Н. В. Селихов

История государства и права России

КУРС ЛЕКЦИЙ ДЛЯ ВЫСШИХ УЧЕБНЫХ ЗАВЕДЕНИЙ

Под редакцией
доктора юридических наук, профессора, заслуженного юриста Российской Федерации
Ю. И. Скуратова.

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340.12(470+571)(091)(075)

ББК 67.3(2)я73

С29

Автор:

Селихов Н. В., кандидат юридических наук, доцент Российского государственного университета нефти и газа (национального исследовательского университета) имени И. М. Губкина, автор ряда трудов по теории государства и права, истории российской цивилизации.

Рецензенты:

Ковлер А. И., доктор юридических наук, профессор, научный руководитель Центра международного права и сравнительно-правовых исследований Института законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве Российской Федерации;

Куксин И. Н., доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист Российской Федерации, почетный адвокат России, профессор департамента права Института экономики, управления и права Московского городского педагогического университета.

Под редакцией доктора юридических наук, профессора, заслуженного юриста Российской Федерации Ю. И. Скуратова.

Авторский курс лекций по истории отечественного государства и права анализирует процессы возникновения и эволюции российской государственности с IX века по настоящее время, формирует целостное представление о российской цивилизации как высшей форме культурного развития нашего народа. Институционно-мировоззренческий подход в оценке государственно-правовых форм общества, их исторической предопределенности и связи с массовым сознанием раскрывает логику прошлого и настоящего России, указывает самобытный путь ее культурного движения. В этой связи предлагаемое учебное пособие рекомендуется для обучения студентов высших учебных заведений и всех интересующихся историей Российского государства и переживающих за его будущее.

Изображение на обложке с ресурса Shutterstock.com

УДК 340.12(470+571)(091)(075)

ББК 67.3(2)я73

© Селихов Н. В., 2025

© ООО «Проспект», 2025

ВВЕДЕНИЕ

Ценность истории как учебной дисциплины кроется в назидательном изложении фактов, раскрывающих логику культурного развития общества в, казалось бы, зачастую не связанных между собой событиях и процессах. При этом следует помнить, что слишком вольные интерпретации исторического материала способны исказить наши взгляды на социальную эволюцию, привести к ошибкам, за которые придется расплачиваться не только собственной участью, судьбой современников, но и будущим. Потому во избежание неисправимых просчетов человеку следует знать историю, воспринимать ее опытом предшественников, достойным к сведению. Всем россиянам, вне зависимости от уровня образования и социального положения, знание истории необходимо для правильного миропонимания, адекватной оценки личных и коллективных действий.

В этой связи, приступая к изучению юридического курса истории государства и права России, мы должны в первую очередь воспринимать ее не только основанием общего кругозора будущих специалистов высокого уровня, но и ключевой дисциплиной образовательного цикла, формирующего целостное представление о дальнейшей профессиональной жизни. Она не может ограничиваться заучиванием кодексов, разбирательством правовых позиций судов и чтением нормативных регламентов. Эти знания представляют самый низкий уровень юридического ремесла, которое в условиях мыслительной стагнации неизбежно превращается в тяжкий поход за хлебом насущным. Работа, как и предшествующая ей учеба, всегда должна приносить радость, вызывать интерес, желание глубже разобраться в проблемах, которые следует не только уяснить для себя, но и доступно толковать окружающим. Юрист-мыслитель, способный докопаться до истоков явлений, погрузиться в проблему и природу публичных отношений людей, – таков должный уровень профессионального развития, который требует от вас постоянного самосовершенствования, жажды знаний, тренировки мышления и стройности изложения личных мировоззренческих позиций. Профессиональный принцип юристов таков: «Ясность мысли – четкость изложения». Это первое.

Вторая особенность исторического курса заключена в том, что его не следует воспринимать как некую обузу, навязанную студенту-юристу в качестве дани корпоративной традиции. История не окаменевший предмет, но живой процесс, помогающий обнаружить начало вещей и явлений, с которыми мы сталкиваемся в действительности, найти связь прошлого и настоящего, узреть и понять эволюционные превращения общества, воздействовать на них в силу жизненных возможностей. Кто получил системные представления о прошедших эпохах, кто видит в истории единство закономерных трансформаций, тот никогда не повторит прежних ошибок, но использует бесценный опыт предшественников не только в собственной жизни, но и в обустройстве общественного уклада, более справедливого и соответствующего текущему моменту и историческим потребностям общества.

И, наконец, третий нюанс. Добротное знание истории своего народа и государства приносит не только высокую экзаменационную оценку, но и во многом предопределяет жизненную позицию человека, его отношение к Родине, ее ценностям. С этого начинается истинный патриотизм, появляется желание действовать так, чтобы не опорочить память предков, пользоваться искренним уважением окружающих и почетом будущих поколений, ради которых мы, собственно, и живем.

Это не высокие слова, скабрезная патетика, вызывающая чувство брезгливости. С возрастом каждый человек оценивает прожитую жизнь, подводит итоги, вносит коррективы. То, что казалось ему в молодости особо ценным, с годами уходит на задний план, иногда вызывая сожаление о бесславно потерянном времени. Пытливый ум с юности, тяга к развивающемуся знанию, а не к зарубежным счетам и земным дворцам – вот истинный путь к интересной жизни во все времена, повод спокойно и честно смотреть в глаза близким, своему народу. Жить нужно так, чтобы не было стыдно перед самим собой, ибо неусыпная совесть есть основной инструмент человеческого самосовершенствования.

Всему этому на конкретных примерах и лицах учит история. Потому предлагаемый курс будет подан не в классических летописных хронологиях и штампах, десятилетиями кочующих из учебника в учебник, но в форме обоснованных суждений об эволюции таких явлений жизни, как государство и право, их цивилизационном наполнении, отражающем исторически реальную и развивающуюся поныне российскую государственность. Столь выверенная традиция считалась стержнем дореволюционной науки, пришло время вернуть ее в современное образование.

В этой связи материал лекций будет строиться на источниках, близких к изучаемой эпохе. Обоснованность такого приема продиктована уровнем человеческого сознания, эпохальным пониманием процессов, к которым тяготеет источник. Чем ближе человек, писавший исторический труд об интересующих нас событиях, тем корректнее его исследование. Потому дореволюционную историю мы изучим по старорежимной литературе, советский период по трудам его современников, настоящее время по текущим источникам и собственным представлениям. Такой подход справедливее и ближе к исторической истине, нежели стремление перекроить прошлое по современным научным и идеологическим лекалам. Нет хуже вины перед будущими поколениями, чем переписывание истории. Это портит душу и сознание.

Тема 1. ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ О ГОСУДАРСТВЕ, ПРАВЕ И ЦИВИЛИЗАЦИИ

Вопросы к рассмотрению

Диалектика общественно-исторического развития. Законы самосохранения общества, смены сущностей и форм социальной коммуникации и смены способа публичного управления.

Государство – высшая форма политической организации общества. Статоцентричный и социоцентричный подход к пониманию государства (государство-субстанция, государство-общежитие, базис и политическая надстройка общества). Государственность. Закон социально-политического консонанса (исторического соответствия форм самоопределения и способов самоорганизации общества). Социально-политический строй (институция) как публично-правовой уклад общественного бытия. Эволюция государственного строя общества (институционный исторический ряд). Публичная власть и закон в основе государственной организации общества и правопорядка. Эволюция исторических форм правоустановлений (предание, обычай, мононорма, договор, грамота, указ, закон и др.). Политическое представительство и общественное самоуправление.

Цивилизация как социально-историческое явление. Цивилизационное многообразие. Внешние формы проявления культурно-исторического кода: всемирное господство западной цивилизации (ультрамонтанство, капитализм и социализм) и всемирное общежитие народов российской цивилизации. Принципы существования цивилизации: демотия народа, его культурная самобытность, самодостаточность, политическая независимость и саморазвитие.

Повестка лекции весьма обширна. Исследовать в деталях все вопросы трудно, а сократить – невозможно. Нарушится системность представлений о предмете. Потому оправданно тезисно-аргументное изложение материала, которое вдумчивый студент способен развернуть в полноценное понимание сути вопроса.

Однако прежде чем погрузиться в саму историю государства и права России, нам следует уточнить теоретические основы. Многим покажется, что такой шаг приблизит нас к другой дисциплине – к теории государства и права. Это действительно так, ведь изучать указанную дисциплину вне связи с теоретическими основами не имеет смысла. Поход за знаниями должен формировать представления о сути тех явлений, в которых нам предлагается разобраться. Одновременно и лектору надлежит обозначить собственное понимание онтологий, о которых ему предстоит публично рассуждать, чтобы создать целостную и непротиворечивую историческую картину, которую невозможно соткать из лоскутов разнообразных и порой совершенно противоречивых исторических взглядов и фактов. Авторский экскурс не может представляться бездумной компиляцией отдельных кусков, «теплых» и «квадратных». Исторический материал должна пронизывать общая идея, которую автор пытается развить и донести до окружающих в качестве правдоподобия, т. е. того, что действительно было и легло в основу исторических событий. Потому нужно осознать один непреложный факт: нет учебников, тучных монографий и иных солидных источников знаний, азбучных истин и прочих атрибутов исторической науки, на которые можно опираться как на последнюю инстанцию. Вся имеющаяся научная и образовательная литература не более чем разнообразие взглядов на исторические процессы и явления. Не факт, что они глубоко объективны и теоретически безупречны, но другой альтернативы нет. Потому наука склонна к саморефлексии, пересмотру собственных оснований и выводов. Это качество не позволяет ей бронзоветь в фундаментальной непорочности. Учитель живет в своем ученике, прежние знания в современной теории. Ничто не появляется из ничего и не исчезает бесследно. Эволюция человечества – бесконечный процесс накопления и применения им знаний и опыта в меняющихся общественно-исторических условиях.

Итак, приступим к теории, которую мы затем примерим к историческим фактам и мировоззренческим взглядам.

Диалектика общественно-исторического развития

Человеческое сознание воспринимает события в двух ипостасях. Как некоторые неизменные в сути (идее) и форме (материи), существующие вечно и однообразно, либо как медленно (эволюционно), но постоянно меняющиеся в форме и содержании явления. Эта разница воззрений вылилась в постоянные баталии метафизиков и диалектиков, в непримиримые споры о первенстве идеи или материи, яйца или курицы. Нет смысла выступать в них на чьей-то стороне. Причина проста: неизменных идей и феноменов не существует, все трансформируется в пространстве и времени. Даже камни и человек.

В этой связи история есть знание людей, отражающее процесс изменений идеального и материального в жизни человеческого общества. И только человеческого общества. В иных сферах людского миропонимания она обретает совершенно иной научный вид. Так, в области изучения процессов развития земных пород охватывается геологией, а в биологии – эволюцией видов. По этой причине нет неизменного социального строя, абсолютного права или вечной политической власти. Все бесконечно преображается, погрузившись в иные социально-исторические условия, столкнувшись с переменами в общественном сознании. Последнее – главный движитель истории. Не конкретные лица, события, теории или идеологии, а общественное сознание меняет все и вся в социальном мире. Человек – существо общественное, жизнь вне коллектива превращает его в обычную биологическую особь. Только в среде себе подобных обнаруживается разумность его поведения, способность выстроить взаиморегулируемые отношения с окружающими. В естественной природе таких отношений нет, там человек – царь, если позволяют силы и возможности. Он четко понимает, что его способности кратно увеличиваются, превращаются в рационально изменяющую природу стихию только в человеческом общежитии, которое не может быть ни однородным, ни абсолютно статичным по своей природе.

Итак, человек существует исключительно социальной жизнью, все процессы которой сведены к одному: превращению человеческой идеи (замысла) в социальную реальность (материю). В этом заключен смысл рациональности. Люди живут и действуют разумно, но не под воздействием ветра, тепла, процессов распада питательных веществ или под властью биологических инстинктов, а целенаправленно и осознанно двигаясь к избранной цели. Эта жизнь с ее идеальными и материальными формами исключительно рукотворна. Она не дадена сверху мистической субстанцией, не предопределена спецификой биологии (камень в огород тех, кто связывает поведение человека со смешением гормонов), не обусловлена особенностями климата, как то объясняли раньше. Нет, цели человека, живущего коллективным бытом, зависят исключительно от его мировоззрения и ценностей. Он всегда стремится к тому, что составляет предмет его интереса, личного или общественного.

В равной степени это касается всех институтов человеческого общежития, включая государство и право. Пытаясь материализовать свои потребности, человек бесконечно перестраивает собственный мир, себя и окружающих. Эти трансформации исторического портрета общества неповторимы, производны от постоянно меняющихся человеческих идей. Потому разум людей перманентно требует новых отвлеченных и материальных форм, соответствующих сложившимся в конкретный момент социальным условиям. При этом в области публичных отношений они непременно верифицируются с важными для всех категориями, с древних времен ставшими предметом горячих споров и решительных действий. Это свобода, равенство и справедливость.

Скажут, что упомянутые категории нетеоретичны, потому науке не удалось овладеть их сутью. Это заблуждение. Классическая философия справлялась с этой задачей вполне успешно, связав сущностное наполнение категорий свободы, равенства и справедливости с эпохальным сознанием общества. Лишь с чрезмерной эмпиричностью позитивизма они превратились в ненаучные сущности. И совершенно напрасно. Без них трудно объяснить истинные причины возникновения и развития государства и права. Уж точно они не явлены всесильной экономикой, жестко контролирующей человеческий разум своей материальностью. Наоборот, выяснилось: чем благополучнее в материальном плане живет человек, тем сильнее он обособляется от окружающих, впадает в состояние, противное государственному (политическому) и тем более правовому единству. Выяснился и другой факт: представления человека о свободе, равенстве и справедливости не предопределены одной утилитарностью. Зачастую они не имеют материального выражения, но влияют на политическое общежитие в не меньшей степени.

В этой связи справедливо предложить такие формулировки упомянутых понятий, которые позволяют раскрыть принципы социального единства людей, увязав их с появлением государства и права.

Свобода – гарантированная обществом мера допустимого поведения участников правоотношений, нормативное отражение представлений общественного сознания о социальной справедливости.

Равенство – всеобще признанный паритет граждан в публичных правомочиях и действиях.

Справедливость – признанная обществом мера сопряжения публичных интересов участников коллективных связей, обеспечивающая стабильность человеческого общежития.

Данный взгляд обнаруживает, что обозначенные принципы человеческого общежития вовсе не кажутся туманными химерами, но вполне ясными мировоззренческими категориями. Больше того, благодаря своей надматериальности они формируют краеугольный конструктив человеческого общежития, в котором представления о свободе, равенстве и справедливости часто встают в оппозицию экономическому господству. Действительно, сложно искать равенства там, где существует материальное доминирование, требовать справедливых отношений между людьми, измеряющих личную свободу полнотой кошелька.

Между тем стоит согласиться с исключительно функциональным восприятием сути предложенных определений. В них действительно отсутствует ценностный критерий. Причина дефинитивного несовершенства объективна. Каждой эпохе свойственна своя мера допустимого поведения, своя норма сопряжения интересов, свои паритеты. То, что справедливо сегодня и определяет поведение людей в реальности, вчера казалось совершенной несправедливостью, неравенством и крайним ограничением свободы. Это же правило относится и к перспективе. По нему наши потомки вправе иметь собственные представления о свободе, равенстве и справедливости, выстраивать между собой отношения с другим наполнением. Правда, несмотря на столь очевидную мировоззренческую пестроту истории, в эволюции онтологий свободы, равенства и справедливости присутствуют моменты, свойственные всем эпохам. Они связаны исключительно с рациональностью человеческого поведения, охватываются знакомой нам диалектикой, воспринимаемой целенаправленным процессом изменчивости мира. В мире социальном эта целенаправленность просматривается в собственных законах – законах социальной диалектики, на содержании которых стоит остановиться подробнее.

Законы самосохранения общества, смены сущностей и форм социальной коммуникации и смены способа публичного управления

Суть законов социальной диалектики формулируется следующим образом:

1. Закон самосохранения общества прямо объясняет природу человеческого коллективизма. По нему лишь в коллективе возможно разрешение всеобщих противоречий, достижимы свобода и равенство людей, границы которых определяются интересами общества, его волей.

2. Закон смены сущностей и форм социальной коммуникации раскрывает причины эволюции жизненных форм общества. Им объясняются генезис и эволюция всех социальных форм, включая цивилизации, формации, институции, государства, народы, сословия, классы и пр.

3. Закон смены способа публичного управления раскрывает зависимость исторических преображений социального строя.

Социальную диалектику трудно назвать авторской выдумкой, ведь ее прикладное значение вполне соответствует философской догме. Первый закон коррелирует с гегелевским единством и борьбой противоположностей, второй – уточняет переход количественно-качественных изменений, третий – адаптирует к обществу отрицание отрицания.

Все социальные явления, включая государство и право, подчинены этим законам, которые вместе с ценностным элементом человеческого мировоззрения преследуют единственную цель – сделать каждого человека более свободным, уравнять с окружающими. Именно такой мир видится справедливым, выступает идеальной целью, стремящейся к материализации.

Это не высокие слова в отвлеченных суждениях. Они овеществляются в конкретных исторических фактах. К примеру, рабовладельческое общество держалось (сохранялось) на свободе и равенстве в публичных коммуникациях одних общественных групп и безвозмездной эксплуатации других. Даже в сознании рабов это считалось нормой жизни, справедливым установлением. Схожие воззрения на историческую справедливость обнаруживаются в сознании всех формаций людей, публично-правовых институций и цивилизаций. О них мы поговорим позже, однако сразу признаем, что все эти общественные формы исторически изменчивы, диалектичны в своем развитии.

Завершая краткий экскурс к социальной диалектике, следует уточнить еще один важный момент. Ее понимание многообразно. Кто-то видит в ней исключительно результат социальной борьбы (западная научно-мировоззренческая позиция), некоторые – следствие социального единства. Эти полярности принципиально сказываются на миропонимании людей.

Сторонники борьбы мыслят исключительно режимом «войны всех против всех», воспринимают мир через призму «сдержек и противовесов», ищут во всем предмет торга и корыстных договоров. Для них единство – такой же результат борьбы, стабилизации конфликта ради накопления сил и возобновления противостояния. Приверженцы единства (назовем его созидательным) видят самосохранение общества не вынужденной мерой, а инструментом приложения всех общественных сил к единой точке. Это более разумное объяснение, ведь состояние всеобщей войны неизбежно разрушает общество, его единение вокруг общих интересов, наоборот, сохраняет. Потому социальную диалектику следует воспринимать больше в позитивном ключе. Социальное единство – нормальное состояние общества, бесконечная борьба – аномалия, грозящая ему распадом. Борьба не может быть вечной, как иногда утрачивается и единство. Под влиянием исторических перемен борьба в обществе неизбежно стихает с укоренением в массовом сознании тех идеалов свободы, равенства и справедливости, которые отвечают всеобщим потребностям.

Углубляясь в дальнейшие вопросы, следует придерживаться именно того понимания диалектики общественно-исторического развития, которое исходит из превенции социального единства, его нормальности и рациональности, одновременно воспринимая общественную борьбу временным, негативным, но необходимым условием перестроений человеческого общежития.

Между тем, уточнив природу изменчивости человеческого общества, мы должны уточнить в ее контексте ряд ключевых онтологий, составляющих предмет изучаемой дисциплины, а именно государства и права. Делаем это с конкретной целью: мы должны четко понимать сущность этих явлений, чтобы не приписывать им ложных свойств и не плодить мифических образов, не имеющих ничего общего с реальностью.

Государство – высшая форма политической организации общества

Под государством следует понимать высшую форму политической организации общества. По крайней мере, в наше время. Форма организации, и ничего больше, пусть даже особая, с присущими только ей признаками (публичной властью и правом) и представленная двумя основными элементами (базисом и надстройкой).

Также не стоит приписывать государству иных родовых свойств и способностей, отождествлять его с видовыми формами публичной самоорганизации общества, воспринимать всеобщей «объективной свободой», «машиной для подавления», «системой властных органов», «правовой корпорацией» и прочими идеальными или материальными субстанциями, отделенными от общества. Подобные искажения чрезвычайно опасны. Мы начинаем верить в существование некой силы, пребывающей помимо общества, управляющей людьми по собственному уразумению. Это миф. Жить мифологическим мышлением – значит неизбежно подчинять свое бытие несуществующим факторам. Какой бы прозрачной ни была эта мысль, в реальности бытуют две мировоззренческие позиции относительно сути государства. Они выражены в статоцентричном и социоцентричном подходе.

Статоцентричный и социоцентричный подход к пониманию государства (государство-субстанция, государство-общежитие, базис и политическая надстройка общества)

Согласно статоцентричному пониманию социальный мир подчинен разуму и воле государства-субстанции. Его нельзя лицезреть в первородном виде, ведь оно являет себя в опосредованных формах. Например, в государственных органах и учреждениях, чиновниках, властных приказах, деньгах, в пограничных столбах и пр. В статоцентричном мире каждый человек и все общество подчинены государству-субстанции, оно же является источником всех правил и социальной иерархии, определяет степень свободы и равенства людей из собственных представлений о справедливости. Общество в таком мире атомизировано до подчиненных государству индивидов или социальных групп.

В сознании любого человека возникает картина, в которой народ – совокупность граждан стоит у престола государства со снятой шапкой и смиренно потупленным взором. Оно же самовластно повелевает всем народом и отдельными людьми, полновластно решая их судьбу. Трагичная история, выдуманная самим человеком. Как ни странно, но именно ее самоубежденно описывает наука в бесчисленных томах. В результате на категориальном уровне государство и общество воспринимаются разобщенными феноменами, между которыми ученые выстроили мост подчиненности. Очевидный трагизм момента в искусственном разделении людей. Сознательно игнорируется тот факт, что нет государства вне общества. Отделившись от народа, правящая субстанция вынуждена искать оправдание своей самости в личных достоинствах и высоте происхождения. История переполнена подобной практикой. Божественное появление монаршей власти, первостепенство правящей аристократии (благородных по рождению), снобизм выборного представительства и бюрократии – вот то, в чем неотвратимо материализуется государство-субстанция. Отдельные люди или группы рукотворно возносятся над другими, культивируя социальную иерархию. Чего стоит только фраза Людовика XIV «Государство – это Я!».

Никто не отрицает пользы властного управления, в определенных исторических условиях оно необходимо, но зачем же порождать миф об избранности государства и поклоняться его истукану?

В более трезвых оценках государство выглядит формой политической организации общества. Такой подход называется социоцентричным. Суть его в ином понимании происхождения всех социальных форм. Они возникают, существуют и изменяются исключительно в недрах самого общества, не обособляясь к нему в попытке противопоставить на равных свою частность целому. Ни у кого из приверженцев этого подхода не возникает мысли об обособлении форм социальной организации относительно друг друга. Никто не отделяет семьи, народ, племя и этнографические группы от общества. Оно включает их в себя целиком. На этом фоне отделение государства от народа выглядит еще более странным, когда часть общества объявляет себя воплощением государства. В формальной логике это названо ошибками меризма и холизма (первородства части и целого) и past pro toto (принятие части за целое).

Аналогично и для диалектической логики государство не более чем же форма самоорганизации общества, как все иные. Оно лишь обладает своими особенностями и важностью в общественной жизни. Значимость государства в его публичности, по сути – в официальности регуляции отношений людей, в его властном вмешательстве. Официальность же проявляется во всеобщности и единообразии регулятивного вмешательства, в действии государства по заранее установленным правилам. Иными словами, государственно организованное общество само регулирует отношения своих участников специфическими и общепризнанными инструментами, т. е. с помощью публичной власти и права. Эти специальные инструменты представляют собой личностные признаки государства как формы самоорганизации общества, формы политической. Потому суть политики во все времена состояла в реализации общественных интересов (всеобщих или ограниченных) посредством власти и закона (права). Владение этими инструментами всегда делило общество на базис (народ) и надстройку (политическое представительство), сформировав тем самым неповторимую архитектуру государства. В ней государственная организация общества выражается в его выделении базиса и надстройки.

Итак, в социоцентризме государство есть особое строение общества со свойственными ему регулятивными инструментами. Оно существует как рациональное (рукотворное) явление, предназначенное для утверждения и поддержания в обществе порядка, отвечающего всеобщим интересам. Кратким словом, государство – форма политически упорядоченного бытия общества. Не более.

В этой связи, приступая к изучению истории России как государства, нам стоит воспринимать ее как временную и пространственную эволюцию русского, а потом и российского общества, самостоятельно учреждающего и совершенствующего такие политические инструменты, как публичная власть и право. Делает ли это сам народ или его политическое представительство, не имеет значения. Государство остается социально-политическим общежитием вне зависимости от того, какую историческую роль в самоорганизации общества играют его базис и надстройка. В этом смысле отождествить государство-субстанцию и государство-общежитие невозможно, так же как и примирить присущие им форматы мировоззрения.

Государственность

Теперь к вопросу о государственности. Многие отождествляют данный термин с самим государством. Не будем вступать с ними в теоретические схватки, ведь такой подход непродуктивен. Лучше зададимся вполне закономерным вопрошанием: к чему нужны такие добуквенные синонимы? Не лучше ли придать им более функциональный смысл в рамках социоцентричного подхода?

Между тем посредством такого приема возникает вполне логичная картина. Если государство воспринимается формой самоорганизации общества, формой политической, то государственность представляет собой состояние упорядоченности отношений элементов государства как социальной формы. Такая постановка проблемы более справедлива, ведь всякой социальной форме присуще свое состояние. Семье – брачное состояние (рождение и воспитание детей), роду – когнатное состояние (поддержание кровного родства), племени – состояние родовой коммуникации (упорядоченности отношений между кровно близкими группами людей). Аналогично и государство имеет свое состояние – состояние политической урегулированности отношений людей, не имеющих кровного родства. В том сила и ценность государства, что породившему его обществу удалось преодолеть родство кровное, перейти к родству политическому, т. е. к состоянию единства, обеспеченного публичной властью и законом.

Остается выяснить смысл политического единства людей, проживающих в государстве. Утверждать, что такое единство возникает лишь для сосуществования людей, не имеющих кровной связи в общем коллективе, кажется явным упрощением. Истинная суть государственности раскрывается в единстве базиса и надстройки, в реализации признанных принципов политического общежития во всеобщем масштабе. Взгляд под таким углом позволяет объяснить, как люди одного общества, по-разному позиционируя себя относительно к базису или политической надстройке, сохраняют меж собой неразрывную связь. Это единство есть единство политическое, не кровное, основанное на общности публичной власти и права. Таким образом, все становится на свои места, социальная форма являет выражение своего внутреннего содержания, а государственность, повторимся, превращается в урегулированность отношений между базисом и надстройкой посредством публичной власти и права во всеобщем интересе.

Вопрос разграничения формы и состояния, государства и государственности не праздный теоретический ход. На категориальном уровне он позволяет различать формы государства, формы правления и политического режима, общественно-экономические формации, публично-правовые уклады (институции), стадии цивилизационного развития. Соответственно, история будет представляться нам такой, какими мы найдем отношения между базисом и надстройкой государства в конкретную эпоху.

Принимая в основу социоцентричное понимание государства, опираясь на догмат о самосовершенствовании общества, мы должны выяснить форматы этого самосовершенствования, понять, как меняются структура базиса и способ его внутренней регуляции (управление). Только тогда мы сможем наблюдать такие процессы социального саморазвития, как самоопределение и самоорганизация.

Закон социально-политического консонанса (исторического соответствия форм самоопределения и способов самоорганизации общества)

Суть самоопределения материализуется в исторических формах человеческого общежития (социальных сообществах). Причины их появления ситуативны, обусловлены совпадением интересов людей, рода их деятельности, традиций и еще множества иных факторов. Это исключительно рациональный процесс, действия по поддержанию порядка в некогнатном сообществе. Так возникли сословия, классы и иные социальные однородности, при внешней автономности которых (стратификации) мы обнаруживаем политическое единство людей в исторических фактах.

Самоорганизация стратифицированного общества (политического коллектива) представляет собой признание им определенного способа решения общих дел и свойственных ему средств поддержания правопорядка (исторически ситуативных механизмов и инструментов публичной власти и права).

Процессы самоопределения и самоорганизации нераздельны в проявлении социальной диалектики. Ее законы триедины во всяком историческом моменте. Потому изменения социальной структуры неизбежно влекут перемены в способе самоорганизации общества. Зависимость проста: структурная трансформация общества неизбежно меняет форму его управления. Каждой социальной структуре присуща своя система поддержания публичного порядка. Иного быть не может, иначе общество распадется. По этой причине невозможна искусственная компиляция форм самоопределения и способов самоорганизации общества. Congruit universa (от лат. «все согласуется»). Всему свое время и место. В этом строгом соотношении старого и нового проявляется закон исторического развития общества – закон социально-политического консонанса (исторического соответствия форм самоопределения и способов самоорганизации общества).

Наглядно представить процесс саморазвития общества позволяет схема (Рис. 1).

Рис. 1. Общий исторический срез эволюции государства и государственности

Признаем, что без должной теоретической подготовки начинающему юристу трудно глубоко разобраться в представленной графике, но даже ему очевидна историческая последовательность и необратимость действия закона социально-политического консонанса. Он четко корреспондирует общественному сознанию, ибо последнее есть источник и агрегатор всякого общественного деления и самоорганизации. По той же причине нельзя повернуть историю вспять. Она необратима, как и само общественное сознание. Возврат к прошлым формам для него недопустим, они апробированы самой жизнью, являют собой завершенный человеческий опыт, а потому подвержены естественному отмиранию за ненадобностью в повседневной практике.

Все это объясняет невозможность реставрации сословного строя, монархии, первичной классовой стратификации. Как смешно выглядят ныне попытки отдельных людей бравировать принадлежностью к благородным сословиям, именоваться графом или князем. Наряду с увлечениями батальными реконструкциями подобные воскрешения прошедших эпох воспринимаются чудачеством. Ничего удивительного. То, что казалось в прошлом даром Божиим, теперь превратилось в маскарад. Прошлого не вернуть даже насильно. Давление неспособно переделать общественное сознание, все чуждое оно отвергнет и вернет свое через борьбу. Никто из нас не согласится ходить в лаптях и ломать шапку перед барином. Правда жизни, сформулированная известным персонажем Полиграфом Шариковым: «Господа все в Париже!» – повелевает нашим сознанием.

Развивая мысль о самосовершенствовании общества и влиянии данного процесса на развитие государства, следует точно отграничивать политические формы от экономических и прочих фактур. Смешение форм порождает ошибки восприятия. Появляется убежденность в том, что трансформация сохи в плуг изменила характер публичного управления. Об этом нам давно твердят ученые умы. Для них материальные накопления видятся тем рычагом, посредством которого новый общественный строй всегда свергал прежний уклад. Какая утилитарная наивность. Равным образом можно утверждать, что власть и закон всегда были теми удобными орудиями, с помощью которых богатство перераспределялось между карманами.

Действительно, взаимная тяга властвующих и имеющих наблюдалась во все времена, но она неизменно произрастала из общественного сознания, тех приемлемых вариаций поведения, которые признавались самим обществом. Разница лишь в допустимой степени сращивания власти и капитала. Олигархия и прямая демократия не более чем идеологические границы подобных метаний. И это общественное отношение не только нравственное, оно всегда имело вполне нормативное (правовое) выражение.

Но вернемся к общественному самосовершенствованию в политической сфере. Оно неизменно выливается в тот общественно-политический строй, который объективно складывается под влиянием различных исторических причин. Войны, мор, природные катастрофы, философские мысли, экономические и религиозные формы, смешение наций и революции – все это и многое другое неизбежно влияло на государственную жизнь общества. Эти факторы обретали особый кумулятивный эффект в тот момент, когда менялась социальная структура, возникала общественная потребность в новых политических уставах, в совершенствовании публичной власти и правовых инструментов. Сценарий перемен строя значения не имеет. Революции и эволюция различаются лишь скоростью и временем преображения политического общежития. Неизменно одно: перемена строя автоматически влечет изменения в публичных отношениях базиса и надстройки. Так было и будет. Поэтому государство и право в эпохальном моменте всегда отражают политическую физиономию общества.

Социально-политический строй (институция) как публично-правовой уклад общественного бытия

Социально-политический строй представляет собой публично-правовой уклад, устойчивые отношения, сложившиеся внутри общества между его базисом и политическим представительством, порядок, подкрепленный правоустановлениями и публичной властью. В упомянутой схеме такой уклад емко выражен одним термином: монархизм, парламентаризм и народный демократизм. Каждый из них соответствует собственной социальной структуре. Монархизм неотделим от сословного общества, парламентаризм от классового, народный демократизм формируется на базе всеобщего равенства людей в политических правах и действиях. История неопровержимо доказывает: модус государственности неуклонно движется вверх, придерживаясь незыблемого вектора самосохранения общества (динамического равновесия), и это равновесие обеспечивается общественным сознанием, базирующимся на эпохальных представлениях людей о свободе, равенстве и справедливости. Соответственно, каждому строю свойственна своя форма государства: монархия, представительно-демократическая и народно-демократическая республика. Все иные известные науке формы соотносятся с вышеуказанными формами как с родовыми объектами. Научно хитрить не получится. Формальная логика неумолима.

С помощью представленного графика вся история государственного бытия человеческого общества раскрывается в эволюции политических укладов (институций). Пусть формат лекции не позволяет раскрыть ее во всей полноте, но сформировать нужные представления удается. Развитие публично-правовых укладов приобретает вид целостного поступательного процесса, в котором просматривается преемственность старых и новых форм государства и права. Эта эволюция так же реальна, как переход от одной общественно-экономической формации к другой, как историческое развитие цивилизаций. Во взгляде на историю они не конкуренты. Каждый берет из массива исторических фактов то, что подходит его мировоззренческой конструкции.

Предлагаемый курс мировоззренчески выстроен на институционном подходе, т. е. на восприятии истории России с позиции смены публично-правовых укладов. Он более близок к изучаемым категориям государства и права, исключает гипертрофированные суждения о влиянии экономики и культуры на публичную жизнь общества. Экономику надлежит оставить общественно-экономическим теориям, культуру – иным социальным наукам. Юристам следует сосредоточиться на собственном предмете, использовать свой мировоззренческий подход в объяснении действительности. Это не означает полного отрицания экономических или культурных мотивов в жизни государственно организованного общества, но придает предметную конкретику знаниям. Каждому свое. Юристу – знания о публично-правовом (политическом) укладе.

Институция есть не что иное, как конкретный публично-правовой уклад государственности, исторических отношений базиса и надстройки общества. Они всегда юридически конкретны (нормативно регламентированы) и материальны (реализованы в правопорядке). В истории политического общества нет ни одного периода, когда отношения между базисом и представительной надстройкой выпадали из публичной сферы (области действия власти и закона). В философском плане институция представляет собой единство формы самоопределения и способа самоорганизации политического общества, образующее определенный социально-политический строй.

В основе институции всегда лежит устоявшаяся в общественном сознании историческая идея социального единства (политическая норма). Она выражает собой сложившиеся в массовом сознании представления о свободе, равенстве и справедливости, ту историческую идею народовластия, которая предопределила форму самоопределения и способ самоорганизации общества в конкретную эпоху.

Для сословного общества политической нормой считалось правление лучших по происхождению (идея наследственного политического представительства). В классовом самоопределении – правление лучших по выбору (идея выборного политического представительства). В набирающей силу постклассовой институции – правление равных по закону в правах и действиях (идея всеобщего гражданского соуправления как ограничения полновластия политической надстройки). Политическая норма всегда просматривается в публичном праве, в средствах и методах отправления публичной власти, даже если эта власть архаична, а право пребывает в зачаточном состоянии.

В этой связи логично утверждать, что политическая норма выступает не только исторически изменчивой этической основой общественного сознания и социального строя, но и непосредственно обеспечивает существование некогнатного общества, разворачиваясь в принципах публичного права, регулирующих отношения между базисом и надстройкой государства.

Российский народ, его государственность и право, как и все иные государственно организованные народы, в своем историческом развитии неуклонно следует институционной эволюции общества. Каждая эпоха порождает у нас свой социально-политический строй и свойственное ему государство. Это государство народное, ведь его генератором является само общество, создает его под свои взгляды и по собственному разумению. Оно динамично в своем развитии и при смене политической нормы общественного сознания неизбежно демонтирует старую и возводит новую политическую надстройку. Этот процесс преображения государства, его строя (уклада) называется институционным переходом.

России пережила сословное состояние, классовую стратификацию, вступила в эпоху постклассовой организации общества. Соответственно, ее государственность развивалась от монархизма к парламентаризму, а затем и к народному демократизму. Это течение объективно и поступательно, полностью коррелирует с идеей строительства более совершенного общества свободных и равных людей со сходными представлениями о социальной справедливости. Наш народ строил православное Царствие Божие на Земле, всемирный коммунизм. Теперь думает о государстве традиционных ценностей, всеобщем равенстве и справедливости. Все эти конструкции нашли собственные правовые формы.

Проследить эволюцию публично-правовых укладов в жизни государственно организованных народов несложно. Предложенная графика подсказывает, что человечеству знакомы всего четыре институции и соответствующие им типы государства: родоплеменное, сословное, классовое и постклассовое.

Эволюция государственного строя общества (институционный исторический ряд)

Родоплеменное государство держалось на природном равенстве людей, ощущавших кровную связь своего сообщества. Когнатное управление зиждилось на правлении по достоинству. Это была эпоха патриархов, пусть и не обладавших всей полнотой власти. Любой общник вступал в прямое общение с вождями-патриархами, пользовался равными правами, полагаясь на обычаи народа. Это считалось нормой.

Утверждать о существовании родоплеменного государства позволяют социоцентричный взгляд и институционный подход к пониманию публичной организации общества. В родоплеменном строе обнаруживаются ключевые признаки государства: публичная власть (вождизм) и архаичное право (мононормы преданий и обычаев). Пусть эта форма самоорганизации существовала относительно недолго, но она была предтечей государства классического (некогнатного политического общежития) и исчезла лишь с сословным расслоением общества.

Сословное государство придерживалось правления аристократов по рождению. Истории неизвестны исключения из этого правила. При этом все древние и более поздние формы сословно-государственной организации общества придерживались правила внутрисословного равенства граждан. Апогеем сословного государства стало наследственное правление лучших, превратившись в основной политический лозунг общественного сознания того времени. Правовые памятники свидетельствуют о том, что с появлением наследственной аристократии запустился процесс всеобщей социальной стратификации. Сословное общество обрело иерархичную структуру, стало корпоративно и юридически замкнутым, а потому существовало в двойственном режиме самодержавного правления и внутрисословного самоуправления. Самоорганизация народа в самодержавии – таков общий смысл отношений базиса и надстройки сословного периода.

Классовое государство искоренило сословную систему управления обществом. Сохранив притязание политического представительства на публичное управление, общественное сознание предпочло наследственной монархии республиканскую идею, а месте с ней и всенародно избираемую власть. Мысли о разделении и разделе власти казались панацеей от засилья изжившего себя абсолютизма, сплотили народ вокруг обновленной надстройки. Предполагалось, что разделение власти на законодательную, исполнительную и судебную ветви убережет общество от политического произвола, придаст устойчивость классовой государственности. Идея классового равенства в представительных органах, справедливо делящих между собой власть, породила эпоху классового государства. В нем классы надеялись на участие в общественном управлении и собственную долю власти.

Материальным символом данного государства явился всеобще избираемый и партийно организованный парламент, назначенный столпом новой системы представительного правления, сломавшей сословные перегородки. Народовластие виделось во всенародном представительстве, а свобода каждого зависела от личного участия в выборах. Не стало замкнутых социальных образований, юридически провозглашалось формальное равенство всех граждан в государстве. По крайней мере, так гласили теории того времени.

Постклассовое государство возникает на наших глазах, превратившись в общемировую тенденцию. Исчезла традиционная классовая градация (буржуазия, рабочие и крестьяне). При этом новой устойчивой стратификации подобного типа в общественном сознании так и не сложилось. Общество не стало однородным, однако влияние общественно экономических теорий на его сознание исчерпано. Сторонникам экономической первоосновы государства не удалось сформулировать нового внятного критерия правления лучших. На этом фоне уверенно развивается идея всеобщего гражданского соуправления как ограничения полновластия выборного представительства, а политическая норма склоняется к правлению равных по закону в правах и действиях. Соответственно, парламентаризм как форма классовой и партийно организованной надстройки утрачивает государственно образующее значение. Формируется новый социально-политический строй – либертарная демократия, которая объективно преобразит представительную республику в народно-демократическую. Такова вкратце проекция будущего государства и государственности.

По ходу изучения истории государства и права России мы утвердимся в обоснованности приведенных оценок.

Публичная власть и закон в основе государственной организации общества и правопорядка

Как отмечалось выше, государственная организация общества требует особых инструментов поддержания правопорядка. Без них невозможно сохранение политического единства граждан государства. Это не особые формы выражения государства как самостоятельной субстанции, но общепризнанные средства публичного регулирования отношений внутри некогнатного сообщества. Власть и право неотделимы от базиса и надстройки, с их помощью официально выстраиваются отношения между основными элементами государства. Официально – значит обязательно в силу обеспеченного общественным мнением возможного принуждения.

В этой связи право как система формальных установлений о публичном порядке отношений между гражданами государства, облаченное в форму особых актов (законов), есть основание публичной власти. Его предназначение в легализации и легитимации управленческих действий надстройки в публичной сфере.

Власть без права – произвол, право без власти – беспомощная мораль. Единство некогнатного общества не знает иных инструментов обеспечения правопорядка, именно они придают ему форму политической организации, где отношения между людьми регулируются по заранее установленным правилам известными всем методами и средствами.

Как и само государство, в своем развитии публичная власть и право подчинены социальной диалектике. Каждому историческому периоду свойственны свои источники и формы объективации инструментов государственного управления. Как правило, их существование связано с деятельностью представительной надстройки, с массовыми воззрениями общества на свободу, равенство людей и справедливость государственного устройства. Все эти критерии исключительно эпохальны. В Древней Руси обычай выселения преступника вместе с семьей и разорения его дома по решению веча воспринимался нормой, справедливым возмездием. Современный человек посчитает упомянутые меры чрезмерными. Но таковы были взгляды того времени. Равным образом средневековые европейские традиции четвертования и потрошения людей выглядят еще более жестокими на фоне суровой Древней Руси. Тем не менее во всех этих случаях просматривается действие власти и права, но не случайного стечения обстоятельств.

Эволюция власти прослеживается в генезисе и развитии публичных органов и учреждений, системы должностных лиц, их правомочий. По ходу изучения дисциплины мы столкнемся с такими понятиями, как князь, дружина, княжеский двор и стол, самодержец и престол, приказ, коллегия, министерство и мн. др. Ознакомимся с процессом трансформации форм представительной власти и самоуправления в России, проследим отношения надстройки с базисом.

Применительно к праву мы исследуем исторические источники правоустановлений, к которым традиционно относятся предание, обычай, мононорма, договор и закон, предварительно ознакомившись с их функциональным предназначением.

Эволюция исторических форм правоустановлений (предание, обычай, мононорма, договор, грамота, указ, закон и др.)

Предание – древнейший источник правоустановлений в форме устных и письменных повествований о реальных событиях, имевших место в далеком прошлом и передаваемых последующим поколениям в назидание и в укрепление авторитета предков.

Многочисленные саги, вероучения и летописи хранят в себе массу преданий, которыми руководствовались на Руси вплоть до времен Московского царства. К примеру, призвание варягов на княжение или независимое положение православной церкви относительно политической надстройки древнерусского общества черпались летописцами исключительно из преданий, на которые при необходимости опирались в решении спорных вопросов и в более позднее время. Аналогичную практику легко обнаружить у всех государственно организованных народов.

К нашему времени предания превратились в правовые традиции (правовые принципы) или трансформировались в правовые обычаи.

Обычай – привычный стереотип поведения, укоренившийся в политически организованном обществе и применяемый в процессе публичного регулирования отношений людей.

Сегодня обычай как полноценный источник права сохранился в публичном управлении лишь в санкционированном виде, т. е. в нормативном признании государством.

Мононорма – синкретичное правило регулирования общественных отношений с разной природой происхождения и точками приложения (социальной, религиозной, правовой и т. п.). С укреплением политического общества и формированием государственности ее судьба сложилась вполне определенно. Она распалась на вполне понятные нам ныне социальные нормы-регуляторы: мораль, право и религиозные установки.

Договор – обязывающее соглашение сторон о признанных правах и взятых на себя обязательствах по достижению совместных целей. Наряду с преданием и обычаем представлялся наиболее распространенной формой регуляции общественных отношений в древности до появления более современных письменных источников.

Грамота – письменный документ индивидуально-правового характера, императивно устанавливающий публичные и частные права, обязанности и привилегии указанных в них лиц и публично-правовых образований. Широко использовалась во времена древней Руси и сохранилась в ходу вплоть до XIX века. Известны указные, жалованные, судные, вотчинные, взметные, губные и иные грамоты, регулировавшие публичные и частные отношения в обществе.

Указ (устав) – нормативно-правовой акт в сфере публичного управления, изданный носителем верховной власти в пределах собственной компетенции. Преобладал в системе источников права в княжеской Руси, Московском царстве и в Российской империи вплоть до реализации принципа разделения власти на законодательную, исполнительную и судебную. Первоначально именовался уставом и представлял собой одну из древнейших форм юридических актов, предшествующих появлению современных законов. Можно сказать, что до появления законов указ наряду с другими нормативными актами выполнял их функцию.

В качестве учредительного указа следует выделять манифесты царствующих особ. Помимо высочайших указов, существовала масса дворцовых, ведомственных, церковных, губернских и иных циркуляров, представлявших пеструю систему российского законодательства, обобщенную в Своде законов Российской империи к 1832 году.

До появления современных законов под ними понимались все акты органов публичной власти, имевшие нормативный характер.

Закон – нормативно-правовой акт высшей юридической силы, изданный специально уполномоченным выборным представительным органом в рамках законодательных процедур и вступивший в действие в установленном порядке.

В этом смысле в нашем понимании первыми законами стали нормативные акты I Государственной думы Российской империи созыва 1906 года. До того момента избираемых представительных органов законодательной власти в России не было.

Особо хотелось бы указать, что представленная здесь основная структура системы российского права не всегда имела современный вид. Она также эволюционировала во времени вместе с общественным сознанием и государственностью. Как верно подметил историк права Д. Я. Самоквасов, отечественная система есть продолжение древней славяно-русской правовой системы, строившейся на воле источника права и вере народа, лежавшей в основе архаичного правосознания. Родоплеменное правосознание ориентировалось на волю граждан (договор) и общественной власти (устав), обычай (практику предков) и волю богов в культовых прорицаниях¹. Вера в несомненность воли, установившей порядок, породила спайку религии, нравственности, личного убеждения и общественного мнения. Что может быть устойчивее такой мировоззренческой конструкции? Позднее в нее встроились более совершенные формы грамот, указов, законов и прочая масса нормативных актов, исчез элемент веры, отсеялись предания и обычаи, но сохранился принцип нравственной опоры права на мнение общества. По сей день в нашем сознании он выражается в постулате: все, что не нашло поддержки и одобрения в народе, не соответствует его взглядам и потребностям, – инородно, разрушает отношения базиса и надстройки, а потому подлежит отмене. Согласитесь, дух народного мнения поныне жив в правосознании нашего общества. Не нужно придумывать специальных мер, принуждая народ к исполнению нормативных предписаний, нужно лишь соотнести эти установления с взглядами народа на предмет справедливости. Тогда принуждение трансформируется в убеждение.

Политическое представительство и общественное самоуправление

Политическое представительство и общественное самоуправление представляются двумя разными по природе формами организации власти и поддержания публичного правопорядка.

Политическое представительство в широком смысле отождествляется с политической надстройкой общества и непосредственно обеспечивает отправление властных функций для сохранения государственных устоев. Материализуется в системе органов власти и управления, выборных и назначаемых должностных лиц. Основная функция – обеспечение интересов всего общества и его отдельных представителей в процессе публичного регулирования общественных отношений.

Помимо коллективных органов, к высшему уровню политического представительства следует относить царствующих особ, президентов и руководителей правительства. В теории, как и в отдельных нормативных актах, их принято называть единоличными органами государственной власти. Между тем следует всегда помнить, что данный термин имеет искусственное происхождение. Он включает в себя юридическую фикцию (отождествляет физическое лицо и лицо юридическое – орган). С позиции формальной и диалектической логики это неверно.

Спорен вопрос и о признании политических партий представительским институтом. Таковыми они являются лишь в том случае, когда законом допущены к формированию органов власти.

Современное политическое представительство охватывается общим термином «бюрократия» и является неотъемлемым элементом государства нашего времени. Иными словами, бюрократия есть высшая форма организации представительной надстройки современного государства. Ее функции сведены к профессионально-императивному управлению обществом на возмездной основе. В реальности это не более чем высоко оплачиваемая работа, выполняя которую человек внутренне причисляет себя к касте лучших представителей общества. В науке такое явление емко охвачено термином меритократии.

Общественное самоуправление – форма самоорганизации общества на местах (в территориальных образованиях, трудовых коллективах, корпоративных объединениях и т. п.), существующая на синкретичных началах прямой и представительной демократии. Допускает существование как собственных постоянных или временных органов с публичной компетенцией (политического представительства местного уровня), так и непосредственное участие граждан в решении общих вопросов.

По сложившемуся правилу отношения между политическим представительством и общественным самоуправлением выстаиваются в режиме публичной субординации. Как следствие, компетенция общественного самоуправления в нормативном порядке сведена к вопросам наименьшего значения, его решения оспариваются или отменяются в порядке надзора органами власти и управления, формируемыми политическим представительством.

Цивилизация как социально-историческое явление

Цивилизационный взгляд на историю – мыслительная математика предельного уровня обобщения. Она строится на выявлении закономерностей всестороннего развития общества как единого целого, изменчивого в пространстве и во времени, но сохраняющего внутренний стержень общественного сознания. Это и есть эволюция общественного сознания, доступная исключительно историософии. Лишь она способна раскрыть логику развития человеческого общества в процессе длительных трансформаций, единства и многомерности социального детерминизма.

Не будет большой натяжкой назвать цивилизационный подход универсальным средством поиска основ социального мироздания. Историософия помогает нам сформировать представление о причинах, предназначении и векторах развития человечества. Ее предмет не менее сложен, чем квантовая механика или химическая кинетика. Цивилизационная эволюция отвечает на вопрос о смысле существования людского сообщества, и это самая трудная задача социальной науки. Потому при давности существования цивилизационный взгляд представляется наименее разработанным познавательным подходом, совершенно недоступным позитивистской науке. Для опытного познания слишком сложно подобраться к высоким материям, скорее невозможно.

Между тем к нашему времени цивилизационное понимание истории располагает вполне удовлетворительными наработками. С их помощью можно предположить, что цивилизация представляет собой исключительно социальное явление, живую форму истории, возникающую с созреванием общественного сознания и культуры. По сути, цивилизация выступает высшей ступенью культурного развития, достигнув которой общество обретает способность генерировать и аккумулировать универсальные идеи, предопределяющие природу его единства, исторические принципы бытия и вектор эволюционного развития.

В свою очередь, культура представляет собой систему материальных и идеальных форм (идей, явлений, процессов, предметов), охватывающую все сферы человеческого бытия и составляющую ядро общественного сознания. Соответственно, сколько форм общественного сознания, столько элементов образуют культуру общества. Среди них наиболее важны философские, политические и религиозные формы, правосознание, мораль, искусство, наука, экономика, техника и технология. Таким образом, в своем развитии культура общества как система представляется историческим слепком образа жизни общества во всем ее многообразии, включающим все формы политической самоорганизации общества. Эта система также подвластна законам социальной диалектики.

С переменой исторических условий меняется культура, а вместе с ней трансформируется общественное сознание, в котором рождаются новые идеи относительно социальных форм самоопределения и способов самоорганизации человеческого общежития. Чем дольше существует и развивается культура, тем солиднее ее исторический опыт. С его помощью общественное сознание создает устойчивые стереотипы – универсальные ценности, эволюционирующие вместе с самим обществом. Встраиваясь в массовый менталитет, они превращаются в принципы социального общежития людей, его политическую норму. В реальности возникает жизненный уклад, в котором просматривается исторический идеал общества, его цели и пути развития. Это и есть культурно-исторический (ценностный) код – программа бытия, составленная с учетом достижений прошлого, настоящего и взглядов на будущее. У некоторых народов культурный код схож, у иных отличается самобытностью.

Культурное общество превращается в цивилизацию с накоплением существенного исторического опыта во всех сферах жизни, позволяющего человеческому общежитию существовать в режиме самодостаточности. Более того, в режиме культурной самодостаточности общество начинает само генерировать смыслы жизни, развивая свой культурно-исторический код до уровня цивилизации. Эти смыслы жизни привносят собственный отпечаток во все сферы культурного бытия человека. Как только смыслы жизни начинают транслироваться вовне, предъявляться иным культурным обществам и народам, навязываться силой, авторитетом или собственным примером, возникает самостоятельная цивилизация. Народ-общность превращается в самостоятельного и самодостаточного участника общемировых связей. Экспансия цивилизационного кода – вот высший уровень культурного развития народов. Не многим из них удавалось достичь такого состояния, но еще меньшему числу счастливчиков удалось сделать это в одиночку.

Цивилизационное многообразие

Много ли известно великих цивилизаций? По этому поводу высказано немало мнений. Кто-то насчитал 12 древних и 7 ныне существующих цивилизаций. Верность подсчетов изначально субъективна и не важна. Важно то, что несет такая цивилизация миру, добро или зло, разрушение или созидание, всеобщую борьбу или всеобщее развитие. Пусть эти категории относительны, историческому сознанию людей они вполне понятны.

У нас нет времени изучить в деталях все цивилизации, проследить, как развивались их государственные формы и право. Но уточнить сущность русской и возникшей на ее базе российской цивилизации мы обязаны в силу собственного самосохранения. Нам нужно знать соседствующие с нами цивилизации, уметь оценивать их с позиции пользы и опасности российской государственности, заранее понимать, что можно привлечь извне и адаптировать в нашем сознании, а чего стоит опасаться.

Вся история России в культурно-цивилизационной фазе строится на бесконечном контакте нашего народа с ближайшими цивилизациями Запада и Востока. У каждой из них мы заимствовали и адаптировали под собственные реалии ряд ключевых смыслов жизни. У Востока (Византии) переняли православную идеократию, межнациональную и религиозную терпимость, у Запада многие политические формы, отдельные элементы правой системы, экономическую, научную и техническую парадигмы. Очевидная рецепция вовсе не означает, что в российском цивилизационном коде отсутствует самобытный стержень. Напротив, сознанию российского народа удалось найти удачное сочетание привлеченных элементов разных культур.

Внешние формы проявления культурно-исторического кода: всемирное общежитие народов российской цивилизации и всемирное господство Западной цивилизации (ультрамонтанство, капитализм и социализм)

После падения Константинополя мы подхватили падающее знамя православного христианства и подняли его на такую высоту, что создали православную империю как аналог Царства Божьего на Земле. В сознании российского народа православные ценности трансформировались во всеобщую мораль, пропитавшую народы иных традиционных конфессий. Так появилась одна из самых мощных в истории человечества империй-цивилизаций – Россия – единственное место на планете, где любой народ способен сохранить свою культурную идентичность. Мы не порабощали других народов, не выкачивали из них жизненные силы, но давали им возможность саморазвиться численно и культурно. Россия – Империя Добра, защитник угнетенных, духовный объединитель православных этносов и народов традиционных религий.

Сегодня это Всемирное Добро уровня высокоразвитой цивилизации, вне зависимости от политической формы самоорганизации (монархии или республики), было и остается единственной твердыней, способной противостоять западной экспансии, главная цель которой – заставить весь мир служить западноевропейским народам. Сегодня единый российский народ ведет бескомпромиссную борьбу против коллективного Запада, в которой несоизмеримость людских и материальных потенциалов с лихвой компенсируется силой духа российского народа, стоящей за ним Правды. Она не в высокопарных аллегориях, но во вполне конкретных традиционных ценностях и принципах мирного сосуществования всех народов, культур и религий. Какая из ныне существующих цивилизаций способна дать человечеству большее? Западная? Правда и в том, что в цивилизационной борьбе у России есть только один выход – победить, привлечь на свою сторону народы незападного сознания. В противном случае нас уничтожат. Питать надежд на западный гуманизм не стоит. В сложные исторические моменты из пространных человеколюбивых рассуждений он превращается в средство обоснования насилия. Гуманно то, что подкрепляет гегемонию Запада, все иное – варварство, которому нет пощады.

Западные ученые едины во мнении. Европейская цивилизация привнесла в мир три великих идеи, три универсальных для ее культуры смысла жизни: ультрамонтанство, капитализм и авторитарный социализм.

Ультрамонтанство пыталось создать всемирное государство –протекторат Римской католической церкви. Чем закончился этот опыт, всем нам известно. Крестовыми походами, кровавой инквизицией, бесконечными религиозными войнами в средневековой Европе, появлением протестантской ереси, людоедской лжехристианизацией аборигенов Африки, Южной и Северной Америки. За кроткими лицами католических священников скрывалось лицо безжалостного прозелита. Им сподручнее было орудовать воинским мечом, чем «оралом» евангелия христианина-просветителя. Закончилась эта идея всеобщей ненавистью неевропейских народов к христианству и вырождением самого христианства в Европе.

Капитализм стал второй идеей всемирного господства Запада. Экономическое богатство превратилось в его икону. Деньги, прибыль, банки, биржи, безграничная эксплуатация труда и безудержное потребление, опустошающая политика в колониях, бесконечные войны за ресурсы и торговые рынки, газеты, заводы, пароходы, нефть, газ, кровь… В политическом плане капитализм материализовался во всемирной экспансии представительной демократии (парламентаризме), в борьбе народов за жизненное пространство, в безграничном либерализме (диктате прав человека и отрицании прав народа), в европейских ценностях всемирного масштаба и культурной гегемонии Запада. Изощренно, навечно и справедливо для европейского человека.

Таков капиталистический образ Царствия Божия на Земле. В него стремится попасть каждый истовый европеец по духу. Миру навязано правило: кто не признает универсальных ценностей западного капитализма, тот познает его звериный оскал. Выбор между подчинением и уничтожением. Благодаря такому подходу западноевропейская цивилизация превратилась в главного потребителя мировых богатств. Конкуренты ей не нужны. С ними она общается исключительно языком американских авианосцев и санкций.

Авторитарный социализм, о котором О. Шпенглер писал как о правлении большинства, в европейском понимании сосредоточился на классовой борьбе, революциях, примате национального государства и националистических идей, со временем породивших фашизм. В реальности он стал социализмом особого рода – западным социализмом, в котором не осталось и тени равенства, свойственного социализму истинному. Напротив, признание политического и экономического неравенства породнило его с капитализмом, превратив в один их главных принципов бытия западной цивилизации. Спайке капитализма и авторитарного социализма (культурному коду Запада) до сих пор аплодирует европейская философия и политика, ей всецело подчинены экономика, наука и техника. В своем единстве они давно превратились в орудие западной гегемонии, в источник бесчеловечного и антихристианского мировоззрения. Как ни печально, но именно столь извращенное представление справедливого мира возобладало в сознании западного сообщества, заразило сознание многих народов мира. Для них такая жизнь кажется нормой.

Возникает риторический вопрос: что случится с российской цивилизацией, прими она культурно-исторический код Запада? Исчезнет. Мы станем частью западного мира, вернее его задворками.

Осознавая свою участь, русская философская мысль в противовес западным универсальным идеям выдвинула самобытную концепцию евразийства, предполагающую материализацию культурно-исторического кода России во всемирном общежитии народов, сосуществующих на почве уважения национальных традиций и социальных форм. Время покажет, насколько удачна универсальная идея, предложенная Россией всему миру. Проект глобализации как попытка навязать всему миру культурно-исторический код Запада провалился. В условиях стремительно разрушающегося современного миропорядка идея российского евразийства оказалась единственной, способной восстановить конструктивное общение народов. Главное теперь, чтобы ее услышали и правильно поняли.

Принципы существования цивилизации: демотия народа, его культурная самобытность, самодостаточность, политическая независимость и саморазвитие

Главный из них – демотия – принцип участия народа в предопределении собственной исторической судьбы, в государственных и общественных решениях, формирующих эпохальный облик человеческого общежития. Причем это соучастие не ситуативно, а являет собой преемственность между прошлым, настоящим и будущим. Некоторые называют это движением нации сквозь историю, таким преображением форм сознания и материи, которое конкретизирует и сохраняет цивилизационный код людского сообщества.

По этой причине все чужеродные идеи, проникшие в российскую цивилизацию, переосмысливаются общественным сознанием, приобретая порой совершенно противоположное значение. Так случилось с западным феодализмом, европейским абсолютизмом и авторитарным социализмом. В России они обрели формы поместной службы, самодержавной монархии и советского социализма, опиравшегося на идеи интернационализма и правления трудящихся масс. Эти самобытные формы стали творением духа и воли нашего народа. Он – единственный создатель своего государства, автор политического строя и архитектор собственной цивилизации.

В этой связи главной формой демотии народа была и остается идеократия – установление общественного строя, подчиненного общеисторической идее существования цивилизации. В евразийстве идеократия зиждется на культурном единстве (общности) народа, в западной традиции на либеральном индивидуализме. Иными словами, евразийское политическое единство народа противопоставляется крайнему западному политическому индивидуализму, право народа – праву личности, личный интерес – интересу общему. Как результат, на Западе правит мнение и воля отдельных личностей и социальных групп, но не мнение и воля всего народа. На том основана европейская модель представительной демократии.

Помимо демотии, другими признаками цивилизации называют культурную самобытность народа, его самодостаточность и политическую независимость, саморазвитие. В сравнении жизненных смыслов и принципов Запада и России с позиции отношений базиса и надстройки российская демотия раскрылась в действительно самобытных формах народоправства и народотворчества, соединяющих политику и мораль. Она материализовалась в союзнических отношениях князя и веча, самодержца и земского представительства, в системе всесословного служения государству, в самоуправлении советского народа, в постсоветском единстве в борьбе за традиционные ценности, в межнациональной дружбе и терпимости. В этом качестве культурная самобытность русско-российской цивилизации видится цивилизацией коллективизма. Она возникла как ответ на вызов западной культуры, в котором единое государство стало для русского народа формой самоорганизации, единственно способной сохранить его славянскую культуру, привычный уклад и саму жизнь.

Самосохранение через коллективную самозащиту – исторический девиз нашего народа. Потому война за самосохранение стала привычным для нас состоянием, в котором армия представляется отражением духа своего народа и государства, своего культурно-исторического кода. Он неизменен, так же как неизменен исторический образ русского солдата – освободителя и защитника обиженных и угнетенных. Дальнейшие комментарии излишни.

Чем отметился в истории западный индивидуализм? Феодализмом, абсолютизмом, разрушением христианской общины, разобщенным партийно-политическим представительством, укоренением бюрократизма (службой за деньги и ничего личного), единообразием правовых и политических институтов. Западная цивилизация прибегла к секвестру национальной самобытности народов. Унификация во всем до самой крайности, до уровня личности, превратила европейские народы в совокупность послушных политическому представительству налогоплательщиков. Потому солдат Запада – всегда безжалостный завоеватель жизненного пространства. В этом вся суть западной цивилизации.

Дерево познается по плодам, человек – по делам. Следует помнить, что именно западная цивилизация породила такие явления, как национализм, фашизм, империализм, колониализм, сегрегация, работорговля нового времени, глобализация, и прочие формы человеческого унижения и уничтожения, которые совершались от имени западных государств и санкционировались правом. В истории России таких «грязных пятен» не найти, а большинство неудач в государственном строительстве связано исключительно с заимствованием политических и правовых идей на Западе, их насаждением нашему обществу. Между тем время показало: западные сорняки только портят русскую почву.

И, наконец, следует указать на вполне очевидный вывод об историческом противостоянии русско-российской (Русского мира) и западной цивилизаций, получивший в наше время вполне материальное выражение. Специальная военная операция на Украине показала близость жизненных смыслов (цивилизационного кода) России сознанию большинства стран и народов мира. Поддержка множеством стран действий нашего государства в противостоянии западной экспансии позволила нам избежать всемирной изоляции, полного политического и экономического бойкота в международной семье. Больше того, как цивилизация мы превратились в пример подражания, ассоциируемого с национальным суверенитетом, культурной самостоятельностью, государственной самодостаточностью, исторической преемственностью принципов национальной и религиозной политики. Возникло всемирное движение за сохранение традиционных ценностей, права и государства. В этом глобальном процессе Россия продемонстрировала роль исторического наставника свободных народов, предложив им собственное видение принципов свободы, равенства и справедливости в социальном общежитии. Теперь напрашивается следующий шаг – нам предстоит предложить миру новую форму самоорганизации постклассового общества, к которой российская государственность вполне готова. Этот шаг объективен, ведь на кону наше выживание. Сегодня трудно объяснить российскому обществу причину цивилизационного противостояния, пытаясь сохранить некогда скопированное у Запада государственное устройство. История в очередной раз показала, что Россия сильна самобытным политическим строем, многонациональной культурой и веротерпимостью.

Тема 2. РОДОПЛЕМЕННАЯ (ДОХРИСТИАНСКАЯ) РУСЬ

Вопросы к рассмотрению

Скифская, норманнская, франкская, прусская теории происхождения русского народа. Догосударственные формы русского общества (от семьи к родоплеменной общине). Специфика общинного строя русских славян: коллективизм в управлении, ведении общего хозяйства, обеспечении безопасности и правопорядка. Публичные институты круговой поруки и превенции в древней общине. Военно-политические союзы восточнославянских, финно-угорских и балтийских племен, цель и причины объединения. Теория призвания варягов. Сохранение родоплеменного управления в условиях зарождающейся государственности и политического единства русского народа. Предания, обычаи и договоры в древнем праве славян. Захватное земледелие, общинное пользование и родовые наделы. Войны и торговля в жизни древнерусского славянства. Зарождение культуры русского славянства.

Мы приступаем к изучению истоков русской государственности как наиболее исторически успешной славянской культуры, со временем преобразившейся в самостоятельную, самодостаточную и самобытную цивилизацию. Кто теперь знает общую культуру славянства? Русская культура известна всем! Как она появилась и в каких политических формах развивалась к нашему времени – вот то, что интересует нас как юристов-мыслителей. Это не праздный вопрос. Закон социально-политического консонанса в калейдоскопе историософии будит в нас здоровое любопытство. Мы пытаемся понять, почему русские такие как есть и чем они отличаются от других народов. Нам в помощь приходит история со своими летописями, пыльными фолиантами и вполне материальными памятниками, прикоснувшись к которым мы способны умозрительно выстроить правдоподобную, как нам кажется, картину прошлого. Утверждать, что было все так, как получилось в ней, весьма самонадеянно, но на том строится все историческое знание. Оно очень условно. Изменение мировоззренческого среза всякий раз преображает его до неузнаваемости.

С этим мы сталкиваемся при первых же попытках ознакомиться с историей русского славянства. Находим такое многообразие исторического правдоподобного и спорного материала, что единственно, в чем остается хоть какое-то согласие, так это в признании неопровержимого факта: русские действительно принадлежат к славянской ветви человечества. Дальше от этой начальной точки исторические сценарии развития славянства множатся в геометрической прогрессии.

Скифская, норманнская, франкская, прусская теории происхождения русского народа

Первый вопрос, который волнует всех в поисках корней русского народа, – вопрос древней этнографии. Мы пытаемся найти своих исторических предков-славян, натыкаясь в обширной литературе на множество теорий происхождения русской нации. Все взгляды проанализировать невозможно, да и не нужно. За их достоверность никто не ручается, поэтому выберем самые известные, получившие определенное признание в науке. Среди них скифская, норманнская, франкская и прусская теории происхождения русского народа.

Скифская теория – самая древняя, точнее с самыми древними корнями. Выстроена она на территориальной привязке первого очага славянской культуры, откуда та распространилась по территории Европы. Эта теория покоится на историческом предположении о переходе древних племен и народов в более развитые этноформы (кн. М.М. Щербатов и др.).

Исходной точкой скифской гипотезы являются утверждения Геродота о том, что на южных придунайских землях, территориях современной Украины и России, издревле кочевали варварские племена скифов и сарматов.

По сохранившимся источникам нам также известно, что природная воинственность выделяла эти племена среди других народов. Скифско-сарматская культура погибла в результате Великого переселения народов IV–VII века. Ее остов разрушился в тисках гуннов и готов. Скифские земли превратились в проходной двор. На бесконечной целине пришлые племена сменяли друг друга мимоходом, активно расселяясь в провинциях распадающейся великой Римской империи, попутно уничтожая ее цивилизацию. История не сохранила даже имен многих из них. Потому все рассуждения о том, что русские славяне есть потомки смешанных племенных культур, чудом сохранившихся на обширных территориях древней Скифии, представляются маловероятными.

Отождествлять воинственность скифов с воинственностью первых славян, полагать ее верным признаком нашего родства явно не стоит. В то время данное качество обнаруживалось у всех народов, стремившихся к выживанию или завоеванию. Коль мы не знаем крупных славянских племенных образований середины первого тысячелетия, а античные кочевые империи скифов нам известны, то между этими племенами явно не просматривается мировоззренческой преемственности. Слишком больший исторический и культурный разрыв. Волк не способен превратиться в агнца, как не может природный воин перевоспитаться в мирного земледельца. Войны древних очистили территорию Скифии для их сменщиков. Да и не было у древних варваров правила сохранять покоренные вольнолюбивые племена на прежнем месте. Таковые либо уничтожались, либо изгонялись. Потому и случались великие переселения народов. Юные пассионарные этносы по разным причинам один за другим стремились в Европу и Средиземноморье, борясь за жизненное пространство и спасаясь от уничтожения.

Многочисленные племена германцев буквально перекроили античную этнографию Европы, расселились на захваченных землях, поработив или истребив прежних хозяев. Никто не может точно сказать, сколько истинно римской крови осталось в средневековом итальянце. Равным образом невозможно утверждать, что в крови русских славян сохранились хоть какие-то следы скифской генетики. Уж точно исчезли кочевой образ жизни, скифские нравы, культовые обряды, социальная структура, обычаи, формы публичной организации. Те редкие подобия, обнаруженные отдельными исследователями в корнях некоторых слов или в мелких бытовых привычках скифов и славян, видятся бледными копиями прошлого, настаивать на достоверности которых весьма трудно.

Склонность историков уповать на языковое сходство опасна недостоверностью выводов. В ветхие времена межкультурные заимствования практиковались всеми народами, и с не меньшей, чем сейчас, интенсивностью. Представьте, если через пару тысяч лет кто-то заявит об этнографическом родстве англичан и русских лишь на том основании, что в XXI веке эти народы употребляли в сходном значении и звучании слова «чек», «саммит» или «бренд», а в России и Великобритании существовал законодательствующий парламент. Страшно предугадать реакцию англичанина, столкнувшегося у себя на пороге с приехавшим «русским братом». Кстати, в зеркальной ситуации реакция будет вполне предсказуема. В силу культурно-исторического кода в своем доме русский встретит заклятого «друга» исключительно добросердечно, ибо давняя русская хлебосольность, подчас переходящая в расточительство, неистребима в нашем сознании. Доброта, народо- и веротерпимость истекают из русского человека в неимоверных объемах, даже в ответ на явное неуважение. Ничего не поделать, мы – самобытная цивилизация Добра. Немцы передают украинским нацистам танки со свастикой, а мы по бросовым цена продаем им газ и нефть, принимаем их переселенцев на своих территориях как полноправных людей. Японцы угрожают силой вернуть Курильские острова, мы же приглашаем их жить на наши земли после недавних землетрясений. Цивилизационный парадокс? Нет, таков цивилизационный код России.

Тем не менее в отношении к скифской теории это нисколько не проясняет интересующего нас вопроса. Современные люди с пытливым умом скорее поверят в прародительство Адама и Евы, чем в скифские корни русских людей. Нет прямых или косвенных источников, подтверждающих хоть какую-то генетическую связь славян и скифов. Есть лишь некоторые предположения о том, что славяне как вполне сформировавшийся многоплеменной этнос были выдавлены в VII веке с балканских и причерноморских территорий пришлыми народами, болгарами в частности, на земли в верхнем течении Днепра и Ильмень-озера². Кто знает, как оно было в действительности. На этом скифскую теорию происхождения русского народа стоит уверенно положить на полку истории науки.

Норманнская теория гласит: русские имеют скандинавское происхождение (Август Шлецер). Они потомки варягов, призванных восточными славянами и смешавшихся с ними в социальном общежитии. На то указывают отдельные схожие древние имена и обычаи, отрывки летописных упоминаний и историческая логика. Ее смысл в потребности разобщенных восточных славян в руководящей воле более высококультурных народов, которыми тогда считались соседи-норманны. Приглашая на княжение скандинавов, они вручали им заботу об охране родоплеменного общества и обустройстве порядка в нем. Так возникли древние княжества, населенные руссами, наполовину славянами, наполовину скандинавами, этнокентаврами с отличным здоровьем, выносливостью и природной воинственностью, светлоглазыми детьми природы с чистым сознанием и тягой к свободе, равенству и справедливости.

Красивая история, выстроенная на авторских предположениях. С размышлениями А. Рейца она сближается лишь хронологически и поверхностно логически. Можно предположить, что славяне, выдавленные на новые земли, действительно, встретившись и смешавшись со своими соседями-скандинавами, переняли от норманнов некоторые культурные элементы, включая институт договорного правления варягов, основы северного язычества, отдельные формы социального обустройства – родоплеменную общину.

Утверждать о достоверности таких умозаключений сложно. Можно лишь говорить о том, что, сделав себе скандинавско-финно-угорскую генетическую и культурную прививку, прежние славяне изменились этнографически. Традиция добровольного смешения сохранилась и теперь, материализовавшись в славяно-русской народотерпимости. Эта мировоззренческая особенность, ментальная открытость общественного сознания, его предрасположенность к мирному сосуществованию, этнографической диффузии создала многонациональный российский народ.

На Западе четко прослеживалась иная тенденция. Этночистота европейских народов привела их к национальному государству, и, если бы не случившийся вовремя расцвет христианства, они бы давно истребили друг друга по старой «доброй» варварской традиции. От Римской империи они взяли лишь мертвые материальные формы, их сознание и привычки остались совершенно хищными. Из обломков единой римской цивилизации завоеватели Европы сложили массу монокультурных королевств, существовавших в режиме бесконечных распрей и передела земель. Их объединяло лишь одно желание: разрушить чужое и питаться его плотью. Таков истинный цивилизационный код европейских варваров, причина всех мировых войн. Принимая эту действительность, мы не воспитываем в себе ненависть к западной цивилизации, а лишь уточняем ее суть для себя, дабы не обмануться в оценках европейских универсальных идей и ценностей.

Примерно в том же ключе раскрываются франкская и прусская теории происхождения русских. Не в том смысле, что русские имели генетическую связь с племенами франков и пруссаков, а потому, что наши предки были изгнаны наследниками империи Карла Великого как чуждый этнос с территорий Среднего Дуная, Южной Балтики и некоторых земель современной Германии. Экспансия Каролингов VIII–IX веков и расширение владений пруссаков под угрозой полного уничтожения выдавили древние славянские племена из Богемии, Нижней Саксонии, междуречья Вислы и Немана, с о. Рюген и иных мест на восток, в земли современной Украины и северо-западной части России. На новом месте славяне-переселенцы образовали южную и северную ветви, смешались с местными кочевыми и оседлыми племенами, превратившись в руссов (русских).

Такой выглядит общая канва теорий происхождения русского народа. В ней преобладает мысль о вынужденном переселении славян с разных территорий Европы на новые земли, где они вместе с местными народами создали самобытный этнос, скрепленный не столько генетикой родственной крови, сколько общей исторической судьбой. Этот этнос не стал завоевателем, всю свою историю он пытается выжить разными способами, в том числе путем расширения жизненного пространства, сближения культур и религий, обустройством межнационального единства.

Догосударственные формы русского общества (от семьи к родоплеменной общине)

Как и в случае с розыском этнографических корней русского народа, поиск его первичных (догосударственных) форм также весьма сложен. Скудность источников и принцип исторической аналогии в познании форм социальной коммуникации древнеславянских народов не придают непререкаемой авторитетности выводам современной науки.

Предполагается, что социальная структура русских славян подобно иным народам родоплеменной эпохи представлена тремя основными догосударственными формами: семьей, родом и племенем. Эти формы имели когнатную природу, т. е. предопределялись кровным родством.

Семья во все времена была и остается первичной ячейкой человеческого общества, предназначенной для биологического воспроизводства и социализации человека разумного. В этом смысле семьи древнего славянина-общника и современного российского гражданина мало чем отличаются. Хотя при желании можно обнаружить нюансы в быту, внутренних отношениях, режимах пользования имуществом, удовлетворения общих потребностей и т. п., но в целом институт семьи сохранился практически в неизменном виде.

Род – кровное единство семей с общим предком-основателем по отцовской линии. Именно на уровне рода возникли институты общего владения землей, бытовым имуществом, совместного разбирательства споров и установления правил родственных отношений, окончательно скрепивших древнюю общину. Изначально эта община имела родовые корни, управляясь патриархами.

Племя – высшая когнатная этноформа с языковым, религиозным, культурным и публично-правовым единством людей. Это организованная социальная сила, способная отстоять свою территорию («землю»), обеспечить защиту общников.

Особенностью племенного управления восточных славян, к которым относилось и русское славянство, считалось племенное княжение. Это форма общественного устройства, при которой власть князя не противопоставлялась мнению народа, выраженному на вечевом собрании. Что касается передачи власти, то в ряде источников указано, что власть в племени переходила от вождя-отца к старшему сыну (прямое наследование). Также упоминается и о том, что с умножением племенных родов появилась и более сложная схема наследия власти по боковой родственной линии князя, т. е. к его братьям. В столь сложном алгоритме столонаследия наибольшее значение играли факторы могущества и богатства родов, провоцировавшие множество споров за первородство.

И еще одна особенность, связанная с публичным управлением. Учитывая мононормное регулирование общественных отношений, в славянских племенах функции жрецов выполняли сами князья или бояре (наиболее знатные и авторитетные люди племени).

Считается, что родоплеменное устройство есть порождение семейных отношений и обычаев. С этим трудно спорить, ведь институт семьи, первого кровного единства людей, присутствует во всех догосударственных формах общества. Власть главы семейства над женами, детьми и домашними транслировалась на родовом и племенном уровне как власть патриархальная.

Думается, что развитие форм догосударственной коммуникации у славян происходило в том же порядке, которым протекала аналогичная эволюция у других народов. От семьи к роду, от рода к племени. К XIII–IX векам когнатная система сложилась окончательно, развилась в численном и ментальном отношении. Древнеславянское общество было готово к социальному расслоению и к институционному переходу.

Специфика общинного строя русских славян: коллективизм в управлении, ведении общего хозяйства, обеспечении безопасности и правопорядка

Кратко затронем общую племенную организацию славянства в целом. Племен было много, именовались они по месту обитания или по именам вождей (полочане, древляне, вятичи, кривичи, радимичи, чехи и т. д.). Каждое из них имело свою территориальную организацию: укрепленные «грады» и расположенные вокруг обычные селища. Эти поселенческие формы выполняли собственные функции. «Грады» служили убежищем, местом всеобщего сбора населения в момент иноплеменных нападений или совместных обсуждений, в селищах общники обитали в обычное время.

Общинный родоплеменной строй русских славян строился на традиционном для всех народов того времени принципе – коллективизме в решении общих дел. Вопросы общего хозяйства, безопасности и правопорядка в равной степени возлагались на всех представителей семьи, рода, племени. Совместная обработка земли, раздел общего имущества и защита от внешних нападений были предметом коллективного обсуждения и исполнения родовых союзов. Правопорядок поддерживался обычаями и потестарной властью. Глава семейства разбирал споры своих домочадцев, глава рода – всех своих родственников. Ослушников принятых решений приводили к повиновению коллективно и не только силой авторитета, но и принуждением. Родовая община решала практически все вопросы, касавшиеся ее членов. Постановление старейшин рода и родоплеменных собраний носило общеобязательный характер и обжалованию не подлежало.

Помимо архаичных публично-правовых форм организации правопорядка, в родоплеменном обществе существовали и иные инструменты его поддержания. Среди них наиболее известны круговая порука и превенция древней общины.

Суть круговой поруки сводилась к солидарной ответственности конкретной семьи, рода и даже всей общины за поступки своего представителя³, а также к общей обязанности ответчиков в розыске виновного. По мнению ряда авторитетных ученых, возникла она задолго до русской государственности и «Русской Правды» (последняя лишь включила ее как давно существующий механизм). Данный вид солидарной ответственности связывался с родовой замкнутостью, отсутствием института личной ответственности и самой личности, был известен многим народам, в том числе и русским славянам. Из ряда исторических форм круговой поруки наиболее распространенной было вознаграждение («головничество») родственникам погибшего со стороны рода виновного.

Аналогичным образом древнюю кровную месть можно считать солидарной родовой ответственностью. Убийство общника чужими воспринималось нападением враждебного рода, неизбежно приводило к кровавой вражде. Община не отвечала лишь за ранее изгнанных. Эти факты встречались и позднее, во время появления древней славянской (княжеской) государственности⁴.

Выделяют и другую форму круговой поруки – институт взаимопомощи в обработке земли. Он говорит сам за себя и представляется вполне разумной мерой совместного выживания родственного коллектива. При это возникает вопрос: как соотносятся взаимопомощь и ответственность? Они действительно представляются формами обязательства, но различаются по своей природе. Вмененная вина и формат родственной коммуникации – разные вещи.

В свою очередь, превенция древней общины, связанная с поддержанием правопорядка, установленного обычаями и преданиями, выражалась в том, что нарушителей правил общежития, зачастую вместе с семьями, наказывали вплоть до изгнания из общины. В те времена такая мера влекла непредсказуемые последствия. Изгнанный лишался защиты и помощи общины. В отсутствие иных механизмов социальной поддержки изгнание напоминало высадку человека посреди океана на весельной лодке. Древняя вервь (община) решала судьбу человека по собственному разумению и правилам.

Военно-политические союзы восточнославянских, финно-угорских и балтийских племен, цель и причины объединения

С развитием родоплеменного строя, активным освоением прилегающих территорий и перманентной угрозой со стороны воинственных народов Востока и Запада ближе к IX веку стали возникать и набирать мощь славянские племенные союзы. По природе своей они были добровольными этническими формообразованиями, архаика общих интересов которых ограничивалась взаимной обороной племен-союзников или совместным покорением враждебных соседей. Не было развитых союзных экономических и политических форм, споров о культуре и религии, все сводилось к совместному существованию за счет дани или вращалось вокруг коллективного выживания и охраны собственных земель. Почему земель? Потому что с догосударственной эпохи при исключительно натуральном хозяйстве земля в пахоте и иных угодьях была основным источником пропитания. Утрата родовых наделов и племенных территорий грозила неминуемой голодной смертью.

Позднее с разложением родоплеменного строя и смешением племен военные союзы все больше приобретали характер централизованных некогнатных социальных образований. Из них сформировался «плавильный котел», в котором добровольно объединилось множество племен восточных и прибалтийских славян, финно-угорских народов и пришлых варягов-норманнов.

Надстройка возникшего межплеменного образования представлялась князьями и их дружинами, совещавшимися между собой об общих делах. Базис союза представлял собой контингент свободных людей, управляющих собственными делами в пределах племенных земель. В вопросах военной организации это разнородное этнообразование подчинялось надплеменному совету. Вмести ходили в походы на соседей, отражали нападения врагов, строили города, делились добычей и данью, культами и генами, порой конфликтовали, но всегда примирялись. В результате такого биологического и ментального взаимопроникновения появился русский этнос со славянским стержнем, а в сознании наших восточных и западных соседей возникло надэтнографическое понимание Русской земли как славянского военного союза.

С того момента Востоку и Западу противостояли уже не разрозненные словены, кривичи и древляне, но единая, молодая и организованная общественная сила с собственными представлениями о свободе, равенстве и справедливости. Возникла огромная и неуклонно растущая родоплеменная империя русских со своим общественным сознанием. В стремлении к самосохранению она объективно перешла к политическому (государственному) состоянию. Так сработал закон социально-политического консонанса.

К концу первого тысячелетия н. э. перед нарождающейся Славянской империей встал вопрос о ее социально-политическом строе. Прежнее родоплеменное управление утратило жизненный потенциал. Рост населения, городов, военные интересы, расширение контактов с соседями, смешение племен и другие не менее важные факторы подготовили общественное сознание русских к мысли о политическом единстве, единстве народа на основе власти и закона.

Все к тому и шло. Развивались институты племенного княжения и обычного права. Не хватало лишь причины, способной подвинуть Славянскую империю к политической централизации. Между тем это случилось с появлением института княжеской династии, возглавившей военный союз.

Теория призвания варягов

Можно долго спорить об обстоятельствах генезиса первичной формы централизованной власти, но историки давно предложили вполне внятное тому объяснение. Это обычай древних племен и народов приглашать иноземцев на княжение. Не в том смысле, что эти народы выбирали себе полновластных тиранов, сродни Аристону или Писистрату, но военных вождей, призванных вершить справедливый суд и управлять народом в его интересах.

Освобождаясь от племенного сознания, народы видели в приглашенном князе (варяге) лицо, стоящее над родовыми интересами и взглядами племенных князей. Эта трансформация племенного княжения в приглашенное получила в истории именование теории призвания варягов. Пусть многие относятся к ней скептически, называют выдумкой истории, подвергают собственным трактовкам, приглашенное княжение вполне соответствует духу (общественному сознанию) народов того времени.

Общинность быта древних славян предполагала общность управления, воплощенного в вечевых формах древней самоорганизации, гармонично сосуществовавших с родовым патриархальным управлением в режиме самобытного разделения власти. Идеи единоначальной самодержавной власти, присущей Римской империи, они не знали, ибо не являлись ее культурными наследниками. Эту форму скорее адаптировали себе германские и романские народы. У них единоначалие власти материализовалось в конкретной исторической форме – в королевстве.

Напротив, общественная организация у русских славян издревле покоилась на двоевластии князя и веча. Нашими словами, князь являлся высшим администратором племенного общежития, который действовал в интересах народа скорее на договорных (клятвенных), чем самодержавных началах. Пойти против воли народа он не мог, не ограничив свободы своих соплеменников и не нарушив их представлений о свободе и равенстве.

Известно о двух вариантах организации княжеской власти в догосударственной Руси. Первый состоял в межплеменном выборе общего властителя, как у богемских славян⁵ (у русских – волостеля), второй – в призвании на княжеский стол стороннего человека, не имеющего племенного родства (варяга).

Таким образом, на княжьем столе варяги появились вследствие разложения племенного княжения, осознанного стремления базиса к трансформации родоплеменного института патриархальной княжьей власти в политический. Призвание варягов помогло разрешить проблему родоплеменных распрей. На договорной основе они приходили княжить с собственными дружинами, не нуждаясь в поддержке родоплеменной знати. На этой почве в древнем праве случилась революция. Удалось оторвать власть законов кровного родства. И, наконец, обособляясь от племенного управления, варяги занялись организацией строительства новых городов. Со временем все эти преобразования стали предтечей принципиально нового общественного уклада жизни славян – социально-политического строя, именуемого государственностью.

Подобно призванию германцев Хенгиста и Хорсы в Англию, основавших там первое королевство в V веке, лангобардскому опыту варягов (568–774 годы), в 854–855 годах на киевское княжение были призваны Аскольд и Дир, а в 862 году началось новгородское княжение Рюриковичей. Вероятно, в истории ранней западной и русской цивилизаций были и иные примеры призвания иноземцев в управление или на военную службу, но этот опыт достоверен по многим источникам. Политическое и военное наемничество способствовало появлению государственности многих европейских народов. Вне всяких сомнений, оно играло одну из ведущих ролей в формировании ранней политической надстройки и создании древнерусской государственности.

Сохранение родоплеменного управления в условиях зарождающейся государственности и политического единства русского народа

Не стоит думать, что процесс трансформации родоплеменного строя и общественного сознания древнерусского славянства происходил быстро и согласно четкому плану. Архаичность мышления и примитивность социальных форм того времени не предполагали активных перемен. Политические реформы Солона в славянском обществе были невозможны по определению. Перерастание когнатных форм в политическую двигалось крайне медленно, исходя из исторических потребностей общества. При этом древнерусское славянство вовсе не ощущало нужды в перестройке родоплеменного уклада, формат племенного союза его долго устраивал. Потому утверждать, что призвание варягов во власть и начало княжеских династий совпадают с началом Русского государства – значит допускать существенную натяжку. Ни один источник того времени даже не упоминает понятие «государство», для славян оно проявилось позднее.

Была «Земля» как жизненная территория славянских племен с их самобытными формами правления (институтами княжения и вечевых собраний) – вот то, что мы теперь называем древним государством. Одним столпом оно имеет родоплеменной строй, другими – первичную политическую форму княжеской власти и обычное право. Потому, встречаясь с утверждениями о том, что именно новгородское княжение Рюриковичей или киевское правление Аскольда и Дира явились отправными точками русской государственности, мы должны понимать, что эти события явились лишь предпольем единого Русского государства. Оно начнет свою историю с конкретного исторического момента – объединения земель и племен под единой властью. До того времени древнерусское славянство существовало в формате славянского союза со сложившейся культурой, заложившей основу русского общежития народов.

На чем же было основано это общежитие? На преданиях и обычаях, договорах с соседями, захватном земледелии и родовых наделах, общинном социальном устройстве и пользовании имуществом.

Предания, обычаи и договоры в древнем праве славян

Во все времена существование людей зиждется на общих нормах, правилах и взглядах. Современных людей объединяют научное мировоззрение, моральные устои, политическое мышление и правосознание. Древний человек имел свое самобытное мировоззрение, в котором правопонимание строилось на преданиях, обычаях и соглашениях. Потому историки единодушны во мнении, что в VIII–IX веках у древних славян не существовало политических и правовых доктрин, морально-религиозных догматов уровня христианства, отсутствовали библиотеки и вообще какое-либо образование. Они существовали практическим опытом, исторической памятью и преемственностью поведения, руководствуясь в жизни свободой собственных решений. Патриархальная власть, религиозный страх и мнение рода – вот единственные границы ограничения свободы. Свобода человека в роде и племени, в соблюдении правил, вытекающих из преданий и обычаев, выполнение договоренностей представляются теми нехитрыми принципами славянского общежития, которых придерживались русские люди того времени.

Для более глубокого понимания влияния мировоззренческих источников на сознание и быт древних русских славян следует рассмотреть ряд конкретных примеров.

Предание о былинном Святогоре – хранителе порядка и сыне языческого божества – вызывало в русском славянине уважение к доброй богатырской силе и мистике предустановленных основ человеческого общежития. Святогор-хранитель оберегал Явь (реальность человека) от темных сил Нави (потустороннего мира), неся службу у Мирового Древа. Сила во благо Добра! Что может быть лучше в служении людям?

Схожие мировоззренческие образы формировались сказаниями русских об антропоморфных формах Правды и Кривды, Доли и Лиха и т. п. Тот, кто с улыбкой теперь оценивает эти примеры, пусть задумается, что для древнего славянина предание воспринималось не сказкой, но былью, которой он должен подражать в реальной жизни. Чистая славянская душа была мудрее, могла четко отграничить истинное от ложного. Вера в чистое и осознанное ему подражание есть основы славянского религиозно-мифологического менталитета. Как актуальны эти мотивы сегодня, в момент безжалостного столкновения Русского мира с темными силами западной цивилизации. Россия по-прежнему на границе между Западом и Востоком оберегает традиционное общество. Потому ее миролюбие с глубокой древности вошло в предание⁶.

Но не только моральную сторону русского общественного сознания способны раскрыть предания. В какой-то степени они оставили отпечаток и в других важных вопросах жизни. В понимании происхождения русских славян, в обустройстве их институтов власти, в быту.

По сей день интересны и некоторые обычаи древнерусских славян. Один из них прекрасно сформулирован историком И. И. Григоровичем: «Славяне не состоят ни под какой единодержавною властью, но с древних времен имеют правление общенародное: посему в делах своих, имеющих предметом общее благо, они совещаются всегда все вместе»⁷. Емкое описание свободных нравов наших предков в общественном управлении актуально и сейчас. Наша справедливость, свобода и равенство в общенародном правлении. Оно есть древний обычай и современная потребность.

Другим благородным обычаем славян, существовавшим вплоть до конца Соборной Руси, считалось единство мнения русского народа. Суть его одновременно проста и непонятна нам. При обсуждении и одобрении общих вопросов народное собрание никогда не делилось на большинство и меньшинство, а принимало решение единогласно именем всех. Сегодня такой демократический прием немыслим, но в те времена меньшинство предпочитало не обособляться своей оппозицией, а присоединяться (соглашаться) к мнению большинства. Правило это никогда не фиксировалось, оно вытекало из обычая.

Известно немало русских преданий и обычаев, всех не описать. Одно точно: ни один из упомянутых источников не служил неподобающему воспитанию и поведению. Все соответствовало общежитию того времени, хотя и оно знавало примеры отступлений от идеалов.

Важность договоров в быту древнерусских славян, их отношениях с соседями предполагается по умолчанию. Без них было невозможно создание союзов, раздел дани и определение границ племенных земель. Как они заключались и заверялись, мы можем лишь гадать, прибегая к аналогии опыта других народов. Вероятно, договоры сопровождались клятвами, жертвоприношениями, свидетельствами, заключением браков и т. п. Учитывая, что славянская письменность распространилась на Руси лишь в первой половине IX века, а иной наши предки не знали, разумно предположить устную форму заключения договоров.

Материальной основой родоплеменного строя, повлиявшей на специфику организации политической власти и общего права древнерусских славян, служило захватное земледелие, общинное пользование родовыми наделами и имуществом. Об этом упоминают многие историки, подмечая в них важные моменты славянской жизни.

Захватное земледелие, общинное пользование и родовые наделы

Захватное земледелие заключалось в отсутствии раздела земли как такового. При малом числе населения территории для посевных культур хватало с избытком. При необходимости расчищались леса или использовались необработанные пустоши, окультуренный ландшафт развивался без всякого планирования. Факт владения подтверждался фактом обработки земли. Естественной границей считались земли соседних племен и природные объекты. Племенные роды поддерживали союзные отношения, земля обрабатывалась в площадях, необходимых для удовлетворения жизненных потребностей. Семейная связь родов и племен органично предполагала общее владение землей. Никакого наемного труда или сельскохозяйственного товарного производства. Это была эпоха исключительно натурального хозяйства. Человек питался тем, что вырастил, поймал и собрал.

По этой причине земля долго не упоминалась объектом наследства или раздела, относилась к пользованию всего рода. Имением называлось движимое имущество. Раздел имущества умерших осуществлялся исключительно между родственниками. Каких-либо устоявшихся правил такого раздела историкам неизвестно.

Общинный строй возник как естественное следствие соприкосновения рода с землей. Трудности обработки обширных наделов требовали коллективного труда, потому их раздел противоречил общественному интересу. Больше того, общественный интерес сказывался на власти патриархов (старейшин), избираемых в роду для коллективного разбирательства имущественных споров. Уголовные преступления (убийство, разбой, членовредительство) в большинстве своем решались на вече, а также посредством кровной мести.

Основной единицей общинного строя русских славян была вервь, возникшая задолго до своего упоминания в «Русской Правде». Она представляла собой оседлое родовое формообразование с собственными территориями (земельными наделами) и круговой порукой. При этом следует учитывать, что к общинным землевладениям относились не только пахотные земли, но и леса, водные объекты, места промысла рыбы и дичи. Все они периодически перераспределялись в границах пользовательских наделов в зависимости от потребностей общников, удовлетворяемых по принципу всеобщего равенства. Такой подход считался справедливым, ведь он соответствовал интересам всех представителей древней общины.

В этой связи следует особо отметить, что экономическая и социоорганизующая самодостаточность общины вкупе с захватным земледелием способствовала быстрому расселению русских славян, закреплению за собой территорий, впоследствии вошедших в Киевскую Русь – первую Славянскую империю-государство.

Войны и торговля в жизни древнерусского славянства

В общении с окружающими народами жизненное многообразие древнерусских славян обогатили торговля и войны.

Торговля стимулировала первичное расслоение общества, войны способствовали появлению централизованных органов власти и управления. Благодаря им древнеславянскому обществу удалось перейти к политической системе управления, освободившись от родоплеменного строя. Иных вариантов разделения базиса и надстройки общества, установления между ними государственности в русской истории не просматривается.

При этом нужно понимать, что привычного современной торговле товарно-денежного оборота у древних славян не было. Производство предметов потребления специально на продажу отсутствовало, как не было и денег в нашем понимании. О роскоши, известной античным народам Средиземноморья, речи не велось. Практиковался обмен вещами, захваченными в военных походах или поступившими в качестве дани, излишками продуктов и плодами собирательства. Известна оплата приобретенного имущества мехами (ногатами, кунами, резанами, меховой гривной (оплечьем), векшами), скотом, металлическими греческими драхмами, византийскими монетами, восточными дирхемами, динарами и т. п. Собственные русские монеты в серебряном исполнении появились лишь в Х в.

Толчком к развитию торговли послужил естественный фактор – развита́я на Руси речная сеть, имевшая сквозной проход от Византии до самой Скандинавии. По рекам в Византию везли сырое железо, моржовую кость, китовые шкуры и т. п., из Византии – пряности, вина, ткани, стекло, ювелирные изделия. Со временем путь через Русь получил название «Путь из варяг в греки». Благодаря ему торговля стала для русских славян главным способом общения с другими народами, причем способом мирным, благоприятным для культурного обогащения и развития местных нравов. Из Византии к нам проникли православие, письменность, пришло понимание необходимости политических и экономических атрибутов государства. Скандинавы помогли с организацией безопасности (созданием постоянных дружин, строительством военных укреплений, древним кораблестроением и пр.).

Другим проверенным всеми народами способом цивилизационного общения были войны древних славян с соседями. Как правило, они носили характер военных походов, цели которых традиционны: получение откупа и наложение дани. Своеобразная компенсация последствий чужеземных вторжений и содержания дружин славянских союзов. Такая форма войны не предполагала аннексий чужих земель, скорее выступала способом самозащиты на территории врагов. С ними поступали по принципу талиона (симметричного возмездия). «Для наказания на собственных пепелищах»⁸ грабили их поселения, захватывали рабов, чиня месть за аналогичную обиду, ущемление интересов и нанесенный ущерб. По этому поводу хорошо знавший русскую историю О. Бисмарк сказал: «Не надейтесь, что, единожды воспользовавшись слабостью России, вы будете получать дивиденды вечно. Русские всегда приходят за своими деньгами. И когда они придут – не надейтесь на подписанные вами иезуитские соглашения, якобы вас оправдывающие. Они не стоят той бумаги, на которой написаны. Поэтому с русскими стоит или играть честно, или вообще не играть». Так было с древних времен, так продолжается и поныне. Обидел русского – жди неотвратимой и справедливой «ответки». Терпение наше долгое, но не бесконечное. Осмелимся уточнить великого немца в одном: русские всегда приходят за своим Богом, своими людьми и землями! Чужого им не нужно. Эти рожденные самой жизнью правила стали неотъемлемым элементом нашего цивилизационного кода, о котором известно всем, и Западу, и Востоку. Неудивительно, что со временем сформировались основные направления славянских походов: степное (к хазарам, а затем и печенегам), южное (византийское) и западноевропейское. Со временем эти векторы превратились в направления внешней политики и культурного общения Руси.

Зарождение культуры русского славянства

Культура родоплеменной Руси самобытна от первых истоков. В ее основании не найти мощного исторического опыта Римской империи, развито́го язычества Скандинавии, древних устоев кочевых народов или сословных стратификаций этносов Азии и Востока. Во всех своих проявлениях культура русских славян явилась результатом развития внутренних и заимствованных извне верований, политических и хозяйственных практик.

Что же касается момента зарождения русской культуры, то никто не укажет точной даты этого события, как никто не отвергнет факта ее существования. Она возникла не сверху и внезапно, но как плод огромного исторического опыта, обработанного общественным сознанием наших предков. В предгосударственном состоянии IX века русские славяне проявили открытость внешним идеям и материальным формам, благодаря которым сумели построить свою государственность к концу первого тысячелетия до Рождества Христова.

Как бы непривычно ни показалось профессиональным историкам, главным достоинством наших славянских предков стало их общественное сознание и мировоззрение. Оно не было ни темным, ни отсталым. Общие взгляды на жизнь, на отношения с окружающими, на природу и формы общественного уклада – вот то, что обеспечило социальное единство русских славян. Наши предки оказались мудры в культурной юности. Архаичная жизнь не помешала им понять достоинства идеи славянского единства, на почве которого и возникла величайшая в истории человечества Российская империя.

Как ни удивительно, но эта же идея в видоизмененной форме присутствует в нашей жизни по сей день. Дружелюбие, народо- и веротерпимость как практическое воплощение свободы, равенства и справедливости сближают древних русских с современными российскими гражданами. Корень общественного сознания жив и бодр поныне, потому мы и существуем как цивилизация, построенная на всеобщей морали, вполне соответствующей основному библейскому закону: «Итак, во всем поступайте с людьми так, как хотите, чтобы они поступали с вами, потому что в этом Закон и Пророки (Мф. 7:12)». Удивительно, но задолго до проникновения христианства на Русь именно это правило сложилось и укоренилось в сознании древних славян, превратившись в их главный жизненный постулат. И. Кант опоздал со своим категорическим императивом. Он стал откровением лишь для западных народов, обладавших иным цивилизационным стержнем. Но какие бы усилия ни прилагал И. Кант к исправлению своих соплеменников, побороть их хищную природу в гуманизме и либерализме им так и не удалось.

Как юристы-мыслители мы должны понимать, что все материальные формы действительности есть воплощение идей и установок общественного сознания. На этом основании нам следует признать, что мораль древнерусских славян воплотилась в общинном укладе с вечевым управлением, в особом институте княжения, в круговой поруке и взаимовыручке. Именно в этих формах свобода, равенство и справедливость приобрели характер всеобщности, отражаясь в преданиях и обычаях. Логика подобных социальных трансформаций очевидна: власть и право, основанное на всеобщей морали, есть твердый фундамент общественного порядка, алгоритм выживания. Социальная диалектика на примере славянской культуры явила образ ветхого, но справедливого по тем временам общественного строя, установленного самим обществом и во всеобщем интересе.

Русская культура началась не с глиняных сосудов и одежд с самобытной раскраской и вышивкой, не со славянских языческих божеств и рунических символов, ни с двупольной системы земледелия или родовых градостроительных формул, но с собственной идеи социального единства, исходящей из принципа равноправного, а значит, мирного сосуществования с другими народами. С дружелюбными племенами наши предки роднились, образуя свежую пассионарную кровь, с враждебными народами обращались зеркально. Вот она русская идея, пронизавшая всю историю нашего народа. Не нужно искать высоких материй, особых предназначений, впадать в блудливую софистику. Все лежит на поверхности, одно предопределяет другое.

В дальнейшем мы еще многократно убедимся в этом, исследуя эволюцию русско-российской государственности, ее власти и права.

Тема 3. КИЕВСКАЯ РУСЬ (ДРЕВНЕРУССКОЕ ГОСУДАРСТВО)

Вопросы к рассмотрению

Обычай призвания князей в преддверии возникновения славянской государственности. Роль варягов в создании Древнерусского государства-княжества. Частноправовой характер власти и религиозный автократизм в основании древнерусской государственности. Восточное христианство как древнейший социально-политический и религиозный формат общественного сознания русского народа. Византийский вектор: договоры князей Олега, Игоря и Святослава с Восточной Римской империей. Появление славянской письменности во второй половине IX века. Двоевластие народного веча и князя в основании Древнерусского государства. Бояре и Боярская дума в Киевской Руси. Государственная служба древних сословий. Поземельные отношения и публичная власть. Институты раздачи земель за службу и кормления. Вотчина: княжеская, боярская и монастырская. Личная и имущественная свобода сословий. Предания и обычаи в системе права Киевской Руси. Княжеская грамота – источник индивидуального регулирования общественных отношений. «Русская Правда». Княжеский и посадский суд. Падение Древней Руси под влиянием внешних и внутренних причин. Монголо-татарское иго.

Культурная самобытность Древнерусского государства и государственности как начало формирования русской национальной идентичности.

В изучении истории государства и права России мы подошли к важному моменту, к тому времени, когда действительно возникла русская государственность. Ее появление нельзя указать с хронологической точностью до года и даже десятилетия. Потому даты, которые вы найдете в учебниках и всезнающем Интернете, абсолютно условны. Их называют лишь постольку, поскольку человек привык к астрономическому измерению истории, ее летописным дневникам. Приснопамятность ключевых событий оставляет в его сознании незабываемый след, благодаря которому человек оценивает свою жизнь.

Применять по аналогии астрономический метод к государству ошибочно. Оно не возникает одномоментно и метрик не имеет, существует единством общественного сознания и уклада. Государство как форма политической культуры живет и развивается до тех пор, пока его народ генерирует самобытные идеи своего общежития. Как только этот дар исчезает, политическое сообщество распадается. Учитывая, что определить астрономические даты становления и распада политического единства народа нельзя в принципе, невозможно указать и точный период существования государства.

Сходным образом трудно привязать возникновение государства к памятным датам и конкретным событиям. Как опорные точки они могут использоваться в историческом анализе, истинной целью которого будет изучение состояния общества. С помощью анализа можно понять, соответствовал ли социальный строй и сознание людей определенного времени государственной организации человеческого общежития, обозначить политическую норму, которой оно руководствовалось в быту, установить форму его самоопределения и способ самоорганизации. Только уточнив характер политического состояния, можно логически соотносить с ним всю имеющуюся историческую фактуру: события, лица, даты. В противном случае любые умозаключения рискуют приобрести сумбурный вид.

Обычай призвания князей в преддверии возникновения славянской государственности

Историки по сей день спорят об отправной точке летоисчисления Российского государства. Одни считают таковой момент призвания Рюрика на княжение в Новгород, другие – захват Киева Вещим Олегом. Между тем оба варианта представляются весьма упрощенным пониманием всей глубины исторических преобразований древнеславянского общества, базис и надстройка которого к тому моменту уже точно сложились. Причем они существовали минимум два поколения (около 40–50 лет). Логика такого вывода проста. Нужно время, чтобы в общественном сознании укоренились представления о правилах социального общежития, чтобы они воспринимались должным поведением людей. Только тогда способен функционировать институт призвания князей, а захват города восприниматься не очередным набегом врага, а органичным объединением русских славян.

Все это было в сознании наших предков к моменту прихода на Русь Аскольда и Дира, Рюрика и его братьев. И мысль о славянском единстве, и потребность в институте политического представительства (приглашенных князьях), свободного от родоплеменных рудиментов. В совете Гостомысла о призыве варягов на княжение идея, давно витавшая в общественном сознании, лишь нашла свое словесное выражение. А сам факт призвания подсказывает нам, что уже тогда славянский народ видел в надстройке социоорганизующую силу, ее способность сглаживать противоречия в обществе, теряющем когнатный стержень. Потому и звали на княжение, что ощущали потребность в независимом управлении. Делали же это не по наитию, но совершенно осознанно и целенаправленно, на вече, опираясь на архаичное право и всеобщее волеизъявление народа.

В этой связи можно утверждать, что древнерусское славянство начала IX века уверенно самоопределялось как сообщество свободных и равных людей, представляло княжеское правление перспективным способом самоорганизации политического общежития. За помощью к варягам их подтолкнула неспособность племенных князей забыть о родственных интересах, соизмерять свои действия с историческими потребностями изменившегося общества. Диссонанс самоопределения и самоорганизации древнего общества, терявшего когнатную структуру, породил в нем не только нужду в институтах публичной власти и закона, но и привел его к состоянию государственности.

У наших предков не было иного выхода, как перейти к государственно организованному существованию. В противном случае центробежность родоплеменных сил уничтожила бы народившийся славянский военный союз. Его ждала предсказуемая историческая судьба. Он либо распался бы, как это случилось с большинством подобных образований, либо преобразовался бы в более созидательную форму бытия – в государство.

Русским повезло. В их коллективном сознании сформировалась мысль о государстве-княжестве. Не имеет значения, подсмотрели ли они ее в практике западных народов или в Византийской империи, она вовремя легла на подготовленную почву. Военному союзу славян надлежало материализоваться в едином государстве, и в этом процессе просматривалась четкая историческая логика перехода общества от родоплеменного к публично организованному строю. Единственным инструментом такого перехода могло быть только объединение древнерусских славян, добровольное или принудительное. Единое славянское государство как древний формат государства Русского и политическое продолжение славянского союза превратилось в экзистенциальную идею русского народа на века. Он осознал потребность в политическом общежитии как форме физического и культурного выживания. Это первый момент.

Вторая особенность состоит в том, что русская государственность имела двухростковое семя. Примерно в одно время она возникла в Киеве и в Новгороде, у высокоразвитых племен полян и словенов. Они выступили центрами притяжения всего русского славянства и в конце концов соединились в единое политическое сообщество, пусть и под знаком рядового исторического события – захвата мудрым Олегом Киева. Многочисленные свободолюбивые поляне не вступили в бескомпромиссную борьбу с братьями словенами, но объединились с ними в единый костяк, ставший центром Киевской Руси.

Назвать это процесс исторической случайностью нельзя. Кто-то видит в нем действие законов социальной диалектики, иные – Божье провидение, заблаговременно готовившее почву для вселенского центра православия. Спорить не будем, но такой сценарий страховал русских от исторической осечки. Они должны были выжить вопреки жесткости того времени, создать собственное государство, способное сохранить лучшую часть славянской культуры. История показала, что, кроме русских, ни одна славянская ветвь не достигла цивилизационного формата, все они оказались под влиянием Востока или Запада. Кто-то принял ислам, остальные следуют в фарватере западноевропейской культуры. Крупнейшая в Европе группа народов не смогла реализовать своей исторической потенции. Кроме русских!

Таким образом, на примере Русского государства история проявила не слепой, но дальновидный характер, исправив ошибки античного мироустройства. Череда древних империй, стремившихся покорить человечество силой оружия и чарами богатства, прервалась появлением государства-империи русских славян, созидательное начало которого покоилось на признании всеобщей свободы и равенства справедливым принципом мироздания. Ни до, ни после такой государственности и такого народа не возникало. Русское государство приняло свою первую и наиболее органичную для того времени форму – государства княжеского. У него не нашлось прямых европейских аналогов.

В противовес западным королевствам, скопировавшим римское имперское полновластие, русская государственность опиралась на публичное двоевластие князя и народа в режиме договора. Князь был свободен во мнении и в действиях, но не противопоставлял себя народу. Между ними по умолчанию сложилось правило обязательного одобрения действий князя общественным мнением, по сути, бытовало соуправление. В сознании славян сложилось стойкое убеждение, что князь не может желать худого своему народу, игнорировать его мнение, ибо в своем княжении он опирается на свободный люд. Потому факт призвания на стол не может отождествляться с вручением русским народом своей судьбы в руки пришлого тирана. Князь – отец, народ – семья. Такого в истории европейских народов не случалось.

Роль варягов в создании Древнерусского государства-княжества

Объединение русских племен в княжество. Рюриковичи во главе государства славян

Древние летописи указывают 854–855 годы началом княжения варягов Аскольда и Дира в Киеве, а 862 год точкой отсчета правления Рюрика и его потомков в землях новгородских. Названные варяги представляли два разных, независимых государства-княжества. Отношения с иными славянскими племенами они строили по схожей схеме: выплата дани, сохранение племенного управления и назначение княжеских наместников в городах. Дань и наместники как конклюдентная ассоциация племен с княжеством, с публично организованной силой, олицетворяли собой процесс единения племен и прекращения архаичной власти и разобщенности. При этом люди оставались свободными в быту и в самоуправлении на местах. Никаких революционных идей и централизованных политических реформ. Потому родоплеменные формы безвозвратно отступили перед государственной самоорганизацией, благодаря чему центростремительная сила княжества преодолела остатки племенного обособления. Общественное сознание древнерусских славян восприняло эти перемены вполне благосклонно.

По этой же причине сподвижник Рюрика князь Олег с дружиной легко присоединил к своему княжеству большинство славянских земель. Кто-то, как смоленские кривичи, сам позвал новгородцев для наведения порядка, иные, как северяне, радимичи, суличи, тиверцы и пр., лишились племенных устоев под внешним давлением.

В 882 году Олегу и малолетнему Игорю Рюриковичу достался Киев. Аскольда и Дира умертвили без всякого сопротивления киевлян. Объединение земель малой кровью продолжалось достаточно долго. Да, были стычки с отдельными племенными князьями и дружинами, но не было массового уничтожения славянских людей или продажи их в рабство. Сверх того, в 907 году большинство прежних племен-союзников, теперь же участников единого славянского княжества, двинулось в поход на Константинополь под руководством Олега – первого великого русского князя. Великого – значит князя всех русских племен, единых, свободных и равноправных людей, а не вассалов западного образца.

Мы не знаем истинных причин переноса княжеского стола в Киев. Источники о них спорят. Неясно, можно ли считать ими богатство города и его крайне удачное положение относительно торгового пути «из варяг в греки». Притом нужно понимать, что и Новгород никогда не бедствовал, бурно развивался в торговом отношении, использовал выгоды от близости скандинавских соседей. Вероятно, нравы многочисленных полян больше способствовали усилению княжеской власти, чем независимый и строптивый от природы нрав новгородцев. С новгородцами у Рюриковичей изначально сложились договорные отношения, с другими же племенами такие связи появились значительно позднее. Князья не превращались в тиранов и не вставали в оппозицию народным собраниям, последние сами понемногу уступали полноту власти политической надстройке.

Первые Рюриковичи провели жизнь в походах, собирая славянские земли в единое княжество. Восседать на княжьем столе за городскими делами им не прельщало. Племенное самоуправление справлялось с текущими делами, а объединенные в княжество славянские народы получили мощную защиту от внешних врагов.

Игорь Рюрикович, его сын и внуки продолжили дело Олега, присоединив к славянскому княжеству земли древлян, вятичей и прочих племен. Так с появлением династии Рюриковичей в Европе возникло гигантское по тем временам государство русских славян от Новгорода до Черного моря, от Прикарпатья до Волги. На его фоне совершенно терялись многочисленные и безликие королевства западных народов, пораженные феодальным дроблением. Мощная, пассионарная культура русских впитывала в себя все, что представляло для нее интерес, отстаивала свои нужды, успешно отбивалась от кочевников и западных завоевателей, строила города и занималась торговлей. Не в пример увядающей Византии это была единственная сила, способная противостоять любой европейской экспансии. Запад всегда это понимал, учитывал и видел в русских грозную силу.

Прекращение племенной междоусобицы и появление русского народа

Добровольно-императивное объединение славян в единое государство прекратило племенную междоусобицу. Институт княжеских наместников ликвидировал на местах саму причину раздоров. Из частных конфликтов внутренние и внешние споры племен превратились в дело всего государства. Единая власть великого князя обеспечивала общий порядок сосуществования русских людей, не посягая при этом на их врожденное равноправие. Опиравшиеся на древние обычаи личная свобода и общинная зависимость не противополагались, взаимно дополняли друг друга в быту. Это было время формирования некогнатного народа – нового славянского политического формообразования, создающего собственное государство. Общество из этнографического формата «род – племя» трансформировалось в формат политический, став единым русским народом.

Народ как социально-политическое единство людей, олицетворяющее общность базиса и надстройки, есть та форма организации человеческого общежития, которой все прежние масштабы коллективного сосуществования оказались малы. В этом нет ничего удивительного. Когнатная этнография имеет свои естественные границы, неизбежно теряя себя в государстве. Свою ограниченность она проявила в равной степени как на Западе, так и в Славянской Руси.

Обсуждая общие социально-исторические причины и условия появления русского народа, искоренение в нем институтов родоплеменной жизни невозможно представить без принятия славянством восточного христианства. Со второй половины IX века в отсутствие жреческой касты оно беспрепятственно проникло в политическую надстройку русских, а затем и в их базис. Аскольдово крещение киевлян в 876 году, принятие княгиней Ольгой христианства в 955 году, множество дружинников-христиан, возвращавшихся домой из походов в Византию, явились прологом Крещения Руси в 988 году. Оно стало подлинной религиозной революцией в сознании наших предков, благодаря которой восточное христианство легло в основание Русского государства идейно-ценностным конструктом, придав объединению славянских народов и земель совершенно иной смысл.

В христианстве Славянская империя превратилась в сопричастника Царствия Божьего на Земле, народ которой скорее един Духом Святым и кровью Христа, чем плотяной родственной связью. Именно эта мысль захватила общественное сознание русского народа, ликвидировав в нем остатки языческого варварства. Государственная религия развила в обществе тягу к политическому единству, адаптировав патриархальную восточно-византийскую модель государственности к отношениям базиса и надстройки Русского княжества. Попутно с такой христианской прививкой языческой Руси Византии удалось превратить славян из врагов-варваров в друзей-единоверцев.

Ожидаемо, что по поводу столь благонравной картины появления Русского государства в Европе могут возникнуть явные возражения. Вспомнят жестокое подавление княгиней Ольгой древлянского бунта, многочисленные столкновения великокняжеских дружин с племенным воинством, частые походы на Византию, болгар и печенегов, повсеместность дани и пр. Не станем этого отрицать, ведь рождение государства – процесс далеко не беспорочный. Нам важнее оценить не его промежуточный ход, а конечный результат, который оказался исторически превосходен. Древнерусская культура подарила своим потомкам самодостаточное государство, ставшее колыбелью русско-российской цивилизации. Все иные спорные моменты, принесенные жертвы и растраченные впустую потенции теряют значение перед столь совершенным творением славян. История не знает сослагательного наклонения, она оперирует фактами. Мы точно знаем, что к концу Х века Киевская Русь представляла собой самодостаточное и самобытное государственное образование, общее владение князей Рюриковичей.

Именно общность владения государством при всех особенностях столонаследия и наместничества отличала Киевскую Русь той эпохи от лоскутного феодализма Европы. Со времен Святослава Игоревича князь-отец отсылал подраставших сыновей наместниками в крупные города, оставляя великий стол за старшим из них. Это не означало утратой отцом власти над сыновьями и управляемыми ими уделами. Появляясь в них, великий князь пользовался приоритетом власти. Такая частно-семейная связь существовала до смерти князя-отца. Затем его сыновья становились полностью политически дееспособными в своем уделе, признавая правило старшинства киевского стола как «первого среди равных». Заключая меж собой договоры по разным вопросам, они выстраивали конструктивные отношения. Подобная частно-родственная практика вполне соответствовала не только патриархальным обычаям славян, но и престолонаследным традициям средневековой Византии. Благородство происхождения ромеев (багрянородство) у русских славян материализовалось в институте отцовского наследия, основанном на правиле старшинства, известном христианскому Востоку со времен вселенского собора 381 года.

Киевский стол считался великокняжеским и по обычаю принадлежал старшему в роду. При множестве претендентов на отцовское наследие именно принадлежность великого стола со временем стала определяющей. Кто владел им, тот считался старшим династии, устанавливая пределы княжений своих сородичей. Этот непростой механизм подобно размолвке Исава и Иакова время от времени ввергал Рюриковичей в борьбу за киевское наследие. Они воспринимали киевский стол инструментом не только государственной, но и патриархальной власти. Поэтому, чтобы укрепить Русское государство, придать устойчивость династическому правлению, Ярослав Мудрый узаконил обычай старшинства по рождению при занятии киевского стола. Примеры подчинения данному правилу и его ослушания мы находим в отношениях потомков Рюриковичей вплоть до падения Древней Руси под ударами Орды.

Князь-отец с сыновьями – соправители государства – таков главный смысл патриархальной надстройки, которой вполне соответствовал свободный и равный в быту общественный базис. Семейное общение между соправителями и прямые контакты с рядовыми людьми вызывали в народе ощущение союзного государства-семьи. Согласие между ними обеспечивали обычаи и единство веры, потому в массовом сознании не возникало вопросов о легитимности власти князей, которые не отрывали себя от народа. Древний фразеологизм «Все за одного, и один за всех», обнаруженный В. И. Далем в русском фольклоре, соответствовал духу нашего народа с ветхих времен. Потому мы своих не бросаем и выручаем, рискуя собой. Князья с дружиной всегда шли впереди, русский народ собирался вокруг, не за деньги, кусок власти или привилегии, как на Западе, но за совесть⁹. Хазар, половцев, болгар, византийских ромеев, хищных поляков, немцев, венгров и скандинавских варягов усмиряли силой. Не с целью наживы, но из мести за разорение русских земель, истребление и порабощение славян, притеснение русских купцов. Взаимное служение объединило князей и народ в одно целое. Этот принцип государства-семьи остался с нами до сего дня.

Особенности отношений древнерусской политической надстройки и базиса вылились в самобытные публичные формы. Две из них представляют явный исторический интерес, характеризуя эволюцию русской государственности. Это частноправовой характер власти и религиозный автократизм Древнерусского государства. Коснемся их подробнее.

Частноправовой характер власти и религиозный автократизм в основании древнерусской государственности

Частноправовой характер власти явился логичным продолжением отношений базиса и надстройки того времени. Между князем-отцом и его сыновьями-соуправителями не было правовой, имущественной или политической зависимости. Старшинство в роду строилось на семейном авторитете и исключало преимущества между удельными князьями. Эти особые отношения носили частный характер, выпадая из юрисдикции народного веча.

Благодаря этой черте единое государство-союз князей Киевской Руси представляло собой древнюю самобытную форму политической организации нашего общества, незнакомую большинству европейских народов. В западной традиции семейственность не практиковалась, а потому преобладал иной подход – раздел и полная автономия королевств. На Руси же великий князь считал все земли подвластными себе, собственной волей делил их на уделы и раздавал сыновьям в княжение (в самостоятельное управление в рамках единого государства). Больше того, получение удела не означало обретения князем земли в собственность. Князь-отец вольным решением в любой момент мог отослать сына в иной удел, признав за ним полноту власти на новом месте. Специфика такого режима семейного соуправления государством просматривалась вплоть до конца XII века. Князья самостоятельно правили уделами, содержали свои дружины, назначали помощников, участвовали в сборе податей и доходов, определяли земельные наделы своим помощникам, отправляли правосудие в городах.

Больше того, раздел власти князьями-соправителями не предполагал ее несемейного дробления. Бояре и старейшины действовали собственным авторитетом или именем князя, за которым всегда оставалось последнее слово. Эту особенность следует трактовать в пользу частноправового характера власти. Династических границ она не покидала, окружение князей являлось непосредственным исполнителем их воли, потому все заявления о феодальных отношениях в Древней Руси ошибочны. Ни один подчиненный князя не занял княжеского места (!). Это факт.

Народ воспринимал такую конструкцию правления вполне соответствующей его интересам. В представлениях масс отсутствовали понятия об общенародной собственности на землю, притязаниях на суверенность народной власти. Свою власть базис осознанно делил с князьями, и этот раздел не имел конституционного оформления.

Религиозный автократизм Древнерусского государства материализовался в доверительных отношениях народа и церкви. Он не принял крайних форм католического ультрамонтанства, не возвысил церковь над светской (княжеской) властью, не сконцентрировал в ее руках инструменты принуждения и законоиздания, но превратил христианство в нерушимый мост между надстройкой и базисом, во всеобщего третейского судью.

Христианская автократия в Древнерусском государстве носила мягкий характер, ведь церковь никогда не стремилась к публичной власти и неуклонно следовала библейскому принципу «Кесарю кесарево…». Русское духовенство в равной степени занималось верообращением и поучением всего народа, как базиса, так и надстройки, не разделяя и не возвышая князя над простолюдином.

Такая позиция воспринималось всеми высшим проявлением справедливости. Потому князья не вмешивались в дела церкви, а церковь в управление государством. Как это резко контрастирует с европейской практикой. Взаимные попытки церковной и светской власти контролировать друг друга в материальной сфере и кадровых решениях в X–XI веках породили на Западе Клюнийское движение и светскую борьбу с папской инвеститурой. Ничего подобного в истории отношений Русского государства и Русской церкви никогда не было. Христианская автократия символизировала светский и духовный союз церкви, власти и народа, примиряя общество в сложные исторические моменты. Не возникало и мысли о секуляризации отношений базиса и надстройки, ибо церковь воспринималась неподкупной Совестью общества. Отлучения от причастия святых таинств боялись в равной степени великий князь и рядович.

Напротив, христианство привнесло в общество определенные порядки, усовершенствовав институты брака и семьи (запретило многоженство, установило торжественность бракосочетания, ограничило разводы и т. п.), укрепив их патриархальные начала, способствовало развитию института княжеской власти, рецепции церковных правил в светские законы. Под церковным окормлением русское общество и государственность окрепли морально и политически, забылись прежние межплеменные распри. Славянский язык, христианская вера и правление единственной княжеской династии¹⁰ стали триединой основой Русского государства.

Богобоязненные князья поддерживали церковь материально, часто одаривая ее землями, деньгами и десятиной от своих доходов. Церковь активно строила храмы и монастыри, в которых вела просветительское служение, уча русский народ добру, взаимопомощи и всепрощению. Без ее миссионерской заботы суровый славянский нрав перевоспитать не удавалось. Наблюдая личные примеры княжеского смирения, простой народ потянулся к христианству, раскрыв свою чистую и незлобную душу. В отсутствие множества светских законов религиозные установки, древняя тяга к свободе, равенству и справедливости стали теми краеугольными камнями государственного правопорядка, благодаря которым прежде разобщенные племена слились в единую культурой народную массу.

В этой связи можно с уверенностью говорить о том, что восточное христианство стало древнейшим социально-политическим и религиозным форматом общественного сознания русского народа.

Данный факт неоспорим. К моменту появления русской государственности у славян не было общей идеологии в религиозной или философской оправе. Но именно в ней тогда остро нуждалось нарождающееся политическое сообщество. Практический разум наших предков поражает. Имея исключительно религиозное миропредставление и ощущая потребность в общей вере (по сути, идеологии), на вече они коллективно вверяют княжеским посланникам право ее выбора в интересах всего народа¹¹. Князь Владимир и народ в определении своей исторической судьбы действовали как единое целое. Отвергли хазарский иудаизм, булгарский ислам, римское христианство, остановившись на христианстве восточном. Близость византийской веры древнеславянским духовным установкам, природная открытость русской души и необычайная красота богослужения предопределили выбор, которому мы следуем и сегодня. Он сформировал неповторимую физиономию нашего народа и человека. С подобными проявлениями русской демотии мы встретимся еще не раз в истории страны.

Византийский вектор: договоры князей Олега, Игоря и Святослава с Восточной Римской империей

Справедливости ради следует сказать, что Крещение Руси было не случайно, но объективно предопределено. Разрушив Западную Римскую империю во времена Великого переселения народов, варварские племена осели на ее территориях, вбирая в себя остатки более высокой культуры. Для них это было благо. Принцип имперского единовластия, письменность, римское право, западное христианство, приправленные непреодолимой тягой к захвату чужих земель и порабощению других народов, в конечном счете превратились в визитную карточку европейской западной культуры, по существу сохранившей варварские корни. Под влиянием возникшей культуры европейские народы разделились на национальные государства, обособившись языками, правителями, а потом и верой. Они выдавили славянские племена из Центральной Европы в ее восточную часть.

В истории древнерусского славянства мы наблюдаем иную картину. Вынужденное переселение на практически безлюдные окраины Восточной Европы не ввергло их в бесконечную борьбу за жизненное пространство. Земель хватало с избытком всем, а «блага» загубленной римской цивилизации оказались далеки. Нашлись бы силы удержать свое, отбиваясь от алчных соседей с Востока и Запада. Вкупе со славянской природной народо- и веротерпимостью эти условия способствовали развитию русского пассионарного самосознания. Оно не стремилось к захвату чужих территорий, уничтожению и изгнанию народов. Жизненная активность русских славян материализовалась не в разрушении, но в созидании, не в борьбе, но в единении, ровно в том, что давно проповедовало истинное, но тогда еще малознакомое нашим предкам христианское учение. Подобно каплям ртути собирались в единое целое племена русских славян, и это единство активно контактировало с окружающим миром по правилам древних традиций, используя простоту нравов и пробуя нарастающую силу. По принципу талиона поступали с обидчиками, к гостеприимным народам проявляли дружелюбие и открытость к совместному общежитию.

В начале IX века эта славянская пассионарность, организованная скандинавскими варягами, столкнулась с дряхлеющей Восточно-Римской империей. Походы русских в Пафлагонию и на Константинополь в 830–860 годах представляли собой скорее форму масштабного частно-племенного разбоя, чем войны государств и народов. Лишь в Х веке такие контакты действительно приобрели характер столкновения культур. С этого момента Русь явила миру свою самобытную государственность.

О том, какой она предстала соседним народам, можно судить по древним источникам права, известным нам как договоры русских князей с Византией 911, 944 и 971 годов. Суть упомянутых документов знакома юристам и историкам в деталях, но на отдельных нюансах нам все же следует остановиться подробнее.

Первое, из преамбул договоров недвусмысленно следует, что соглашения с Византией заключались именно как межгосударственные. В их текстах не упоминается племенной принадлежности славян. Напротив, их представители именовали себя посланниками всего русского народа и великого князя русского, политического единства базиса и надстройки. Это уже не варяжская ватага времен Аскольда и Дира, проникшая в Византию в 860-х годах для банального грабежа. Цель военных походов русских славян тех лет была совершенно иная: установление равноправных межгосударственных отношений на договорной основе. Это были первые попытки наших предков найти формат сочетания русских и византийских интересов¹².

Следовательно, второй особенностью упомянутых соглашений являлось взаимное признание Византии и Руси в качестве самостоятельных и самодостаточных государственных образований. Русские пришли не за свободой, землями и городами греков, но потребовали признания от могущественных соседей, стремясь к культурному сосуществованию. До того момента ромеи считали их варварами без государства, низшей ступенью человеческого существования.

Третье. Мирный характер договоров, устремленных к добрососедским отношениям, указывал истинную причину славянской экспансии. В те времена молодая культура могла заявить о себе, лишь отстаивая собственные интересы. А таковых было немало. Все они просматриваются в тексте договоров, в положениях о мире и дружбе, пленных и рабах, преступниках и наказаниях, в заграничном имуществе, взаимной помощи в торговле и проезде, в обязательствах дани. Все эти вопросы требовали разрешения, причем на условиях равенства сторон и уважения к своим обязательствам. Принудить развитую византийскую цивилизацию считаться со своими взглядами Русь смогла, только предъявив свою силу. Иные доводы в Х веке не принимались.

Факт тройственности договоров с Византией не должен вызывать никаких сомнений в порядочности русской стороны. По обычаям тех лет в большинстве случаев договоры действовали до тех пор, пока были живы их непосредственные участники. Смерть одного из них воспринималась поводом к прекращению обязательств (вот оно еще одно доказательство частноправового характера власти). Потому Рюриковичам время от времени приходилось «продлевать» действие договоров очередным военным походом к византийскому императору, отказавшемуся от обязательств предшественников.

Нужно отдать должное благородству князя Игоря в отношениях с византийскими соправителями Романом, Константином и Стефаном. В 944 году русская сторона требовала от них лишь продления тех договоренностей, о которых в 911 году условились князь Олег с ромейскими соправителями Львом, Константином и Александром. Игорю удалось возобновить прежний порядок, прибавив к нему условия о взаимной военной помощи русских и греков, урегулировании споров о Корсунской области, взаимных действиях против болгар.

Примером действительно дружеских сношений наших народов стало путешествие княгини Ольги (жены Игоря и матери будущего великого князя Святослава) в Константинополь и принятие ею христианского крещения. Выполняли русские и свои союзнические обязательства, наказав в 967 году болгар за разбойные набеги на Византию. Святослав с русским воинством захватил 80 болгарских городов, надеясь получить от греков обещанное вознаграждение.

Греки отказались возмещать русским военные издержки. По этой причине между ними началась война, которую Святослав проиграл. Русское войско геройски погибло в боях с болгарами, греками и половцами. Но перед смертью в 971 году Святослав успел возобновить с императором Цимисхием договоры, заключенные Олегом и Игорем. С гибелью великого князя союзные отношения между Русью и Византией пресеклись вплоть до нового похода князя Владимира Святославовича в Византию в 988 году.

Византийский вектор культурного развития Руси проявился в том, что молодая русская государственность заимствовала многие достижения восточно-христианской империи. Оттуда к нам пришли письменность, государственная религия, культура торговли, опыт митрополии, межгосударственных союзов и династических браков, представления о государственной атрибутике и мн. др. Ничего подобного мы не смогли бы почерпнуть ни у любого другого народа вокруг. Даже более развитые скандинавы оказались далеки от достижений византийских ромеев. Всех этих моментов мы обязательно коснемся, и не раз, но к письменности обратимся именно теперь, в начале изучения нашей истории.

Появление славянской письменности во второй половине IX века

Жизненная потребность политически организованного народа состоит в стабильности функционирующей власти и постоянных законах. Помимо того, древнее государство не могло существовать без религии. По крайней мере, нам неизвестно ни одного подобного примера. Все эти обязательные условия могли быть обеспечены только посредством универсальной системы фиксации и передачи информации в обществе.

Такой системой с древних времен и служила письменность. Угаритское письмо, персидская клинопись, слоги шумеров, египетская иероглифика, демотика и иератика, различные алфавиты, узелки инков и иные способы закрепления и движения информации представляются неотъемлемой частью эволюции человеческого общества и сознания. Скажем больше, высокоразвитая письменность всегда воспринималась явным признаком политической самоорганизации общества, все потому, что без нее невозможно полноценное функционирование политической надстройки, ее плодотворное общение с базисом. Не всякий народ-этнос владел письменностью, но все без исключения государственно организованные народы использовали ее в публичном быту.

Аналогичному историческому сценарию следовала письменность славян. Из примитивных рунических форм родоплеменной эпохи к концу IX века, в период становления древнерусской государственности, она развилась до уровня древнейших славянских алфавитов – глаголицы и кириллицы. Глаголица употреблялась для переводов богослужебных текстов, кириллица – для записи старославянских языков. Благодаря миссионерству греков Кирилла и Мефодия единый языком русский народ получил общую форму письменного общения, без которой его культурное, особенно политическое родство оказалось бы под большим вопросом. Устность преданий и обычаев не обеспечивала устойчивости нарождавшегося государственного уклада, единообразия в управлении и религиозной целостности народа. Общая письменность с легкостью справилась с этими задачами. Наряду с институтами приглашенных князей и государственной религии она стала тем эффективным инструментом сплочения русского народа, который помог ему преодолеть родоплеменные пережитки. Отныне воля князей и веча в большинстве случаев скреплялась письменно, а процесс публичного управления обрел формальный характер.

И, наконец, письменность явилась непременным условием возникновения и развития цивилизации. Без нее невозможна трансляция в настоящее и будущее культурного кода народа, генерируемых в его сознании идей социального общежития, установок общения с другими государствами.

Двоевластие народного веча и князя в основании Древнерусского государства

Сравнивая культуру западной и русской государственности, мы упоминали об особенностях отношений базиса и надстройки последней, наблюдая в основе двоевластие народного веча и князя. Абсолютизм королевской власти, знакомый большинству европейских народов, был чужд древнерусской государственности. Князья не имели неограниченных прав над народом, народ не вмешивался в частную конструкцию княжеского правления. Публичный тандем институтов княжения и народного веча придавал политическую устойчивость нашему обществу. Базис нуждался в непосредственном управлении, надстройка искала опоры в политическом мнении, экономике, этике и религиозности базиса, в силе его человеческого ресурса.

Также нужно отметить, что система двоевластия Древнерусского государства не имела привычного для нас конституционного оформления. Законов, регламентирующих учреждение и функционирование органов представительной надстройки и форм публичного волеизъявления базиса, правил разграничения их компетенции не существовало. Больше того, князь и народ воспринимались равными участниками политического процесса. Сила и авторитет княжеской власти определялись согласием с народом, числом людей, поддержавших ее мнение и действия. Потому в реальности власть князя олицетворяла собой власть общества.

Специфика двоевластия в Древнерусском государстве заключалась, во-первых, в том, что верховная власть (основа общественного управления) сочетала в себе два разнородных элемента (волю князя и волю веча), каждый из которых в процессе принятия решений сохранял свою самостоятельность. По этой причине мы не встретим в исторических источниках упоминаний о том, что князь воспринимался исключительно исполнителем решений веча. В таком положении он непременно бы оказался зависим от решений народных собраний. Политическое стеснение воспринималось бы им как ограничение личных прав свободного человека, руководителя государства и высшего представителя общественной власти, в руках которого находились все текущее управление обществом и суд. Собственно, в этих целях народ и приглашал князя на стол, чтобы «володеть» народом и судить его, т. е. заботиться о всеобщем благе. Народ вмешивался в княжеский суд лишь в том случае, когда считал его откровенно несправедливым. В том заключалась политическая норма того времени.

Свобода народа состояла в политическом равенстве людей. Свобода князя в управлении обществом ассоциировалась с независимостью его мнения в общих делах, не только как свободного человека, но как лица, призванного народом к служению общим интересам.

Призвание – первый шаг к выделению публичного права из безликой массы частных и общественных интересов, объединявших всех вольных людей того времени. Одним словом, факт призвания имел юридическое значение, ведь он воспринимался актом обретения князем независимости от воли любых социальных образований. В этом состоянии он получал возможность действовать в интересах всего народа, опираясь на его волю и поддержку.

Больше того, призвание князя народом оформлялось публично-правовым договором. «Ряды», а именно так назывались соглашения князей и горожан об управлении, заключались на вече при полном равноправии сторон. Князь соглашался на условия народа, горожане принимали требования князя. При этом каждый из них никогда не воспринимал контрагента стороной, которой должен безусловно повиноваться. Потому князь участвовал во всех обсуждениях и решениях веча, но исполнял из них лишь те, с которыми был согласен. В своих действиях он руководствовался не только ситуативным пониманием проблем, но и правами и обязанностями, закрепленными в «ряду». Своевольно расширить или ограничить их не считалось возможным. Вопросы, не урегулированные договорами на управление, оформлялись князем и народом на вече в качестве дополнений к существующим соглашениям.

Вторым принципом двоевластия следует упомянуть единство мнений князя и веча в вопросах управления. В отдельных исторических источниках этот принцип называется единачеством¹³. Суть его в том, что решение считалось принятым и обязательным для всех лишь при совпадении позиций князя и народа. Никаких принципов разделения властей общественное сознание того времени не знало. Верховная власть в обществе проявляла себя исключительно в единачестве решений князя и веча. Нет единства, значит, нет решения. Потому сама конструкция власти создавала возможность столкновения между ее ветвями.

Вместе с тем спорные ситуации решались несколькими способами.

Первым делом рассматривалась возможность договориться миром. В процесс урегулирования споров вступали посредники, уважаемые в народе лица, как правило высокие церковные иерархи и земские бояре. С их авторитетной помощью часто удавалось уладить конфликты. В случае, когда такая мера не помогала, стороны прибегали к механизму взаимных уступок, меняли требования друг к другу, уточняли условия взаимодействия. Примеров тому масса. В 1015 году обиженные Ярославом новгородцы (им были погублены многие именитые горожане) после публичного покаяния князя выступили в поход против Киева на его стороне. Также и владимирский князь Давыд Игоревич в 1097 году по требованию народа выдал укрываемых им виновных в ослеплении князя Василька.

Нередко взаимной уступкой решались вопросы войны. Учитывая, что большей частью вооруженное противоборство касалось личных отношений князей, но не самого народа, вече зачастую отказывало им в материальной, моральной и людской поддержке, если таковая прямо не предусматривалась договором на управление. Причины отказа в помощи князю имели скорее моральное основание. Нежелание воевать с русскими единоверцами, взаимные обиды или нечестивое поведение самих князей.

В тех случаях, когда договориться миром, уступив друг другу или отказавшись от первоначальных требований вовсе, не удавалось, князья и народ действовали по-своему. Князья пытались найти в народе единомышленников и заручиться их поддержкой на вече либо преследовали смутьянов силой. В свою очередь, народ нередко изгонял князей, приглашая на их место других претендентов.

Поводом к изгнанию могло стать нарушение князем уговора с народом, зафиксированного в «ряду», причинение вреда обществу и упорство в исполнении справедливой воли горожан в тех вопросах, когда они имели право участвовать в управлении государством. Летописи упоминают о множестве подобных фактов не только в удельных столах, но и в Киеве. В частности, по статистике российского историка Н. А. Рожкова, из 50 князей на киевском столе до монгольского нашествия 14 призывались вечем, 4 раза оно заключало договоры («ряды») с князьями¹⁴, некоторые изгонялись (Изяслав Ярославович изгонялся дважды, в 1068 и 1073 годах). В республиканском Новгороде с XI века в течение ста лет из 30 призванных князей народ изгнал с бесчестием большинство¹⁵. Также известны случаи возврата на княжение ранее изгнанных князей (возобновление княжения Ярослава в Галиче в 1173 году и др.).

Следует отметить, что даже с изгнанием князя вечем его личность оставалась неприкосновенной. Изгнанного могли ограничить в свободе до вокняжения преемника, но не убить. Русский народ не проявлял жестокости, свойственной западной культуре. А вот имущество изгнанного князя могло подвергнуться разграблению.

При этом не стоит думать, что подобные отношения базиса и надстройки Древнерусского государства имели исключительно киевскую или новгородскую прописку. Именитый ученый-историк, профессор Императорского Санкт-Петербургского университета В. И. Сергеевич в специальном исследовании указал, что схожие отношения князей и народных собраний являли собой повсеместную практику в Киевской Руси¹⁶ вплоть до конца XII века.

Подводя итог характеристике отношений князя и веча можно утверждать о том, что:

1. Нашей истории неизвестен политический антагонизм князя и народа как нераздельных ветвей верховной власти. Наоборот, в общественном сознании отношение масс к княжескому представительству приняло доверительную форму, причем именно к личности князя. Князей любили, чтили и помнили именно за их уважение к народной воле, согласное с ней действие. Мы уже упоминали пример такого единодушия надстройки и базиса в вопросе выбора государственный веры. Равноапостольный князь Владимир получил народное прозвище Красное Солнышко за свою доброту к людям, справедливость и христианскую веру, которую он принял вместе со всеми по решению народа. Князь не ограничился собственной волей, советами с боярами и старейшинами, но вынес столь важный вопрос на всеобщее обсуждение. Мудрое решение предопределило верность выбора религии, навсегда сплотив ею русский народ. Полномочные княжеские послы, испытав служение Богу ряда религий, отдали предпочтение христианству, ибо, по их словам, в момент нахождения в византийском храме не могли понять, где находятся, на земле или на небе. Такой красивой историей увенчан союз русских князей с собственным народом.

Аналогичной любовью масс пользовался Владимир Мономах и его род, ощущавший неразрывное единство с русскими людьми. Потому в случаях изгнания народом князей не стоит искать каких-либо иных причин, кроме одной – их личных пороков, разрушавших двоевластие. При этом недостойные поступки отдельных представителей надстройки не вызывали всеобщей ненависти к социальному строю. Вражда князя и народа всегда ограничивалась отдельными правящими персоналиями.

2. Законодательная власть принадлежала одновременно князю и вечу. О чем они договаривались, то всеми исполнялось. Правда, такой принцип вовсе не означал, что князь не мог издавать собственных постановлений. Они вытекали из сути исполнения «ряда», да и судил он также по своему усмотрению, придерживаясь общих правил и представлений о справедливости. Главное из них заключалось в недопустимости замещения интересов всего общества личными интересами князя. Помимо них, фактически законодательствовали на местах княжеские представители, наделенные всей полнотой княжеской власти. Их распоряжения имели силу постановлений самого князя.

3. В вечевой жизни общества отсутствовал институт личного политического представительства. Участие русского народа в общественных делах не испытывало давления со стороны надстройки, протекало не по принуждению князя, а в силу всеобщего права решать коллективные дела, касавшиеся интересов каждого свободного человека. Веча созывались князьями и народом по потребности и в разных местах. Такая возможность прямого общения не только материализовалась в форме всеобщих сходов населения, но и не ограничивала их в предметах дискуссий. Каких-либо регламентов народных собраний не существовало, обсуждения велись устно, вопросы озвучивал инициатор.

Народ осознавал обязательность решений веча, которые принимались всеобщим согласием. В их основе лежал автономия княжеской власти и признание личной свободы рядовых граждан. Не существовало принципов большинства и меньшинства, квалифицированных квот или особых мнений. При явном одобрении народом несогласные просто присоединялись к общему мнению. При существенных противоречиях внутри самого народа решения не принимались. В этой связи в обществе возникало напряжение, которое могло перерасти в беспорядки.

Бояре и Боярская дума в Киевской Руси

Обсуждая отношения княжеской надстройки и свободного базиса Древнерусского государства, нельзя обойти вниманием зародившийся вместе с ним институт боярства. Он занимал особое место в политической жизни раннесословного общества. С одной стороны, бояре как лучшие люди земской общины считались его неотъемлемой частью, с другой – их деятельность служила не только интересам общества, но и князя. В этом заключалось общественное значение боярства.

Историки отмечают, что изначально боярство представляло собой наследие родоплеменного строя, независимое от зарождавшейся княжеской власти. Его первоначальной формой было оседлое земское боярство, опиравшееся на местах на частную поземельную собственность, личное богатство и наличие рабов. Тогда такими привилегиями обладали лишь видные люди, именуемые старшими. По месту проживания это старшинство именовалось ростовским, киевским, новгородским и прочим боярством. Князья непричастны к появлению этой земской прослойки, ведь она появилась до них и долгое время противополагалась княжеской власти, ограничивая ее на местах. Чтобы укрепить свою власть в государстве, князьям пришлось привлечь земское боярство в свое окружение, поставив себе на службу.

Представляя собой независимую земскую верхушку, бояре выделялись среди иных членов общины именитым происхождением, принадлежностью к коренному городскому населению, особым имущественным и общественным статусом. Для всех они выступали главными представителями народа в общих делах на манер современных муниципальных активистов. Первыми участвовали в призвании и изгнании князей, заключении порядных договоров от имени земщины, отстаивали интересы своих сограждан перед князьями, обладали весомым мнением на вече и занимали в социальной иерархии следующее после духовенства место. И хотя земские бояре той поры не составляли замкнутого сословия, сливаясь в общине со всем населением, обидеть их означало вызвать гнев всей общины.

Следует заметить, что в IX–Х веках в дружинном окружении князей попутно формируется похожий институт видных государственных людей, получивших звание княжеских бояр. В отличие от земских бояр они изначально обязаны своим положением князю. Опоры в земствах княжеские бояре не имели, приобретая землю и личный статус от князя за службу.

С усилением политической власти князей возникла разница в публичном статусе земских и княжеских бояр. Князья не поручали земским людям государственных дел, не давали должностей. То и другое земские бояре могли получить, лишь поступив на службу князю.

Потому с укреплением общегосударственного характера княжеской власти и снижением значения общины земские бояре, в попытке сохранить общественное положение, вынуждены были войти в непривычное для себя состояние. Из свободных и своенравных предводителей земщины они превратились в публичную прослойку общества, связанную со службой князю, подобно его дружине. Личные качества бояр ушли на второй план, в новом значении для князей они обрели ценность исключительно как представители земщины, официально включенные во властный процесс. Вместе с князем земские бояре участвовали в судах и управлении делами земщины, представляли ее в мирное и военное время, предводительствовали местным войском, занимали иные должности в городах.

Таким образом, две ветви лучших людей государства, исходившие от надстройки и базиса (князя и земщины), со временем образовали особое сплетение – публичный аппарат управления. Такое сношение князей и земства посредством боярства упрочило двоевластие самой государственности, служило двусторонним проводником взаимных идей и потребностей. Князья укрепляли собственный авторитет в обществе, народ формулировал и транслировал свою волю князю. Помимо всенародных контактов на вече, их общение также получило представительный формат.

Князья широко практиковали советы с княжескими и земскими боярами, на которых зачастую присутствовали и другие старейшины земств. Хотя подобное установление не следует воспринимать постоянно действующим органом, так же как невозможно точно указать его полномочия и официальный статус, советы князя с землей имели важное значение. Они выполняли совещательную функцию, служили обмену мнениями, обсуждению приемлемых для всех решений. Князь не давил силой, бояре давали оценку его планам и действиям согласно своим представлениям. Они видели друг в друге опору, потому редко противопоставляли свои позиции. По итогам такой практики сложился вполне функциональный институт поддержания публичной власти – княжеский совет, получивший со временем название Боярской думы. К слову сказать, как высшая совещательная конструкция Дума просуществовала в том или ином виде вплоть до учреждения Сената Петром I. О древней Думе известно лишь то, что она не имела постоянного состава, не придерживалась каких-либо регламентов и правил, не принимала собственных постановлений, обязательных для исполнения князем и народом. Думный совет созывался князем по надобности, сохранявшим за собой право окончательного решения.

Так сложился союз княжеской и земской власти, опиравшийся на мнение народного веча. Он стал стержнем древнерусской государственности. Власть находила опору в поддержке народа, народ видел во власти своего справедливого защитника и представителя. Этим принципом пронизана вся история Русского государства.

Государственная служба древних сословий

Отдельного упоминания об особенностях ранней русской государственности заслуживают сведения о первоначальной сословной градации славянского общества. К середине X века она вплотную коснулась молодого и свободного во всех отношениях русского народа. Его первичное социальное деление происходило по большей части из отношений людей в быту. Еще только вживался в сознание масс принцип благородства происхождения человека, а социальное деление объяснялось родом деятельности и отношением к публичной власти. Учитывая, что общество того времени уже достаточно ясно представляло себе ценность государственного строя, признаваемого всеми справедливым уставом человеческого общежития, закономерно возникал вопрос о государственном значении социальных групп, возникавших в процессе общественного деления. Взглянуть по-иному на социальную стратификацию не позволяет цель организации политического общества. Коль государство есть высшая форма его бытия, обеспечивающая выживание народа, то все входящие в него социальные образования и даже отдельные люди должны вносить свою лепту в общее дело. Иными словами, государство – дело всего народа. Такая постановка проблемы справедливо поднимает вопрос о всеобщей службе государству, т. е. своему народу.

Несмотря на утверждения об отсутствии в Древнерусском государстве сословного и тем более классового деления¹⁷, обсуждение всеобщей службы государству должно придерживается тех реалий Х века, которые отчетливо наблюдались в раннем обществе.

Действительно, в классическом понимании сословий как социально-замкнутых групп, чей статус закреплен правом, оберегается властью и признан на уровне общественного сознания, в Древней Руси не было. Однако следует помнить, что именно в Древней Руси эти сословия стали формироваться. Учитывая, что процессы социальной стратификации длительны во времени и не подчинены приемам хронологии, говорить об общественном монолите Древнерусского государства не приходится.

Что касается классов, то сознание русского народа тогда их точно не выделяло. Такое понимание общественной стратификации укоренилось в миропредставлении людей лишь во второй половине XIX века. Классовость – категория научная, а потому более современная. В отличие от сословности она не имела строгих публично-правовых форм. А так как древнее сознание научным мировоззрением не владело, приписывать нашим предкам классовое мышление есть грубая историческая ложь, искажающая суть общественных процессов.

Аналогичной сильной натяжкой кажется факт монолитности древнерусского общества в момент его перехода от родоплеменного к государственному строю. Главной причиной распада родоплеменного общества как раз послужила вызванная в нем политическими процессами стратификация. Потому с укоренением самого государства к Х веку в обществе обнаружились и первые форматы социального деления, о которых упоминают все историки.

Действительно, все русские люди той эпохи имели равный социальный статус в общественном управлении, однако выделение социальных групп из массы свободных и равных людей никто не оспаривает. Причин и градаций приводится много, но их общая суть сводится к одному: вплоть до распада Киевской Руси на самостоятельные государства-княжества древнее общество разделялось по принадлежности к одному из элементов государства. К политической надстройке тяготели княжеские династии, дружинное воинство и боярство, к базису – средний люд (купцы) и простолюдины (смерды). Особняком пребывало христианское духовенство, окормляя всех без вмешательства в процессы общественного управления. Все эти социальные прослойки гармонично сосуществовали в едином государстве и выполняли собственную функцию.

Института княжения мы касались неоднократно, обсуждая его с разных сторон. Принимая во внимание его исключительную ориентацию на службу государственно организованному обществу, следует ожидать появления соответствующих его природе социальных форм. Таковыми явились княжеские династии и династические браки. В условиях развивающейся византийско-патриархальной традиции это привело к появлению княжеского слоя – устойчивой социальной группы, общественное предназначение которой заключалось в особом роде деятельности – в княжении, т. е. во властном управлении людьми. Деятельность эта изначально носила преемственный характер, предустановленный благородством происхождения. Любой иной принцип организации высшей прослойки общества в то время был просто немыслим, ведь он точно следовал установкам, доставшимся человеку от родоплеменного быта. Нельзя мгновенно переключить общественное сознание в совершенно незнакомый режим. В этих целях важна плавность хода и преемственность исторических перемен.

Суть государственного служения княжеского сословия заключалась в полной отдаче себя интересам общества. В силу обязанностей, определенных соглашением с народом на управление, все вопросы, касавшиеся обеспечения правопорядка в обществе, относились к компетенции князя. Он не только был вправе их решать, но обязан был это делать. В равной степени такая обязанность общественного служения распространялась на всех потомков князей по мужской линии, ведь они участвовали в удельном соуправлении государством.

Князья правили народом, законодательствовали с ним и судили его по обычаям и представлениям справедливости, взимали и распределяли в общественном интересе подати, обеспечивали защиту от внешних врагов, внутренний правопорядок, занимались общественным устроением (возведением городов, оборонительных укреплений, мостами и дорогами), внешними сношениями и еще много чем.

Со временем даже личная жизнь и семейный быт князей подчинились интересам всего общества. Одной из особых форм такой всеобщей самоотдачи стали династические браки. Их главной целью была организация родственных связей с могущественными соседями или знатными соотечественниками, что способствовало укреплению внешней безопасности и внутреннего единства страны. О благородстве княжеской крови и личных выгодах тогда никто не думал, потому мудрый умом русский народ с пониманием воспринимал примесь иностранного элемента в княжеском сословии.

Для общей цели каждый русский, князь то или простолюдин, жертвовал государству то, что мог. Собственную жизнь, счастье своих близких (выдача русских княжеских девиц замуж за иностранцев предполагала смену веры), долю в имуществе и доходах, нематериальную помощь по силам и возможности. Равным образом дружинное воинство и все боярство служили своему государству оружием и силой, умом и общественным авторитетом.

Дружина, утратив со времен равноапостольного Владимира варяжский стержень (преобладание личных интересов над общественными), помимо бесконечных военных походов во имя безопасности государства, активно пополняла своими представителями княжеское и земское боярство, выполняла различные именные поручения князей, привлекалась к советам, к управлению городами, посольским делам и даже к суду. В отсутствие привычного для нас аппарата органов и должностных лиц трудно представить, как князьям вообще удавалось управлять государством. Однако решение существовало. Со стороны князей эту функцию во многом исполняли дружина и боярство.

Боярство земское, как упоминалось ранее, поддерживало единство публичной власти «снизу», управляя земской общиной во всеобщем интересе. Вместе со своими детьми (боярскими детьми) и примкнувшим дружинным боярством оно превратилось в отдельный слой русского общества, который долгое время нёс служилое тягло по доброй воле, не имея врожденных исключительных прав и привилегий. Можно сказать, что древнерусское боярство, как и дружинное воинство, добровольно несло публичный крест, инициативно участвуя в жизни христианского государства.

На фоне явного служения княжеской и боярской прослоек русскому народу не стоит воспринимать остальное общество государственным балластом, бессмысленным и занятым лишь собственными делами. Иногда эта мысль просматривается в трудах историков. Напротив, народ в массе своей, будь то купец или простолюдин, не хуже лучших людей понимал важность государственной организации быта, сложность управления обществом и сопутствующие тому издержки. Потому делал то, что мог. Платил дань (полюдье) в натуральной и денежной форме, нес иные повинности.

В частности, общины ежегодно передавали князьям и их помощникам (наместникам) меха, товары, скот, деньги при наличии. Все это продавалось на внешних рынках Византии, Каспия, Скандинавии и в других местах за серебро и золото, которое шло на содержание княжеских столов, дружин, военные и общегосударственные нужды. Попутно земщина несла тягло повоза, поплужного, обеспечивала иное содержание. Купцы платили перевоз, мыт, гостиные. Существовала добровольная десятина на церковные нужды, платились судебные пошлины. Все понимали, что лучше платить своим, чем кормить чужих. При справедливости сбора дани никто в земщине не противился княжеской власти. Справедливость же определялась уговорами князей и веча. В трудные времена земщина инициативно оказывала не только бо́льшую материальную поддержку надстройке, но и выставляя от себя городовые полки и народное ополчение.

Несмотря на сложившуюся к началу XI века систему социального разделения, завязанную на служении государству, Киевская Русь еще не знала замкнутой сословной системы. Существовала возможность межсословного перехода, хотя общественная стратификация постепенно обретала наследственные черты. Они проявлялись в том, что сословные права беспрепятственно передавались потомкам, а сами сословия старались не смешиваться. В обществе возобладал принцип благородства происхождения.

Вместе с тем такие перемены в общественном сознании не привели древнерусское общество к состоянию всеобщей борьбы, оно по-прежнему ощущало политическое единство, выстраивая отношения с княжеской надстройкой на принципе двоевластия.

Сверх того, только благодаря всеобщему пониманию важности политического единства, осознанию нарождающимися сословиями своего места в публичной организации быта выстояла древнерусская государственность. Укоренившись в своем развитии, она предопределила дальнейшую эволюцию всей нашей цивилизации. Потому не следует искать в отношениях первых сословий элементы преобладания личных интересов над общественными, рассуждать о внутренней борьбе за власть и материальный статус. Взгляды марксизма и западного либерализма на историю тут неуместны. Русский народ, опираясь на собственную социальную структуру, вопреки утверждениям о природной корысти и политическом эгоизме людей строил государство по собственным лекалам, далеким от современных представлений. Он знал, что «Царство, разделенное в себе» (Мф.12:25), непременно разрушится, потому всеми силами стремился сохранить свое единство. На нем и устояло Древнерусское государство, спасаясь от внутреннего раскола.

Поземельные отношения и публичная власть

До сего момента единство русского народа воспринималось нами больше в политическом смысле, однако следует помнить, что у каждой публичной формы организации общества всегда присутствует материальная основа. Экономика публичной власти не менее важна, чем закон и правительственный аппарат, потому невозможно игнорировать телесную жизнь даже в присутствии великой идеи. Служба народу не отменяет обязательств человека перед близкими. Всецело отдаваясь общим интересам, служивый нуждается в поддержке народа. Такая двусторонняя связь могла возникнуть лишь на взаимной, а часто и возмездной основе.

Учитывая специфику общественного хозяйства, слаборазвитость княжеской и земской казны, возмездность службы не могла гарантироваться деньгами. В то время они были ограничены в ходу и составляли лишь малую часть хозяйственного оборота. Большую ценность для общественного сознания составляли земельные наделы как средство существования. В условиях натуральной экономики они являлись основным источником доходов. Земли было много, и по большей части она не имела собственников. Потому мысль о ее постепенном запуске в оборот в интересах государства была совершенно естественна. Такого пути придерживались все государственно организованные народы, включая русский.

В этой связи поземельные отношения и публичная власть сочетались в Древнерусском государстве исключительно в фарватере идеи всеобщей службы народу. Эта связь материального и идеального вытекала из частноправовых и публично-правовых отношений.

Частноправовой способ предрешил появление власти лучших людей в земщине. Опираясь на наследственные владения, доставшиеся со времен родоплеменной организации быта, огнищане-землевладельцы превратились в наиболее влиятельных людей земщины. Именно наличие земли лежало в основе их высокого социально статуса в сравнении с простыми людьми, обрабатывавшими родовые наделы в режиме общего пользования. В большинстве своем из огнищан и возникло земское дворянство, представлявшее в нашем понимании муниципальную власть. Эта власть «снизу» не противополагала себя земщине, но добровольно служила ей на общественных началах, пользуясь искренним уважением купечества и обычных граждан. В доказательство признания народом важной роли местного боярства историки приводят факты наделения земщиной своих лучших людей за службу земельными наделами в собственность, особенно если таковые были утрачены боярином¹⁸. Все потому, что общественное сознание тех лет не видело земским боярином безземельного человека.

Второй способ обретения земли был связан с княжеской (государевой) службой. Его происхождение вытекало из самого института удельного княжения, олицетворявшего собой первичное разделение русских земель между княжескими потомками для собственного содержания. И если для самих князей такой способ сохранял частноправовой элемент, то для их официальных помощников (дружины и боярства) обнаруживал публично-правовую природу. Рюриковичи делили землю княжества в порядке отцовского наследия, служилый люд получал наделы для содержания в качестве публичного вознаграждения.

В этом смысле поземельная собственность, возникшая со службой государству, не только окончательно привела общество к полной оседлости, она положила конец захватному земледелию и всему родоплеменному укладу. Земщина более не являлась полновластным владельцем земли. В этом вопросе ее потеснила княжеская власть.

Земельный фонд княжества никогда не смешивался с наследственными уделами князей. Как представители народа, они считали своим правом распоряжаться всей необработанной землей в границах княжества, участками, отведенными для обустройства поселений, доставшимися в режиме выморочного имущества или переданными в казну земщиной для государственных нужд. Это были земли государственные, которыми князь распоряжался по своему усмотрению, но в общем интересе. По возможности для получения доходов они обрабатывались трудом пленных, холопов, закупов, наймитов и смердов. Доходы также шли в княжескую казну на государственные нужды. Именно из государственных земель с X века и стали выделяться наделы княжескому окружению в собственность или на время службы в качестве вознаграждения и источника существования. Так появился альтернативный деньгам механизм содержания служилых прослоек, который еще в большей степени связал князей и земство (надстройку и базис) в единое целое.

Земля стала естественной платформой коммуникации всех элементов развивающегося государства. Обширность территории обеспечивала русским людям достаточное жизненное пространство, которого так не хватало европейским народам. За этот подарок мы должны вечно благодарить первых Рюриковичей, которые в удобный исторический момент, задвинув на второй план собственное благополучие, занимались собиранием русских земель. Их нам хватило с избытком и для генерации собственной культуры, и для построения собственной цивилизации. Русская цивилизация там, где слышна русская речь, бытует русский уклад, живет русская идея мирного сосуществования свободных и равных людей. У нее нет геодезических границ, ее пространственными рубежами является русское общественное сознание.

По этой причине дарованные князем вотчины как форма раздела земли между русским народом не встретили отторжения в общественном сознании. Они гармонично вписались в общую вотчинную систему, составив экономическую основу служилых сословий. Этим решением княжеская власть «сверху» усовершенствовала поземельные отношения Древней Руси, употребив столь мощный материальный актив в интересах всего государства. На этой почве в Киевской Руси возникли институты раздачи земель за службу и кормления, которые в видоизмененном состоянии просуществовали у нас вплоть до начала ХIХ века.

Институты раздачи земель за службу и кормления

Раздача земель за службу в Древнерусском государстве не носила обязательного характера и существовала исключительно волей князей. Нормативов земельного жалования не знали, бремя обработки ложилось на землепреобретателя. Конечно, многие княжеские дружинники и бояре имели собственных рабов и холопов, могли пригласить для обработки закупов, наймитов и смердов, но совмещать службу с хозяйственной деятельностью было сложно. Потому со временем многие из них оставались в земщинах, растворяясь в местном боярстве, некоторые вообще бросали свои наделы, следуя за князем по службе. Возник двусторонний социальный лифт. Земские бояре поступали на службу князю, княжеские оседали в земствах. С XII века у княжеского окружения появилась возможность обращать служебные наделы в родовые имения, которые сохранялись даже в случае перехода на службу к другому князю.

Кормление – еще одна форма общественной поддержки служилой прослойки. Выражалась в натуральном содержании населением княжеского окружения во время государевой службы. Поначалу эпизодическое, со временем кормление получило постоянный характер и нормативное закрепление. Княжеские наместники, волостели, тиуны, вирники, строители городов и иные категории служащих обеспечивались продуктами питания, кровом, кормом для лошадей, деньгами от судебных пошлин, клеймения и продажи скота, мытных доходов и т. п. В целом такое разделение материальной нагрузки по содержанию публичного аппарата между князем и народом соответствовало духу времени, ведь система государственного управления тогда не знала должностных табелей, бюджетных правил и казначейских механизмов, всеобщих денежных эквивалентов и прочих атрибутов современной жизни. Не было смысла перекладывать хлеб, овес и молоко из одного княжеского кармана в другой. Натуральность хозяйства и простота государственного управления соответствовали тем историческим формам публичной власти и распределения общественного продукта, которые мы находим в нашей истории.

Изучая политический компонент Древнерусского государства, мы постоянно ищем его материальную опору. Это не привычная дань вездесущему материализму, признание его вульгарных утверждений об экономической предопределенности политической системы. Такой прием позволяет нам уяснить истинные причины социальной стратификации древнерусского общества и исторические формы, в которых она проявилась в реальности. Утверждая о существовании земской общины с ее общим пользованием землей, справедливости ради мы должны упомянуть формы экономической самоорганизации надстройки, а также стоящего особняком духовного сословия.

Вотчина: княжеская, боярская и монастырская

Как упоминалось, княжеская вотчина представляла собой частноправовую форму отцовского наследия, объединявшую в себе не только публичную власть, но и вполне материальные форматы движимого и недвижимого имущества.

Личное недвижимое имущество князя составляло его отчину – особый институт земельного владения, урегулированный правом. Она приобреталась князьями всеми гражданскими способами. Поступала с наследством, покупалась лично, окультуривалась из невозделанных земель княжескими людьми. Первые упоминания об отчинах датируются серединой Х века. Например, они появились Вышгороде, селах Ольжицы и Будутино, а с ХI века во множестве поселений по р. Рось и в других местах. Со временем в русском языке отчина трансформировалась в вотчину.

В своей вотчине князь жил вместе с семьей и окружением. Обрабатывалась она собственными людьми (рабами, холопами, закупами и наймитами), управлялась непосредственно князем или его тиунами. Наместникам и волостелям княжеские владения никогда не подчинялись.

Что касается юридической судьбы княжеских имений, то они достаточно быстро приобрели статус родовых и наследовались по старшинству представителями мужского княжеского рода. Дарить, отчуждать, закладывать и завещать княжеские вотчины не допускалось. Тем не менее известны случаи пожертвований князьями собственных земель церкви.

Боярская вотчина имела двойственную природу происхождения. Как упоминалось выше, земли земскому боярину доставались теми же правовыми способами, что и князю, т. е. поступали с наследственной массой и приобретались лично. Также они доставались ему в качестве дара за службу земству или князю. Княжеские бояре чаще получали наделы от князя (дарованные имения) или покупали их сами. Как и княжеская, боярская вотчина со временем обрела статус родового имения, но могла наследоваться боярскими детьми не только по мужской, но и по женской линии. В отличие от княжеской земли боярская продавалась, обменивалась и закладывалась без ограничений.

Обработка боярских земель осуществлялась по той же схеме, что и княжеские имения.

Во второй половине X века появилась монастырская вотчина, которая развилась на почве различных иммунитетов и привилегий христианского духовенства Руси. Считается, что первым даром церкви стало с. Будутино, переданное самой княгиней Ольгой. В последующем любой свободный человек был вправе передать церкви или монастырю в качестве вклада собственный надел. Чаще других такие благотворительные взносы совершались состоятельными людьми, князьями и боярами. Эти приобретения официально оформлялись жалованными грамотами, в которых указывались границы наделов и поселенцы, участвующие в их обработке.

Помимо дарения, духовенство приобретало земли всеми иными допустимыми способами. Покупало, наследовало, брало закладом. По общему правилу монастырские вотчины податей не платили, управлялись духовенством самостоятельно, включая отправление суда (кроме уголовных дел).

В дотатарскую эпоху боголюбивые князья передавали церкви не только землю, но и владельческие права над городами и погостами, населенными податными людьми. С момента такой передачи подати поступали в церковную казну.

Дарованные земли широко использовались духовенством для строительства церквей и обустройства монастырей, их содержания, миссионерской и благотворительной деятельности.

Упомянутые вотчины вместе с земскими (общинными) наделами представляли весь спектр землепользователей Древней Руси, который соответствовал ее раннему сословному делению. Частная и общинная поземельная собственность была экономической основой русской государственности, обеспечившей ее выживание и дальнейшее развитие. Нельзя сказать, что она явилась плодом русской общественной мысли, но в окружении соседей, пораженных феодализмом, наши предки не знали взаимной вражды, вызванной нехваткой земельного ресурса. Его достаток позволил считать Русь, а затем и Россию, истинно крестьянской страной. У нас было чем заняться, что обрабатывать. Земля всегда являлась главным пространственным достоянием русской государственности. Потому и сложилось древнее предание о том, что Русская земля всегда дает своему народу силу, а у чужих народов ее забирает.

Личная и имущественная свобода сословий

Как упоминалось выше, население Древней Руси обладало полной личной свободой с догосударственных времен. Обычаями и законами она не ограничивалась. Отношения человека с земщиной были особые. Зависимость людей от общины не затрагивала их личной свободы, но при этом регулировала ее в режиме коллективных отношений, подчиненных устоявшимся (обязательным) правилам поведения. Обычаи запрещали удерживать в неволе свободного человека любого сословия, ограничивать в общедозволенных действиях.

Это проявлялось в конкретных формах. Дружинники и бояре поступали на службу князю и покидали ее исключительно по собственному желанию. Сельское население было вправе переселяться в города, а посадское в села. Купцы перемещались между уделами и свободно покидали территорию государства по торговым делам. Не существовало какого-либо прикрепления населения к земле и к поселениям. Движение народа внутри государства определялось скорее занятиями людей.

Свобода участия взрослого населения и равенство голоса людей в народных собраниях никак не ограничивались и вытекали из древних обычаев. Урезать их никто не пытался, ни силой, ни введением института политических представителей. Больше того, они простирались и на отношения между формирующимися сословиями. Любой простолюдин мог обратиться напрямую к князю или его представителю по делам публичного характера (жалобам, суду, о помощи) или отстаивать свои законные права в порядке самозащиты.

Другим проявлением личной независимости русского человека того времени можно считать свободу вероисповедания. Несмотря на всеобщность крещения населения Киевской Руси, люди, продолжавшие придерживаться языческой веры, не преследовались. Религиозных чисток не было. По крайней мере, летописи об этом не упоминают, а факты языческих богослужений, встречавшихся на территории нашей страны и в более поздние времена, подтверждают давнюю славянскую традицию веротерпимости.

Не отмечалось стеснений личной свободы в семейных и родовых отношениях. С дохристианских времен почитались добровольные браки, хотя в отдельных местах присутствовал институт умыкания невест. С принятием христианства он практически исчез. Дети, достигшие социальной зрелости (мужского пола к 15 годам, женского – к 12) и вступившие в брак, выходили из подчинения родителей и вели самостоятельную жизнь во всех отношениях. Указанные возрастные границы укоренились в русском обществе с христианством, проникнув к нам их византийских законов, хотя в языческую эпоху браки заключались и в более раннем возрасте.

Во всех иных сферах общественной жизни люди пребывали в естественном (родовом) состоянии. Потому можно сказать, что общинный порядок был предтечей публичного правопорядка, со временем сложившегося в государстве.

Помимо свободных людей, в Древней Руси существовало и несвободное население, которое пребывало de jure вне русского общества и не составляло самостоятельного сословия. Историки относят к нему рабов, в последующем превратившихся в холопов, а также ролейных и простых закупов.

Основаниями рабства считались: плен, покупка раба, а также добровольное обращение свободного человека при свидетелях с его молчаливого согласия, рождение от раба, брак с рабою без договора о собственной свободе, принятие должности тиуна или ключника без договора со своим господином. Рабы воспринимались живой собственностью с особым правовым режимом. Владелец мог убить раба, продать, заложить, отдать кредитору и т. п. При этом никто не имел права вмешиваться в отношения раба с хозяином. Однако и хозяин отвечал за действия своего живого имущества: возвращал за него сторонние долги, полученные как «свободным» человеком; выполнял за него поручительство; отвечал за преступные действия в бегах и т. д. На том же основании хозяин владел всем семейством раба.

Ролейные закупы пребывали в полурабском состоянии. Заключая с землевладельцами договоры на обработку земли и уплату за нее натурой или деньгами, они получали от хозяина не только право селиться на его землях, но и кров, орудия труда, пропитание и т. п. Все полученное ролейный закуп обязывался вернуть в размерах и в сроки по условиям договора. В случае побега без расчета или воровства он обращался в полное рабство. Правовое положение закупа предусматривало возможность его возврата к свободному состоянию. Он мог выплатить долг или обрести свободу в момент продажи другому хозяину (в этом случае продавец лишался полученных денег, а закуп освобождался).

Простые закупы также служили своему хозяину за денежные и натуральные авансы, но были вправе свободно перейти к другому господину, вернув полученную ссуду.

В целом присутствие в Древней Руси и особое положение несвободных людей соответствовали духу того времени. Все человечество жило в похожем режиме сосуществования свободных людей и живой собственности, предав порядок регулирования их отношений праву. Рабство вместе с иными формами социальной несвободы существовало исключительно в публично-правовой форме, никаких естественных причин к его возникновению не было, ни физических, ни интеллектуальных. В качестве нормы социального общежития оно повсеместно признавалось допустимым на уровне общественного сознания той эпохи. Сами рабы свое положение вне общества свободных считали законным. Свобода для них отсутствовала практически во всех нерелигиозных значениях. В свою очередь, христианская церковь и иные религии смотрели на институт рабства глазами своего общества, потому предъявлять к ним современные требования высокой морали некорректно.

Имущественная свобода древнерусских сословий соответствовала их социальному статусу и материальным возможностям. Движимым имением владельцы распоряжались собственной волей всеми доступными гражданско-правовыми способами, в отношении недвижимости имелись некоторые ограничения. В частности, в начальный период дочерей ограничивали в приеме недвижимого наследства, особенно при наличии сонаследников мужского пола. Их имущественное положение компенсировалось братской опекой-содержанием. Тому имелось практическое объяснение. По обыкновению тех лет существовало правило сохранять имущество в родовом владении. Замужество девиц его нарушало.

Имущество смерда, не имевшего сыновей-наследников, поступало князю, выделявшему из наследственной массы часть на содержание дочерей умершего.

Также и вдовы наследодателей управляли имуществом детей-наследников до их самостоятельной жизни либо получали от князя часть имения покойного супруга «на прожиток», но лишь до последующего замужества.

Были свои юридические нюансы ограничения имущественных прав неродных наследников, незаконнорожденных, отчимов и мачех, о которых упоминает «Русская Правда».

В целом можно утверждать, что имущественная свобода людей в Древней Руси полностью соответствовала экономическим основам государства того времени, общинному строю земств и во многом сохранившимся обычаям родоплеменного имущественного оборота. Кратко дополнить их можно двумя принципами-положениями:

1. Имущественная свобода населения сельской и городской земщины ограничивалась податным тяглом.

2. Князья, дружина и бояре вместо податей несли государственную службу, правовой возможности самоуправства в отношении имущества свободных людей не имели.

Предания и обычаи в системе права Киевской Руси

Первое, с чем встречается историк в письменных памятниках, – прямое указание на тот факт, что древнерусская система права, возникшая вместе с нашей государственностью, имела своими источниками уже сложившиеся со времен родоплеменного строя обычаи и предания. В этом смысле обычное право, зародившееся в глубинах самого общества и укоренившееся в его догосударственном сознании, почти в неизменном виде перешло на службу государству. В отличие от западноевропейских народов, получивших в довесок к своим традициям развитое римское право, русские славяне руководствовались собственным жизненным опытом, положив его в основу регулирования общественных отношений.

Второе. Система права общества всегда коррелирует с уровнем развития общественного сознания, формой самоопределения и способом самоорганизации народа. Провести полную рецепцию римского или иного другого права в раннегосударственное образование русских славян было невозможно. Чужая регулятивная система получила бы общественный отпор. Соответственно, в Киевской Руси не сложились бы ни правовая идеология, ни даже адекватное правосознание. Тяжело признавать обязательным то, что чуждо людскому мировоззрению, мешает привычному укладу жизни. Поход в суд за справедливостью показался бы бесполезным.

По этой объективной причине на начальном этапе древнерусское право имело вполне самобытную природу, отражавшую его социоцентристское понимание. Для русских право всегда воспринималось жизненной необходимостью, отстаивающей возможности не только каждого человека, но и всей общины, всего народа. Русский человек никогда не противопоставлял себя окружающему обществу, наоборот, искал в нем поддержки и защиты. Потому обычное право начального периода имело общественное лицо, т. е. увязывало каждого человека с его коллективно-общественным статусом, указывая на государственную, племенную или сословную принадлежность.

Мы помним, каким именем назвался Олег в договорах с греками – Великим князем всех русских людей. Более поздние правовые источники изобилуют племенными, сословными и должностными привязками. В памятниках русского права той эпохи мы встречаем упоминания о русинах, словенах, варягах и колбягах, князьях, боярах и смердах, посадниках, тиунах и вирниках и много чего еще. Неудивительно, ведь формы самоопределения и способы самоорганизации общества всегда оставляют отпечатки и в праве.

Третье. Древнерусская система права включала в себя элементы преданий. В дохристианскую эпоху при отсутствии письменности в форме устных преданий хранились княжеские распоряжения и судебные решения. Аналогичным образом церковное право русских нередко руководствовалось древними преданиями, например о благородном происхождении государственных деятелей, или библейскими обоснованиями публичных, церковных и семейных институтов. Священные предания укрепляли общественный строй с не меньшей эффективностью, чем сами обычаи. Потому до сих пор актуален вопрос об их первородстве. Часто именно предание (как авторитетное правило жизни) порождало обычай (обязательный образец поведения). Например, в дохристианской Руси многоженство считалось приемлемой практикой, которую апостольское предание искоренило полностью, как противоречащее христианской морали. По той же причине исчезли кровная месть и принцип талиона, взамен которых право пополнилось запретами на брачную полигамию, проливание безвинной крови и механизмом имущественного возмещения. Столь исторически обоснованная компиляция преданий и обычаев придавала древним правовым установками моральный фундамент. Давно известно, что нет авторитетнее права, чем то, которое подкреплено общественной моралью.

В Киевской Руси, помимо преданий и обычаев, лежавших в основании регулирования общественных отношений, особое значение обрели княжеские грамоты и первый свод общих законов – «Русская Правда».

Княжеская грамота – источник индивидуального регулирования общественных отношений

Все вышеупомянутые правовые метаморфозы положительно сказались на укреплении политического уклада древнерусского общества. В частности, они способствовали значительному усовершенствованию института княжеской власти. Устность и произвол княжеского управления заместились законным единообразием и документарной формой властных решений, повысилась культура государственного управления. Когда-то князь Олег требовал от ненадежных греков письменного закрепления договоренностей народов, к Х веку такой подход повсеместно возобладал на Руси в княжеской грамоте. При этом можно не сомневаться, что институт письменного управления посредством грамот проник на Русь из Византии. Там хождение документов такого рода считалось давним обыкновением.

Учитывая специфику двоевластии князя и веча в Древней Руси, грамота как письменный документ и источник индивидуального регулирования общественных отношений вместе с «рядами» (договорами на княжение) нашла широкое применение.

Среди них историки особо выделяют так называемые княжеские уставы, получившие распространение в X–XII веках. В форме уставной грамоты они содержали княжеские решения (веления), определявшие пределы церковной юрисдикции, источники содержания митрополии и кафедр, режим действия отдельных норм на определенных территориях в отношении конкретных субъектов.

Известным примером служит Устав князя Владимира о церковных судах и десятинах, согласно которому в материальное обеспечение Десятинной церкви в Киеве отчислялась часть средств из княжеской казны от судебных и торговых пошлин, устанавливался церковный суд над духовенством, монахами и членами церковного причта. В последующем князь Ярослав развил эти положения в собственном Уставе о церковных судах (середина XI века), подобно которому многие удельные князья также неоднократно уточняли статус близких себе церквей и монастырей. Ростислав Мстиславович в 1136 году в отношении храма Богородицы, Святослав Ольгович в 1137 году – церкви св. Софии и т. д.

Между тем уставные грамоты князей касались не только церковных, но и мирских дел. В 1019 году Ярослав Мудрый выдал уставную грамоту новгородцам о податных привилегиях за помощь в походе на Киев, которую сам и отменил в 1035 году аналогичной грамотой, восстановив дань. Похожим образом в 1173 году Владимир Мономах уставной грамотой ограничил произвол ростовщиков. Мы не задаемся целью подробного анализа всех княжеских уставных грамот, констатируя сам факт их индивидуальности в применении и нормативности, свойственной законодательному акту.

Упоминаются также жалованные и вкладные грамоты князей, разделяемые по предмету правового регулирования на вотчинные, предоставлявшие льготы и привилегии и т. п. Суть их в удостоверении особых имущественных и неимущественных притязаний управомоченных субъектов.

Княжеское присутствие в грамотах, регулирующих публичные отношения, просматривается и в вечевых приговорах, составленных вечевыми дьяками от имени всех участников народных собраний, скреплявших указанные документы своими подписями. Такие решения встречались в практике вольных городов Древней Руси (Новгороде и Пскове).

Позднее, с XIII века, появились духовные грамоты, содержавшие распоряжения князей к окружению в случае смерти. Как правило, в этих грамотах упоминались преемники во власти и в имуществе, отражались политические наставления потомкам. По сути, духовные грамоты формировали институт политического правопреемства, необходимого для устойчивого существования государства и государственности.

Вероятно, в дотатарскую эпоху существовали и другие письменные формы княжеской документации, касавшиеся управления государством, но они скорее носили характер индивидуального правоприменения. В древнерусском праве, не знавшем кодификации до Ярослава Мудрого, княжеские грамоты имели значение учредительных источников, определявших порядок в отдельных сферах публичного управления обществом. Ярослав Мудрый дополнил их другим общегосударственным нормативным началом, известным нам как «Русская Правда».

«Русская Правда»

Для нас она представляется древнейшим памятником русского права, содержащим в себе обязательные для всех нормы-предписания.

Сразу оговоримся: первоначальной редакции «Правды» не сохранилось. Потому потомкам она досталась в виде кратких и пространных списков, упоминаемых в различных летописях. Эти списки различаются хронологическим и систематическим распределением внутреннего содержания.

Хронологический свод «Русской Правды» представлен древним слоем – 18 статьями Устава Ярослава Мудрого (около 1016 года), а также поздними включениями – 25 статьями времен его сыновей Изяслава, Всеволода и Святослава (около 1070–1072 годов).

«Древняя Правда» содержала уставы об убийствах, увечьях, побоях, воровстве, бегстве зависимых людей и, отчасти, о процессе разбирательств. «Правда Ярославичей» концентрировалась на правовом положении хозяйства и приближенных князей, денежных штрафах, отмене кровной мести, отдельных наказаниях за преступления. При ней же появились племенная и сословная привязки правовых норм, усовершенствован институт самозащиты. Помимо прежнего самоуправного возврата вещей и мщения преступнику, самозащиту дополнили расправой над виновным на месте преступления (самосудом).

Считается, что если «Древняя Правда» обобщила в себе предания и обычаи, то «Правда Ярославичей» представляла собой нормативный свод княжеских уставов, возникших из судебной практики. Вполне возможно, ведь в те времена, как мы уже уточняли, князья судили и законодательствовали наравне с вечем, руководствуясь собственными соображениями об устройстве общественного порядка. Да и сама трактовка княжеского устава не всегда понимала под собой изначально правотворческий акт. Нередко княжеский приговор по частному делу, изложенный в письменной форме, полагался уставом, т. е. прецедентом на будущее.

В сравнении с древними обычаями «Русская Правда» предстает нам подобием современного кодифицированного акта, по форме и содержанию соответствующего аналогичным источникам права западных народов. Примерно в таком виде существовала «Салическая Правда» франков, «Вестготская Правда» и еще множество древних варварских правд-кодексов.

Особенностью всех древних правд считается слабое процессуальное нормирование судебной власти, а то и вовсе отсутствие упоминаний о нем. В «Русской Правде» суд также упоминается без подробностей судоустройства и судопроизводства, как некая инстанция, в которой заинтересованное лицо ищет справедливого возмещения убытков. В этом случае можно говорить о том, что публичный элемент суда теряется на фоне процессуальной самостоятельности заинтересованного лица. Пострадавший инициативно приводит виновного, ищет свидетелей, опознает похищенное, берет свое, мстит, взыскивает долг и т. п. Сегодня все эти действия ближе к гражданско-правовым отношениям. В те времена они в равной степени применялись и в уголовном преследовании.

Другим своеобразием древних правд считается коллективная ответственность общин за преступления своих общников. В «Русской Правде» Ярославичи предусмотрели по этому поводу уплату вервью дикой виры, а также возможность коллективного розыска общиной виновного лица. Потому можно утверждать, что принцип личной ответственности за виновное деяние, принимаемый нами юридической аксиомой современности, во времена Киевской Руси еще не имел официального признания.

Учитывая эти особенности, «Русскую Правду» справедливо считать первым отечественным судебником, содержание которого с течением времени дополнялось и уточнялось в зависимости от перемены социально-исторических условий. Она использовалась в практике до 1497 года, т. е. до момента появления Судебника Ивана III. Отдельные положения «Правды» включались в нормативные акты общего характера и в более позднее время.

Княжеский и посадский суд

Затронув проблему соотношения княжеских уставов и судебной практики, мы приблизились к вопросу об особенностях княжеского и посадского суда, без всяких сомнений представлявших собой ключевой элемент древнерусской правовой системы. Публичный порядок в государстве требовал суда, суд творила верховная власть. В зависимости от удела и способа самоорганизации народа на местах, существовали суды княжеские или смешанные (княжеско-посадские). В сельских общинах судили волостели. В кратком виде принцип отправления суда можно сформулировать так: там, где осуществлялось исключительно княжеское правление, судил князь или его представитель (наместник), где существовали выборные народом должности (посадники), князь судил вместе с представителями городской земщины.

Княжеские суды действовали в большинстве удельных земель и осуществлялись непосредственно князьями или их наместниками. Иногда, особенно в X – начале XI века, суды поручались опытным представителям дружины и княжеским боярам.

Компетенция княжеского суда определялась положениями «Русской Правды». Например, по делам о кражах холопами, при явке со следами побоев на княжий двор, конокрадстве, задержании вора-убийцы на месте преступления, жалобам закупов на господина, в случаях изгнания и т. д.

Судил князь на княжьем дворе или наместник на своем подворье, налагая наказание по «Правде» и справедливости. Разбирались очно при активном содействии истца. Решения не оспаривались, так как в судебных правах князь и его наместник считались равными. По этому основанию их постановления можно рассматривать судебными прецедентами, которые не только предопределяли практику в этой сфере, но со временем ложились в основание норм пространной «Русской Правды».

Процессуальных норм отправления княжеских судов, да и всех остальных, в Киевской Руси, в нашем понимании, не существовало. Просматривались элементы подготовки дел к рассмотрению (свод и гонение), которые в основном опирались на материальные нормы и бытовые процедуры. Процессы по уголовным и гражданским делам носили состязательный характер. В отдельных случаях (при отсутствии свидетелей) участниками приносилась присяга, а по серьезным делам проводилось испытание водой и железом («Суд Божий»). Помимо свидетельских показаний, принимались во внимание письменные документы, поличное (найденные вещи) и т. п.

Процесс разбирательства шел в устной форме, но решение выносилось письменно. За его выдачу взималась княжеская пошлина. Решения исполнялись княжескими людьми или представителями земщины.

Посадский суд, точнее княжеско-посадский, был устроен более сложно по тому основанию, что предполагал участие выборных представителей городской земщины (посадника, иногда определенного числа граждан) или всего народа на вече. Юрисдикция была та же: годовщина, татьба, бой, грабеж и разбой.

Учитывая распространенность института посадничества (в Тмутаракани, Торческе, Червени, Муроме и во многих других местах), смешанный суд князя и земщины представлял собой два неразрывных начала верховной власти. Принцип взаимодействия был прост: князь и посадник не могли судить друг без друга. В большинстве случаев такая установка имела основанием письменную скрепу в «ряду» (упоминалась в договоре с князем на управление). Не имеет значения, что в разные времена великокняжеский стол направлял посадника для утверждения народом через выборы либо сам князь признавал избранного посадника одновременно своим наместником в городе, народный представитель при любых обстоятельствах отстаивал интересы земщины.

Посадник докладывал судебные дела, правил процессом рассмотрения, судил, наблюдал за справедливостью наказания, организовывал исполнение решений. Особо процессуальная роль посадника проявлялась в тех случаях, когда народ сам судил преступников на вече. В Новгороде вечевыми приговорами преступники нередко изгонялись из городских владений, подвергались смертной казни на вече или топились в р. Волхов. Их имущество могло быть разграблено, а жилице разрушено. Со стороны земства за всем присматривал посадник. Это была его прямая обязанность.

Также в отдельных новгородских летописях упоминается процедура извода (досудебного исследования), которая выражалась в призвании тяжущимися сторонами граждан на помощь суду. По шести человек с каждой стороны. При исследовании обстоятельств и до вынесения судебного постановления ими принималось собственное решение о правоте одной из сторон, которое могло быть обжаловано.

В остальном, с процессуальной и материальной стороны, судебные процессы походили на княжеские суды.

При рассмотрении судебной системы Древней Руси следует учитывать изъятия из светской юрисдикции дел в отношении церковных людей. Уважение русских князей к христианской церкви выражалось на практике не только в материальной поддержке ее имения, но и в обустройстве ее общежития на началах самоуправления. Известно, что в начале XI века к судебной юрисдикции церкви были отнесены: духовенство, монашество, миряне, прислуживающие в церкви, а также опекаемые ею вдовы, калеки и освобожденные по завещанию. Тем самым церковь включалась в государственные процессы, выходя за границы религиозного прозелитизма в сферу общественного управления. Князья делились с ней властью. Исторические причины такового раздела просматривались в самой сословной стратификации общества, в признании обществом социальной значимости церкви в жизни государственно организованного народа.

Таким образом, в период с IX по XII век Древнерусское государство-княжество состоялось как самостоятельная и самобытная форма политической организации единого русского славянства. В нем отчетливо просматривались базис и надстройка, присутствовали обязательные для политической организации общества публичная власть и право (закон). В этом смысле мы ничем не отличались от иных государств Запада и Востока, за исключением собственной социальной структуры (формы общественного самоопределения) и особенностей публичного управления (способа самоорганизации). Однако история не знает неизменных общественных форм. Социальная диалектика неумолима. Изменение исторических условий в равной степени влияет на базис и надстройку любого государства, их отношения. Древнерусское государство не стало исключением. Разделившись само в себе, оно пало, несмотря на былую духовную и материальную мощь.

Падение Древней Руси под влиянием внешних и внутренних причин

Распад союзного Древнерусского государства, три с половиной столетия пребывавшего во владении Рюриковичей, начался задолго до прихода монголов. Внешняя сила лишь исполнила исторический приговор, вынесенный себе самой родовой княжеской надстройкой. Она разрушила государство собственными руками, погрузившись в бесконечную борьбу за власть и удельное наследство. Делала это долго и целенаправленно, разными способами и по многим причинам. Они же сводятся к одному общему основанию – частноправовому характеру княжеской власти, природа которой в разных исторических условиях проявилась с противоположным знаком.

В период создания единого Русского государства власть единственной династии сыграла консолидирующую для славян роль. Пока Рюриковичей было немного и они признавали роль старшего в роду, славянское государство воспринималось семейным политическим предприятием, функционирующим в режиме удельного соуправления. Такая архитектура надстройки лишь укрепляла политическую целостность народа. Но как только князья размножились и, вступив в отцовское наследие, превратились в дееспособных государей, они стали посматривать друг на друга как на потенциальных конкурентов во власти, а на уделы как на личную собственность.

В условиях сложнейшей системы столонаследия и старшинства Великого княжества Киевского, смена представлений Рюриковичей о власти и наследстве ввергла Русь в бесконечную череду княжеских междоусобиц. Иногда они носили характер бескровных споров, но по большей части оканчивались вооруженными конфликтами и изгнанием сородичей из городов и уделов.

В X веке случилось первое родственное столкновение князей. Сыновья Святослава Игоревича Ярополк и Олег, не поделив отцовский стол, вступили в войну. Олег погиб, его сводный брат Владимир отомстил старшему Ярополку. Погубив брата, Владимир занял великокняжеский стол, принял христианство и запомнился нам Крестителем Руси. Мы не умаляем достоинств и заслуг князя Владимира перед страной, но нужно помнить, что при нем частноправовая природа княжеской власти показала свою обратную сторону. Из созидающей государство силы она превратилась в орудие его разрушения.

Последующие разделы удельных земель между потомками Рюрика, достигшими политической зрелости, вконец измельчили княжества. Борьба за столы, города и отчины превратилась в рутину родственных отношений. Бились друг с другом все, братья с братьями, дяди с племянниками. Известный историк права А. Рейц приводит множество примеров княжеских междоусобиц¹⁹. Возникает ощущение, что они шли непрерывно, во многих местах и при большом числе участников, подталкивая надстройку к самоуничтожению. Страдал не столько базис (ему было безразлично, кому платить дань), сколько целостность самого княжеского государственного союза. В своих разбирательствах князья доходили порой до призвания на помощь внешних сил. Как следствие, в 1018 году в Киеве побывали поляки во главе с Болеславом I, а в 1188 году в Галиче король Бела III с венграми. Известны и другие случаи. Тогда русским князьям вместе с народом удалось вернуть под свою юрисдикцию указанные территории, но это был первый признак приближающейся катастрофы политической надстройки. Она перерождалась, отвергая принцип соуправления равных по происхождению и закону и склоняясь к разделу союзного государства-княжества.

Внутренние династические споры вылились не только в борьбу за самостоятельность уделов (в этом смысле русские князья признавались политически дееспособными), но и в тяжбу за передел чужого наследства. Частный мотив пересилил политические интересы общества, превратился в главную угрозу его единству. Это не привело общество к внутреннему (классовому) противостоянию, как заявляли марксисты, но означало глобальный кризис всей частноправовой системы публичного управления. Частный взгляд на власть не покидал пределов княжеского сословия. Оно истребляло себя самостоятельно и сознательно, а вместе с собой и всю Киевскую Русь. Внешние силы (печенеги, половцы, поляки и иные захватчики) постоянно пытались использовать распри русских князей, захватывая территории Киевской Руси и разоряя ее.

Осознавая губительность родственной междоусобицы, князья пытались прекратить ее в традициях взаимных соглашений. В 1097 году Любечский съезд шести князей признал принцип «владения отчиной». За князьями сохранялось право единоличного владения землями, принадлежавшими их отцам. Пусть этот съезд, как, впрочем, и остальные, не имел обязательного для всех значения, он четко сформулировал принцип, давно будировавший сознание княжеского сословия. Отныне Русское государство больше не рассматривалось ими как единое княжество, но как пригодный для дробления в личном интересе объект. Междоусобица князей продолжилась с новой силой. Каждый считал себя одновременно правопреемником отцовского наследия и киевского стола.

В конечном счете саморазрушение княжеской надстройки привело Киевскую Русь к негативным историческим последствиям. Киевский стол утратил авторитет старшего, появилось другое великое княжество – Владимиро-Суздальское, уделы прежде единого союзного государства по факту превратились в самостоятельные государства-княжества. Принцип удельного соуправления, на котором зиждилось Древнерусское государство, ушел в историю.

Русская церковь всеми силами пыталась остановить политический раскол и братское кровопролитие. В 1130–1140 годах митрополит Михаил в Новгороде дважды с крестом в руках вставал между княжескими ратями, предотвращая бойню, неоднократно примирял Ярославичей в Киеве, убедил Всеволода Ярославича отказаться от княжеского стола во избежание ненужной крови. Не меньшее рвение проявлял и епископат. Нужно понимать, что в светские дела духовенство вмешивалось исключительно ради посредничества в решении несогласий и примирения князей третейством церковного суда. Когда такой инструмент прямо прописывался в договорах князей, они покорялись решениям митрополита и епископов.

Сохранить единое государство церкви не удалось, но в общей вере она сберегла культурное единство народа, подменив его политическую основу религиозной. Это и спасло русских от дальнейшего разобщения. Мировоззренчески наши предки остались едиными, чувствуя свою близость не в государственной принадлежности, но в общей вере. Эта близость еще не раз спасала русский народ в трудные моменты. А они не заставили себя долго ждать. Появилась внешняя сила, низложившая слабеющую Киевскую Русь.

Монголо-татарское иго

Грозным предвестником надвигающейся беды стало сражение в 1223 году на р. Калке русско-половецкого войска с доселе неизвестными монгольскими ордами. Разрозненные русские князья не смогли выставить единой военной силы и поплатились. 12 русских князей пали в бою, их войско оказалось разбито. Монголы на деле ощутили слабость разобщенной Руси.

По этой причине в 1237 году Батый пришел на Русь, покоряя княжества одно за другим. В течение нескольких лет монголо-татары жгли города, уничтожая и уводя в плен население. Русская Земля практически обезлюдела. За исключением северо-запада, она была разгромлена до основания. Оставшиеся в живых князья попали в зависимое положение в податном и политическом плане. В каком-то смысле монгольское нашествие стало карой Божьей за княжескую междоусобицу. Кто из них не погиб в бою, превратился в данника. Отныне и на долгие 238 лет над Русью нависло татаро-монгольское иго.

Можно долго обсуждать степень зависимости от Орды, считать ее ограниченной или утверждать о превращении Руси в подвластный монголам улус, все это не столь важно. Значителен другой факт: Киевская Русь прекратила существование de jure. Больше никто из князей не искал власти в киевском столе, не ощущал себя ее источником. За властью все потянулись в Орду, к хану, который раздавал князьям ярлыки – официальные грамоты на управление княжествами. Со временем в ярлык добавили сбор дани для Орды. Получая ярлыки, князья становились зависимыми в своей власти от решений хана. Вместо одного великого княжества с государственной раздробленностью появились четыре новых (Переяславское, Суздальское (Нижегородское), Тверское и Костромское), а также более мелкие, зависимые от Орды, образования.

Помимо утраты русскими князьями политического суверенитета, проявилось и другое крайне негативное следствие распада Киевской Руси. С монгольским нашествием ее западные и юго-западные части отделились от восточных и северо-восточных. В течение следующего столетия первые завоевала Литва, в составе которой они затем вошли в Польшу. Такое межгосударственное перемещение сказалось на русском славянстве самым опасным образом. Отторгнутые земли подверглись культурному переформатированию. Менялась вера, обычаи, общественные уклады, в сознание части русского народа, попавшего под управление литовцев и поляков, проникло западное мировоззрение, от которого оно не избавилось по сей день. Одни русские стали врагами другим. Запад оказался для нас страшнее Орды. Он поссорил русских на века. Война с современной Украиной – прямой отголосок тех времен, итог европеизации и ополячивания Киевского, Полоцкого, Турово-Пинского, Чернигово-Северского, Переяславского, Галицко-Волынского княжеств.

Для объективности следует добавить, что Орда принесла нам меньше исторических страданий, чем Запад. В культурном плане она стояла гораздо ниже Руси, потому не смогла, да и не стремилась, навязать русскому народу собственных законов, культуры, религии. Ее больше интересовала дань. С Ордой мы боролись два с половиной столетия, с Западом тысячу лет! По прошествии веков мы даже находим в ордынском иге положительные моменты. Оно отредактировало природу русской княжеской власти, уничтожив в ней частноправовую гегемонию варяжского гена. После монголов русская власть пребывала исключительно в публично-правовом векторе.

Между тем каким бы трагичным ни казался факт распада Киевской Руси, данный процесс имел объективную основу. Не мифическая феодальная раздробленность, придуманная учеными, живущими западными штампами исторического мышления, но отмирание патриархальной восточно-византийской модели, семейного формата раздела власти привели Древнерусское государство к известному концу. При этом распад Киевской Руси не следует поминать как гибель первого государства русских славян, но как неизбежный этап его эволюции.

Семейное княжение Рюриковичей не могло длиться вечно, ибо заложенные в нем принципы столонаследия содержали скрытый механизм самоликвидации. Он сработал в тот исторический момент, когда удельный раздел и правление обратились государству во вред. Всему свое время. Без первых Рюриковичей историческая перспектива государства русских славян была непредсказуема, в то же время при последних представителях этой династии она была предрешена. Русское государство, превратившись из союза удельных княжений в самостоятельные государства-княжества, перешло к своему новому состоянию – внутренней разделенности при сохранении культурного единства русского народа. Жизни в едином государстве он не забыл и никогда не забудет. Она останется его вечной цивилизационной целью и ценностью. На том основании без малого 1200 лет русские только тем и занимались, что перестраивали свое государство под собственные исторические представления о свободе, равенстве и справедливости человеческого общежития, под ту политическую норму, которая казалась им наиболее приемлемой. В этом смысле они все время шли своим историческим путем, невзирая на попытки Запада и Востока скорректировать это целенаправленное движение.

Культурная самобытность Древнерусского государства и государственности

Ранее мы касались законов и процессов социальной диалектики, обнаружив неразрывность общественного сознания и генерируемых им общественных форм. Настало время примерить теорию к исторической практике, чтобы понять, почему и какое государство строили древнерусские славяне. Зависимость тут проста: формат общественного сознания определяет форму политической организации общества, т. е. физиономию государства. Это правило действует без изъятий по настоящее время.

Сознание древнерусского народа было исключительно религиозным. Оно не знало ни науки, ни философии, право для него пребывало в зачаточном состоянии. Нам повезло, что в момент устроения государства языческая мораль русских славян в части представлений о свободе и равенстве людей оказалась близка к христианскому мировоззрению. Ценности христиан воспринимались нашими предками приемлемой моралью, справедливым режимом сосуществования людей, потому они крестились Одним Миром, а их Государство изначально строилось как христианское политическое общежитие. Единоверие русских славян лежало в основе Древнерусского государства. Этот исторический факт нельзя отбросить или отменить современной теорией. Предшественники жили своими представлениями, а не нашими думками. Потому невозможно пересмотреть историю, не исказив ее содержание. Ключ корреляции представлений и фактов находится в историческом сознании народа. И до примера Руси, и после него многие народы строили свое государство исключительно по морально-религиозным лекалам.

Итак, Русское государство от истоков своих было государством христианским, т. е. политически организованным обществом, публичная власть и закон которого формировались в традициях христианского вероучения.

Единое княжество как единая христианская община. Братья и сестры во Христе всегда находили общий язык, даже во времена удельного раскола. То, к чему интуитивно стремились князья-язычники со времен Мудрого Олега, Равноапостольный князь Владимир делал совершенно осознанно и целенаправленно. Расширял границы Русского государства и объединял русских славян общей верой. Этот мотив стал фундаментом общежития русского народа, обретшего в государстве формат пространственно-временного бытия.

Для русского человека построение своего государства-княжества превратилось в историческую идею материализации Царствия Божия на Земле. Некоторым из нас она кажется мифологическим проектом, но не для наших предков. Свою мораль они воплощали в конкретных исторических формах, которые мы не можем судить ни формально, ни по праву диалектической логики. Нет ничего архаичного и модернового, абсолютно истинного или ложного. После 1917 года русский народ строил Советское государство, а в 1993 году занялся возведением у себя государства либерального капитализма. Так и древнерусские славяне строили свое христианское государство с восточно-византийскими фасадами. Оно, пережив форматы православного царства и православной империи, спустя незначительное в исторических масштабах время вновь возвращается к нам в образе государства традиционного.

Таким образом, демотия русского народа проявилась в первую очередь в его характере. Это народ – строитель государства. Он не может жить в чужой квартире, на правах примака. В меняющихся исторических условиях каждый раз он строит себе свою собственную, новую государственность, но всегда обнаруживает в ней приверженность историческим корням. Земля, вера и народное единство для него не пустые слова или громкие лозунги, они составляют основу его внутренних связей, систему приоритетов в отношениях с политической надстройкой. Русский народ на протяжении всей истории почитал и стоял горой за национальных лидеров (князей, царей, генеральных секретарей и президентов), которые хранили и возвращали ему утраченные земли, укрепляли веру и политическое единство людей. Он же предавал позорной памяти тех, кто раздавал территории предков врагам, пытался заключить религиозные унии или перестроить русский общественный уклад на иноземный манер. С библейских времен предательство интересов своего народа считалось худшим преступлением для каждого человека, за которое неминуемо следовало наказание – изглаживание рода, причем в прямом смысле. Это правило прописалось в русских генах. Ни один предатель русского народа не оставил после себя жизнеспособного потомства. Все они потеряли власть и выродились. Это факт (!).

Другой особенностью государствообразующего характера русского народа явилась его терпимость к государственному, религиозному и правовому многообразию окружающих народов. Приняв восточное христианство в качестве модели построения своей государственности, он не превратился в воинствующего апологета собственных идей, не стал навязывать их силой оружия не только своим соседям, но даже историческим врагам. Мы не уничтожали их под корень, не выдавливали в другие земли, не устанавливали им законов и не обращали в собственную веру поляков и литовцев, германцев и половцев. Древнерусское евразийство проявилось в терпимом человеческом отношении ко всем, с кем столкнула нас история.

Между жестокостью Запада и коварством Востока русские, переняв от своих оппонентов лишь приемлемые культурные формы, выбрали собственный путь – прямого и равного общения со всеми народами, экстраполировав этот принцип в собственную государственность, в отношения базиса и надстройки. На этой почве и сформировалась русская национальная идентичность, всегда стремившаяся к собственному справедливому человеческому общежитию, построенному на принципах восточно-христианского миропонимания (преобладания духовных мотивов над материальными), веро- и народотерпимости (равноправия в отношениях с другими народами и культурами), политического солидаризма личности и общества (всеобщего служения своему народу), равенства участия базиса и надстройки в исторической судьбе своего государства. На этих принципах началось формирование русской национальной идентичности. Благодаря тому в государственном масштабе эти мировоззренческие установки обрели со временем форму Империи, в культурном – Цивилизации. Не нужно стесняться этих слов-категорий. Ими следует гордиться каждому из нас! Ни одному народу в мире не удалось сформировать похожего культурно-исторического кода. Его становление началось в Древней Руси, а поступательное развитие наблюдается до наших времен.

Тема 4. УДЕЛЬНАЯ РУСЬ

Вопросы к рассмотрению

Раздел Киевской Руси Рюриковичами. Удельное государство: особенности в сравнении с западным феодом. Великие княжества и вольные города удельной Руси. Знатность происхождения в сословном самоопределении общества. Правовое регулирование удельного периода Руси. Княжеская грамота в Удельной Руси XIII–XV веков. Судные грамоты и судебники Руси XIV–XV веков. Судебная, налоговая система и общественная безопасность удельного периода. Освобождение от ордынского ига и начало процесса объединения Руси XV века.

Евразийство в преодолении удельного раскола и восстановлении исторического единства русского народа, в построении идеократического православного государства.

Предложенная к обзору тема, как и ее предшественницы, не менее информативна и интересна с точки понимания хода развития Русского государства, исторической логики отношений его базиса и надстройки. С удельным расколом на Руси эволюция политических процессов и права не прекратилась, но эта эпоха стала для нашей государственности тяжким испытанием перед очередным восходящим витком. Потому время удельной Руси справедливее воспринимать ее очищением от устаревших форм социальной организации, обновлением национального самосознания и восстановлением независимости от ордынского ига, на века сковавшего наш народ. В этой связи изучение его удельного опыта важно для работы над историческими ошибками, которые мы не вправе повторять в будущем. Нам удалось пережить период княжеских междоусобиц и изнуряющего все государство ордынского засилья, но это стоило русским колоссальных человеческих и материальных жертв, культурной стагнации, надолго отбросившей Русь на задворки истории человеческой цивилизации.

Из предыдущей лекции мы помним, что в преддверии монгольского нашествия прежде союзная Киевская Русь, существовавшая в режиме удельного соуправления Рюриковичей, фактически распалась на самостоятельные земли. Утратив подчиненную связь с Киевом, они погрузились в состояние всеобщей княжеской междоусобицы, отражавшей состояние внутреннего раздора в надстройке Русского государства. Это было время удельной раздробленности Руси. Принцип отцовского наследия, интерпретированный удельными князьями в контексте личной собственности, окончательно расстроил родственные связи единственной династии. Война всех против всех раскроила союзную Русь на самостоятельные государства-княжества²⁰. В этом разделе некогда целого и мощного государства восточных славян заключена вся трагичная суть удельного состояния русского народа того времени. Потому говорить о едином Русском государстве в XII–XV веках не приходится. Из союза уделов оно превратилось в конгломерат княжеств. Его нельзя назвать даже конфедерацией. В нем не было всеобщей идеи, сближавшей осколки прежней Киевской Руси в одно целое. Понимая это, Орда использовала разобщенность русских князей, надолго зафиксировав ее в своих интересах.

Раздел Киевской Руси Рюриковичами

В результате междоусобиц домонгольская Русь поделилась на десять самостоятельных княжеств²¹: Новгородское, Полоцкое, Смоленское, Киевское, Черниговское, Волынское, Галиция, Переяславское, Суздальско-Ростовское и Муромско-Рязанское. Огромная союзная территория распалась. Самостоятельность каждого княжества имела свою предысторию, но всех их роднило одно: главной причиной обособления уделов стал частноправовой (наследственный) характер княжеской власти, отсутствие публичных инструментов, обеспечивающих целостность государства. Иными словами, с умножением рода Рюрика в столонаследии Русского государства включился механизм самоликвидации. Передача столов по лествичному праву (боковой линии) и бесконечный внутренний раздел наследственных территорий между потомками привели княжества к удельному обмельчанию, породили яростную борьбу Рюриковичей за жизненное пространство. Не спасла даже обширность русских земель. В результате для княжеской надстройки наследственное право слилось с правом столонаследия, что привело прежде единое государство к разрухе. Причина распада страны лежала на поверхности: появилось столько наследственных линий, сколько было сыновей у каждого удельного князя. Но об этом наши предки задумались лишь в XIV веке.

Именно частноправовой подход к пониманию власти провоцировал бесконечные переделы княжеств. К потомкам они переходили частями не только в результате разделов и по завещаниям, но и в порядке наследственного права, произвольных перемещений и даже насильственного отъема (изгнания и уничтожения князей). Также встречались случаи призвания князей населением городов. Орда добавила к этому списку инструмент назначения князей посредством выдачи ярлыка, а великие князья все еще пытались реанимировать свои древние привилегии перераспределением уделов по правилу старшинства (например, упраздненными княжествами). В конечном счете удельное столонаследие уничтожило рациональность единого государства. Отношения Рюриковичей теперь выстраивались больше по произволу, чем по разумной упорядоченности.

Уделы делились князями по примерной схеме: старшему сыну доставалась столица, бо́льшая территория и верховная власть, младшим – отдельные города. Иногда князья отступали от упомянутого правила, решая вопрос о сыне-преемнике в обход старшинства. Также в наследниках могли оказаться дальние родственники (Даниил Александрович получил в 1302 году по завещанию в удел Москву от бездетного младшего дяди Ивана Дмитриевича Переяславского). Сына Даниила Московского Юрия в 1303 году на княжение уже призывал московский люд. Дмитрий Донской через ханский ярлык в 1362 году забрал управление Москвой у Дмитрия Константиновича Суздальского. Произвольные перемещения случались по воле князей, покидавших свои столы и переходивших к столам своих близких (князь Федор Можайский в середине XIII века перебирался в Ярославль, где после смерти жены княжил со своей тещей, покинув этот стол только после женитьбы на татарской княжне).

Механизмы насильственного отъема широко практиковались в княжеских междоусобицах как до ордынского нашествия, так и в эпоху татаро-монгольского ига. Например, в 1146 году киевляне изгнали Ольговичей с Великокняжеского стола, призвав на него Изяслава Мстиславовича, а в 1318 году вследствие удельных споров московский князь Юрий Данилович приказал убить тверского князя Михаила Ярославовича. Примеров убийств, захватов и изгнаний князей множество. История удельной Руси буквально пестрит ими. Возникает ощущение, что княжеская надстройка отвергла все христианские уставы. Возможно, и так, но это не означает, что они были забыты базисом. Русский люд, как правило, в княжеских междоусобицах не участвовал, тем более в удельных разделах. Князья с дружинами сами уничтожали Русское государство. Сначала союзную Киевскую Русь, а потом и Русь удельную. Потому все более мельчавшие княжества были обречены на историческое забвение.

Чтобы понять, к чему привело удельное дробление Руси, нужно обратиться к исторической статистике. Если к середине XII века удельных княжеств насчитывалось около десятка, то к началу XIII века таковых было до 50, а в XIV веке свыше 200. Можно сказать, что к тому времени Русского государства уже не существовало. Частноправовая форма княжеской власти из созидательной силы превратилась в разрушителя государственности. Потому Орда имела дело не с единым государственно организованным русским народом, но с разобщенным конгломератом княжеств, населенных русскими людьми.

Причину такой диспозиции следует прежде искать не в экономических, но в политических мотивах действий русских князей. Они боролись за власть, все материальное доставалось им попутно. Семейная отчина в пределах княжества вместе со всей ее властной и материальной частью – вот за что бились Рюриковичи между собой. Княжеский потомок без власти терял династический статус, а вмести с ней и землю, попадая в услужение более удачливым сородичам. Следовательно, междоусобица русских князей была формой родственной борьбы за власть, границ династии она никогда не покидала. Не зря русский правовед Н. А. Захаров весьма тонко подметил, что удельные князья походили на наследных вотчинных помещиков, дробивших собственной волей уделы между нисходящими потомками. На родственных съездах князья решали взаимные споры как владельцы русской земли, действующие на праве вечного потомственного владения²², вели себя как равные государи-совладельцы, сосуществующие на договорных началах. Потому все рассуждения о феодальной природе удельного распада Руси есть околотеоретические конструкции XIX–XX столетий с примитивным материалистическим объяснением процессов, имевших более глубокие причины. Нигде и никогда в Европе – родине феодализма – не встречалась похожая трансформация государств.

Удельное государство: особенности в сравнении с западным феодом

Обсуждая вопрос о присутствии в истории России феодализма, следует учитывать не столько его экономическую специфику, сколько политический контекст. Потому указанная проблема имеет больше юридическую, чем историческую природу. Влияние поземельных отношений на верховную власть, а вместе с ней и закон – вот что должно учитываться в первую очередь. Все остальное вторично. Наличие земельной аристократии не означает ее неизбежной борьбы за верховную власть или отделение от государства. Модель западного феодализма пришлась по вкусу не всем народам. Удельная Русь доказала это практически.

Как мы знаем, удельное княжество к ордынскому нашествию de facto, а в большинстве сфер бытия и de jure превратилось в самостоятельное государство. Уже в союзной Киевской Руси князья в отношениях друг с другом пребывали в политической, экономической и юридической независимости. Подчинение князя отцу, но не брату воспринималось нормой политической дееспособности. Вступив в отцовское наследие, князь обретал статус хозяина своего удела, которого он ни с кем уже не делил. По этой причине феодализма у нас не было. Частноправовая единоличная власть князей-вотчинников исключала появления не только самостоятельной удельной аристократии²³, но и крупных земельных собственников.

На Западе все происходило наоборот. Там к XIII веку земельная аристократия превратилась в самодостаточную в обладании властью и имуществом прослойку, письменно ограничившую верховенство королевских семей (Англия, Венгрия и др.). Больше того, разложение западной государственности принимало и иные феодальные формы. Частная законодательная власть, поместные войска, условное землевладение, трансформация бенефиции в должность, идея личной верности в противовес идее государственности, гипертрофированная корпоративность общества (всевозможные ордена, гильдии, братства, союзы и клятвенные сообщества), различные феодальные иммунитеты (политические, экономические и юридические) привели к появлению государства-поместья²⁴. Напротив, в удельной Руси мы не найдем фьефы герцогов и графов, баронии и замковые округа. При полновластии князей-вотчинников их просто не могло быть. Удельное княжество представляло собой хоть и небольшое, но полноценное государство, власть в котором принадлежала исключительно рюриковичу. Этот факт полностью разрушает теорию русского феодализма.

В оправдание данного вывода другой русский историк Н. П. Сильванский привел еще один очевидный аргумент в пользу родственного раздела Руси, который сложно опровергнуть: ни один удельный боярин не превратился в самостоятельного государя. То, что для феодального Запада было нормой, для русской государственности считалось совершенным табу. Тот же Н. П. Сильванский предложил тому объяснение. Множество потомков Всеволода Большое Гнездо способствовало «окняжению» Русской земли. Каждой территории нашелся свой княжеский отпрыск с суверенными правами, что исключало ее «обояривание» на западный манер²⁵. Русские наследные князья заняли место западных герцогов, графов и баронов, не оставив места во власти стороннему элементу.

Известна и другая особенность удельной государственности. На Руси никогда, ни в эпоху союзного государства, ни во время существования удельных государств-княжеств, не прерывалась политическая связь княжеской надстройки и раннесословного базиса. Население всегда находилось в подданстве князя. На Западе эта связь неизменно подменялась подданством людей частному лицу – вотчиннику-феодалу. Потому там бытовало правило: вассал моего вассала – не мой вассал. Для русского князя-вотчинника оно казалось прямым покушением на его удельную власть.

Наконец, последний камень в огород сторонников теории русского феодализма. Их довод о раздаче удельными князьями земли за службу своим подчиненным как признак феодальных отношений не выдерживает никакой исторической критики. Этот механизм имущественного вознаграждения известен еще ветхозаветному миру: Древнему Египту, Вавилону, Персии, Риму, Индии, Китаю и практически всем античным культурам, существовавшим рабским трудом. Всем им знаком институт раздачи земли за службу государю. Однако никто и никогда не называл такие отношения феодальными. В имперской России земли за службу раздавались вплоть до начала ХIХ века, но и ее никто не решится считать ее феодальным государством.

Употреблять феодализм как категорию марксистской политэкономии применительно к удельной Руси неуместно по своему содержанию. Эксплуатация крестьянского труда нисколько не предопределяла властных отношений между надстройкой и базисом удельного княжества. Крестьян не мыслили в категориях общественной эксплуатации. Князья правили ими в силу сословной самоорганизации общества, признания массами властной иерархии. Ученые приписали раннему обществу собственные убеждения. В итоге очередная неудачная рецепция западной мысли в русскую историю лишь исказила ее до неузнаваемости.

Нужно отбросить феодальные заблуждения о русском удельном строе. Русский философ К. Н. Леонтьев был абсолютно прав, рассуждая о феодализме как о форме романо-германского (западного) мира. Русь, по его мнению, изначально впитала иной культурный код – византизм²⁶, а потому феодализма у нас не могло быть в принципе! У русских была своя самобытная система удельной государственности, в которой княжеская надстройка никогда не теряла связи со своим базисом, даже пребывая в состоянии междоусобицы. Потому русский базис никогда не предпринимал попыток изменить политический строй, не участвовал в войнах против собственных князей ни сам, ни под руководством высших сословий, т. е. не делал ровно того, чем занималось большинство западных народов. Феодальные войны нам неизвестны. Зато нами выработана собственная полисистемная удельная организация княжеской власти. Она материализовалась в форме великих княжеств и вольных городов удельной Руси. К каждой из этих форм политически тяготели обширные окрестные территории.

Великие княжества и вольные города удельной Руси

С распадом Древней Руси и фактической утратой Киевом статуса главного стола, особенно после нашествия татар, институт великого княжения обрел новое качество. Если ранее он олицетворял собой централизованное единство Древнерусского государства, то в эпоху удельного состояния Руси обрел новую суть. Отныне великое княжение ассоциировалось с идеей собирания русских земель. И хотя процесс территориального воссоединения вокруг наиболее могущественных уделов начался еще в домонгольский период, именно великие русские княжества XIII–XV веков спасли разобщенный русский народ от полной утраты государственности.

Первым толчком к развитию института великого княжения в середине XII века стало создание на северо-востоке Руси сыновьями Ярослава Всеволодовича Александром, Андреем,