


– И наш «Одиссей»? – наконец спросил он. – Мы один из тех шаров?

Элиас наконец оторвал взгляд от бокала и посмотрел на генерала. В его глазах стояла вся тяжесть тридцати поколений пути.


– Нет, Эрик. Мы – пылинка, лежавшая на краю того стола. Мы видели, как всё началось. Мы видели, как наш шар… Земля… дрогнула и покатилась к краю. И мы спрыгнули. Мы не знаем, упала ли она уже, катится ли ещё, столкнулась ли с кем-то. Мы просто мчимся в темноте, надеясь, что нас не зацепит случайный шар, летящий из той давки. Мы спасаемся не от чего-то. Мы спасаемся от хаоса, который уже случился. И самый главный вопрос теперь…

– Какой вопрос? – тихо спросил Хофман.

– Есть ли ещё столы? – прошептал Элиас. – Или этот игрок… он один такой во всей Вселенной? И все ли столы для него – просто бильярд?

Воцарилась тишина, густая и тяжёлая, нарушаемая лишь искусственным щебетом птиц. Звон бокалов о металлический стол, когда Хофман поставил свой, прозвучал невероятно громко.

– Я предпочитаю думать, что мы не пылинка, – твёрдо сказал генерал после долгой паузы. – Мы – шар, который всё же укатился. И теперь у нас есть шанс найти новый стол. Или… – он ткнул пальцем в столешницу, – построить свой. Здесь. Из того, что есть.

Элиас Торн снова посмотрел в искусственное небо, на далёкие, плывущие в искусственной дали искусственные облака.


– Надеюсь, у вас получится, генерал. Искренне надеюсь. А я… я буду помнить старый. Чтобы знать, за что спросить, если встретим того игрока снова.

Они допили вино в молчании глядя, как по нарисованной улице идут голографические прохожие. Наконец Хофман решился.

– Элиас, я не случайно вас здесь нашёл. В нижних ярусах опять пошли слухи. О Садоводах.

– Эрик, помните, вы сами мне говорили, что Садоводы – выдумка скучающих от безделья поселенцев? Как нам говорит наука, всякое общество рано или поздно порождает свою мифологию. Тем более общество замкнутое: вот за теми горами живут великаны, а вот за этими – люди с собачьими головами. Вспомните школьную историю.

– Я помню, – сказал Хофман, – но на этот раз всё намного серьёзней. Садоводы похитили Джона Хьюджа.

Тишина за столиком стала иной – из задумчивой она превратилась в напряжённую, густую. Даже голографические прохожие на нарисованной улице казались теперь не уютным фоном, а подозрительными тенями, подсматривающими за разговором.

Элиас Торн отставил бокал. Лёгкая ирония, с которой он только что говорил о мифологии, испарилась без следа. Взгляд его стал острым, командирским.

– Хьюдж, – произнёс он, как констатируя факт. – Джон Хьюдж. Техник второго класса. Вес – сто сорок килограмм, рост – метр восемьдесят. Человек, которого проще поднять краном, чем увести против его воли. И вы говорите, его даже не убили, а похитили? Бесшумно, не оставив следов, в обход всех систем наблюдения? И сделали это мифические Садоводы?

Хофман нервно провёл рукой по подбородку.


– Я не говорю, что это они. Я говорю, что по кораблю поползли именно такие слухи. Люди шепчутся. А что касается следов… – Генерал наклонился чуть ближе, понизив голос. – Мы проверили логи его отсека. В ночь исчезновения, в 02:48, его дверь была открыта с нарушением протокола. Не взломана, Элиас. Отключена. На пять минут отключились все системы блока, включая камеры. Ровно на столько, чтобы дверь можно было открыть вручную и вывести Хьюджа. А потом всё включилось обратно. Как будто ничего и не было.

Торн замер. Его пальцы снова сомкнулись вокруг ножки бокала, но теперь это был не задумчивый жест, а хватка.


– Сбой? Глюк в системе?

– Все системы дублированы, вы это знаете не хуже меня, – покачал головой Хофман. – Сбой одновременно в основном и резервном питании, в контроллерах двери и в системе наблюдения? Вероятность этого стремится к нулю. Это был целенаправленный и профессиональный обход защиты. Такой, на который не способен ни один человек на этом корабле. Даже наш системный администратор не знает, как это сделать.

Капитан откинулся на спинку стула, его взгляд упёрся в фальшивое небо парка. Но он видел не облака. Он видел схемы корабля, тоннели, вентиляционные шахты, слепые зоны, куда не дотягиваются камеры. Он думал о Садоводах – легенде, в которую он никогда не верил. О ведьмах, призраках, тенях, которые, по слухам, забирают тех, кто слишком много видит или слишком громко говорит.

– Предположим, – медленно начал Торн, – что это не миф. Что это… кто-то. Или что-то. Зачем им Хьюдж? Он был никому не интересным балластом. Почти всё своё время Хьюдж проводил, играя в видеоигры: надевает вирт-очки и лежит часами на кровати. Если у вас есть технология, позволяющая бесшумно похищать людей, вы возьмёте кого-то важного. Учёного. Инженера. Офицера. В конце концов, вас или меня. А не Хьюджа.

– Если ты призрак, – тихо сказал Хофман, – тебе не нужны причины людей. Может, он что-то увидел. Может, он был не там, не в то время. А может… – Генерал замолчал, подбирая слова. – Может, он им просто подошёл. По параметрам. Как спелый фрукт срывают с ветки. Не из-за его качеств, а просто потому, что он созрел.

Слово «созрел» повисло в воздухе тяжёлым, зловещим намёком. Оба мужчины помнили старые, полузабытые теории, которые ходили среди первых поколений колонистов. Теории о том, что корабль – это не просто ковчег. Что у него есть своя, тёмная цель.

Торн резко поднялся.


– Хорошо. Допустим, это не сказки. Допустим, на моём корабле есть нечто, что крадет моих людей. Что вы предлагаете? Объявить тревогу? Устроить обыск? Поднять на уши весь «Одиссей» из-за одного пропавшего бездельника, которого, вполне вероятно, просто где-то пересиживает запой?

– А может быть это пираты?

– Пираты?

Это были уже не легенды. А засекреченная часть архива.

В самом начале своего пути звездолёты переговаривались. Перекликались, как огромные левиафаны, плывущие тёмной ночью в глубине безмерного океана. Обменивались новостями, делились проблемами. Чувствовали, что они ещё вместе, хотя радиосигналу с каждым разом требовалось всё больше времени, чтобы связать их вместе. Пока вдруг однажды в радиорубке они ни услышали крик о помощи:

– Всем всем всем! Это «Одиссей-2019»! Приём! Нас атакуют сирианские пираты!.. Берут на абордаж! Они уже внутри корабля!.. Они…

На этом связь оборвалась. В общем чате командиры звездолётов решили с этого момента не засорять эфир по пустякам, а только в случае крайней необходимости. И через некоторое время… «Одиссей-2019», «Одиссей-12», «Ковчег-2», «Посланник-5», «одиссеи», «ковчеги», «посланники». Корабли гасли, как огни засыпающего города, Корабли, которым так и не суждено было обрести свой берег.

Хофман тоже встал. Его лицо было каменным.

– Навряд ли это пираты. Сирианцы бы просто вырезали половину команды, а над остальными проводили бы свои чудовищные эксперименты. Не будем поднимать панику. Я предлагаю начать тихое расследование. Силами людей, которым я доверяю. И… – он сделал паузу, – я предлагаю вам, капитан, быть осторожнее. Если это правда Садоводы, то они уже показали, что могут ходить по кораблю как у себя дома. И если они забрали Хьюджа без причины… то кого они заберут следующим?

Они стояли друг напротив друга среди уютной бутафории парижского кафе, а между ними висела тень целой планеты, превращённой в звезду, и призрак тайны, которая, возможно, была гораздо ближе, чем они думали. Искусственное солнце паркового яруса погасло, имитируя закат, и сиреневатый свет вечерней подсветки улицы сделал их лица бледными и незнакомыми.

– Хорошо, – тихо согласился Элиас Торн. – Начинайте своё расследование. Но тихо, Эрик. Очень тихо. Давайте не будем пугать… кого бы то ни было.

Он повернулся и вышел из кафе, его шаги гулко отдавались в наступающей искусственной ночи. Он шёл не как капитан, уверенный в своём корабле. Он шёл как человек, который только что обнаружил, что его дом кишит термитами. Или чем-то похуже.

Хофман вышел за ним. По пути к лифту он наткнулся на смешного человека в старом, замызганном комбинезоне. Комбинезон был обвешен различными цветными побрякушками, подобно орденам на генеральском мундире. На голове у него были древние стереонаушники, в руке он держал сплетённое из обрывков проводов лукошко. Человек шёл, всецело погружённый в себя, никого не замечая, и чуть не врезался в Хофмана. Хофман остановился. Смешной человек остановился, посмотрел на Хофмана и спросил: – Господин генерал, вы не видели здесь мою курочку, курочку Рябу? Её кто-то украл, а она несёт золотые яички, она всегда мне их приносила. Она хотела, чтобы мы купили на них новый мир. Они такие блестящие, радостно смотреть,… кто-то злой затаился,… в углах, в коридорах,… восемьсот! восемьсот…

Он ещё что-то невнятно бормотал, но Хофман обогнул его и пошёл дальше.


Мистер Дэн был живой достопримечательностью Площади – яруса, стилизованного под заброшенную деревню с призрачным шармом. Пока другие старались забыть прошлое, он, казалось, целиком в нём жил. Его «никчёмная» профессия в корабельных списках значилась как «архивариус-реставратор цифрового фольклора», что на всеобщем языке означало «коллекционер старого хлама».

Он мог часами сидеть на заборе с огромными наушниками на голове, через которые неслась трескучая запись «пения цикад» – звука, который никто на корабле, включая его самого, никогда вживую не слышал, но который он представлял себе по старым записям из своего архива. Он разговаривал с голограммами птиц, подкармливал роботов-уборщиков, которых звал по именам и утверждал, что слышит, как «корабль дышит» по ночам. Его считали безобидным чудаком. Пока не пропал Хьюдж.

Новость о похищение взволновала Мистера Дэна невероятно. Он ходил по Площади, высоко поднимая ноги и размахивая руками, как будто собирался взлететь, иногда подпрыгивал, иногда прятался от кого-то за деревьями. И всё время невнятно что-то бормотал: «восемьсот,.. тригонометрия,.. нет, восемьсот, и,.. и…». Свесив голову набок, он сидел под крыльцом своей хижины, нервно перебирая кусочки пластика, фантики от конфет и старые пробки.

Никто в точности не знал, откуда появился Мистер Дэн. Возможно, он когда-то работал на уровнях гидропоники. Оттуда происходило много странного, там какие-то тёмные личности выращивали запрещённые растения, и эта отрава расползалась по кораблю. Полицейские уничтожали делянки, виновных сажали в карцер. На какое-то время всё успокаивалось, но потом всё начиналось по новой.

А может, он был из интернатовских недоучек, что не вынесли тягот корабельного образования и скитались по ярусам в поисках развлечений. Полиция приглядывала за ними вполглаза, но особо никого не трогала.

В общем, никому до него не было дела.


Вечером Мистер Дэн стоял на пороге «Избушки на курьих ножках», деревянного домика на краю деревни. Воздух внутри пах не просто пылью и травами, а чем-то острым, электрическим – словно перед грозой. В углу, возвышаясь под самый потолок, стоял древний ручной ткацкий станок, заставленный катушками с нитями всех цветов и толщины. Старая Марта сидела перед ним, но не работала, а лишь водила пальцами по амулету, висевшему у неё на шее. Ее спина была напряжена.

Болтали, что она помнит самые первые поколения, и болтали не зря.

Марта Танн, женщина уже зрелого возраста, попала на «Одиссей-6350» по чудовищной ошибке. Она была клиническим психологом, специалистом по техникам глубокой медитации и устойчивости сознания. Её пригласили как консультанта для работы с экипажем миссии на Марс. Но в списках произошла путаница, и её имя оказалось в протоколе для «Одиссея» – проекта, о котором она ничего не знала.

Когда её, как и других, усыпили для «долгого путешествия», мощные гипнотические внушения, наложенные на остальных, разбились об её тренированный ум. Она не видела гибели планет. Не слышала речей о Великом Исходе. Она проснулась в своей капсуле с одной мыслью: «Где я и что это за место?»

Первые месяцы она пыталась достучаться до других. Говорила капитану, учёным, инженерам. Но в ответ видела лишь стеклянные глаза фанатиков, цитирующих вымышленную историю Катастрофы как священное писание. Они верили в это так искренне, что у неё самой начала кружиться голова. Их реальность была прочной, как броня.

И тогда Марта Танн отступила. Она сымитировала лёгкое помутнение рассудка – неопасное, чтобы не привлекло внимания врачей, но достаточное, чтобы к её словам не прислушивались и оставили в покое. Так она стала Старой Мартой, неопасной чудачкой, которая живёт на краю Площади.

Её долголетие не бросалось в глаза. Это не была застывшая юность. Это была невероятная, растянутая во времени старость. Она старела, но очень-очень медленно, словно время текло сквозь неё особым, вязким потоком. Морщины на её лице были не следствием увядания, а скорее картой, вытравленной столетиями наблюдений. В её глазах стояла не мутная пелена старости, а глубина, в которой, казалось, можно утонуть – глубина, не приличествующая обычному человеку.

Она никогда не болела. Раны на её руках (если она их получала) заживали за день-два, не оставляя следов. Она могла просидеть за своим станком сутки без еды и воды, не чувствуя слабости, будто её тело питалось чем-то иным, скрытым от посторонних глаз.

Сама она никогда не говорила о возрасте. На вопросы она отмахивалась шутками: «Я столько всего помню, что забыла, когда родилась» или «Возраст – это просто число, а у меня с числами всегда было плохо». Но в её шутках сквозила странная, неподдельная усталость тех, кто видел слишком много.

Её возраст и память были и её проклятием. Она была живым архивом «Одиссея-6350». Она помнила лица первых «колонистов», чьи прапраправнуки уже состарились и умерли. Она видела, как миф о полёте обрастал новыми деталями, как капитанский мостик перестраивали уже три раза, а деревья на Площади высаживали заново. Она была молчаливым свидетелем, и это знание давило на неё тяжелее любого груза.

– Дэн, – её голос прозвучал тише обычного, почти шёпотом – Что случилось?

– Марта,… Хьюдж,… Восемьсот! Тригонометрия! И! И… и…

– Понятно… – Марта тяжело вздохнула и встала со скамейки. – Иди, присядь. – Она проводила Мистера Дэна вглубь комнаты и усадила его на старый диван. – Успокойся. Успокойся, расслабься и слушай меня внимательно: восемьсот, тригонометрия, индульгенция.

Мистер Дэн поднял голову и ответил: – воспитание, двести десять, ламантин.

А потом уронил голову на грудь.

Через некоторое время он очнулся и новым взглядом обвёл комнату:

– Здравствуй, Марта.

– Здравствуй, Квентин До, с возвращением!

– Как ты думаешь, они ещё долго протянут?

– Вряд ли. Сходи на нижние жилые ярусы, на гидропонных уровнях работают единицы. Остальные уже почти все лежат по своим отсекам в видеоочках: жирные, тупые и ничего не хотящие, кроме бессмысленной видеожвачки. Даже секс и алкоголь их больше не интересуют.

– Значит, теперь уже скоро. Мне нужны коды экстренной связи с командованием корабля!

Старая Марта взяла листок канцелярского пластика, написала на нём несколько строк и подала его Квентину:

–– Возьми, здесь все, что тебе понадобится. Удачи, капитан-инспектор!

Квентин внимательно прочитал написанное, сунул листок в карман и пошёл в направлении центра связи.


Квентин До набрал на коммуникаторе приёмную Хофмана:

– Соедините меня с генералом, код криптон красный, срочно!

Адъютант поднял генерала из постели.

– Ну что там ещё стряслось?

– Код криптон красный, господин генерал! С уровня Площадь.

– Площадь, хорошо. Разблокируйте на ней мой скоростной лифт. Пусть поторопится!

Скоростной лифт быстро доставил инспектора на командирский уровень. Квентин До уверенно открыл дверь модуля генерала Хофмана.

Хозяин кабинета был слегка удивлён.

– Мистер Дэн, ты что здесь делаешь? Курочку Рябу всё ещё ищешь? И, кстати, откуда ты знаешь слово «криптон», да ещё красный? Баба Яга во сне нашептала?

– С курочкой, генерал, всё в порядке. А вот вашему звездолёту грозит большая беда. И вот, кстати, у меня есть одна вещица. На, посмотри! – он покрылся в карманах и выложил перед генералом свой полицейский жетон.

Хофмана долго разглядывал предмет странной формы.

– Значит ты капитан-инспектор галактической полиции? А почему не генералиссимус галактики? Квентин До… Где ты его нашёл? Признавайся! – тон генерала резко изменился. – и что это за галактическая полиция?

– Скажи, генерал, а как ты узнал то, что ты сейчас сказал? – тон Квентина был совершенно спокоен и даже учтив.

– Да что ты мне голову морочишь! Вот же… – он посмотрел на то, что держал в руке – я…

– Я не могу здесь ничего здесь прочитать? – До посмотрел на смущённого генерала и продолжил – Это универсальный жетон галактической полиции. Он опознаваем всеми расами Млечного пути, в том числе и людьми. Внутри жетона находится тактильный передатчик с автоматическим переводом. Значки, на которые ты смотришь и пытаешься прочитать – это буквы универсального языка галакта, на Земле его узна́́ют ещё не скоро.

– Почему не скоро? – растерянно спросил генерал.

– Потому, что на вашей планете власть захватили преступники, и моя задача…

– Постой, капитан-инспектор, какие преступники? Солнечная система разрушена, Земля, вероятно, тоже погибла!

– А откуда ты узнал об этом, генерал Хофман?

– Я узнал об этом из архивных записей! Они находятся в общем доступе и всякий может это посмотреть! Да ты и сам их, наверняка видел.

– А ты уверен, генерал, что эти записи подлинные?

– А ты уверен, что нет?

– Давай не будем пререкаться, как школьники. Просто поставь любую видеозапись из архива.

Хофман, ворча, открыл хранилище компакт-дисков, достал один и вставил его в гнездо плеера. Включил воспроизведение. На экране зашумели знакомые кадры: искажённые лица дикторов, паника в центрах управления полётами, а затем – чудовищный взрыв Юпитера, превративщегося в сиреневую звезду.

– Вот, – буркнул генерал. – Доказательства. Всё как на ладони.

Квентин До не спускал глаз с экрана. Его лицо было невозмутимо.


– Останови, пожалуйста, на 34-й секунде. Кадр с убегающим репортёром на фоне здания Сената Земли.

Хофман щёлкнул пультом. Изображение замерло.

– Увеличь центральную часть. Правее. Вот этот рекламный щит на здании.

Изображение прыгнуло, стало пиксельным. Но надпись на щите можно было разобрать: «NovaCola – Taste the Future!»

– И что? – фыркнул Хофман. – Реклама как реклама.

– Именно, – тихо сказал Квентин. Он достал свой миниатюрный проектор и вывел на стену другую запись – с пометкой «Галактический архив. Земля. Каталог брендов 2250-2300 гг.» Он пролистал несколько страниц. – Смотри. Бренд «NovaCola» был зарегистрирован в 2262 году. А теперь посмотри на дату в углу твоего «архивного» видео.

Хофман присмотрелся. В нижнем углу замершего кадра стояла дата: 14.07.2261.

– Нестыковочка, – его голос потерял уверенность. – Ошибка в датах. Могла вкрасться ошибка при кодировке.

– Хорошо, – кивнул Квентин. – Давай проверим другую деталь. Перемотай на 41-ю секунду. Кадр, где падают обломки.

На экране по небу летели куски бетона и металла.

– Стоп. Увеличь этот обломок с зелёной полосой.

Хофман увеличил. Это был кусок стены с остатками виниловых обоев в мелкий, едва заметный голубой цветочек.

– «Цветочек Клейна-4», – без эмоций констатировал Квентин, снова вызывая данные из своего проектора. – Паттерн, разработанный земным дизайнером Анной Рейс в 2262 году. Год после даты на твоём видео. Его на нём физически не могло существовать. Это анахронизм. Грубая ошибка фальсификаторов.

Генерал Хофман молчал. Он смотрел то на экран с «архивной» записью, то на бесстрастные данные с проектора Квентина. Его лицо медленно становилось пепельно-серым. Рука, сжимавшая пульт, задрожала.

– Но… взрыв… мы все видели… – он попытался найти опору.

– Взрыв мог быть и настоящим, – мягко сказал Квентин. – Но его причина и последствия – совсем другие. Эти записи – не хроника катастрофы. Это оправдание. Оправдание тому, чтобы запереть вас здесь, в этой металлической банке, и заставить вас верить, что вы – последние выжившие, несущие во тьму свет цивилизации. Пока вас готовили к другому.

Он сделал паузу, давая генералу впитать это.

– Ты спрашивал, откуда я знаю слово «криптон». Потому что я не Мистер Дэн. Я – капитан-инспектор галактической полиции Квентин До, и у меня здесь есть свои способы получения информации. Я был внедрён сюда, чтобы раскрыть величайшее преступление в истории человечества. Преступление не против планет, генерал. Преступление против вас.

Хофман отшатнулся от экрана, будто от раскалённого железа. Он посмотрел на жетон в своей руке, на спокойное лицо человека, который ещё несколько минут назад был для него всего лишь сумасшедшим.

– Звучит это сильно, но пока ты меня ещё не убедил. Давай пойдём к капитану Торну, пусть он нас рассудит.


Капитан Торн слушал их, сидя в своём кресле на мостике, с лицом, словно высеченным из камня. Он выслушал теорию Хофмана, подкреплённую доказательствами Квентина До о подделке видеохроник. Его взгляд был тяжёлым и недоверчивым.

– Допустим, ваши «цветочки» и газировка – подделка, – его голос был низким и усталым. – Это доказывает лишь то, что кто-то сфальсифицировал записи. Но это не доказывает, что мы не летим. Наши приборы показывают скорость, измерение скорости проводятся по допплеровскому смещению света от известных звёзд. Наши уловители материи работают, и работают исправно. Мы чувствуем ускорение. Мы видим релятивистское смещение звёзд. Вы предлагаете поверить, что всё это – иллюзия?

Квентин До молча кивнул. Он понимал, что нужен последний, абсолютный аргумент. Не история с рекламой, которую можно списать на ошибку архивистов. Нужно ударить в самое сердце их веры.

– Капитан. Генерал. Есть ещё один архив, – сказал он тихо. – Секретный. Архив радиоперехватов с других ковчегов. Вы получали их?

Торн нахмурился.


– Получаем. Редко, с огромной задержкой. Обрывки. Они подтверждают, что мы не одни. Что другие несут тот же крест.

– Покажите мне, – попросил Квентин.

Торн, после мгновения колебания, ввёл коды доступа. На главном экране мостика поплыли строки текста – отрывочные, полные помех сообщения.

««…Одиссей-12»… бортовой журнал… экипаж стабилен… выход на крейсерскую…»


««…Ковчег-7»… инцидент в секторе 4-G… подавлен… продолжаем путь…»


««…Посланник-1»… празднование дня рождения капитана… моральный дух…»

– Видите? – сказал Торн. – Они там. Они летят.

– Подождите, – Квентин До подошёл к экрану. Его пальцы взлетели над клавиатурой. – У меня есть доступ к… побочным базам данных. Разрешите?

Капитан, после паузы, кивнул.

Квентин ввёл последовательность команд. Рядом с сообщениями стали появляться другие строки – чистые, без помех.

– Это расшифрованные оригиналы передач, – пояснил он. – Те, что шли до того, как их обрезали, исказили и подали вам как «радиообмен».

Он выделил строку: «…Ковчег-7»… инцидент в секторе 4-G… подавлен…»


– А вот полная версия, – он щёлкнул клавишей.

Текст развернулся:


«…Ковчег-7»… инцидент в секторе 4-G… подавлен… подавили восстание арендаторов против тирана Моррата… продолжаем путь…

– Что? – не понял Хофман.

– Это не отчёт с корабля, – сказал Квентин. – Этот «монолог радиста» взят из звуковой дорожки видеосериала «Космические рейнджеры», который шёл на Земле в январе 2261 года. Первый сезон, серия шестнадцать.

Он выделил другую строку: «…Посланник-1»… празднование дня рождения капитана…»


Полная версия:


«…Посланник-1»… празднование дня рождения капитана Картрайта. Подарили ему новый вибрирующий плащ и адмиральский жезл, или наоборот: адмиральский плащ и виброжезл (смех в зале)»

– Это из комедийного шоу «Безбашенные космонавты», – безжалостно констатировал Квентин. – Прямой эфир, 2262 год.

Он продолжал, один за другим, раскрывая источник каждого «перехвата». Новости, мыльные оперы, рекламные ролики, детские передачи – всё было перемешано, обрезано и подано как драматические отчёты с борта звездолётов.

Капитан Торн молчал. Он смотрел на экран, и его лицо медленно теряло цвет. Его вера, его опора, его уверенность в том, что они – часть великого исхода, рассыпалась в прах с каждым новым словом Квентина.

– Но… скорость… звёзды… – прошептал он, уже почти не веря себе.

– Капитан, – голос Квентина прозвучал почти жалобно. – Если они могут подделать архивы и радиопередачи… что мешает им подделать показания датчиков? Создать искусственное смещение звёзд на куполе? Имитировать вибрацию двигателей? Мы не летим. Мы стоим. Мы – гигантская, неподвижная станция. И нас готовят на убой.

Торн откинулся на спинку кресла и закрыл лицо руками. Всё, во что он верил, всё, чему служил, оказалось колоссальной, чудовищной ложью.

Генерал Хофман стоял рядом, бледный как полотно. Он больше не спорил.

Мостик «Одиссея» заполнила гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим гулом систем, которые, возможно, тоже были частью обмана.

Правда наконец восторжествовала. И она была ужаснее любой катастрофы. Но ещё оставалось нечто, что необходимо было знать капитану Торну и генералу Хофману, чтобы их положение стало им предельно ясным.


– Про какой убой вы говорите, инспектор? – тон капитана был мрачен. – Кто готовит на убой? И за каким дьяволом нужен весь этот спектакль?

– Капитан. Генерал! Все доказательства внизу, в нижних ярусах.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что «звёздный путь» длиной в поколения должен иметь свои последствия. Социологические, психологические, соматические. Где ваши исследования? Где данные о моральном состоянии экипажа за последние… пятьдесят лет? Они у вас есть? Или доступ к ним тоже «утерян»?

Капитан и генерал переглянулись. Таких данных не было. Им хватало отчётов о дисциплине и выполнении планов.

– Давайте спустимся, – настаивал Квентин. – Без предупреждения. Без свиты. Посмотрите на людей, которых вы ведёте к новой звезде. И тогда решите, похожи ли они на «пионеров»… или на что-то другое.

Молчание на мостике стало тягучим, как смола. Наконец Торн тяжело поднялся.


– Хорошо, капитан-инспектор. Мы проверим. Но это должно быть абсолютно незаметно.

Они покинули мостик и на служебном лифте, минуя открытые палубы, спустились вглубь корабля. Чем ниже они опускались, тем более давящей становилась атмосфера. Исчезла нарочитая чистота и порядок командных уровней, учебных заведений и воинских казарм. Воздух стал спёртым, с примесью запаха переработанной еды и немытых тел.

Когда лифт открылся на одном из нижних жилых ярусов, их встретила не тишина, а пустота. Коридоры, мастерские и гидропонные плантации были пусты. Двери в жилые отсеки приоткрыты. До них донеслось мерное, синхронное жужжание – звук тысяч работающих одновременно вирт-очков.

Торн медленно подошёл к первому же отсеку и отодвинул дверь.

То, что он увидел, заставило его отшатнуться.

В тесной камере, на нескольких ярусах коек, лежали люди. Они были неподвижны, их глаза были закрыты светящимися очками виртуальной реальности. На их лицах не было ни страдания, ни радости – лишь пустое, блаженное спокойствие овощей на грядке. Некоторые были до неприличия толстыми, их тела заплыли жиром от неподвижности и синтетического питания. От них пахло потом и затхлостью.

– Что… что это? – прошептал Хофман, бледнея. – Это же… скотные дворы какие-то!

Они прошли дальше, заглядывая в отсек за отсеком. Везде была одна и та же картина. Лежащие тела. Тихое жужжание. Полное отсутствие какой-либо осмысленной деятельности.

– Где же они?.. – потерянно прошептал Торн. – Где мои исследователи? Мои инженеры? Мои колонисты?

– Теперь их почти нет. Ваш экипаж поколение за поколением постепенно превращался в вот это. И, кстати, это – точно последнее поколение, размножаться у них уже нет никакого желания. И вот поэтому у тех, кто посадил вас в это корыто, скоро настанет время сбора урожая.

Ваша задача была не вести их к звёздам и новому дому, а следить, чтобы они не сдохли раньше времени и продолжали производить свой драгоценный продукт. Гармониум. Всё это – ферма. А вы – главные пастухи, которым внушили, что они адмиралы.

Торн прислонился к стене. Его лицо было пепельно-серым. Он смотрел на лежащие впереди ряды тел, и его собственная жизнь, его служба, его вера – всё это рассыпалось в прах в один миг.

Он видел это своими глазами. Он не мог больше отрицать.

– Всё… – он выдохнул. – Всё это время… Я был… смотрителем на скотобойне.


Торн молчал, уставившись в пустоту. Слова «смотритель на скотобойне» висели в воздухе, как приговор. Генерал Хофман, всё ещё пытаясь найти хоть какую-то логику в этом кошмаре, обернулся к Квентину. Его лицо было искажено отвращением и непониманием.

– Квентин, ты сказал… Гармониум. Что это такое? – его голос сорвался на хриплый шёпот. – Что они производят?

Квентин До глубоко вздохнул. Самый страшный час настал.


– Это не «что», генерал. Это… побочный продукт. – Он сделал паузу, подбирая слова, которые не свели бы их с ума окончательно. – Есть теории… данные, собранные галактической полицией за века… о том, что человеческий организм в условиях длительной изоляции, стресса и … определённого воздействия… начинает вырабатывать уникальное вещество. Его назвали гармониум.

Торн – вы тридцать первый капитан этого корабля, за время тридцати поколений прошло почти две тысячи лет. А знаете, сколько времени прошло в обычной вселенной с начала вашего «полёта»?

Ответом было молчание.

– Два года, всего лишь два года. Если представить время вселенной как ось Х, а время, прошедшее на звездолёте, как Y, то получится 2000 лет поделить на 2 года – будет 1000. Это будет тангенс наклона вашего времени к времени вселенной. А теперь, капитан, посчитайте, каким будет угол между этими осями времени.

Капитан достал свой планшет, ввёл значения, получил результат и сказал:

– Плюс 1.5698 радиан или приблизительно 89.963°. Почти девяносто градусов.

– Скажи… инспектор, – спросил Хофман, критически оглядывая Квентина с ног до головы, – как вы в своей галактической полиции поняли, что весь наш полёт – фальшивка? И как ты попал внутрь «Одиссея»?

– Всё произошло случайно, во время испытаний новой серии подпространственных двигателей. Эти двигатели должны проработать в тысяче разных режимах, с них снимают миллионы различных характеристик. Прежде чем отдать двигатели в серию, металл должен пройти множество тестов на усталость, а резонансные контуры – на устойчивость. В реальном времени всё это занимает несколько лет, а в перпендикулярном времени – считанные дни. Тестами управляет искусственный разум. Он и сообщил о том, что в нашей галактике появился ещё один прорыв в перпендикулярное время. Какая-то странная конструкция усиленно изображала звездолёт, летящий с околосветовой скоростью. Летящий, но тем не менее остающийся на месте. К тому же, внутри находились живые объекты. Наши учёные подумали, что ваша отсталая цивилизация проводит какой-то эволюционный эксперимент, но потом аппаратура стала принимать сигналы, похожие на попытку радиообмена. Получалось, что в этой консервной банке эволюционный эксперимент проводится на живых людях, что само по себе уже незаконно, и моё начальство послало меня проверить всё на месте. Ваша Земля не является членом Галактической конфедерации, поэтому моя миссия была тайной.

Мне пришлось внедриться в организацию, которая занимается обслуживанием вашего «Одиссея». Как мне это удалось – отдельная история, самому вспоминать противно… Потом я выяснил, как вас обманывают, как были сделаны все эти истории с «гибелью планет» и «радиообмен» между кораблями. Среди персонала ходили слухи, что основная цель вашей «миссии» – получение какого-то побочного продукта, о котором никто толком ничего не знал. Тогда мне пришлось стать «специалистом по углублённому обслуживанию» и проникнуть внутрь вашего корабля.

– Так ты стал Садоводом, инспектор, – сказал Хофман. А ведь мы на вас охотились.

– Генерал, почему я узнаю об этом только сейчас, почему не доложили? – Торн удивлённо посмотрел на Хофмана.

– Так не о чем было докладывать, капитан, мы их даже не видели.

– Не удивительно, – сказал инспектор. Если бы вы знали, сколько внутри корабля существует секретных лазеек, о которых вас забыли поставить в известность.

– Скажи, инспектор, а как получилось, что ты превратился в Мистера Дэна? Это была актёрская игра, или…

– Или, генерал, или… Как-то раз меня взял в напарники аналитик. Он занимался тем, что ночью, незаметно, напускал в какую-нибудь каюту сонный газ, а потом брал у спящих людей на исследование разные ткани организма: кровь, спинномозговую жидкость, желчь. Таким шансом нельзя было не воспользоваться, этот человек знал всё, что мне было необходимо. Я заманил его в пустую каюту и допросил. Я действовал осторожно, поэтому мне удалось кое-что узнать, пока у него не сработал подсознательный блок на самоуничтожение. Тело я сбросил в Конвертер. После этого дорога назад мне была отрезана. Я долго прятался по закоулкам корабля и от Садоводов, и от ваших ищеек. Я понимал, что рано или поздно меня найдут и вряд ли станут церемониться.

В конце концов я поселился на Площади, в одном из заброшенных домов. Выходил редко, только за самым необходимым. Я понимал, что мне каким-то образом нужно натурализоваться в экипаже, не вызывая лишних подозрений, и продолжать вести наблюдение. Тогда-то на моём пути мне и встретилась Старая Марта. Она сразу показалась мне тем человеком, кому можно довериться, кто не побежит к ближайшему коммуникатору докладывать, что увидел Садовода. Я ей рассказал, кто я такой на самом деле, и что, по моему представлению, здесь происходит. Тогда она и предложила мне маску Мистера Дэна, человека с птицами в голове. Я забыл, кто я есть на самом деле и почти всё, что помнил. Марта оставила Мистеру Дэну интеллект ученика пятого класса и любопытство ко всему, что происходит вокруг. Когда похитили Хьюджа, Мистер Дэн встревожился и побежал к Марте, она провела полное восстановление моей личности. А потом я сразу пошёл к вам.


Молчание стало физически ощутимым, густым, как смола. Капитан Торн не двигался, его взгляд, устремленный в никуда, видел теперь прошлые два тысячелетия в совершенно новом, чудовищном свете. Он был не первопроходцем, не мучеником, запертым в металлической тюрьме ради высокой цели. Он был… скотом, да нет, даже не скотом, а овощем на грядке. Героическим овощем, думающим, что спасает остатки человечества, ведёт его в новый звёздный дом. И тридцать поколений его предшественников – тоже.