Тенденции развития юридической науки на современном этапе

Материалы конференции

VII Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием (24–25 мая 2024 г.)

Ответственный редактор
Е. С. Трезубов

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340

ББК 67.0

Т33

Рецензенты:

Абросимова Е. А., доктор юридических наук, профессор, заведующая кафедрой коммерческого права и основ правоведения Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова;

Голик Ю. В., доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры уголовного права и криминологии Московской академии Следственного комитета Российской Федерации;

Халиулин А. Г., доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист Российской Федерации, почетный работник прокуратуры Российской Федерации, член Научно-консультативного совета при Верховном Суде Российской Федерации, государственный советник юстиции 3-го класса, заведующий кафедрой прокурорского надзора за исполнением законов в оперативно-розыскной деятельности и участия прокурора в уголовном судопроизводстве Университета прокуратуры Российской Федерации.

Ответственный редактор кандидат юридических наук, доцент, доцент кафедры трудового, экологического права и гражданского процесса юридического института Кемеровского государственного университета, заместитель директора юридического института Кемеровского государственного университета по научной работе Е. С. Трезубов.

В сборник по итогам традиционной VII Всероссийской научно-практической конференции с международным участием вошли материалы ученых, практикующих юристов, аспирантов по актуальным вопросам российского, зарубежного и международного права.

Для студентов и аспирантов юридических вузов, институтов и факультетов, научных и практических работников, всех интересующихся современными проблемами развития права, актуальными вопросами теории и истории права.

Издается по решению редакционно-издательского совета Кемеровского государственного университета.

Текст публикуется в авторской редакции.

УДК 340

ББК 67.0

© Кемеровский государственный университет, 2025

АКТУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ТЕОРИИ И ИСТОРИИ ГОСУДАРСТВА И ПРАВА И МЕЖДУНАРОДНОГО ПРАВА

Общеправовые принципы в современной правоприменительной практике Российской Федерации

Ахвердян А. Г.

Аннотация. Правоприменительная практика, являясь частью деятельности государства, по своей сути представляет собой результат функционирования действующего законодательства, в основе которого лежат принципы права. В связи с этим данное исследование поднимает одну из важнейших тем общеправовых принципов, лежащих в основе действующего законодательства, их влияния на всю правовую систему и в том числе на судебную практику. В статье осуществлен анализ уровня интеграции и реализации общеправовых принципов в современной правоприменительной практике России. Помимо этого, задачей исследования было установление системы общеправовых принципов, применяемых судами.

Ключевые слова: общеправовые принципы, суд, правоприменительная практика, принципы права, отрасли права.

General legal principles in modern law enforcement practice of the Russian Federation

Akhverdyan A. G.

Abstract. Law enforcement practice, being a part of the state activity, is essentially the result of the functioning of the current legislation, which is based on the principles of law. In this regard, this study raises one of the most important topics of general legal principles underlying the current legislation, their impact on the entire legal system, including judicial practice. The article analyzes the level of integration and implementation of general legal principles in modern law enforcement practice in Russia. In addition, the objective of the study was to establish a system of general legal principles applied by the courts.

Keywords: general legal principles, court, law enforcement practice, principles of law, branches of law.

Определяя право как государственный регулятор общественных отношений, нужно отметить особую роль принципов права в рамках данного процесса. Так, принципы права в рамках правовой системы осуществляют очень важную, на наш взгляд, стабилизирующую функцию, в связи с чем, определяя ее групповой структурный состав, мы получаем возможность и необходимость исследования такой важной группы, как общеправовые принципы права.

Конечно же, для начала необходимо отметить, что в систему принципов права, помимо общеправовых принципов, в юридической науке принято относить также межотраслевые и отраслевые принципы права. Однако главенствующая роль в данной системе, естественно, относится к общеправовым принципам из-за их всеобъемлющего влияния на все отрасли права. Таким образом, общеправовые принципы непосредственно влияют и на остальные принципы права, а также на все отрасли права, представляя собой фундаментальные, базовые идеи современного развитого общества.

Поскольку мы придерживаемся позитивистского типа понимания права, то считаем, что обязательным условием каждого общеправового принципа является его формальная определенность в отраслях права. На наш взгляд, невозможно представить одну фундаментальную идею, лежащую в основе нормативного правового акта и при этом не имеющую своего отражения в данном нормативном правовом акте. Если же представить, что подобная ситуация возможна, то считаться общеправовым этот принцип не может никаким образом.

Вследствие этого одной из важнейших задач для нас было исследование современного уровня интеграции общеправовых принципов в отраслях права. В связи с этим мы провели анализ обозначенной проблематики отдельно в отраслях публичного права и отраслях частного права.

В качестве одного из основных результатов исследования можно назвать различный уровень закрепления общеправовых принципов. То есть в данной ситуации допустимо говорить о большем закреплении этих принципов в отраслях публичного права, чем в отраслях частного права, что, на наш взгляд, связано с тем аспектом, что в отраслях частного права более всего придается значение свободе и интересам участников отношений, а также их ориентированности на регулирование частных отношений граждан и юридических лиц.

В свою очередь, стоит отметить, что в рамках отраслей публичного права государство путем осуществления органами и учреждениями государственной власти своих полномочий играет более активную роль в регулировании правоотношений между субъектами права. Таким образом, в отраслях публичного права закрепление общеправовых принципов имеет большее значение с точки зрения повсеместного обеспечения правопорядка и недопустимости нарушения прав и свобод человека и гражданина.

Тем не менее ключевым остается вопрос реализации и применения общеправовых принципов в правоприменительной практике, поскольку эффективность и качество регулирования правоотношений в обществе зависят не только от точного закрепления норм, но и от их успешного применения, что, по нашему мнению, находит полное выражение именно в правоприменительной практике.

Так, для подведения результатов необходимо проанализировать правоприменительную практику, что позволит достичь целей, поставленных в настоящей работе. Для наглядности можно рассмотреть постановление Конституционного Суда РФ от 2 апреля 2024 г. № 14-П¹, в котором судом в качестве общеправовых принципов указываются принципы справедливости, гуманизма и соразмерности ответственности. Что касается решений Верховного Суда РФ, то можно привести в качестве примера постановление Пленума Верховного Суда РФ от 21 декабря 2017 г. № 53², в рамках которого судом в качестве общеправового принципа определяется принципа равенства.

В свою очередь, в определении судебной коллегии по гражданским делам Четвертого кассационного суда общей юрисдикции от 19 октября 2023 г. по делу № 8Г-30368/2023³ упоминается в качестве общеправового принципа принцип недопустимости злоупотребления правом. Постановление № Ф09-7601/21 от 12 июля 2022 г. Арбитражного суда Уральского округа закрепляет в качестве общеправовых принципов справедливость, добросовестность, разумность и законность. А в решении № 2-1461/2018 от 7 мая 2018 г. Дзержинского городского суда Нижегородской области⁴ в основу положены принципы разумности, соразмерности и справедливости.

На основании изложенного можно сделать несколько выводов: во-первых, общеправовые принципы достаточно активно применяются в качестве одного из оснований принимаемых решений; во-вторых, наглядно проявляются отличные друг от друга подходы судов в применении тех или иных принципов в процессе рассмотрения дел; в-третьих, за последние годы наблюдается активный рост количества использования общеправовых принципов судами.

Таким образом, проведенный анализ позволил выявить как положительные, так и отрицательные аспекты интеграции и реализации общеправовых принципов в правоприменительной практике России. К отрицательным мы можем отнести, на наш взгляд, явное существование определенных пробелов в отраслевом законодательстве, способствующих тому, чтобы суды при разрешении дела опирались на фундаментальные цивилизационные идеи. К положительным же моментам можно отнести стремление судов с помощью общеправовых принципов разрешать споры в рамках законности и справедливости, чем обеспечивается полное исполнение требований действующего законодательства к судебным решениям.

Однако стоит отметить и тот аспект, что зачастую такие общеправовые принципы, как законность и справедливость, не всегда совпадают по своему содержанию, в связи с чем мы можем столкнуться с ситуацией, когда вынесено решение законное, но несправедливое, или справедливое, но незаконное, что не соответствует интересам ни общества, ни государства.

Например, в ст. 195 Гражданского процессуального кодекса РФ⁵ (далее — ГПК РФ) как такового требования о справедливости судебного решения не закреплено, что, в свою очередь, исключает требование о его соблюдении. При этом стоит также отметить, что Конституционный Суд РФ многократно в решениях отмечал требование вынесения судами справедливого решения.

Так, мы встаем перед дилеммой, связанной с тем, что, с одной стороны, в законодательстве отсутствует «справедливость» как прямое требование к решению суда, но в это же самое время высший судебный орган конституционного контроля в лице Конституционного суда РФ определяет необходимость такого требования. Наша позиция по данному вопросу заключается в том, что справедливость как требование к решению суда в рамках гражданского судопроизводства должна быть обязательно закреплена в действующем законодательстве и, в частности, в ст. 195 ГПК РФ, что позволит нам прямо говорить об интегрированности общеправового принципа справедливости. А учитывая, что в отраслях частного права широко применяется принцип аналогии права, в рамках частного права это будет способствовать развитию правоприменительной практики в части более эффективного обоснования выносимых решений.

Считаем также важным указать, что, в отличие от ГПК РФ, справедливость прямо закреплена в ч. 2 ст. 297 Уголовно-процессуального кодекса РФ⁶ (далее — УПК РФ), в связи с чем законодатель прямо указал на нее как на требование, предъявляемое к решению суда.

Все вышеуказанное ясно указывает на существование актуальных вопросов, требующих дальнейшего изучения, и подтверждает значимость принципов права как объекта исследования, включая общеправовые принципы. В связи с этим мы считаем необходимым проведение отдельных исследований в каждой отрасли права, охватывающих полный спектр существующих проблемных аспектов. Такой подход, на наш взгляд, позволит достичь более глубокого и эффективного решения выявленных проблем.

Сведения об авторе

Ахвердян Арутюн Гайкович — юрист юридической компании «Юрискон», г. Рязань.

E-mail: arutyun92@mail.ru.

Information about the author

Akhverdyan Arutyun Gaikovich — lawyer at the legal company “Yuriscons”, Ryazan.

Общественные обвинители и защитники в СССР и ГДР: сравнительно-правовой анализ

Бегунович Р. В.

Аннотация. Проведено сравнительно-правовое исследование института общественного обвинения и защиты в Союзе Советских Социалистических Республик и Германской Демократической Республике. Обращено внимание на причины отсутствия данного института в Уголовно-процессуальном кодексе ГДР 1952 г. Осуществлено сравнение закрепления норм об общественном обвинении и защите в СССР и ГДР. Выявлены сходства и различия в статусе советских и восточно-немецких общественных обвинителей и защитников. Рассмотрена статистика их участия в уголовном судопроизводстве.

Ключевые слова: общественный обвинитель, общественный защитник, уголовный процесс, СССР, ГДР.

Public prosecutors and public defenders in USSR and GDR: comparative legal analysis

Begunovich R. V.

Abstract. A comparative legal study of the Institute of Public Prosecution and Defense in the Union of Soviet Socialist Republics and the German Democratic Republic was conducted. Attention is drawn to the reasons for the absence of this institution in the Criminal Procedure Code of the GDR of 1952. The comparison of the consolidation of norms on public prosecution and defense in the USSR and the GDR is carried out. Similarities and differences in the status of Soviet and East German public prosecutors and defenders are revealed. The statistics of their participation in criminal proceedings are considered.

Keywords: public prosecutor, public defender, criminal proceeding, USSR, GDR.

Как отмечалось советскими исследователями, участие общественности в отправлении правосудия не подменяло собой судебные органы. Вместо этого целью такого участия являлось доведение до сведения суда позиции общественности по поводу рассматриваемого дела. Участие ее представителей способствовало вынесению обоснованного и справедливого решения⁷.

Как в СССР, так и в ГДР принцип участия общественности в отправлении правосудия реализовывался в том числе при помощи института общественных обвинителей и защитников.

В отечественной литературе выделяются три этапа развития института общественных обвинителей и защитников в советский период.

В рамках первого этапа, длящегося с 1917 по 1927 г., произошло уничтожение существовавшей ранее правовой системы и возникновение общественного обвинения и защиты. Второй этап (1928—1956 гг.) характеризуется постепенным отказом от института общественных обвинителей и защитников в силу, с одной стороны, подчинения первых прокуратуре нового типа и, с другой, советизации адвокатуры и выполнения ею функций общественной защиты. Особенностью третьего этапа (1957—1991 гг.), отмеченного либерализацией уголовного процесса, является восстановление общественного обвинения и защиты⁸.

В данном исследовании в связи со сравнением советского института общественного обвинения и защиты с восточно-немецким фокус сделан именно на третьем этапе его развития.

Конституционная основа для участия в судопроизводстве общественных обвинителей и защитников была установлена в Основном законе СССР 1977 г., что отличает ее от предшественницы 1936 г.⁹

Согласно ст. 7 Конституции СССР 1977 г., общественные организации участвуют в управлении государственными и общественными делами. Аналогичное право было предоставлено ст. 8 трудовым коллективам. Уточняет данные нормы ст. 162, в соответствии с которой в судопроизводстве по гражданским и уголовным делам допускается участие представителей общественных организаций и трудовых коллективов.

Те же нормы были продублированы в Конституции РСФСР 1978 г. (ст. 7, 8, 174 соответственно).

Непосредственно общественные обвинители и защитники, как форма участия общественности в отправлении правосудия, упоминаются в ст. 41 Основ уголовного судопроизводства СССР и союзных республик, согласно которой представители общественных организаций трудящихся¹⁰ могут быть по определению суда допущены к участию в судебном разбирательстве уголовных дел в качестве общественных обвинителей или защитников¹¹.

Таким образом, общественные обвинители и защитники вступали в процесс в соответствии с судебным определением. Это требование было дополнено ст. 250 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР (в ред. 1983 г.). В соответствии с ч. 1 данной статьи общественными обвинителями или защитниками могли быть только те лица, которые избраны общим собранием общественной организации или трудовым коллективом предприятия, учреждения, организации, а также коллективом цеха, отдела или другого подразделения. Полномочия таких лиц должны были подтверждаться в письменном виде¹².

Советскими юристами были определены следующие функции общественных обвинителей и защитников:

1) выражение мнения общественности;

2) помощь во всестороннем освещении личности обвиняемого;

3) помощь в установлении причин и условий, способствовавших совершению преступления;

4) раскрытие общественно-политического значения дела¹³.

Согласно ст. 250 УПК РСФСР, как общественные обвинители, так и защитники были вправе:

1) представлять доказательства;

2) принимать участие в исследовании доказательств;

3) заявлять перед судом ходатайства и отводы;

4) участвовать в прениях.

При этом данные участники процесса, будучи самостоятельными и полноправными, имели право знакомиться с материалами дела и знать существо предъявленного подсудимому обвинения¹⁴.

В то же время обратим внимание на различия в статусе общественных обвинителей и защитников. Так, первые обладали правом:

1) высказывать соображения по поводу применения уголовного закона и меры наказания в отношении подсудимого и по другим вопросам дела;

2) отказаться от обвинения, если данные судебного следствия дают для этого основание;

3) участвуя в судебных прениях, излагать суду мнение о доказанности обвинения, общественной опасности подсудимого и содеянного им.

Общественные защитники, в свою очередь, были вправе, участвуя в судебных прениях, излагать суду мнение:

1) о смягчающих ответственность или оправдывающих подсудимого обстоятельствах;

2) или о возможности:

а) смягчения наказания;

б) условного осуждения;

в) освобождения от наказания и передачи на поруки общественной организации или трудовому коллективу;

г) отсрочки исполнения приговора (с 1983 г.).

В Конституциях ГДР, как и в советских, общественные обвинители и защитники напрямую не упоминаются. Нормативной основой для их деятельности служило право на участие в формировании политической, экономической, социальной и культурной жизни общества и государства, закрепленное в абз. 2 ст. 3 Конституции ГДР 1949 г. и ст. 21 Конституции ГДР 1968 г.¹⁵

При этом отметим, что институт общественных обвинителей и защитников появляется в уголовно-процессуальном законодательстве ГДР только в 1968 г. в связи с принятием нового Уголовно-процессуального кодекса восточно-немецкой Республики¹⁶. Таким образом, закрепление норм о данных участниках уголовного процесса произошло спустя десятилетие после принятия Основ уголовного судопроизводства СССР и союзных республик.

Отсутствие закрепления возможности участия общественных обвинителей и защитников в УПК ГДР 1952 г.¹⁷ объясняется, по нашему мнению, господствовавшей в то время в СССР парадигмой отказа от данного института.

Согласно восточно-немецкому законодательству (§ 54 УПК ГДР 1968 г.), как и советскому, для вступления лица в процесс в качестве общественного обвинителя или защитника необходимо выполнение двух условий:

1) назначение в качестве такового общественным органом или трудовым коллективом;

2) допуск судом.

По аналогии со ст. 250 УПК РСФСР, § 54 УПК ГДР допускает к участию в качестве общественного обвинителя или защитника представителей общественных организаций и трудовых коллективов. В то же время восточно-немецкий законодатель дополнительно включил в данный перечень:

1) депутатов народных представительных органов;

2) представителей комитетов Национального фронта;

3) представителей добровольческих органов Рабоче-крестьянской инспекции.

Восточно-немецкие общественные обвинители и защитники, так же как и их советские коллеги, могли представлять и исследовать доказательства, заявлять ходатайства, знакомиться с материалами дела.

На общественных защитников в ГДР, как и в СССР, была возложена функция сообщения об обстоятельствах, смягчающих или исключающих ответственность, а также возможности взять обвиняемого на поруки коллектива. В то же время в отличие от советского законодательства, восточно-немецкое формулировало данные функции в качестве обязанностей общественных защитников. Примечательно, что, излагая смягчающие или исключающие ответственность обстоятельства, общественные защитники в ГДР должны были заявить соответствующие ходатайства, в частности ходатайства о предоставлении доказательств.

Общественные обвинители в ГДР, по аналогии с таковыми в СССР, могли высказывать мнение о наличии преступления, личности и виновности обвиняемого, а также о необходимости наказания, виде применяемого наказания, его строгости, о возможности воспитания. При этом данные обвинители должны были изложить мнение о тяжести преступления, о причиненном им ущербе и его социальных последствиях, заявив соответствующие ходатайства, в том числе о предоставлении доказательств.

Восточно-немецкие общественные обвинители и защитники были обязаны сообщить своему коллективу или общественному органу о результатах судебного разбирательства и принять участие в его оценке.

Также представляет интерес, что данные участники процесса могли отказаться от выполнения общественного поручения. Общественные обвинители могли это сделать, когда в ходе дачи показаний были установлены новые обстоятельства, исключающие уголовную ответственность обвиняемого или существенно смягчающие ее. Общественные защитники могли отказаться от поручения в случаях, когда в ходе судебного следствия были установлены новые, существенно отягчающие уголовную ответственность обстоятельства или ее подкрепляющие.

Советское законодательство, в свою очередь, не предусматривало возможности отказа от участия в процессе, а советские исследователи прямо утверждали, что общественный защитник не вправе отказаться от защиты¹⁸.

Для лучшего понимания института общественных обвинителей и защитников рассмотрим статистику их участия в разрешении уголовных дел. В ГДР таковая выглядит следующим образом.

Рис. 1. Доля участия общественных обвинителей и защитников в рассмотрении уголовных дел, окончившихся вынесением приговора (ГДР)¹⁹

Как можно заметить из приведенного выше графика, доля участия общественных обвинителей была заметно больше в сравнении с участием общественных защитников. Так, например, в 1979 г. первые участвовали в судебных процессах почти в 5 раз чаще последних. Даже в 1989 г., в один из периодов наибольшего сближения рассматриваемых показателей, разница составила более чем в 2,5 раза.

Также обращает на себя внимание тенденция к уменьшению доли участия общественных обвинителей и защитников в уголовном процессе. Так, если в 1970-х гг. данные показатели в среднем составляли 13,1% и 3,9% соответственно, то в 1980-х гг. — уже 7,9% и 2,2%.

Отметим, что аналогичная тенденция была выявлена и в ряде регионов РСФСР. Так, в частности, М. С. Колосович при изучении деятельности Волгоградского областного суда было установлено, что в период с 1965 по 1976 г. средняя доля участия общественных обвинителей и защитников в рассмотрении уголовных дел составила 27%. При этом в промежутке с 1977 по 1988 г. данное значение уменьшилось до 22,86%²⁰.

Таким образом, институт общественного обвинения и защиты, восстановленный в СССР в период оттепели, был заимствован УПК ГДР 1968 г. При этом стоит отметить, что восточно-немецкий законодатель избегал слепого копирования советских норм и более подробно, чем в СССР, регламентировал статус общественных обвинителей и защитников.

Литература

1. Гаврилова А. В. Феномен народного участия в советской модели правосудия и его преемственность на постсоветском пространстве // Журнал российского права. 2020. № 9. С. 106—119.

2. Колосович М. С. Участие общественных обвинителей и защитников как механизм реализации гласности в советском уголовном судопроизводстве // Вестник Воронежского института МВД России. 2017. № 2. С. 68—75.

3. Комментарий к Уголовно-процессуальному кодексу РСФСР / под ред. А. М. Рекунова и А. К. Орлова. М.: Юрид. лит., 1981. 536 с.

4. Конституция СССР: политико-правовой комментарий / общ. ред. и введ. Б. Н. Пономаревой. М.: Политиздат, 1982. 398 с.

5. Statistisches Jahrbuch der Deutschen Demokratischen Republik: 1980. Berlin: Staatsverlag der Deutschen Demokratischen Republik, 1980. 416 S.

6. Statistisches Jahrbuch der Deutschen Demokratischen Republik: 1990. Berlin: Rudolf Haufe Verlag, 1990. 480 S.

Сведения об авторе

Бегунович Роман Владимирович — ассистент кафедры теории и истории государства и права Кемеровского государственного университета, помощник судьи Арбитражного суда Кемеровской области, г. Кемерово, Российская Федерация.

E-mail: r.begunovich@gmail.com.

Information about the author

Begunovich Roman Vladimirovich — assistant at the department of theory and history of state and law of the Law Institute of Kemerovo State University, judge assistant of the Commercial Court of the Kemerovo region, Kemerovo, Russian Federation.

Германские шеффены и советские народные заседатели: сравнительно-правовой анализ

Бирюкова О. В.

Аннотация. Статья посвящена сравнению участия народных заседателей в осуществлении правосудия в России и в Германии. Автором исследования на основе нормативных правовых актов анализируются причины утверждения данной модели судопроизводства, правовой статус и компетенции народных судей в обоих государствах. В частности, отмечается, что формирование института народных заседателей в Советской России обусловлено идеологическим фактором, в то время как возвращение к национальным шеффенским судам в Германии было связано с экономическими трудностями в Веймарской республике. Также автором были рассмотрены требования, необходимые для избрания в народные заседатели на разных этапах существования данной модели. Отличительной особенностью советских кандидатов в народные заседатели было наличие опыта работы в общественных или профессиональных организациях. В конце статьи сделан краткий вывод, в котором более детально представлены черты сходства и отличительные признаки института народных заседателей в осуществлении правосудия в двух странах.

Ключевые слова: шеффены, судопроизводство, народные заседатели, уголовный процесс, право, СССР, Германия.

German scheffens and soviet people’s assessors: a comparative legal analysis

Biryukova O. V.

Abstract. The article is devoted to the comparison of participation of people’s assessors in the administration of justice in Russia and Germany. The author of the study, based on regulatory legal acts, analyzes the reasons for the approval of this model of legal proceedings, the legal status and competence of people’s judges in both states. In particular, it is noted that the formation of the institution of people’s assessors in Soviet Russia was due to an ideological factor, while the return to national shefen courts in Germany was associated with economic difficulties in the Weimar Republic. The author also considered the requirements for election to people’s assessors at different stages of the existence of this model. A distinctive feature of Soviet candidates for people’s assessors was the presence of experience in public or professional organizations. At the end of the article, a brief conclusion is made, which presents in more detail the features of similarities and distinctive features of the institution of people’s assessors in the administration of justice in the two countries.

Keywords: scheffens, judicial proceedings, people’s assessors, criminal procedure, law, USSR, Germany.

Политические трансформации, произошедшие в России и в Германии в ходе и после окончания Первой мировой войны, привели к изменениям не только всего общественного строя в целом, но и, как следствие, правовой системы.

В России, в результате победы большевиков в октябре 1917 г., началось установление диктатуры пролетариата. Это означало отмену существовавшей ранее всей системы судопроизводства и формирование новой, «подлинно народной» структуры правосудия.

По мнению руководства большевиков, во главе всей судебной системы должны стоять народные суды, сформированные из одного профессионального судьи и нескольких народных заседателей, объединенных в одну коллегию. Первым нормативным актом, устанавливающим институт народных заседателей в Советской России, стал Декрет о суде № 1 от 22 ноября 1917 г.²¹ Согласно данному документу, была полностью упразднена система общих судов. Были ликвидированы такие институты, как судебные следователи, прокурорский надзор, адвокатура и суд присяжных заседателей. Это объяснялось тем, что существовавшая ранее модель правосудия служила исключительно на благо буржуазии, а не народа. Теперь же, по мнению авторов Декрета, народные массы сами должны были взять бразды правления судопроизводством в свои руки. Соответственно, замена присяжных заседателей на народных заседателей отвечала интересам классового подхода большевиков.

Следующим нормативным актом, касающимся кардинальных изменений всей системы отечественного правосудия, стал Декрет № 2 от 7 марта (22 февраля) 1918 г.²² Данный документ вводился в дополнение предыдущего акта и касался создания окружных судов, состоящих из трех постоянных членов и четырех народных заседателей в гражданском процессе. Что касалось уголовного судопроизводства, то здесь предписывалось участие двенадцати народных заседателей под председательством одного из постоянных членов суда.

Окончательные формы институт народных заседателей приобрел после принятия Декрета ВЦИК от 30 ноября 1918 г. «О народном суде Российской Социалистической Федеративной Советской Республики (положение)»²³. Согласно данному документу, институт народных заседателей становится неотъемлемой частью советского правосудия. Все судебные заседания по уголовным, гражданским и административным делам должны были проводиться с участием общественных представителей. Более того, лица, привлекаемые в качестве народных заседателей и уклоняющиеся от этой государственной повинности без уважительной причины, подвергались наказанию в виде штрафа.

Что касается требований к кандидатам в народные заседатели, то, согласно принятым нормативным правовым актам, ими могли быть только представители пролетарского происхождения либо беднейшего крестьянства. К избранию в общественное представительство допускались граждане обоего пола от 18 до 70 лет, не имеющие судимость. Кроме этого, советское законодательство вводило еще одно требование к кандидатам в народные заседатели — опыт работы в общественных или профессиональных организациях (не менее двух лет).

Списки претендентов составлялись рабочими организациями, волостными и сельскими Советами отдельного судебного района и вносились на утверждение Исполнительных комитетов Советов рабочих и крестьянских депутатов, районных, городских или уездных²⁴. Данные бумаги компоновались на 6 месяцев. В дальнейшем срок действия списков кандидатов в народные заседатели был увеличен до 12 месяцев.

Еще одним правилом, установленным в отношении народных заседателей, являлось участие их в судебном процессе. Согласно ст. 18 Положения о народном суде РСФСР 1918 г., один общественный представитель мог привлекаться к деятельности в судебных разбирательствах не более 6 слушаний.

Однако стоит отметить, что принятые первые советские нормативные правовые акты относительно судопроизводства имели, скорее, спонтанный характер. Если говорить о выстраивании стройной системы правосудия, то она стала формироваться в период НЭПа. В частности, в законодательстве была четко определена модель народного суда. Уголовно-процессуальным кодексом 1922 г. судопроизводство должно было осуществляться народным судьей единолично, либо в составе профессионального судьи и двух народных заседателей, либо народного судьи и 6 общественных представителей (ст. 25)²⁵. Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР 1923 г. утвердил окончательную форму участия в осуществлении правосудия. Теперь все уголовные дела первой инстанции должны были рассматриваться в составе: а) единоличного народного судьи; б) народного судьи и двух народных заседателей²⁶. Точно такая же форма судопроизводства была установлена в гражданском процессе (ст. 21)²⁷.

Однако в 1930-х — начале 1950-х гг. роль общественного представительства в осуществлении правосудия значительно меняется. Этот процесс был запущен после убийства С. М. Кирова 1 декабря 1934 г. В действующий УПК были внесены некоторые изменения. В частности, из ведения народного суда были изъяты дела по так называемым «политическим статьям». Теперь для этого приказом НКВД № 00192 от 27 мая 1935 г. в республиках, краях и областях вводился специальный орган, состоящий из трех человек: начальника УНКВД или его заместителя, начальника Управления милиции и областного прокурора. Кроме этого, в связи с принятием упрощенного порядка прохождения дел в суде стала обыденной практика проведения заседаний без привлечения судебных заседателей, хотя законодательно их никто не отменял²⁸.

В период оттепели роль судебных заседателей в осуществлении правосудия была восстановлена. Согласно УПК РСФСР 1961 г., суды первой инстанции должны были состоять из судьи и двух народных заседателей (ст. 15)²⁹. Что касается гражданского судопроизводства, то здесь, согласно ГПК РСФСР 1964 г., также коллегия народного суда первой инстанции складывалась из одного профессионального судьи и двух народных заседателей (ст. 6)³⁰.

Требования, предъявляемые к кандидатам на должность народного заседателя, были сформулированы изначально в Законе СССР от 25 декабря 1958 г. «Об утверждении Основ законодательства о судоустройстве Союза ССР, союзных и автономных республик»³¹, а позже подтверждены в Законе РСФСР от 27 октября 1960 г. «О судоустройстве РСФСР». Претендентом мог стать любой гражданин СССР, обладающий избирательным правом и достигший ко дню выборов 25 лет (ст. 9)³². От кандидата не требовалось наличия специального образования и знания основ судопроизводства. Важным критерием для претендента было наличие большого жизненного опыта, авторитета среди окружающих и статуса высокоморальной личности.

Для этого кандидат должен был пройти процедуру избрания. Народные заседатели районных (городских) народных судов избирались на общих собраниях рабочих, служащих и крестьян по месту их работы или жительства сроком на два года (ст. 19)³³.

Что касается длительности участия народных заседателей в рассмотрении дела в суде, то они могли быть привлечены к исполнению своих обязанностей не более двух недель в году. Однако в законодательстве были предусмотрены исключения из правил, когда было предусмотрено продление полномочий: «кроме случаев, когда продление этого срока было вызвано необходимостью закончить рассмотрение судебного дела, начатого с их участием» (ст. 31)³⁴. Это объяснялось несколькими факторами: во-первых, возможностью использования большего числа народных заседателей в осуществлении правосудия; во-вторых, отсутствием желания на длительное время отрывать работника от выполнения своих непосредственных профессиональных обязанностей.

Установившаяся модель судопроизводства просуществовала до конца действия советского законодательства на территории уже Российской Федерации. В связи с принятием новых нормативных правовых актов, касающихся осуществления отечественного правосудия, институт народных заседателей был отменен.

Говоря о германской модели общественного представительства в суде, стоит отметить, что первоначально шеффенский суд зародился здесь еще в эпоху Карла Великого (IX в.). В процессе своего становления и развития он прошел довольно значительный путь, став неотъемлемой частью германского правосудия. Однако в связи с наполеоновскими захватами в Европе и насаждением французской модели судопроизводства институт народных заседателей (шеффенов) был заменен в германских землях на институт присяжных.

Возрождение исконно национальной модели осуществления правосудия в Германии связано с появлением Германской империи в 70-е гг. XIX в. В 1877 г. была проведена судебная реформа, согласно которой судебная система была разделена на четыре уровня. Участковый суд являлся самой низшей инстанцией. Законом от 27 января 1877 г. «О судоустройстве»³⁵ предусматривалось рассмотрение уголовных дел в данном суде одним судьей единолично или в составе коллегии, состоящей из одного профессионального судьи и двух народных заседателей. Однако стоит отметить, что шеффенский суд существовал в кайзеровской Германии наравне с судом присяжных и не являлся единственной моделью народного представительства в осуществлении правосудия. Это объяснялось, с одной стороны, особенностями регионального развития германских земель, с другой стороны, в немецкой правовой системе было много сторонников сохранения суда присяжных в отечественном судопроизводстве.

Что касается требований к кандидатам в народные заседатели, то Устав уголовного судопроизводства от 1 февраля 1877 г. закрепил, что каждый подданный страны, достигший 25-летнего возраста, постоянно проживающий в общине не менее двух лет, мог быть избран шеффеном на своем участке. Также в данном нормативном акте был представлен перечень лиц, которые были освобождены от этой работы. Это были представители низших сословий, профессиональные юристы, служители культа и военнослужащие.

Привлечение народных заседателей, согласно законодательству, к участию в судебном процессе должно было осуществляться не более пяти дней.

Полноценный отказ от присяжных и переход к форме шеффенского суда произошел после Ноябрьской революции 1918 г. и установления на территории бывшей Германской империи Веймарской республики. В 1924 г. министром юстиции Эрихом Эммингером была проведена судебная реформа. Согласно ей, отныне немецкий суд должен был состоять из трех народных (профессиональных) судей и шести народных заседателей. По мысли министра, это было вызвано необходимостью экономии денежных средств в период острой финансовой ситуации в Веймарской республике.

Требования к претендентам на исполнение роли шеффенов сохранились и в законодательстве 20-х гг. ХХ в., с той лишь разницей, что после революции 1918—1919 гг. женщины получили равные с мужчинами права.

С приходом к власти в Германии нацистов система судопроизводства претерпела значительные изменения. Ими была утверждена новая модель правосудия. Согласно закону от 24 апреля 1934 г., в Германии был создан так называемый «народный суд», в компетенцию которого входило рассмотрение дел о политических преступлениях. Свое название «народный» он получил в связи с тем, что формально в нем было сохранено общественное участие. Данный суд состоял из трех судебных составов. В каждом составе правосудие должны были осуществлять пять человек (двое профессиональных судей и три шеффена). Однако по факту в судебные заседатели попадали люди, тщательно подобранные нацистами. Обычные граждане Германии были полностью отстранены от участия в судопроизводстве.

Более того, происходит ужесточение самого уголовного процесса. В частности, сокращаются сроки рассмотрения дела в суде. Так, в соответствии с п. 4 § 12 правительственного декрета «срок между вручением повестки и заседанием составляет 3 дня. Он может снижаться до 24 часов»³⁶. Еще одним нововведением «народного суда» стало рассмотрение уголовного дела заочно, то есть в отсутствие обвиняемого.

Роль общественного представительства в германском суде была восстановлена в послевоенный период. После создания ФРГ и ГДР каждая из стран формирует свою модель правосудия, но общим для обеих стран является в них наличие судебных заседателей в уголовном и гражданском процессе.

В ГДР в 1952 г. был принят закон «О судопроизводстве», согласно которому участие шеффенов было обязательным в районных и окружных судах. По сути, восточногерманская система правосудия была калькой с советской модели судопроизводства. В таком виде она просуществовала до 1990 г., то есть до момента образования единой Германии.

В ФРГ правовая основа уголовного процесса была заложена Законом от 9 декабря 1974 г. «О реформе уголовно-процессуального права». Однако этот нормативный правовой акт не являлся чем-то совершенно новым. В данном случае был восстановлен имперский УПК 1877 г.³⁷ После 1990 г. западногерманская модель правосудия стала общей для единого немецкого государства.

Эта система подразумевает, что на начальной ступени судопроизводства — в участковом суде — рассмотрение уголовных дел осуществляется либо единолично одним профессиональным судьей, либо с привлечением народных заседателей по формуле «1 + 2» (один судья и два шеффена). Под юрисдикцию смешанного суда попадают уголовные дела, по которым не может быть назначено наказание в виде лишения свободы на срок более чем 4 года лишения свободы.

Согласно германскому законодательству, народными заседателями могут быть только граждане данного государства, достигшие 30-летнего возраста, постоянно проживающие на территории общины не менее 2 лет и не имеющие проблем со здоровьем. Как прежде, из списка претендентов на роль шеффенов исключены представители органов власти различного уровня, правоохранительных органов, служители культа и граждане, имеющие судимость.

Таким образом, подводя итог, следует отметить, что институт народных заседателей в осуществлении правосудия в России и в Германии имеет несколько сходных черт. В частности, в обеих странах после падения империй произошел отказ от суда присяжных заседателей в пользу новой формы общественного участия в судебном процессе. Также сходным является состав народного суда. Согласно законодательству двух стран, он состоял из одного профессионального судьи и двух народных заседателей в судах первой инстанции. Также практически идентичными были требования к кандидатам для избрания в общественные представители в суде.

Принципиальными же отличиями в модели народных заседателей обеих стран являются:

• во-первых, сама история существования данного института в осуществлении правосудия в Германии. Здесь он прошел довольно длительный путь и в настоящий период применяется германской правовой системой. В то же самое время в России он появился после прихода к власти большевиков и просуществовал только советский период. Российская система правосудия отказалась от модели народных заседателей в пользу возврата института присяжных заседателей;

• во-вторых, значительное отличие германских шеффенов от советских народных заседателей заключается в их положении в судебной системе. Германские народные судьи могли и могут осуществлять правосудие только на самой низшей ступени, то есть в участковом суде. Советское законодательство предусматривало судопроизводство с участием народных заседателей во всех судах — от районных (городских) до Верховного Суда СССР.

Литература

1. Андреева К. А. Правовые основы института народных заседателей в советский период. URL: http://novaum.ru/public/p1582 (дата обращения: 12.03.2024).

2. Денисов С. И. Преемственность реформы в судопроизводстве Германии в 1919—1932 гг. // Вестник Брянского государственного университета. 2013. № 2. С. 126—129.

3. Денисов С. И. Народная судебная палата как высший чрезвычайный орган в нацистской Германии // Вестник Брянского государственного университета. 2020. № 4. С. 47—55.

4. Зазулин А. И. Денацификация и последующее развитие уголовного процессуального права в Западной и Восточной Германии в период с 1945 по 1990 годы // Пролог: журнал о праве. 2022. № 3. С. 7—15. DOI: 10.21639/2313-6715.2022.3.1.

5. Камалова Г. Т. Институт народных заседателей в советском суде в годы НЭПа // Вестник ЮУрГУ. Серия «Право». 2016. Т. 16. № 3. С. 17—21.

6. Кодинцев А. Я. Дефекты советского уголовного судопроизводства в 30-е годы ХХ века // Юридическая наука и правоохранительная практика. 2012. № 1 (19). С. 23—33.

7. Крутько В. В. Система судов народных заседателей в СССР — разновидность суда присяжных заседателей или особая форма участия граждан в отправлении правосудия? URL: http://synergy-journal.ru/archive/article6892 (дата обращения: 12.03.2024).

8. Махов В. Восстановить суд народных заседателей // Законность. № 8. С. 50—53.

9. Севрюков Д. С. Эволюция цензовых требований, предъявляемых к кандидатам на должности народных судей в РСФСР в 1917—1938 гг. // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2013. № 7 (33): в 2 ч. Ч. I. C. 172—177.

10. Титов В. Ю. Перестройка уголовного законодательства 1930-х годов // ГлаголЪ правосудия. 2014. № 2 (8). С. 81—85.

Сведения об авторе

Бирюкова Ольга Владимировна — кандидат исторических наук, доцент кафедры теории и истории государства и права Кемеровского государственного университета, г. Кемерово, Российская Федерация.

E-mail: olga1.biryukova@yandex.ru.

Information about the author

Biryukova Olga Vladimirovna — candidate of historical sciences, associate professor of the department of theory and history of state and law of the Kemerovo State University, Kemerovo, Russian Federation.

Заимствование практики товарищеского правосудия европейскими государствами «народной демократии»

Гаврилова А. В.

Аннотация. Товарищеские суды являются особой формой общественного правосудия в советский период российской государственности. Формирование и развитие товарищеских судов в странах «народной демократии» приходится на период перехода от социализма к построению развитого социалистического общества, что совпадало с общей тенденцией гуманизации уголовного права. Подсудность дел общественным судам регулировалась соответствующими положениями уголовного законодательства, которое предусматривало как рассмотрение этими судами малозначительных преступлений непосредственно в силу прямого указания закона, так и возможность передачи им некоторых функций правосудия судом или прокуратурой в каждом конкретном случае. В результате проведенного исследования дано комплексное представление о сущности товарищеских судов, специфических формах и особенностях функционирования как в СССР, так и в отдельных европейских странах «народной демократии». Выявлены различия общественных судов в части названия, формирования, развития, соотношения с системой судов общей юрисдикции.

Ключевые слова: товарищеский суд, общественный суд, общественные примирительные комиссии, местные народные суды, новые конфликтные комиссии, общественное правосудие.

Borrowing the practice of comradely justice by European states of “people’s democracy”

Gavrilova A. V.

Abstract. Comrades’ courts are a special form of public justice in the Soviet period of Russian statehood. The formation and development of comrades’ courts in the countries of “people’s democracy” occurred during the period of transition from socialism to the construction of a developed socialist society, which coincided with the general trend of humanization of criminal law. The jurisdiction of cases by public courts was regulated by the relevant provisions and criminal codes, providing for both the consideration by these courts of minor crimes by virtue of a direct indication of this in the law, and in the manner of delegation by the courts or the prosecutor’s office in each specific case of the function of justice. As a result of the study, a comprehensive understanding of the essence of comrades’ courts, specific forms and features of functioning both in the USSR and in individual European countries of “people’s democracy” was given. The differences between public courts are revealed in terms of name, formation, development, and relationship with the system of courts of general jurisdiction.

Keywords: comrades’ court, public court, public conciliation commissions, local people’s courts, new conflict commissions, public justice.

Товарищеские суды являются особой формой общественного правосудия в советский период российской государственности, что обусловлено известным ленинским тезисом о максимальном участии трудящихся в правосудии.

Так, в советский период российской государственности товарищеское правосудие получило развитие в рамках трех базовых этапов.

Первый период охвачен 1919—1922 гг. и характеризуется формированием и развитием дисциплинарных товарищеских судов, которым вменялась основная задача — преодоление кризиса военно-продовольственного и топливного положения путем поднятия и укрепления производственной и тарифной дисциплины и, соответственно, обеспечение эффективности политики трудовой повинности, заявленной в Конституции РСФСР 1918 г., насущной в условиях гражданской войны. Данный период обозначен ввиду этого репрессивностью в деятельности товарищеских судов, когда за изготовление продукта с браком или при систематичности нарушений правил трудового распорядка работника могли привлекать как к штрафам, так и к принудительным работам³⁸.

Второй период, после кратковременного забвения в период НЭПа, обозначен сроками с 1928 по 1938 г., когда в условиях смены государственной и экономической политики в сторону укрепления и развития социалистической системы хозяйства и социалистической собственности на орудия и средства производства (принудительная коллективизация, индустриализация и т.п.) практика товарищеских судов вновь приобрела свою актуальность. Товарищеское правосудие в этот период охватило разнообразные сферы жизнедеятельности, поскольку повсеместно создавались производственные товарищеские суды, сельские общественные суды, колхозные общественные суды, жилищные товарищеские суды³⁹, которые разрешали мелкие бытовые споры, жилищные конфликты, имущественные споры на незначительную стоимость, дела, связанные с аморальным поведением лиц, тем самым способствуя разгрузке народных судов⁴⁰. Однако усиление уголовной репрессии в предвоенный и военный периоды вновь деактуализировало практику товарищеских судов, чья деятельность de facto прекратилась⁴¹ вплоть до «хрущевской оттепели».

XXI и XXII съезды КПСС своими решениями номинировали возобновление практики товарищеских судов. В рамках решений этих съездов был взят курс на гуманизацию уголовного права и укрепление социалистической демократии путем привлечения более широкого круга трудящихся к управлению государственными делами, в рамках чего заявлялось о воспитательной функции правосудия и необходимости в первую очередь проводить работу по предупреждению правонарушений, там самым сделан акцент на изменение форм и методов советского суда, что реанимировало практику товарищеских судов⁴². Данный третий период, с 1959 по 1991 г., ознаменован унификацией законодательства о товарищеских судах, что обеспечивалось соответствующими Положениями 1961 г. и 1977 г., дополняемыми указами и постановлениями, регламентирующими борьбу с мелкими хищениями, пьянством, хулиганством, самогоноварением и т.п.⁴³

Появление товарищеских судов в странах народной демократии совпало с третьим этапом возрождения этой практики в СССР, обусловленным дальнейшим развитием социалистической демократии и переходом к стадии развернутого строительства социализма, о чем заявлялось в решениях съездов коммунистических партий. В частности, говорилось о том, что карательная уголовная риторика связана напрямую с периодом перехода от капитализма к социализму, что сопровождалось подавлением сопротивления социалистическому строительству, а успешное решение задач переходного периода обусловило необходимость послаблений карательной функции и усиление воспитательной и превентивной функции, которая виделась в послаблении системы наказаний (в частности, в регламентации условного осуждения и общественного порицания) и создании общественных органов, рассматривающих в порядке делегирования от государства дела о деяниях, не представляющих большой общественной опасности. Данная политика гуманизации уголовного права получила свое развитие в уголовных кодексах стран «народной демократии» (например, § 23 УК ЧССР 1961 г.; § 34 УК Венгрии 1961 г.).

Можно отметить повсеместность подобной практики в социалистических государствах: товарищеские суды были созданы в Болгарии, Венгрии, Польше, Румынии, в Германской Демократической Республике и в Чехословакии. При общей тенденции укрепления социалистической законности и демократизации судоустройства, характерной как для СССР, так и для других социалистических государств, можно выделить определенные особенности осуществления данной практики.

В ЧССР товарищеские суды, получили название местных народных судов⁴⁴, что указывало, с одной стороны, на их близость с правосудием, с другой — на делегирование функции правосудия народу. Подобно УК РСФСР 1960 г., уголовным законом ЧССР 1961 г. предусматривалась определенная категория дел, которая по умолчанию рассматривается местными народными судами (драки, хулиганство, клевета, пьянство и др.), а также регламентировалась возможность передачи прокурором или судом более серьезных дел на их рассмотрение. Подобно советской практике вскоре незначительные имущественные споры также перешли в ведение местных народных судов ЧССР⁴⁵.

Одной из ключевых особенностей местных народных судов Чехословацкой Социалистической Республики (ЧССР) являлось их включение в систему правосудия республики на основании Закона «О местных народных судах» и Конституции ЧССР 1960 года. Эти суды, наряду с другими судами общей юрисдикции, составляли единую судебную систему ЧССР. Их деятельность основывалась на широком участии трудящихся в отправлении правосудия, что способствовало укреплению социалистической законности и поддержанию общественного порядка, как это предусмотрено статьями 98 и 101 Конституции ЧССР ⁴⁶.

В Германской Демократической Республике товарищеские суды получили название конфликтных комиссий, которые создавались по месту работы и по месту жительства (постановление от 28 апреля 1960 г. о новых конфликтных комиссиях). Им поручалось:

— правосудие по деяниям, которые не являлись преступлением, хотя и формально соответствовали содержащемуся в уголовном законе описанию состава преступления, но не представляли опасности в силу малозначительности и отсутствия вредных последствий для ГДР, социалистического строительства, интересов трудящихся и отдельных граждан⁴⁷;

— раскрытие идеологических причин и обстоятельств, способствовавших совершению правонарушения;

— систематическая воспитательная работа и борьба за социалистическую мораль, выявление причин недисциплинированности и такого поведения, которое причиняет вред окружающим⁴⁸.

Стоит сказать, что новые конфликтные комиссии ГДР, по сути, рассматривались органами правосудия в системе судов общей юрисдикции. Этому способствовало следующее:

— обоснование партийными решениями их статуса как носителей государственных функций: «конфликтные комиссии, будучи общественными органами, за деятельность которых отвечает предприятие, они вместе с тем являются носителями государственных функций, т.е. они выполняют государственные задачи…»⁴⁹;

— применение восточно-немецкими юристами к их деятельности термина «общественное правосудие»;

— конституционное закрепление их статуса в системе органов правосудия: «Правосудие в Германской Демократической Республике осуществляется Верховным судом, окружными судами, районными судами и общественными судами в рамках задач, возложенных на них законом» (ст. 92)⁵⁰.

В Румынской социалистической республике становление товарищеских судов происходит раньше всех, поскольку соответствующий нормативный правовой акт был принят в 1953 г., дополнен в 1958 г.⁵¹, все это происходило на фоне изменения уголовных законов. Все нормативные изменения осуществлялись в рамках замены уголовной ответственности за некоторые преступные деяния взысканиями административного, дисциплинарного и общественного характера.

Становление товарищеских судов в Венгрии приходится на середину 50-х гг. XX столетия, этому способствовало принятие Советом министров постановления № 1041 от 30 мая 1956 г. и Указа Президиума Государственного собрания ВНР № 24/1962⁵², хотя образование первых товарищеских судов уже было начато в 1955 г.

Товарищеский суд определялся в указанных актах как выборный орган трудящихся, наделенный полномочиями по воспитанию граждан в духе сознательной дисциплины и взаимоуважения, защите имущественных и иных прав работников, а также охране государственной и общественной собственности. Создание товарищеских судов имело массовый характер на всех государственных предприятиях с численностью сотрудников более 100 человек. В коллективах с меньшим количеством работников создание товарищеских судов допускалось по согласованию с Центральным Советом профессиональных союзов (ЦСПС), что подчеркивает ведущую роль профсоюзных органов в управлении этими судами. Компетенция венгерских товарищеских судов была типична для подобных институтов в других странах и включала рассмотрение незначительных правонарушений, не представляющих значительной общественной опасности, дел о нарушениях трудовой дисциплины, отдельных административных проступков и имущественных споров.

При многих сходствах товарищеских судов Венгрии с СССР можно выделить некоторые особенности, характерные для данных общественных органов в ВНР, в частности:

— Уголовный кодекс ВНР члена товарищеского суда возводит в статус должностного лица, чья деятельность охраняется уголовным законом (§ 114), несмотря на то, что членами судов являлись избранные трудовым коллективом представители конкретного предприятия.

— При рассмотрении конкретного дела в суде один из членов суда должен быть сослуживцем заинтересованных по делу лиц.

— О судебном заседании, помимо заинтересованных лиц, должны быть уведомлены члены профсоюза, руководитель предприятия, а также орган, передавший дело на рассмотрение товарищескому суду.

— При обязательности явки граждан по вызову товарищеского суда вместе с тем допускается в исключительных случаях родственное представительство за лиц, которые не смогли присутствовать на заседании.

— В судебном заседании по аналогии с судами общей юрисдикции могут участвовать общественный обвинитель или общественный защитник, выдвигаемые из сослуживцев заинтересованных лиц.

— В части мер общественного воздействия товарищеские суды наделялись не просто инициированием вопроса перед руководством о переводе на нижеоплачиваемую работу или неквалифицированные физические работы / об увольнении и др., а были вправе своим решением лишить виновного на определенный срок права на получение премии, перевести его на низшую работу либо же уволить.

— Наделялись правом инициативы постановки вопроса о применении к алкоголику принудительного лечения перед органом здравоохранения исполкома местного Совета.

— Уполномочены рассматривать дела об алиментах по ходатайству заинтересованных лиц с правом постановления решения об удержании части заработной платы в пользу одного из членов семьи или попечителю ребенка⁵³.

В отличие от Румынии и Венгрии в Польше появление товарищеских судов приурочено к 1960 г., а инициатива их создания изначально принадлежала не центральной власти, а воеводствам, по решению которых создавались первые общественные суды при крупнейших заводах. Подсудность дел данным общественным судам, несмотря на отсутствие на тот момент соответствующих нормативных указаний, была в целом идентична делам, подсудным товарищеским судам в СССР: мелким хищениям общественного имущества, делам о нарушениях трудовой дисциплины и правил социалистического общежития⁵⁴. Помимо общественных судов, на предприятиях по месту жительства в городах и сельской местности создавались общественные примирительные комиссии, которые, в свою очередь, разрешали споры, возникающие между соседями на основе добровольности обращения заинтересованных сторон, что соответствовало советской практике конца 1920-х — 1930-х гг.⁵⁵ Таким образом, формирование общественных судов в Польше изначально носило не универсальный, саморегулируемый и хаотичный характер.

Закон «Об общественных судах» был принят Сеймом ПНР лишь 30 марта 1965 г., которым устанавливался универсализм процесса и подсудности дел, однако при сохранении названий «общественные суды» на предприятиях и «общественные примирительные комиссии» по месту жительства. Подсудность определялась делами о пренебрежительном отношении к выполнению гражданского долга, семейных или трудовых обязанностей; делами о пренебрежительном отношении к товарищам по работе, нарушении спокойствия или установленного порядка по месту работы и жительства; делами о пренебрежительном отношении к установленным правилам безопасности и гигиены труда, о причинении ущерба общественному достоянию или нарушении правил его охраны, о недозволенном использовании работниками в личных целях средств, принадлежащих предприятию; делами о причинении ущерба достоянию гражданина, а также делами о спорах, возникающих между соседями в сельской местности.

Инициатива по созданию общественных судов и комиссий исходила от трудовых коллективов, но ее реализация требовала согласования с профсоюзными органами или соответствующими комитетами Фронта народного единства, после чего окончательное решение принималось городскими, районными, сельскими или поселковыми народными советами.

Следует отметить, что на начальных этапах общественные примирительные комиссии и общественные суды занимались рассмотрением дел, связанных с имущественными, жилищными, семейными спорами и вопросами трудового законодательства. Учитывая, что общественные примирительные комиссии зачастую создавались в сельских районах и по месту жительства, их компетенция охватывала в основном хозяйственные и имущественные споры между соседями. Рассмотрение таких дел комиссиями позволяло заявителям экономить время и затраты, связанные с обращением в народный суд.

Поэтому добровольное урегулирование спора сторонами являлось приоритетным в деятельности общественных примирительных комиссий, около 70% дел заканчивались примирением сторон⁵⁶. Однако кодификация уголовного и уголовно-процессуального законодательства в 1969 г. и предоставление прокурору и народному судье права передавать общественным судам и комиссиям дела о преступлениях незначительной общественной опасности обусловила приоритетность рассматриваемых дел о малозначительных преступлениях, не представляющих большой общественной опасности.

Подытоживая, выделим:

— развитие товарищеских судов в странах народной демократии происходит в период «правового ренессанса» товарищеских судов в СССР;

— возникновение товарищеских судов связано с либерализацией уголовного права посредством делегирования правосудия по малозначительным преступлениям;

— не всеми государствами воспринято название «товарищеский суд»;

— конституции некоторых государств (ГДР, ЧССР) включали данные суды в систему судов общей юрисдикции;

— в Венгрии товарищеский суд по своим специфическим особенностям de facto являлся судом первой инстанции по определенной законом категории дел;

— в Польше налицо возникновение общественных судов по примеру второго периода в СССР, что, во-первых, обусловило плюрализм общественных судов, во-вторых, позволяет отнести общественные примирительные комиссии к медиативным органам, где в приоритете примирение сторон.

Литература

1. Беньямин М. Борьба с преступностью и отказ от уголовного преследования в ГДР // Вопросы уголовного права стран народной демократии: сборник статей / ред. А. А. Пионтковский. М.: Изд-во иностранной литературы, 1963. С. 374—392.

2. Ворожейкин Е. М. Товарищеские суды ВНР на новом этапе // Советская юстиция. 1963. № 20. С. 24— 25.

3. Гельфер М. А. Местные народные суды Чехословацкой Социалистической Республики // Советская юстиция. 1965. № 23. С. 18—20.

4. Збигнев В. Б. Общественные суды в Польской Народной Республике // Вопросы борьбы с преступностью. Вып. 2. М.: Юрид. лит., 1975. С. 156—170.

5. Прженосил Г., Толар Я. Местные народные суды в Чехословацкой Социалистической Республике // Советское государство и право. 1962. № 9. С. 105—109.

6. Сырых В. М. Судоустройство и судопроизводство периодов нэпа и построения основ социализма (1921—1956 годы): монография / отв. ред. С. А. Колунтаев. М.: Норма, 2021. 688 с.

7. Harold J. Berman & James W. Spindler. Soviet Comrades’ Courts // Washington Law Review. 1963. № 38. P. 842—910.

8. Кrаnkе R. Wie sollen die neuen Konflikt kommissionen arbeiten? // Arbeitsrecht. 1960. Vol. 5.

Сведения об авторе

Гаврилова Анжелика Васильевна — кандидат юридических наук, доцент, заведующая кафедрой теории и истории государства и права Юридического института Кемеровского государственного университета, г. Кемерово, Российская Федерация.

E-mail: Anzhik77@mail.ru.

Information about the author

Gavrilova Anzhelika V. — candidate of legal science, associate professor, head of the department of theory and history of state and law of the Law Institute, Kemerovo state University, Kemerovo, Russian Federation.

Юридическое образование в Китайской Народной Республике на этапе модернизации «социализма с китайской спецификой в новую эру»

Даньшин А. В.

Аннотация. На основе изучения нормативных актов, официальных статистических данных Министерства образования КНР, а также решений Центрального Комитета Коммунистической партии Китая исследуется состояние юридического образования в Китайской Народной Республике в период реализации руководством страны концепции «последовательного утверждения верховенства закона и принципов правового государства». Особое внимание уделено анализу «Национального стандарта качества профессионального юридического образования» 2018 г., а также принятого в 2023 г. «Мнения об улучшении юридического образования и исследований в области теории права в новую эру». Сделан вывод о том, что одним из главных направлений совершенствования юридического образования в современном Китае является «развитие теории верховенства закона с китайской спецификой». Ставится вопрос о возможности использования некоторых инструментов реформирования юридического образования КНР (особое внимание к вопросам профессиональной этики юриста, развитию института единых государственных экзаменов по присвоению квалификации юриста и др.) в современной России.

Ключевые слова: современный Китай, юридическое образование, система профессиональной квалификации юристов.

Legal education in the People’s Republic of China at the stage of modernization of “socialism with Chinese specifics in a new era”

Danshin A. V.

Abstract. Based on the study of normative acts, official statistics of the Ministry of Education of the People’s Republic of China, as well as decisions of the Central Committee of the Communist Party of China, the state of legal education in the People’s Republic of China during the period of implementation by the country’s leadership of the concept of “consistent assertion of the rule of law and the principles of the rule of law” is studied. Special attention is paid to the analysis of the “National Standard for the Quality of Professional Legal Education” in 2018, as well as adopted in 2023 “Opinions on improving legal education and research in the field of legal theory in a new era”. It is concluded that one of the main directions of improving legal education in modern China is “the development of the theory of the rule of law with Chinese specifics”. The question is raised about the possibility of using some tools for reforming the legal education of the People’s Republic of China (special attention to the issues of professional ethics of a lawyer, the development of the institute of unified state examinations for the qualification of a lawyer, etc.) in modern Russia.

Keywords: modern China, legal education, the system of professional qualification of lawyers.

В феврале 2023 г. было опубликовано совместное постановление Центрального Комитета Коммунистической Партии Китая и Государственного Совета КНР под названием «Мнения об улучшении юридического образования и исследований в области теории права в новую эпоху». В документе поставлена стратегическая цель сформировать к 2035 г. в Китае эффективную систему юридического образования и научные юридические школы мирового уровня⁵⁷. Что же сегодня, в год 75-летия со дня образования Китайской Народной Республики, представляет собой юридическое образование в этой стране?

Основы юридических знаний граждане Китая получают уже в начальной школе, где они изучают дисциплину «Этика и верховенство права», а в средней школе «Основы права». Средние специальные образовательные учреждениях осуществляют подготовку по двум юридическим специальностям: «Судебная деятельность» и «Общественная безопасность». Обязательными здесь являются три юридические дисциплины: «Общие юридические вопросы», «Общественные юридические услуги» и «Безопасность». После трех лет обучения выпускники этих специальностей могут работать нотариусами, секретарями, офисными и техническими работниками административных и правоохранительных органов. В 2023 г. дипломы о среднем юридическом образовании в Китае получили 16 066 чел., что составляет 0,4% от общего количества выпускников этого года (3 992 725 чел.) со средним специальным образованием⁵⁸.

Наиболее востребованным в Китае является высшее образование, которое имеет в Китае три уровня: специалитет, бакалавриат и аспирантура. Юридический специалитет (или первый уровень высшего образования) фактически является продолжением той профессиональной юридической направленности, которая предоставляется средними специальными образовательными учреждениями и предусматривает подготовку по таким специальностям, как «Помощник судьи», «Юридический секретарь», «Прокурорская деятельность», «Уголовное правоприменение», «Гражданское правоприменение», «Судебная полиция», «Технология уголовного расследования» и др.⁵⁹

Значительно большей популярностью пользуется бакалавриат (второй уровень высшего образования), а также аспирантура (третий уровень высшего образования), где осуществляется подготовка к защите магистерской или докторской диссертаций. В 2023 г. бакалавриат в Китае окончили 9 672 565 чел., среди которых только 108 984 чел.⁶⁰ (т.е. 1,1%) стали юристами с высшим образованием. Обучение в аспирантуре юридического профиля завершили в Китае в прошлом году 56 209 чел. (в том числе 52 505 чел. стали магистрами права, то есть 93,4% и 3704 докторами наук, что составило 6,5% от всех выпускников-аспирантов в стране [862 165 чел.]). В последующие несколько лет ожидается небольшой ежегодный рост количества выпускников вузов, в том числе и по юридическим специальностям. В то же время зачислено в 2023 г. по всем формам подготовки юристов было сразу в четыре раза больше человек, чем в прошлые годы. По программам среднего специального образования — 55 623 чел., по программам бакалавриата — 399 167 чел. и по программам подготовки магистрантов и докторантов — 210 414 чел.⁶¹ И хотя это количество юристов-первокурсников составляет соответственно те же 0,4% от всех зачисленных на обучение по программам среднего специального образования, 1,1% по программам бакалавриата и около 6% по программам аспирантуры⁶², многократное увеличение набора на юридические специальности объясняется не только общей тенденцией увеличения набора в вузы Китая. В современный период модернизации «социализма с китайской спецификой новой эры» именно юристов власти КНР считают одним из главных ресурсов пополнения кадров государственных и партийных органов страны⁶³. В то же время такое отношение к юридическим кадрам было в КНР далеко не всегда. В ходе развернувшейся в годы Великой пролетарской культурной революции (1966—1976 гг.) политической компании по «борьбе с внутренним и внешним ревизионизмом» шесть из девяти вузов, которые готовили в КНР юристов, были закрыты. В течение двух последующих десятилетий после завершения «культурной революции» юристов стали готовить уже в 178 вузах, а в последующие десять лет (с 2000 до 2010 г.) их количество увеличилось еще на 434. На этом стремительный рост таких вузов прекратился, и в последние годы в Китае их открывается не более одного-двух в год. В настоящее время юристов с высшим образованием в КНР готовят 635 высших учебных заведений, то есть более половины всех вузов страны⁶⁴.

Девяносто девять из них (15,6%) подчиняются Центральному правительству и отдельным министерствам (в том числе: 70 — Министерству образования, 7 — Министерству промышленности и информационных технологий, 6 — Комитету по национальным вопросам, 2 — Департаменту труда, по одному вузу — Министерству общественной безопасности, Министерству иностранных дел, Министерству юстиции, Управлению гражданской авиации Китая, Министерству внутренних дел, Управлению по чрезвычайным ситуациям, Министерству транспорта, Главному таможенному управлению, Всекитайской федерации женщин, Всекитайской федерации профсоюзов и Китайской академии социальных наук и 3 — Министерству обороны), а 536 вузов (84,4% ) находятся в ведении местных органов власти. Крупнейшими по числу студентов-юристов, а также наиболее престижными вузами, которые готовят элиту юридических кадров Китая, считаются университеты группы “J9”, куда входят пять старейших юридических вузов и четыре юридических факультета страны⁶⁵, а также «10 восходящих звезд» по подготовке юридических кадров⁶⁶. Если в специализированных вузах юридического направления большинство студентов-юристов обучается по программе бакалавриата, а количество первокурсников составляет в среднем 1,5—2 тыс. человек, то на юридических факультетах университетов широкого профиля на первый курс бакалавриата принимают не более 200 чел. В то же время в этих университетах значительно больше, чем в специализированных юридических вузах, обучается студентов по программам магистратуры и аспирантуры. Таким образом, в юридических вузах соотношение студентов разных уровней обучения, как правило, напоминает обычную пирамиду, в то время как в престижных многопрофильных университетах эта структура может выглядеть как перевернутая пирамида.

Все вузы, которые обучают юристов по программе бакалавриата, могут вести подготовку только по одной юридической специальности, даже если в их составе имеется несколько юридических школ. Например, структурными подразделениями Китайского университета политических наук и права являются Юридическая школа, Школа гражданского, коммерческого и экономического права, Школа международного права, Школа уголовного правосудия и Юридическая школа Китайско-Европейской международной школы бизнеса, однако юристов-бакалавров там готовят только по специальности «Юриспруденция». В то же время именно эта специальность, в соответствии с Положением об управлении созданием специальностей бакалавриата в обычных высших учебных заведениях (2022 г.), относится к единственной юридической специальности, находящейся под особым контролем государства и выпускникам которой гарантируется централизованное государственное распределение⁶⁷.

Получение юридического образования на всех уровнях и формах обучения осуществляется на платной основе, что для современного Китая не является чем-то необычным, поскольку платным является даже обучение в старших классах средней школы. В средних специальных образовательных учреждениях стоимость обучения составляет от 2200 до 8000 юаней⁶⁸ в год, на бакалавриате — от 10 000 до 13 000 юаней и в аспирантуре от 16 000 до 20 000 юаней за учебный год. Исключением является лишь обучение в военных институтах и по различным грантам, а также в нескольких педагогических вузах, выпускники которых распределяются на работу в труднодоступные и экономически слаборазвитые районы Китая⁶⁹.

Важным обстоятельством, определившим современный этап совершенствования юридического образования в КНР, стали принятые в октябре 2017 г. на XIX Всекитайском съезде КПК поправки в Устав КПК, закрепившие «Идеи Си Цзиньпина о социализме с китайской спецификой в новую эру», которые «являют собой продолжение и развитие марксизма-ленинизма, идей Мао Цзэдуна, теории Дэн Сяопина… новейшее достижение китаизации марксизма, квинтэссенцию практического опыта и коллективной мудрости партии и народа, важную составляющую теоретической системы социализма с китайской спецификой, а также руководство к действию в борьбе партии и народа за великое возрождение китайской нации»⁷⁰. В своей речи на этом съезде Генеральный секретарь ЦК Коммунистической партии Китая, Председатель КНР Си Цзиньпин, сформулировал «14 принципов социализма с китайской спецификой в новую эру»⁷¹.

Два из этих принципов, первый из которых гласит: «Необходимо обеспечить лидирующую роль партии на всех направлениях деятельности», а другой провозглашает: «Последовательное утверждение верховенства закона и принципов правового государства», были положены в основу принятого Министерством образования КНР в январе 2018 г. и действующего в настоящее время (в ред. 2021 г.) «Национального стандарта качества профессионального юридического образования» (далее — Стандарт). В соответствии с этими принципами в Стандарте подчеркивается, что:

— «подготовка юристов-профессионалов должна основываться на культивировании добродетели и быть адаптированной к реальным потребностям построения социалистической правовой системы с китайской спецификой и социалистического государства с верховенством закона»;

— «фундаментом образовательного процесса подготовки юристов должно быть формирование правильного мировоззрения, высоких моральных качеств, жизненных взглядов и ценностей, основанного на воспитании любви к Родине и социализму, поддержке руководства Коммунистической партии Китая, овладении теорией социализма с китайской спецификой»⁷².

Исходя из этого, кроме общеобразовательных⁷³ и специальных дисциплин, профессиональной стажировки (не менее десяти недель) и социальной практики (не менее четырех недель) а также написания дипломной работы⁷⁴, Стандарт в качестве обязательного учебного курса по всем юридическим специальностям бакалавриата устанавливает новую дисциплину «Введение в идеи Си Цзиньпина о верховенстве закона»⁷⁵, а по специальности «Юриспруденция» — учебную дисциплину «Профессиональная этика юриста», которая ранее была лишь по выбору вуза. Несмотря на то что «Профессиональная этика юриста» не является обязательной для всех юридических специальностей, ее рекомендуется включать в число основных дисциплин по выбору, при этом существенно увеличив количество часов для ее освоения⁷⁶. Кроме того, Стандарт предъявляет высокие этические требования к преподавателям юридических вузов, которые должны быть «твердыми в своих идеалах и убеждениях, следовать правильному политическому курсу, обладать благородными моральными качествами, а также являться убежденными и активными проводниками марксистской правовой мысли и теории социалистического верховенства закона с китайскими особенностями»⁷⁷.

Этим Стандартом предусмотрено семь юридических специальностей⁷⁸ бакалавриата⁷⁹:

030101K — Юриспруденция;

030102T — Интеллектуальная собственность;

030103T — Тюрьмоведение;

030104T — Профилактика, контроль и управление кредитными рисками;

030105T — Регулирование международных торгово-экономических отношений;

030106TK — Судебная полиция;

030107TK — Исправление правонарушителей мерами общественного воздействия.

Точный перечень и количество всех профессиональных учебных дисциплин в Стандарте приводится только по специальностям «Юриспруденция», «Интеллектуальная собственность» и «Тюрьмоведение». В частности, при формировании образовательным учреждением перечня профессиональных дисциплин по специальности «Юриспруденция» должен быть использован принцип «1 + 10 + X», где «1» — это курс «Введение в идеи Си Цзиньпина о верховенстве закона», «10» — количество других обязательных специальных дисциплин (философия права, конституционное право, история права Китая, уголовное право, гражданское право, уголовно-процессуальное право, профессиональная этика юриста, а также любые три дисциплины из рекомендованного Стандартом списка) и «Х» — не менее пяти дисциплин по выбору, которые определяются вузом из оставшихся в предложенном стандартом списке (экономическое право, право интеллектуальной собственности, коммерческое право, международное частное право, международное экономическое право, право экологических ресурсов, право труда и социального обеспечения, право доказывания, налоговое право)⁸⁰.

Обязательными учебными дисциплинами по специальности «Интеллектуальная собственность» должны быть следующие пятнадцать курсов: введение в идеи Си Цзиньпина о верховенстве закона, юриспруденция⁸¹, конституционное право, уголовное право, гражданское право, уголовно-процессуальное право, гражданско-процессуальное право, административное и административно-процессуальное право, общая теория интеллектуальной собственности, авторское право, патентное право, закон о товарных знаках, закон о конкуренции, управление интеллектуальной собственностью, поиск и применение документов об интеллектуальной собственности⁸².

По специальности «Тюрьмоведение» обязательными дисциплинами являются: введение в идеи Си Цзиньпина о верховенстве права, юриспруденция, конституционное право, уголовное право, гражданское право, уголовно-процессуальное право, гражданско-процессуальное право, административное и административно-процессуальное право, криминология, социология, история тюремной системы, коррекционное образование, коррекционная психология, управление тюремной администрацией, исправительные системы зарубежных стран⁸³.

Наиболее яркой особенностью высшего юридического образования в КНР является то, что получение диплома юриста (бакалавра, магистра или доктора наук) автоматически не дает права заниматься профессиональной юридической деятельностью. Необходимо еще подтвердить свою юридическую квалификацию, которая одновременно с получением диплома о высшем юридическом образовании не присваивается. Эта квалификация, в соответствии с Единой национальной системой профессиональной квалификации юристов, введенной в стране с 2015 г., может быть присвоена только после успешной сдачи единого государственного квалификационного экзамена⁸⁴. И только после этого специалист с высшим юридическим образованием может работать в области законодательства, правоприменения, правосудия, юридических услуг, юридического образования и правовых научных исследований, в том числе судьей, прокурором, адвокатом, нотариусом и юрисконсультом, а также сотрудником различных государственных структур, занимающимся пересмотром решений об административных нарушениях⁸⁵. Сразу после окончания вуза в этих квалификационных экзаменах могут принимать участие только те, кто обучался по очной форме и получил степень бакалавра по специальности «Юриспруденция». Бакалавры других юридических специальностей (интеллектуальная собственность; тюрьмоведение; профилактика, контроль и управление кредитными рисками; регулирование международных торгово-экономических отношений; судебная полиция; исправление правонарушителей мерами общественного воздействия) допускаются к этим экзаменам лишь после окончания магистратуры или докторантуры по юриспруденции. На обучение по этим программам могут поступать также бакалавры в области политологии, социологии, этнологии, марксизма, общественной безопасности. Однако к государственным экзаменам по присвоению квалификации юриста они могут быть допущены не раньше, чем через три года после окончания магистратуры по очной форме обучения или защиты докторской диссертации по юриспруденции⁸⁶.

Для достижения поставленной Компартией Китая цели по созданию к 2035 г. эффективной системы юридического образования основные усилия предлагается направить на решение организационных и идеологических задач по следующим главным направлениям:

1. Следование правильным политическим курсом, предусматривающим:

— обогащение и развитие теории верховенства закона с китайской спецификой;

— всестороннее продвижение идей Си Цзиньпина о верховенстве закона в умах студентов, преподавателей и ученых;

— укрепление руководства партии во всех аспектах процесса юридического образования и исследований в области теории права;

— органичное интегрирование идеологического и политического образования во все учебные программы и др.

2. Реформирование и улучшение системы юридических вузов, в том числе:

— обеспечение плавных механизмов закрытия колледжей и университетов;

— усовершенствование системы управления юридическим образованием со стороны правового и судебно-административного департаментов Государственного совета КНР и др.

3. Совершенствование содержания юридического образования, которое должно обеспечить:

— оптимизацию базовых юридических дисциплин и, в первую очередь, таких, как конституционное и административное право, уголовное право, гражданское и коммерческое право, судебное право, экономическое право, право охраны окружающей среды и ресурсов, международное право, военное право и др.;

— ускорение развития таких новых дисциплин, как право социального управления, право науки и техники, цифровое право, климатическое право, морское право;

— улучшение профессиональной подготовки по дисциплинам, связанным с иностранным правом;

— расширение подготовки специалистов в области международного права;

— воспитание в духе идеалов и убеждений о преимуществах китайской традиционной правовой культуры и правового образования;

— совершенствование механизма обучения и содержания юридической профессиональной этики;

— расширение возможностей стажировок студентов в различных международных организациях;

— реализацию фундаментальных задач в соответствии с принципом Лидэ шужэнь⁸⁷;

— привлечение к преподавательской деятельности юристов-практиков, а также руководителей партийных и государственных органов и др.

4. Инновационное развитие системы исследований по теории права, включая:

— расширение исследований по юридическим наукам на базе трудов классиков марксизма, а также идей Си Цзиньпина о верховенстве права;

— увеличение научных трудов по изучению правовых теорий, уходящих корнями в китайскую культуру;

— развитие теории социалистического правового государства с китайскими особенностями;

— усиление изучения иностранного права и сравнительного правоведения;

— усиление информирования внешнего мира о достижениях Китая в области юридических исследований, в том числе о выдающейся традиционной правовой культуре Китая;

— осуществление переводов шедевров мирового права на китайский язык и выдающихся достижений китайского права на иностранные языки и др.⁸⁸

Изучив опыт развития юридического образования в Китайской Народной Республике на современном этапе модернизации «социализма с китайской спецификой новой эры», можно отметить, что руководство Китая уделяет этому вопросу особое внимание, о чем говорит принятие в последние годы государственными и партийными органами страны ряда важных документов, направленных на совершенствование правового воспитания и правового образования. Необходимость в таких документах была вызвана провозглашением в 2017 г. концепции «последовательного утверждения верховенства закона и принципов правового государства», что потребовало серьезного реформирования идеологических и профессиональных основ подготовки юристов. Результатом этих реформ должно стать создание в стране к 2035 г. эффективной системы юридического образования и научных юридических школ мирового уровня. Одними из главных направлений, которые в соответствии с решением ЦК КПК обеспечат достижение этой цели, должны быть следующие:

— укрепление общего руководства КПК в области юридического образования и исследований в области теории права;

— всестороннее продвижение идей Си Цзиньпина о верховенстве закона в умах студентов, преподавателей и ученых;

— воспитание студентов в соответствии с принципами Лидэ шужэнь как личностей с высокой моралью и профессиональной юридической этикой;

— воспитание студентов в духе идеалов и убеждений о преимуществах китайской традиционной правовой культуры и правового образования.

Изучение некоторых результатов по реформированию в современном Китае юридического образования и, в частности, особое внимание к формированию высокого уровня профессиональной юридической этики, а также развитие института единых государственных экзаменов по присвоению квалификации юриста и др., могли бы быть полезны и для системы юридического образования в России.

Литература

1. Гурулева Т. Л. Система образования в Китайской Народной Республике: структура и основные направления развития // Высшее образование в России. 2017. № 7 (214). С. 152—164.

2. Драгомирова Е. А. Юридическое образование: статистический анализ тенденций // Современное педагогическое образование. 2021. № 6. С. 88—95.

3. 王健. 法学本科专业的若干基本概念: «新文科教育研究». 2021年第1期 (Ван Цзянь. Некоторые основные концепции юридических специальностей бакалавриата: Новые исследования в области гуманитарного образования. 2021. Вып. 1). URL: http://www.fxcxw.org.cn/dyna/contentM.php?id=19567 (дата обращения: 30.05.2024).

4. 刘坤轮. «大法学» 与 «小法学» ：法学类和法学专业究竟指什么? (Люй Куньлунь. «Закон большой» и «Закон маленький»: что именно означает юриспруденция и юридические специальности?) URL: http://fxjyzx.cupl.edu.cn/info/1042/1408.htm?eqid=a684e6e80006a7b3000000036455c612 (дата обращения: 30.05.2024).

5. 陈云良：中国特色社会主义法学学科体系研究 — 以法职业伦理课程设置为例 (Чэнь Юньлян. Исследование системы дисциплин социалистического права с китайскими особенностями — на примере учебной программы по профессиональной этике юристов). URL: https: //www.chinalaw.org.cn/index.php/portal/article/index/id/19649.html (дата обращения: 30.05.2024).

Сведения об авторе

Даньшин Алекандр Владимирович — кандидат юридических наук, доцент, доцент кафедры теории и истории государства и права Юридического института Кемеровского государственного университета, г. Кемерово, Российская Федерация.

E-mail: danschin.garant2013@yandex.ru.

Information about the author

Danshin Alexander Vladimirovich — candidate of legal science, associate professor, associate professor of the department of theory and history of state and law, Kemerovo State University, Kemerovo, Russian Federation.

О концепции процессуального права в отечественной правовой доктрине

Драпезо В. Я.

Аннотация. В статье рассматриваются вопросы соотношения материальных и процессуальных отраслей права в отечественной системе права, наибольшее внимание уделяется конституционно-процессуальному и административно-процессуальному праву, как формирующимся процессуальным отраслям права, раскрываются и анализируются основные подходы к определению термина «административный процесс» и соотношению данного термина с понятием «административное судопроизводство».

Ключевые слова: правосудие, судопроизводство, судоустройство, судебный процесс, конституционный процесс, административный процесс, административные юрисдикционные органы, административная юстиция, квазисудебные органы.

On the concept of procedural law in domestic legal doctrine

Drapezo V. Ya.

Abstract. The article examines the relationship between material and procedural branches of law in the domestic legal system, the greatest attention is paid to constitutional procedural and administrative procedural law, as emerging procedural branches of law, the main approaches to the definition of the term “administrative process” are revealed and analyzed and the relationship of this term with the concept of “administrative proceedings”.

Keywords: justice, legal proceedings, judicial system, judicial process, constitutional process, administrative process, administrative jurisdictional bodies, administrative justice, quasi-judicial bodies.

Концепция процессуальных отраслей права, отождествляемых с соответствующими видами судебного процесса, зародилась в отечественной правовой науке еще в XIX столетии и в основных своих положениях сложилась примерно к 60-м гг. прошлого века одновременно с завершением реформы советской судебной системы 1956—1964 гг. и принятием в новой редакции в 1960 г. УПК РСФСР⁸⁹ и в 1964 г. — ГПК РСФСР⁹⁰. Окончательно данная концепция была закреплена в Законе РСФСР от 8 июля 1981 г. «О судоустройстве РСФСР»⁹¹, согласно которому правосудие в РСФСР осуществлялось путем рассмотрения гражданских и уголовных дел. Соответственно, к числу процессуальных отраслей права советская правовая доктрина относила уголовно-процессуальное и гражданско-процессуальное право. Соответствующие этим отраслям права уголовный и гражданский процесс понимались именно в качестве судебных юрисдикционных процессов.

Вместе с тем по мере развития системы сначала советского, а затем и российского права понятие юридического процесса, а следовательно, и концепция материального и процессуального права довольно быстро стали подвергаться определенным трансформациям.

С одной стороны, с формированием системы арбитражных судов, осуществляющих правосудие на основании Арбитражных процессуальных кодексов (далее — АПК) 1992⁹², 1995⁹³ и 2002⁹⁴ гг., а также с появлением Конституционного Суда РФ, действующего в соответствии с Федеральным конституционным законом «О Конституционном Суде Российской Федерации»⁹⁵, в дополнение к уголовному и гражданскому появились арбитражный и конституционный судебные процессы, что существенно расширило сферу процессуального права.

С другой стороны, с момента принятия в декабре 1996 г. Федерального конституционного закона № 1-ФКЗ «О судебной системе Российской Федерации»⁹⁶, а также с момента внесения в Конституцию РФ в марте 2020 г. поправок⁹⁷, в том числе затрагивающих вопросы организации судебной власти, было законодательно установлено, что правосудие в Российской Федерации осуществляется только судом и только посредством конституционного, гражданского, арбитражного, административного и уголовного судопроизводства.

Казалось бы, поскольку Конституция РФ прямо называет пять видов судопроизводств, закрепляя при этом принцип осуществления правосудия только судом, вопрос о процессуальных отраслях российского права должен быть решен достаточно определенно, а именно — каждый из названных видов судопроизводств должен базироваться на соответствующих отраслях процессуального права и на соответствующих отраслях процессуального законодательства (соответствующих видах судебного процесса).

Вместе с тем в настоящее время можно уверенно говорить только о четырех сформированных видах судебного процесса, а именно: о конституционном, гражданском, арбитражном и уголовном процессе — и как минимум о трех самостоятельных процессуальных отраслях российского права: гражданско-процессуальном, арбитражно-процессуальном и уголовно-процессуальном. При этом существование конституционно-процессуального и административно-процессуального права в качестве самостоятельных процессуальных отраслей, отличных от материальных по своей природе отраслей — конституционного и административного права, в большинстве научных исследований ставится под сомнение, а вопрос о формировании административного процесса как процесса судебного, как нам кажется, вообще противоречит доктрине современного административного права.

Представляется, что последнее утверждение требует дополнительных пояснений с нашей стороны.

Так, в отношении конституционно-процессуального права основная проблема связана с тем, что данная, по сути, сформированная процессуальная отрасль права воспринимается отечественной правовой наукой либо в качестве подотрасли конституционного материального права, либо вообще как специфический процессуальный институт конституционного материального права, несмотря на закрепление в Конституции РФ такого понятия, как «конституционное судопроизводство», и несмотря на наличие кодификационного акта, исчерпывающим образом регулирующего данный вид судебного процесса, а именно Федерального конституционного закона «О Конституционном Суде Российской Федерации».

Аналогичные проблемы характерны и для административно-процессуального права и административного судебного процесса. В частности, довольно распространенной в отечественной правовой доктрине является точка зрения⁹⁸, согласно которой административный процесс, как явление процедурное по своей природе, в то же время может развиваться в рамках материального административного права, а нормы административного процесса могут быть инкорпорированы в административное законодательство в виде отдельных процессуальных институтов, как это имеет место в Кодексе РФ об административных правонарушениях⁹⁹.

Безусловно, для подобного понимания административного процесса в отечественном правоведении имеются глубокие теоретические предпосылки.

С одной стороны, с момента зарождения в отечественной правовой науке представлений об административном процессе под указанным понятием понимался довольно широкий спектр деятельности различных органов, включая суды. Так, еще в начале XX в. отечественное правоведение рассматривало вопросы регламентации споров в публичной управленческой сфере, включая вопросы административных деликтов, через призму создания и функционирования административной юстиции в разных формах, допуская как возможность создания административных судов в виде специализированных судов и в виде квазисудебных органов, так и возможность передачи административных споров на рассмотрение существовавших в то время общих судов¹⁰⁰.

С другой стороны, в советский период, особенно на первых этапах формирования социалистического государства, презюмировалось, что любое действие, исходящее от государственных органов, отражает интересы трудящихся и априори не может быть незаконным. В крайнем случае ошибочно принятые управленческие решения могли быть изменены в порядке подчиненности вышестоящими органами в административном порядке. Собственно термин «административный порядок» в указанный период времени понимался как нечто, отличное от судебного порядка, а представления об административном процессе формировались как представления о чем-то противоположном процессу судебному.

Так, еще в 1949 г. С. С. Студеникин¹⁰¹ писал о том, что административный процесс составляет совокупность определенных процессуальных правил, на основе которых осуществляется исполнительно-распорядительная деятельность государственных органов.

В 1964 г. Н. Г. Салищева в монографии «Административный процесс в СССР»¹⁰² высказала точку зрения, согласно которой только три вида процесса (гражданский, административный и уголовный) представляют собой масштабное правовое явление, вследствие чего нормы, регулирующие эти виды процессов, в своей совокупности приобретают важное системное качество — статус самостоятельной отрасли права. Правда, на начальном этапе формирования своих представлений об административном процессе вышеприведенный автор придерживался расширительного толкования данного понятия, понимая под административным процессом порядок разрешения всех текущих дел в области исполнительно-распорядительной деятельности. По сути, административный процесс был отождествлен с правоприменением как таковым. Это понимание административного процесса в науке административного права получило название управленческого подхода, который до настоящего времени разделяется такими учеными, как Д. Н. Бахрах, И. П. Коренев, В. М. Горшенев, М. С. Студеникина, Ю. А. Тихомиров.

В последующем Н. Г. Салищева¹⁰³ несколько изменила свой подход к пониманию административного процесса, ограничив данное понятие рассмотрением государственными органами споров, возникающих при разрешении индивидуальных дел и применении государственного принуждения, что послужило основанием для формирования юрисдикционного подхода к пониманию административного процесса, который в настоящее время разделяют такие авторы, как А. В. Самойленко, С. Н. Махина, А. Б. Зеленцов, в определенной степени В. Д. Сорокин, с учетом присущих указанному автору особенностей понимания данного термина.

Будучи, безусловно, позитивным шагом на пути формирования представлений об административном процессе, появление юрисдикционного подхода тем не менее не изменило господствующих в отечественной правовой доктрине представлений об административном процессе как о деятельности, регулируемой нормами материального административного права и осуществляемой довольно широким спектром юрисдикционных органов, к числу которых отнесены не только и не столько органы судебные. Более того, в теории административного права закрепляются представления об административной юстиции как о порядке рассмотрения и разрешения в судебной процессуальной форме споров, возникающих в сфере административного управления между гражданами или юридическими лицами, с одной стороны, и административными органами — с другой, осуществляемом юрисдикционными органами, специально созданными для разрешения подобных споров¹⁰⁴.

Представляется, что при подобном подходе и идея административной юстиции, базирующаяся на идее создания административных судов как квазисудебных органов, и идея административной юрисдикции, понимаемой как совокупность юрисдикционных органов, наряду с судами, уполномоченными осуществлять правосудие, противоречат ст. 118 Конституции РФ, согласно которой правосудие может осуществляться только судом.

С принятием Кодекса административного судопроизводства РФ¹⁰⁵ ситуация несколько улучшилась и стала более определенной, однако только в части публичных споров граждан с административными органами, рассматриваемых судами общей юрисдикции. За рамками названного процессуального кодекса остался процесс привлечения судами общей юрисдикции и арбитражными судами лиц, виновных в совершении административных деликтов, к административной ответственности, а также процесс рассмотрения арбитражными судами публичных споров в экономической сфере.

Между тем отдельные авторы, исследующие данную тематику, как, например, М. Галий, В. К. Нехайчик, на наш взгляд, обоснованно понимают под административным судопроизводством процесс рассмотрения судами административных дел в порядке, установленном нормами административно-процессуального законодательства¹⁰⁶, считая предметом данного вида судопроизводства, с одной стороны, административное правонарушение, а с другой — административные споры о законности актов исполнительных органов государственной власти и их должностных лиц¹⁰⁷.

Подобные противоречивые подходы законодателя и научного сообщества к рассматриваемой тематике порождают как минимум следующие вопросы.

К какому виду судопроизводства следует относить рассмотрение арбитражными судами публичных споров в экономической сфере: к арбитражному или к административному судопроизводству — и может ли часть административного судопроизводства быть инкорпорирована в арбитражный процесс?

Охватывается ли понятием административного судопроизводства рассмотрение судами общей юрисдикции, включая мировых судей, дел о привлечении к административной ответственности субъектов, виновных в совершении административных деликтов?

Могут ли не совпадать по объему административное судопроизводство, регулируемое Кодексом административного судопроизводства РФ, с административным судопроизводством, регулируемым АПК РФ?

Ответы на указанные вопросы, безусловно, требуют серьезного теоретического осмысления правовой природы административного процесса в целом. Вне зависимости от того, какая из приведенных выше точек зрения будет доминировать в отечественной науке, представляется необходимым вычленить процессуальные нормы, составляющие основу административного судебного процесса, не только из регламентированной нормами материального административного права правоприменительной деятельности управленческих органов, но и из регламентированной в основном также нормами материального административного права деятельности административных юрисдикционных органов, обособив их в отдельном процессуальном кодификационном акте.

И, наконец, третьим, на наш взгляд, не менее важным аспектом рассматриваемой проблемы является определение объема административного судопроизводства, соответствующего предмету административного спора и включающего в себя не только публичные споры во всех без исключения сферах, в том числе экономической, но и споры, связанные с административными деликтами и привлечением (оспариванием привлечения) к административной ответственности.

Разрешение указанных выше проблем именно с теоретических позиций, по нашему мнению, является необходимым условием успешного завершения административной реформы, очевидным результатом которой должно стать размежевание полномочий административных юрисдикционных органов и полномочий судов в сфере административных споров, а также переход от идеи административной юстиции к идее административной юрисдикции судов, соответствующей существующей концепции судоустройства.

Литература

1. Галий И. М. К вопросу о концептуальных основах административного правосудия // Российский судья. 2007. № 1. С. 42.

2. Елистратов А. И. Административное право: лекции. М.: Типография товарищества И. Д. Сытина, 1911. 235 с.

3. Загряцков М. Д. Административная юстиция и право жалобы в теории законодательства: (Развитие идеи и принципов административной юстиции. Административный процесс и право жалобы в советском законодательстве. Административно-финансовое распоряжение и финансовая жалоба). 2-е изд., перераб. и знач. доп. М.: Право и жизнь, 1925. 244 с.

4. Нехайчик В. К. Концепция административного судопроизводства в механизме административно-правового воздействия // Административное и муниципальное право. 2011. № 10. С. 38.

5. Протасов В. Н. Что и как регулирует право. М.: Юристъ, 1995. С. 39—45.

6. Салищева Н. Г. Административный процесс в СССР. М.: Юридическая литература, 1964. 158 с.

7. Салищева Н. Г. Гражданин и административная юрисдикция в СССР. М.: Наука, 1970. 164 с.

8. Советское административное право: учебник для юридических школ / С. С. Студеникин; Всесоюз. ин-т юрид. наук М-ва юстиции СССР. М.: Гос. изд-во юрид. лит., 1949 (Свердловск: 5-я тип. Главполиграфиздата). 308 с.

9. Чечот Д. М. Административная юстиция. Теоретические проблемы. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1973. 134 с.

Сведения об авторе

Драпезо Валентина Яковлевна — кандидат юридических наук, доцент кафедры государственного и административного права Юридического института Кемеровского государственного университета, г. Кемерово, Российская Федерация.

E-mail: drapezo1969@mail.ru.

Information about the author

Drapezo Valentina Ya. — candidate of legal science, associate professor of the department of state and administrative law, Institute of Law, Kemerovo State University, Kemerovo, Russian Federation.

Правозащитники и судебные процессы в РСФСР в 50—80-е гг. ХХ в.

Казьмин В. Н.

Аннотация. В статье рассматриваются предпосылки, содержание и методы действий правозащитников в 60—80-е гг. ХХ в. в судебных процессах в РСФСР. Базовой предпосылкой для возникновения правозащитных организаций являлась относительная демократизация 50—60-х гг., получившая название «оттепель». Одной из задач правозащитников в содержательном плане являлись попытки разными способами воздействовать на рассмотрение судебных дел против диссидентов, которые, по их мнению, носили политизированный характер. Своими действиями они пытались вызвать определенный общественный резонанс, используя различные формы и методы. Среди форм и методов воздействия выделялись: обращение в различные государственные органы страны и международные организации с письмами в защиту подсудимых; организация пресс-конференций, прежде всего для иностранных журналистов; митинги и демонстрации и др. Правда, своей деятельностью они сами нередко выходили за рамки советского законодательства, что давало повод и право власти применять к ним репрессивные меры.

Ключевые слова: правозащитники, судебные процессы, самозащита, письма, результаты.

Human rights activists and trials in the RSFSR in the 50—80s of the 20th century

Kazmin V. N.

Abstract. The article examines the prerequisites, content and methods of human rights defenders’ actions in the 1960s-80s in court proceedings in the RSFSR. The basic prerequisite for the emergence of human rights organizations was the relative democratization of the 1950s-60s, known as the “thaw”. One of the tasks of human rights defenders in terms of content was attempts to influence the consideration of court cases against dissidents, which, in their opinion, were politicized in nature, in various ways. With their actions, they tried to cause a certain public resonance, using various forms and methods. Among the forms and methods of influence, the following stood out: appeals to various state bodies of the country and international organizations with letters in defense of the defendants; organization of press conferences, primarily for foreign journalists; rallies and demonstrations, etc. However, with their activities they themselves often went beyond the framework of Soviet legislation, which gave the authorities a reason and the right to apply repressive measures to them.

Keywords: human rights activists and trials in the RSFSR in the 1950s–1980s.

Каждое явление имеет свои корни, предпосылки, которые носят объективный и субъективный характер. Это относится и такому процессу, как возникновение правозащитного движения. Начало его положено в 50-е гг. ХХ в., когда в СССР начали происходить существенные изменения во внутренней и внешней жизни страны.

Изменения затронули все сферы жизни советских граждан: экономику, политику, культуру, внешнюю политику, право. В исторической литературе эти процессы получили название «хрущевская оттепель». Содержание этого термина включает в себя относительную свободу действий в рамках социалистической идеологии и законодательства, демократизацию отношений в системе права. Политика оттепели внесла свои коррективы и в правовые отношения в стране.

Это главным образом коснулось нормативной базы уголовного и уголовно-процессуального законодательства. В декабре 1958 г. были утверждены Основы уголовного законодательства СССР и союзных республик. Принят ряд законов СССР «Об уголовной ответственности за государственные преступления», «Об уголовной ответственности за воинские преступления», «Об отмене лишения избирательных прав по суду».

В основах уголовного законодательства содержался ряд новых положений. Говорилось о правовых гарантиях советским людям; отменялся принцип объективного вменения; отменялась ответственность по классовым основаниям.

Особо следует отметить изменения в законодательстве о политических преступлениях. Там значительно сократилось количество составов государственных преступлений, смягчались наказания. Об этом свидетельствует, например, закон «Об уголовной ответственности за государственные преступления» и новый УК РСФСР, утвержденный Верховным Советом РСФСР 27 октября 1960 г. и вступивший в силу с 1 января 1961 г.

В Уголовном кодексе к особо опасным преступлениям относились: измена Родине (ст. 64); шпионаж (ст. 65); террористический акт (ст. 66); антисоветская агитация и пропаганда (ст. 70) и др. За все указанные статьи, кроме ст. 70, могла применяться высшая мера наказания (расстрел).

Статья 70 УК РСФСР определяла за агитацию и пропаганду, проводимую в целях подрыва или ослабления советской власти, наказание лишением свободы на срок от шести месяцев до семи лет и со ссылкой на срок от двух до пяти лет или без ссылки или ссылкой на срок от двух до пяти лет¹⁰⁸.

При всей суровости наказания за антисоветскую агитацию и пропаганду в данной статье следует отметить значительное смягчение ответственности в сравнении с прежним законодательством периода правления Сталина. В относительной гуманизации права важная роль принадлежит активной позиции части общества, желанию людей отстаивать свои права. Особенно это было характерно для части советской интеллигенции.

Для примера можно привести судебный процесс 20—22 марта 1957 г. над Юдиным Э. Г. в г. Томске. Юдин Ю. Г., 1930 г. рождения, с высшим юридическим образованием, до ареста работал старшим преподавателем кафедры марксизма-ленинизма Томского государственного педагогического института, обвинялся по ст. 58-10 ч. 1. УК РСФСР.

В приговоре Томского областного суда говорилось, что, проживая в г. Томске, Юдин проводил антисоветскую пропаганду в стенах института. Содержание этой антисоветской пропаганды состояло в том, что под видом критики недостатков в работе правительства и партии он выступил с клеветой на руководителей страны. Юдин В. Г. требовал усиления гласности в партийной и государственной работе, «прикрываясь творческим преподаванием марксизма-ленинизма, из своих враждебных побуждений систематически извращал марксистско-ленинскую теорию».

Далее идут обвинения в том, что он призывал студентов к критическому и творческому мышлению на семинарских и лекционных занятиях, ставил провокационные вопросы¹⁰⁹.

За эти действия Юдина Э. Г. Судебная коллегия Томского областного суда приговорила на основании ст. 58-10 ч. 1. УК РСФСР к лишению свободы сроком на десять лет без поражения в правах¹¹⁰.

Это дело интересно не только тем, что зарождается процесс формирования инакомыслия в условиях так называемой оттепели, но и формы защиты в ходе судебного процесса. Это проявляется в том, что обвиняемый в инакомыслии сам активно пытается доказать свою невиновность. При этом использует в плане своей защиты официальные партийные документы и законодательство.

Э. Г. Юдин продолжил отстаивать свою невиновность и находясь в местах лишения свободы, обращаясь в разные инстанции, к партийному руководству, в том числе и в редакции журналов с изложением содержания своего дела. Это принесло результаты. Он был освобожден из мест заключения досрочно, но окончательно реабилитирован только в 1989 г. В дальнейшем Э. Г. Юдин станет видным философом, основателем научного направления философского осмысления системного подхода¹¹¹.

На примере этого дела мы можем увидеть формирование такой формы участия в судебных процессах против инакомыслия, как самозащита. Правда, эта форма защиты в судебном процессе требует профессиональных юридических знаний, большого жизненного опыта, а в тех условиях последовательности и мужества.

Действия граждан, таких как Э. Г. Юдин, будут приводить пусть к ограниченной и непоследовательной, но все же демократизации и гуманизации правовой социалистической системы. Частью этого процесса и станет принятие ст. 70 УК РСФСР.

Для нас эта статья имеет особое значение в связи с тем, что она будет использоваться в борьбе против диссидентов в 70—80-е гг. ХХ в. На основе рассмотрения судебных процессов по этой, а потом и другим дополненным в УК РСФСР статьям будут проявляться формы участия правозащитников в советском уголовном процессе.

Подведение правовой базы для борьбы с инакомыслием не будет полным, если мы не рассмотрим принятый также 27 октября 1960 г. УПК. В нем содержались меры по осуществлению судопроизводства. К позитивным моментам этого Кодекса следует отнести гарантии неприкосновенности личности на стадии предварительного следствия и дознания, принцип осуществления правосудия только судом, обязанность суда, прокуратуры, следствия и органов дознания производить всестороннее, полное и объективное исследование обстоятельств дела и др.

Важным в УПК было и положение о проведении обысков. Они должны были осуществляться с санкции прокурора и основывать приговор суда только на исследовании всех доказательств, а не только предоставленных следствием¹¹².

Значимым являлось и положение о расширении возможности участия общественности в судебном процессе. Был восстановлен институт общественных обвинителей и защитников. Общественные организации получили право ходатайствовать перед судом о применении условного срока с передачей для перевоспитания в трудовой коллектив.

В последующие годы происходили изменения в УПК в сторону расширения прав обвиняемого на защиту, что будет использовано правозащитниками в уголовных процессах, которые они будут характеризовать как «политически» мотивированные.

В соответствии с принятой в СССР в 1977 г. Конституцией, где закрепляется положение о создании единой социальной общности (советский народ), в УПК будут расширены принципы правосудия. Важнейшими из них являлись: равенство граждан перед законом и судом, открытое разбирательство во всех видах судов, презумпция невиновности, независимость судей и народных заседателей¹¹³.

Отмечая положительные моменты в правотворческой деятельности периода 1960—1970-х гг., следует отметить, что правоприменительная практика сильно отличалась от закрепленных в УК и УПК принципов. Противоречия по этому поводу содержались в устройстве политической системы страны и прежде всего в идеологической сфере. Партийный подход, базовые марксистко-ленинские постулаты оставались фундаментом для функционирования правовой системы, сдерживая ее развитие.

Особенно это проявлялось в организации и деятельности судебной системы. Главной проблемой судебной системы являлся вопрос независимости судей. Судьи избирались, от народного судьи до председателя Верховного Суда СССР, сроком на пять лет. Причем все кандидатуры, как правило, являлись членами партии, выдвигались и утверждались партийными органами.

Отсюда и зависимость судейского корпуса от партийных организаций, которые контролировали их деятельность, боязнь лишиться своего поста при выборах на следующий срок. Текущий контроль за судейским сообществом осуществляли специальные административные отделы или инструкторы при партийных организациях.

По мнению известного адвоката Д. И. Каминской, которая выступала с защитой на многих уголовных процессах против диссидентов, судьи также попадали в зависимость при принятии решения от вышестоящих судов. В качестве примера она рассматривает методы и формы влияния вышестоящих судов на примере Москвы.

Она заявляет, что Московский городской суд собирал на еженедельные совещания народных судей города, где указывалось, какими партийными документами и инструкциями должны руководствоваться судьи при рассмотрении дел¹¹⁴.

В середине 60-х гг. ХХ в. начнет оформляться в диссидентской среде течение правозащитников, которое будет ставить своей задачей осуществление защиты прав человека, в том числе воздействуя на судебную систему. Процесс оформления конкретных действий, выработка форм и методов защиты прав будут нарабатываться в ходе судебных процессов, в том числе и против них. Все эти процессы, несмотря на то, что будут рассматриваться как уголовные дела, будут нести в себе определенную политическую окраску.

Естественно, политическая и правовая система того времени значительно ограничивали участие правозащитников в уголовном процессе. По их оценкам, в период с конца 1960-х до середины 1980-х годов прошло более 800 уголовных процессов с политическим подтекстом, в результате которых было осуждено более 2000 человек.

Одним из первых уголовных процессов, который способствовал выработке своеобразных форм защиты обвиняемых по ст. 70 «Антисоветская агитация и пропаганда», был суд над литераторами А. Синявским и Ю. Даниэлем в феврале 1966 г. Подсудимые обвинялись в издании клеветнической литературы на советский строй, публикуя свои произведения за границей.

Рассматривая содержание этого дела, необходимо отметить особенности официальной защиты по делам такого рода, то есть организацию и содержание деятельности советской адвокатуры по подобным делам. Официально все адвокаты могут вести в судах любые уголовные и гражданские дела.

Однако в действительности сформировалась практика наличия специального допуска по определенным составам преступлений и категориям споров. По делам, имеющим характер антисоветской деятельности, связанным с валютными операциями, адвокаты должны иметь специальный допуск. Официально ни в каких документах это не закреплено, но по согласованию с КГБ СССР Президиум коллегии адвокатов определяет количество адвокатов, которым такой допуск предоставляется. По мнению Д. И. Каминской, такой допуск имели в Москве около 10% наиболее политически благонадежных адвокатов, как правило, членов партии¹¹⁵.

Сама Д. И. Каминская по просьбе жены Ю. Даниэля выразила желание участвовать в судебном процессе как защитник, но ее по существу отстранили от участия в нем. В феврале 1966 г. Верховный Суд РСФСР приговорил А. Синявского к семи, Ю. Даниэля — к пяти годам лишения свободы¹¹⁶.

В связи со спецификой советской правовой системы правозащитники занялись поисками форм и методов влияния на судебный процесс. Тем более что прошедший судебный процесс над указанными литераторами показал ограниченный характер гласности и открытости суда, подконтрольность решений со стороны власти.

Одной из первых форм действий и своеобразным методом давления на судебный процесс стало проведение демонстраций в защиту прав граждан и прежде всего свободы слова. Так, в защиту писателей была проведена, пусть и немногочисленная, демонстрация студенческой молодежи в Москве.

Участники этой демонстрации вышли с лозунгами защиты прав человека, содержащихся в советской Конституции, полной гласности в судебном процессе. Правда, в силу своей молодости и радикальности некоторые лозунги носили провокационный характер. Например, определенный политический подтекст содержался в лозунге, который звучал следующим образом: «Давайте лишим социализм и правосудие девственности».

Однако в рамках судебного процесса над Синявским и Даниэлем стали оформляться и более рациональные формы влияния. Среди них следует выделить: консультации у профессиональных юристов для обеспечения правовой общественной и свидетельской защиты обвиняемых; организация подписных кампаний, то есть написание писем в органы власти о необоснованности судебных преследований за нарушения прав человека, закрепленных в международных и советских (конституции) законодательных актах.

Конечно, гражданин практически не мог получить профессиональную консультацию у юристов по защите своих прав в подобных случаях. Большинство юристов не желало вступать в конфликт с властью. Юристов, готовых оказать профессиональную помощь и консультацию, было единицы. Среди них особо следует отметить таких адвокатов, как Д. И. Каминская и С. В. Калистратова.

Они проделали сложный путь эволюции от обычного советского адвоката до адвоката-правозащитника. В частности, почему они выбрали такой путь, объясняет в своих мемуарах «Записки адвоката» Д. И. Каминская¹¹⁷.

Суд над Синявским и Даниэлем стимулировал и развитие такой формы защиты в судебном процессе, как организация подписных компаний в защиту осужденных по антисоветским статьям.

Была ли эффективна такая форма защиты? По наиболее резонансным процессам это давало определенный положительный результат. Например, по делу Синявского и Даниэля властными органами принимается решение о помиловании и освобождении из мест заключения А. Синявского 19 мая 1971 г.¹¹⁸ То есть власть действует не столь примитивно, тем более что формы и методы защиты со стороны развивающегося правозащитного движения становятся более разнообразными и гибкими.

Если ранее подписные акции носили характер разовых кампаний по тому или иному судебному процессу, то теперь они приобрели более структурируемую и организованную форму. Это связано, прежде всего, с созданием правозащитного самиздата «Хроника текущих событий» и оформлением правозащитных организаций.

Самиздатовский бюллетень «Хроника текущих событий» ставил перед собой задачу сбора информации по всей стране о нарушениях конституционных прав человека, в том числе и в сфере организации правосудия, освещения судебных процессов. При этом он аргументировал свою позицию, опираясь на Всеобщую декларацию прав человека.

Существенным моментом в деятельности указанного бюллетеня являлось создание региональной сети корреспондентов, которые не только давали информацию о деятельности власти на местах, освещение судебных процессов, связанных с нарушениями прав человека, но и распространяли данное издание среди населения¹¹⁹.

«Хроника текущих событий» опубликовала и распространила, с временными перерывами, 63 номера своего издания. Но и ее судьба была предрешена, так как для власти она представляла большую опасность, чем стихийные протестные действия против нарушения прав человека.

Возникшие в конце 60-х — начале 70-х гг. ХХ в. правозащитные организации придали более программный и организованный характер их действиям по защите прав человека, в том числе и в ходе судебных процессов. Особенно это характерно для возникшей 4 ноября 1970 г. правозащитной организации Комитет прав человека в СССР.

Это была первая официальная правозащитная организация, признанная на международном уровне. Авторитет комитета усиливался тем, что в его состав вошли или участвовали в деятельности А. Д. Сахаров, А. И. Солженицын, А. А. Галич, И. Р. Шафаревич и др.

Одной из ключевых задач комитета являлась защита прав граждан в советском суде¹²⁰. В практической реализации этой задачи особенно активно проявлял себя А. Д. Сахаров. Он неоднократно обращается к Генеральному секретарю ЦК КПСС Л. И. Брежневу, в Верховный Совет СССР, Министерство внутренних дел и другие властные инстанции о необходимости развития гласности, законности в действии судебной системы, об отмене смертной казни¹²¹.

В 1975 г. Комитет защиты прав в результате преследования его членов прекращает свою деятельность. Но это не останавливает правозащитную деятельность А. Д. Сахарова. Правда, она не всегда осуществлялась в рамках законности с его стороны, впрочем, как и со стороны властных органов.

В связи с сокращением деятельности самиздата все чаще используется формат пресс-конференций для иностранных журналистов в качестве способа распространения информации о нарушениях прав человека и судебных разбирательствах. Особый упор на эту форму делали представители новой организации, возникшей в мае 1976 г. и получившей название Московская Хельсинская группа (далее — МХГ).

МХГ развила активную деятельность по нарушению прав человека в разных сферах, в том числе взяв на себя надзорные функции в судебной сфере, что неизбежно привело к конфликту с властью, особенно с прокуратурой.

Всего МХГ опубликовала за период своей деятельности 195 документов. Причем 50 из них посвящено преследованию членов группы. В деятельности МХГ особо выделяются такие формы информирования, обращенные прежде всего к зарубежной аудитории, как пресс-конференции для иностранных журналистов¹²². Вскоре некоторым членам группы будут предъявлены обвинения в шпионаже и сотрудничестве с иностранными антисоветскими центрами. Тем самым у власти появляются основания для проведения репрессивной политики против правозащитников.

В конце 1970-х — начале 1980-х гг. самозащита становится доминирующей в судебных процессах над диссидентами. Однако результат судебных процессов в силу решения власти окончательно подавить инакомыслие в стране был предрешен. В 1982 г. заявляют о самороспуске МХГ оставшиеся на свободе члены группы, в 1983 г. все правозащитные центры прекращают свою деятельность.

Таким образом, следует сделать следующие выводы. В силу своеобразия советской правовой системы, стержнем которой являлась марксистско-ленинская идеология, правозащитники использовали специфичные формы воздействия на судебный процесс, где рассматривались дела, связанные, по их мнению, с нарушением прав человека.

К ним относились: организация подписных кампаний в защиту обвиняемых в антисоветских действиях; обращения во властные структуры по поводу нарушения прав человека; публикация материалов судебных процессов в самиздате; организация пресс-конференций для иностранных журналистов; обращения в международные организации и правительства западных стран.

Если в период 1960-х — начала 1970-х гг. правозащитники стремились заручиться поддержкой внутри страны для защиты прав человека, то во второй половине 1970-х — начале 1980-х гг. фокус их деятельности сместился к контролю за выполнением международных документов, а также к надежде на защиту в судебных разбирательствах со стороны общественности и правительств западных стран.

Результатом такой политики стали репрессии власти и новые судебные процессы над диссидентами. Доминирующей формой в ходе судебных разбирательств становится самозащита. Характеризуя деятельность правозащитников в 60—80-е гг., необходимо дать неоднозначную оценку их деятельности. С одной стороны, они стояли у истоков выработки форм и методов общественного контроля и воздействия на правовую и судебную систему в стране. С другой стороны, они сами нередко выходили в своих поступках и методах за рамки законов, за соблюдение которых они ратовали.

Возможность возобновления своей деятельности правозащитники получат в новых исторических условиях, связанных с политикой перестройки, а потом с формированием правовой системы современной России, где им предстояло найти новое содержание и формы своей работы.

Литература

1. Алексеева Л. М. История инакомыслия в СССР. Новейший период. М.: Вильнус-Москва, 1992. 352 с.

2. Голдберг П. Заключительный акт. М.: МХГ, 2006. 214 с.

3. Иного не дано: сборник статей / под ред. Ю. Н. Афанасьева. М.: Прогресс, 1988. 680 с.

4. История отечественного государства и права. М.: Юрист, 2022. 425 с.

5. Каминская Д. И. Записки адвоката. М.: Новое изд-во, 2009. 412 с.

6. Казьмин В. Н. Протестное движение: История и современность. Кемерово: Кемеровский госуниверситет, 2017. 182 с.

7. Клайн Э. Московский комитет прав человека. М.: Права человека, 2004. 232 с.

8. Сахаров А. Д. Тревога и надежда. М.: Интер-Версо, 1991. 336 с.

9. Фойницкий И. Я. Курс уголовного судопроизводства. Т. 2. СПб.: Альфа, 2010. 586 с.

Сведения об авторе

Казьмин Владимир Николаевич — доктор исторических наук, профессор кафедры теории и истории государства и права Юридического института Кемеровского государственного университета, г. Кемерово, Российская Федерация.

E-mail: vladkaz231@yandex.ru.

Information about the author

Kazmin Vladimir Nikolayevich — doctor of historical Sciences, professor of the department of theory and history of state and law of the Law Institute of Kemerovo State University, Kemerovo, Russian Federation.

Роль и значение судебной практики в сфере частного права

Каланчук С. Д.

Аннотация. Обсуждается вопрос придания официальным правовым позициям высших судов РФ качества источника права, учитывая нормативный характер их разъяснений, а также принимая во внимание создание судами в процессе своей деятельности, по сути, нового правила, обязательного для применения неопределенным кругом лиц.

Ключевые слова: судебный прецедент, судебная практика, источник права, официальная правовая позиция, нормативный характер.

The role and importance of judicial practice in the sphere of private law

Kalanchuk S. D.

Abstract. The issue of giving the official legal positions of the highest courts of the Russian Federation the quality of a source of law is discussed, taking into account the normative nature of their explanations, as well as taking into account the creation by the courts in the course of their activities, in essence, of a new rule, mandatory for application by an indefinite number of persons.

Keywords: judicial precedent, judicial practice, source of law, official legal position, normative nature.

Судебная практика — один из важнейших элементов частного права, в отрыве от исследования которого невозможно должное изучение права конкретного государства в целом. Правовые акты издаются правомочными лицами в целях урегулирования отношений, обычно они содержат определенные правила поведения, которые участникам правоотношений не следует нарушать, а вот при нарушении, какое происходит постоянно, в правовую жизнь вступает суд. Соответственно, без изучения практики суда у рядового гражданина, как и у юриста, нет полного понимания, как писаные законы будут применены конкретным судом, и нет уверенности в своем правомерном или неправомерном поведении.

Последний тезис также обусловлен тем обстоятельством, что в процессе толкования суд, бывает, не ограничивается лишь разъяснением смысла нормы, а создает новое правило, которое в дальнейшем может использоваться судами для решения схожих вопросов наравне с основной нормой (либо вместо нее).

Итак, для начала определимся с правовой природой таких категорий, как источник и форма права. В период Советского Союза форма и источник права начали пониматься как синонимы: марксистская теория права (которой придерживался В. И. Ленин) гласит, что государство представляет институт подавления одного класса другим, именно воля такого господствующего класса и представляет собой право и воплощена в законе. Собственно, в СССР отрицалось деление права на публичное и частное, частного ничего быть не могло, но сейчас же частному праву как двигателю экономического прогресса и неотъемлемому элементу правового государства уделяется большое внимание. Изучение темы статьи в современном мире обладает огромной актуальностью.

К соотношению источника и формы права можно преломить общефилософскую концепцию Г. В. Гегеля о форме и содержании: «содержание не бесформенно, а форма в одно и то же время содержится в самом содержании и представляет собой нечто внешнее ему»¹²³ — и таким образом понять, что источник в праве — это непосредственно содержание текста (будь то позиция суда или норма права, сформулированная законодателем), а форма права — это вид акта, в котором выражено содержание (судебное решение или, например, закон).

Так, Мирошник С. В. приходит к выводу, что правовые позиции, выраженные Конституционным Судом РФ, привели к появлению новой формы права, а именно — прецедентного права.

Вообще, изучение места практики высших судов в российской действительности следует начать с краткого анализа российской правовой системы¹²⁴. Как известно, правовая система России относится к романо-германской правовой семье, одним из ключевых признаков которой является нормативный правовой акт как источник (форма) права. Однако на сегодняшний день такое утверждение представляется архаичным и требующим вмешательства.

Безусловно, традицию общего права, свойственную странам англо-саксонской семьи, перенимать не стоит, нам она чужда, однако включить акты Конституционного Суда России, Верховного Суда России, а также ранее существовавшего Высшего Арбитражного Суда РФ в систему источников права в каком-то виде представляется весьма полезным¹²⁵. Фокина М. А. в одной из своих работ пишет: «Проблема законодательного признания за судом функций в сфере правотворчества не нова для отечественной юридической мысли. Она закономерно возникает в условиях реформирования социальных отношений как инструмент быстрого реагирования на появление новых социальных институтов»¹²⁶.

Более того, раз уж мы коснулись темы правовой семьи и, казалось бы, явного отличия англо-саксонской семьи от романо-германской, то стоит сделать оговорку. Р. Давид в своем труде, посвященном правовым системам, писал: «смешивать право и закон и видеть в законе исключительный источник права — значит противоречить всей романо-германской традиции»¹²⁷. Как известно, рецепция римского права сыграла ключевую роль в формировании романо-германской правовой семьи как целостной и независимой системы. Уже в XVII в., к моменту завершения рецепции и формирования европейской правовой культуры, представители школы естественного права утверждали, что следует ориентироваться не на слепое следование римским постулатам или национальным законам, а на базовые принципы, основанные на разуме и справедливости. Именно эти принципы, по их мнению, должны лежать в основе законодательных норм.

Кроме того, применение не только норм закона при разрешении дел, но и, например, доктрины очевидно на примере германского института Aktenversendung, который предполагает передачу дела судом в особо сложных случаях (при возникновении сложных теоретических вопросов) в университет для вынесения заключения, принимаемого составом докторов права¹²⁸. В российской действительности формулировка мнения видных юристов современности относительно определенных сложных ситуаций видится возможной как в числе иных источников, так и непосредственно в решениях высших судов.

Обращаясь к позиции Р. Давида, стоит отметить, что он трактовал право широко, понимая его как систему, обладающую собственным понятийным аппаратом, объединяющую нормы в определенные группы и использующую специфические методы создания и интерпретации правовых норм. Интерпретация, если она необходима, играет ключевую роль, так как она влияет на применение интерпретируемой нормы, придает правильное значение установленным законодательством правилам и, следовательно, должна учитываться всеми судами при использовании данной нормы.

Но встает извечный вопрос: акты высших судов России являются нормативными правовыми или актами, содержащими разъяснения законодательства и обладающими нормативными свойствами? Обратимся к постановлению Пленума Верховного Суда РФ от 25 декабря 2018 г. № 50: анализ позволяет сделать вывод, что, по мнению суда, отличие первой категории актов от второй содержится в наличии правовых норм (правил поведения) и регулирующем общественные отношения характере.

Думается, что акты высших судов непосредственно регулируют общественные отношения, а также изменяют или прекращают существующие правоотношения, поэтому выделение такого критерия исключительно для нормативных правовых актов остается неясным.

Более детального анализа требует вопрос о создании судами норм права. Представляется, что суды зачастую очень широко толкуют норму закона, правильное восприятие закона становится невозможным без разъяснений судов, получается, что суды заполняют правовой пробел и тем самым создают новую норму.

Так, ст. 25 ГПК РФ предусматривает, что в определенных случаях гражданские дела рассматриваются военными судами. Согласно п. 1 ч. 1 ст. 7 Федерального конституционного закона от 23 июня 1999 г. № 1-ФКЗ «О военных судах Российской Федерации», к компетенции военных судов относятся гражданские дела о защите прав, свобод и законных интересов «военнослужащих Вооруженных Сил Российской Федерации, других войск, воинских формирований и органов, граждан, проходящих военные сборы, от действий (бездействия) органов военного управления, воинских должностных лиц и принятых ими решений»¹²⁹, однако в постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 29 мая 2014 г. № 8 «О практике применения судами законодательства о воинской обязанности, военной службе и статусе военнослужащих» в вышеперечисленные категории лиц, имеющих право на судебную защиту, дополнительно включены уволенные с военной службы, граждане, прошедшие военные сборы и пребывавшие в мобилизационном людском резерве. И если две первые категории (уволенных и прошедших сборы) логически вытекают из самой нормы и могут быть добавлены по аналогии, то дополнение в виде пребывавших в мобилизационном людском резерве — норма новая.

Что касается высшего суда России, толкующего Конституцию РФ, то, как писал В. Д. Зорькин: «Правовые позиции Конституционного Суда, содержащиеся в решениях, фактически отражают его особого рода правотворчество»¹³⁰. Примером явного создания новой нормы Конституционным Судом является, например, его постановление от 23 февраля 1999 г. № 4-П. В нем суд рассматривает жалобу граждан О. Ю. Веселяшкиной, А. Ю. Веселяшкина и Н. П. Лазаренко на нарушение их конституционных прав ч. 2 ст. 29 Федерального закона «О банках и банковской деятельности», согласно которой «кредитная организация не имеет права в одностороннем порядке изменять процентные ставки по кредитам, вкладам (депозитам) … за исключением случаев, предусмотренных федеральным законом или договором с клиентом»¹³¹. Суд же формулирует иную норму, а именно: «в отсутствие закрепленных в федеральном законе оснований для снижения процентных ставок по срочным вкладам граждан банк не вправе предусматривать в заключаемых с гражданами договорах условие, позволяющее ему снижать в одностороннем порядке процентные ставки по этим вкладам»¹³².

Практический смысл выделения актов высших судов в качестве источников (форм) права видится в правовой определенности, которая достигается обязанностью органов, организаций и граждан руководствоваться такими актами в своей деятельности, а также в установлении обязанности судов ссылаться на позиции, выраженные в таких решениях. На данный момент статьи ГПК РФ, АПК РФ и КАС РФ о содержании судебного решения включают в себя нормы о возможности, но не об обязанности судов включать в свои решения ссылки на позиции высших российских судов.

Литература

1. Гегель Г. В. Энциклопедия философских наук. Т. 1. Наука логики. М.: Мысль, 1974. 452 с.

2. Фокина М. А. Роль судебной практики в совершенствовании доказывания по гражданским делам // Арбитражный и гражданский процесс. 2005. № 4. С. 20—25.

3. David R. Camille Jauffret-Spinosi. Les Grands Systèmes de Droit Contemporains. Paris: Dalloz. 1988.

4. Rusakova E. P., Dominguez E. J. Y. Applicable Law to International Commercial Arbitration in Panama (Digital Aspects) // Smart Innovation, Systems and Technologies. 2022. Vol. 288. P. 201-210. DOI: 10.1007/978-981-16-9808-8_22.

5. Rusakova E. P., Frolova E. E. Ensuring Minimum Standards of Fair Trial in the Era of the Fourth Industrial Revolution // Advances in Research on Russian Business and Management. 2022. Vol. 2022. P. 323—332.

6. Трезубов Е. С. Процессуальная революция. Обзор изменений в цивилистические процессуальные кодексы // Вестник Кемеровского государственного университета. Серия: Гуманитарные и общественные науки. 2019. Т. 3. № 2 (10). С. 187—198. DOI: 10.21603/2542-1840-2019-3-2-187-198.

Сведения об авторе

Каланчук Степан Дмитриевич — магистрант Юридического института Российского университета дружбы народов им. Патриса Лумумбы (РУДН), г. Москва, Российская Федерация.

E-mail: history70school@yandex.ru.

Научный руководитель: Русакова Екатерина Петровна — доктор юридических наук, доцент, профессор кафедры гражданского права и процесса и международного частного права Юридического института Российского университета дружбы народов им. Патриса Лумумбы (РУДН), г. Москва, Российская Федерация.

Information about the author

Kalanchuk Stepan Dmitrievich — master’s student at the Law Institute of the Peoples’ Friendship University of Russia named after Patrice Lumumba (RUDN University), Moscow, Russian Federation.

E-mail: history70school@yandex.ru.

Scientific supervisor: Rusakova Ekaterina Petrovna, doctor of law, associate professor, professor of the Department of Civil Law and Procedure and International Private Law at the Law Institute of the Peoples’ Friendship University of Russia named after Patrice Lumumba (RUDN University), Moscow, Russian Federation.

Советские концентрационные лагеря 1918–1921-х гг как выражение исправительно-трудовой политики

Мартемьянов А. В.

Аннотация. Статья посвящена изучению такого явления первых лет советского периода нашей страны, как концентрационные лагеря. Исследование построено на анализе и синтезе положений нормативных актов советских государственных органов той эпохи, исследовательских работ современных авторов по данной теме, а также других источников. Потребность в создании данных учреждений была обусловлена задачами, с которыми столкнулась советская власть в ходе Гражданской войны, главная из которых — борьба с потенциально нелояльными новому государственному режиму слоями общества. Несмотря на изначальный репрессивный характер лагерей исправительных работ, при их формировании государство старалось установить для всех заключенных трудовую повинность, а также закрепить за ними базовые права и обеспечить им удовлетворительные условия содержания. Однако в условиях войны и всеобщей разрухи сделать это не представлялось возможным. Результатом изучения концентрационных лагерей Советской России 1918—1921 гг. стал вывод о том, что в силу множества задач, выполняемых данными учреждениями, они имели неоднородную природу, однако играли главным образом две роли: орудия политической борьбы и средства воплощения в жизнь новых принципов пенитенциарной политики.

Ключевые слова: военный коммунизм, концентрационный лагерь, лагерь принудительных работ, исправительно-трудовая политика, красный террор.

Soviet concentration camps of the 1918—1921’s as an expression of correctional labor policy

Martemyanov A. V.

Abstract. The article is devoted to the study of such a phenomenon of the first years of the Soviet period of our country as concentration camps. The study is based on the analysis and synthesis of the provisions of regulatory acts of Soviet state bodies of that era, research works of modern authors on this topic, as well as other sources. The need to create these institutions was due to the tasks that the Soviet government faced during the Civil War, the main one of which was the fight against layers of society potentially disloyal to the new state regime. Despite the initial repressive nature of the correctional labor camps, when they were formed, the state tried to establish labor service for all prisoners, as well as to secure basic rights for them and provide them with satisfactory conditions of detention. However, in the conditions of war and general devastation, this was not possible. The result of the study of concentration camps in Soviet Russia in 1918—1921. The conclusion was that, due to the many tasks performed by these institutions, they had a heterogeneous nature, but played mainly two roles: instruments of political struggle and means of implementing new principles of penitentiary policy.

Keywords: war communism, concentration camps, forced labor camps, correctional labor policy, red terror.

После прихода к власти в России в результате революции в 1917 г. большевики начали проводить абсолютно новую государственную политику во всей правовой сфере общества в соответствии со своей идеологией. Одной из тогдашних смелых идей советского руководства была ликвидация старой уголовно-исполнительной системы. Эту задачу определил В. И. Ленин, предлагавший заменить тюрьмы воспитательными учреждениями, сочетавшими в себе лишение свободы и принудительный труд.¹³³ Однако в годы Гражданской войны эти идеи были воплощены по-особенному, ведь перед советской властью остро встали проблемы подавления идеологически враждебных классов, борьбы с преступностью, а также появившаяся потребность в рабочей силе. Одним из путей решения этих проблем стали концентрационные лагеря (далее — концлагеря).

Изначально данные учреждения появились еще в дореволюционной России, во время Первой мировой войны. Они предназначались для содержания военнопленных солдат армий Центральных Держав (Германии, Австро-Венгрии, Османской империи, Болгарии). Вскоре на концлагеря обратила свое внимание советская власть. Так, 31 января 1918 г. Совет Народных Комиссаров под председательством Ленина признал необходимым «обезопасить Советскую республику от классовых врагов путем изоляции их в концентрационных лагерях». Впоследствии глава Советского государства неоднократно настаивал на использовании данных учреждений¹³⁴.

Толчком к масштабному использованию концлагерей стало начало «красного террора». Сначала секретным приказом ВЧК при СНК РСФСР от 2 сентября 1918 г., а затем и постановлением СНК «О Красном терроре» от 5 сентября 1918 г. предписывалось применять такую репрессивную меру к противникам советской власти («классовым врагам»), как их изолирование в концлагерях. К враждебным слоям населения, с точки зрения советской власти, относились «крупные представители буржуазии, помещики, фабриканты, торговцы, контрреволюционные попы, враждебные советской власти офицеры», которых следовало в качестве заложников заключить в концентрационные лагеря и «заставить работать под конвоем»¹³⁵.

Судьбоносным для дальнейшей организации и функционирования концлагерей стало выступление председателя ВЧК Ф. Э. Дзержинского на заседании ВЦИК 17 февраля 1919 г., на котором он внес предложение о необходимости административных приговоров в виде назначения наказания о помещении в концентрационный лагерь. Дзержинский обосновывал потребность в данных учреждениях тем, что необходимо использовать труд заключенных, в частности, «господ, проживающих без занятий, для тех, кто не может работать без известного принуждения»¹³⁶. Также председатель ВЧК, обратив внимание на состояние рабочей дисциплины в советских учреждениях, заявил о необходимости применения такой меры наказания, как заключение в концентрационный лагерь, в частности «за недобросовестное отношение к делу, за нерадение, за опоздание и т.д.» Для достижения всех этих целей Дзержинский предложил предоставить ВЧК право заключения в концентрационные лагеря, которым данный орган должен пользоваться в соответствии с точным положением, утвержденным ВЦИК¹³⁷.

И его предложения были поддержаны. Президиумом ВЦИК уже 11 апреля 1919 г. было опубликовано постановление «О лагерях принудительных работ». Согласно этому документу, при управлениях губернских исполнительных комитетов создавались лагеря принудительных работ, куда направлялись лица и категории лиц на основании постановлений чрезвычайных комиссий, революционных трибуналов, народных судов и других советских органов. Осуществлялось немедленное привлечение всех заключенных лагерей к работам по требованию советских учреждений¹³⁸. Помимо этого, развивая инициативу Дзержинского, в рамках принятого Советом Народных Комиссаров Декрета «О рабочих дисциплинарных товарищеских судах» от 14 ноября 1919 г., дисциплинарные суды получили право накладывать на виновных, упорно не желавших подчиняться товарищеской дисциплине и имевших неоднократные взыскания, такой вид наказания, как «увольнение из предприятий с передачей в концентрационный лагерь»¹³⁹. Позднее в Положении о дисциплинарных товарищеских судах, утвержденном Декретом Совета Народных Комиссаров от 5 апреля 1921 г., за дисциплинарные проступки было также предусмотрено такое наказание, как заключение в концентрационный лагерь на срок до шести месяцев¹⁴⁰.

В соответствии с примечанием к п. 1 постановления ВЦИК «О лагерях принудительных работ» от 15 апреля 1919 г., данные лагеря могли быть организованы как в черте города, так и в находящихся вблизи него поместьях, монастырях, усадьбах и т.д.¹⁴¹ Несмотря на действительно имевшую место потребность в местах размещения исправительно-трудовых учреждений, данное предписание можно также рассматривать как проявление революционного насилия и «классовой борьбы», поскольку вышеуказанные объекты недвижимости принадлежали «классовым врагам». Так, еще до выхода вышеуказанного постановления концентрационные лагеря в Москве были уже размещены в Андрониковском, Ивановском, Новоспасском, Покровском и Рождественском монастырях¹⁴².

Заключению в концентрационные лагеря принудительных работ люди могли подвергнуться не только по классовому признаку, ведь главным основанием для направления лица в концлагерь являлись постановления советских органов. Таким образом, человек любого происхождения мог подвергнуться этому заключению. Так, исходя из содержаний различных постановлений ВЦИК 1919 г., «в концентрационные лагеря следовало направлять такие разные категории лиц, как тунеядцев, шулеров, дезертиров, спекулянтов, уголовных преступников, военнопленных иностранцев и т.д.»¹⁴³ Вследствие этого можно сказать, что в то непростое и тяжелое время концентрационные лагеря были универсальными местами заключения самых разных категорий населения, что было естественным в годы политики «военного коммунизма».

В концентрационных лагерях (которые вскоре стали именоваться исправительно-трудовыми) главным составляющим режима и функционирования стал труд заключенных и трудовая дисциплина. Согласно Декрету ВЦИК от 17 мая 1919 г. «О лагерях принудительных работ», окупаемость содержания лагеря и его администрации должна была обеспечиваться трудом заключенных, которые вместе с администрацией несли ответственность и за дефицит в лагере (п. 35). Так, 30 сентября 1919 г. комендант Калужского концентрационного лагеря А. И. Черницкий отправил из лагеря обратно Смоленской Губчека 66 человек заложников, состоявших из семей с детьми и стариками, обосновав это тем, что Калужский концлагерь предназначен только для здоровых арестованных, которые и должны его содержать своими заработанными средствами¹⁴⁴.

Арестанты направлялись на трудовую повинность как в концлагеря, так и командировались на принудительные работы по запросу различных советских учреждений. Например, заключенные Тульского концентрационного лагеря направлялись на работы на железнодорожных станциях по разгрузке и выгрузке различного рода грузов, на фабрику сельскохозяйственных машин и орудий, а также на шахты¹⁴⁵. Даже несмотря на попытки руководства лагеря в ноябре 1920 г. ограничить командирование заключенных в качестве рабочей силы за пределы своего места заключения эта практика продолжалась. В стране действовал режим военного коммунизма, и потребность в соответствующей рабочей силе различных учреждений (прежде всего, военной направленности) была высока. И в том же самом ноябре 1920 г. по распоряжению подотдела сначала на работы по контрольным книжкам стали отправляться все специалисты-оружейники, патронники и железнодорожники, а затем такое право получили и многие другие специалисты, канцеляристы, а также чернорабочие¹⁴⁶.

Стоит отметить, что заключенные лагерей принудительного труда имели и трудовые права (как минимум прописанные в законе). Так, согласно п. 32 вышеуказанного Декрета, им был обеспечен «8-часовой рабочий день, а сверхурочные и ночные работы могли быть введены только в соответствии с трудовым законодательством. Размер продовольственного пайка заключенных устанавливался в соответствии с размерами нормы питания для лиц, занятых физическим трудом (п. 33). За особое трудолюбие, согласно п. 44 Декрета, заключенным предоставлялось право жить на частных квартирах и являться в лагерь для исполнения назначаемых работ, а также появлялась возможность сокращения их срока заключения. Заключенным также гарантировался санитарный и медицинский надзор, который должен был выражаться в регулярном посещении лагерных учреждений врачом, наблюдении за санитарным состоянием помещения и т.д.»¹⁴⁷

На практике, однако, все было далеко не так. Шла Гражданская война, в стране царили разруха и голод, поэтому с обустройством концентрационных лагерей возникали значительные трудности: несмотря на строжайшие меры ответственности, из них массово бежали заключенные, не хватало охраны, лагерные учреждения испытывали значительный дефицит в обеспечении продовольствием и средствами гигиены. Так, заведующий подотделом и комендант тульских концлагерей П. М. Киселев в документе о состоянии лагерных учреждений писал, что к середине 1921 г. одной из причин побегов заключенных, которые приобрели массовый характер, стал катастрофический голод, в частности указав на смерть в период с 14 по 25 июля одиннадцати человек из-за голодного истощения¹⁴⁸. Особо тяжелая ситуация сложилась в концлагерях Тамбовской губернии в ходе подавления Тамбовского восстания 1920—1921 гг. Так, согласно акту обследования Борисоглебского концлагеря от 19 ноября 1921 г., указано «на грязь, неотапливаемость бараков, массовое наличие вшей у заключенных, голод, отсутствие уборной и многое другое»¹⁴⁹.

Вместе с тем Гражданская война подходила к концу и надобность в местах содержания заложников, арестантов, представителей «враждебных классов», военнопленных постепенно отпадала. На первый план выходило другое назначение лагерей — исправительно-трудовое. С конца 1921 г. «принцип самоокупаемости и извлечения прибыли из труда заключенных стал основополагающим для всех лагерей в Советской России. Закрывались лагеря, выполнявшие лишь функцию содержания в них заключенных, оставшиеся, наоборот, все больше становились похожими на рабочие артели, а некоторые росли до крупных производственных центров»¹⁵⁰.

Несмотря на декларируемость исправления как цели трудовой повинности заключенных концлагерей, эти учреждения выполняли главным образом карательную функцию и являлись прежде всего одним из средств подавления потенциальных противников режима, а не пенитенциарными учреждениями. Об этом свидетельствует отсутствие концлагерей (лагерей принудительных работ) в перечне мест лишения свободы в постановлении Народного комиссариата юстиции «О лишении свободы как о мере наказания и о порядке отбывания такового (временная Инструкция)» от 23 июля 1918 г.¹⁵¹ Однако это все не исключает распространения на данные учреждения новаторской идеи об исправительном труде и самоокупаемости мест лишения или ограничения свободы.

Таким образом, создание и функционирование концентрационных лагерей (лагерей принудительных работ) было проявлением, с одной стороны, политического террора, дискриминации и репрессий отдельных слоев населения в рамках внутригосударственного военно-политического противостояния, а с другой стороны — новой исправительно-трудовой политики, заключавшейся в воздействии на заключенных через трудовую повинность. На «враждебные классы» этот принудительный труд, с точки зрения советских органов, должен был оказывать особое воздействие, «перевоспитывая» их «эксплуататорскую» сущность. Также содержащиеся в таких лагерях исправительных работ арестанты становились крайне востребованной рабочей силой, а сами такие учреждения — фактически хозяйственными единицами экономики. Помимо этого, концлагеря выполняли функцию исполнения наказания за различные правонарушения в условиях острой нехватки специализированных мест заключения на фоне всеобщей разрухи и военного хаоса.

Опыт создания и функционирования концентрационных лагерей получил положительную оценку со стороны советской власти, став первым практическим воплощением новых пенитенциарных подходов. Впоследствии это нашло отражение в принятии в 1924 году Исправительно-трудового кодекса РСФСР, на основе которого разрабатывались аналогичные кодексы в других союзных республиках. Данный документ провозглашал перевоспитание и адаптацию заключенных к условиям трудовой жизни в качестве основных целей исправительно-трудовой политики.

Литература

1. Безай О. В. Использование концлагерей в ходе подавления Тамбовского восстания 1920—1921 гг. // Манускрипт. 2018. № 8 (94). С. 18—22.

2. Белова И. Б. Концентрационные лагеря принудительных работ в Советской России: 1919—1923 гг. // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2013. № 12-1 (38). С. 32—37.

3. Бразевич С. С. Концентрационные лагеря как организованная форма политического насилия в послереволюционной России: историко-социологический анализ // Журнал социологии и социальной антропологии. 2017. Т. 20. № 4. С. 108—134.

4. Володин С. Ф. Тульские концентрационные лагеря принудительных работ в период военного коммунизма // Известия ТулГУ. Гуманитарные науки. 2013. № 4. С. 61—70.

5. Гаврилова А. В. Генезис товарищеских судов в советский период российской государственности // Суд и правосудие: традиция, новация, практика: материалы Международной научно-практической конференции (Калининград, 15—16 декабря 2023 г.). М.: Русайнс, 2024. С. 13—18.

6. Кокурин А. И., Петров Н. В. ГУЛАГ (Главное управление лагерей) 1917—1960. М.: Международный Фонд «Демократия», 2000. 901 с.

7. Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. М.: Издательство политической литературы, 1967. Т. 38. 579 с.

8. Потоцкий Н. К. Уголовно-исполнительная система. Прошлое, настоящее и перспективы. 4-е изд., стер. СПб.: Лань, 2023. 504 с.

9. Смирнов Ю. Ф. Тульские концентрационные лагеря принудительных работ в 1919—1923 гг.: принципы организации, цели создания, динамика существования // Тульский краеведческий альманах. 2014. № 11. С. 48—65.

10. Удовенко И. В. Лагеря принудительных работ на территории Московской губернии в 1919—1922 гг.: труд и повседневность // Historia Provinciae. Журнал региональной истории. 2022. Т. 6. № 4. С. 1117—1160.

Сведения об авторе

Мартемьянов Александр Викторович — аспирант Юридического института Кемеровского государственного университета, г. Кемерово, Российская Федерация.

E-mail: martemyanov_99@bk.ru.

Information about the author

Martemyanov Alexander Viktorovich — postgraduate student at the Law Institute, Kemerovo State University, Kemerovo, Russian Federation.

Семья как коллективный субъект в обычном праве сибирских народов

Наумкина В. В.

Аннотация. На территории Сибири обычное право среди коренных народов действовало вплоть до советского периода. Семья выступала в качестве коллективного субъекта правоотношений и в качестве субъекта ответственности, поэтому обеспечивала воспитательную функцию.

Статус личности был производным от статуса семьи, репутация последней являлась основным критерием при рассмотрении правонарушений. Как субъект права семья обеспечивала выполнение обязательств. Наличие коллективных субъектов права было причиной активного применения имущественных санкций. Санкции личного характера использовались при отказе семьи выполнять обязательства.

Ключевые слова: семейные отношения, семья, обычное право, субъекты обычного права, коллективный субъект права.

Family as a collective subject in the customary law of Siberian peoples

Naumkina V. V.

Abstract. In Siberia, customary law was in effect among indigenous peoples until the Soviet period. The family acted as a collective subject of legal relations and as a subject of responsibility. Therefore, the family provided an educational function. The status of the individual was derived from the status of the family, the reputation of the latter was the main criterion in considering offenses. As a subject of law, the family ensured the fulfillment of obligations. The presence of collective subjects of law was the reason for the active use of property sanctions. Personal sanctions were used when the family refused to fulfill obligations.

Keywords: family relations, family, customary law, subjects of customary law, collective subject of law.

Благодарности: Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда № 24-28-20141 (https://rscf.ru/project/24-28-20141/) при паритетной финансовой поддержке Правительства Республики Хакасия.

На территории Сибири вплоть до первой четверти XX в. существовало два уклада жизни. Коренное население сохраняло социально-культурную самобытность и обычное право. Переселенцы проживали в установленных местах, для них была создана земская система управления по типу центральной части страны и действовали нормы Российской империи. Раздельное проживание сибирских народов и переселенцев было частью экономической политики в отношении Сибири.

Семейные отношения не попадали в сферу интересов государства, кроме того, сохранение родовых отношений позволяло перекладывать обязательства на род и семью. Различные повинности и налоги на инородцев распределялись не индивидуально, а по родовому принципу. Такой подход обеспечивал выполнение обязательств и управляемость территорией без создания специального аппарата управления.

В сфере семейных отношений коренных народов сохранялся традиционный уклад на основе норм обычного права. Сохранение обычного права было продиктовано спецификой ведения хозяйства кочевых народов Сибири и традиционным укладом жизни.

Исторически семья появилась и развивалась под воздействием особенностей хозяйственно-экономической деятельности, при этом выполняла множество иных функций: 1) выступала коллективным субъектом права и субъектом ответственности в отношениях с внешней средой; 2) вырабатывала стереотипы поведения, сохраняла и передавала следующим поколениям; 3) обеспечивала социализацию личности. Функции семьи менялись под воздействием различных факторов, при этом семья всегда оставалась хранителем морально-нравственных ориентиров общества.

В обычном праве выделение индивидуального статуса личности шло достаточно медленно, что было связано с сохранением необходимости коллективного труда, родовой организации общества и высокой роли коллективных субъектов права (рода, семьи). Семейные отношения всегда основываются на наличии общих (коллективных) интересов. Поэтому на уровне семьи вырабатывались механизмы взаимодействия и определялись функции каждого члена семьи. Она рассматривалась как единый (коллективный) субъект во внешних отношениях с другими семьями.

В обычном праве индивидуальный статус личности не был четко выделен, личность воспринималась как часть семьи. Наличие коллективных субъектов права исследователи связывают с коллективным характером самого обычного права¹⁵² и сложными условиями жизни¹⁵³, в которых принадлежность к семье являлась необходимым условием выживания¹⁵⁴.

По нормам обычного права семья выступала субъектом правоотношений и субъектом ответственности. Например, брак рассматривался как договор двух семей, семьи договаривались об имущественных и неимущественных условиях. Будущие супруги не участвовали в обсуждении брачного соглашения. Поэтому условия договора продолжали действовать даже после смерти одно из супругов, что привело к появлению и сохранению таких форм брака, как левират и сорорат. Семья была вынуждена выполнять условия договора либо возмещать ущерб. В сфере семейных, имущественных отношений от имени семьи мог выступать старший в семье мужчина, при этом обязательства возлагались на всю семью.

Коллективная ответственность позволяла распределять ответственность на всех членов семьи, была стимулятором для воспитательного воздействия на них и создания обязательных правил поведения с внешней средой. Наличие коллективной ответственности было причиной широкого использования имущественных санкций (штрафа или возмещения ущерба за правонарушение).

Имущественные санкции были широко распространены в уголовно-правовой сфере. Они носили компенсационный характер и были направлены на примирение сторон и поддержание мира, давали возможность привлечь к ответственности семью как коллективный субъект права. Меры ответственности личного характера (например, телесные наказания) использовались при финансовой несостоятельности семьи и в качестве воспитательного воздействия при рецидиве. Появление мер личного характера стало началом выделения индивидуального статуса личности и индивидуализации ответственности. Для воспитательного воздействия приговор приводили в исполнение публично «в пример прочим»¹⁵⁵. Именно в уголовно-правовой сфере первоначально начал выделяться индивидуальный статус личности. Право семьи выступить в качестве субъекта ответственности по уголовным правонарушениям сохранялось.

Штраф (или денежная компенсация) как альтернативный вид наказания использовался у многих народов¹⁵⁶. Каждое правонарушение имело «денежный эквивалент». Если семья отказывалась выплачивать штраф или компенсацию за члена семьи, это вело к репутационным издержкам и имело негативные последствия для всей семьи.

В обычном праве большое значение имела репутация семьи, наличие или отсутствие долговых обязательств и количественный состав семьи и т.д. Репутация семьи учитывалась при рассмотрении правонарушений, выборах на должности в родовые органы управления, заключении брачного договора и т.д. При этом репутация семьи и репутация индивида были взаимосвязаны между собой. Семья стремилась не допустить распространение негативной информации, влияющей не репутацию, и была заинтересована любой спор решить миром, компенсировав ущерб. Впоследствии принципы коллективной ответственности были распространены на иные социальные отношения.

Наличие коллективных субъектов права является спецификой обычного права, поскольку коллективизм выступает основой традиционного уклада жизни. Выделение индивидуальных субъектов права стало возможным при ряде условий: 1) изменении социально-экономического значения семьи и отказе от коллективных форм ведения хозяйства; 2) утрате прочных семейных связей; 3) необходимости индивидуального воспитательного воздействия.

Литература

1. Арсанукаева М. С. Преступление и наказание в обычном праве чеченцев и ингушей во второй половине XIX — начале XX в. // История государства и права. 2002. № 5. С. 4—9.

2. Обычное право России: теоретико-правовой и историко-правовой аспекты / Р. Л. Хачатуров, Р. О. Авакян, Т. М. Айтберов [и др.]. М.: Юрлитинформ, 2019. 472 с.

3. Памятники обычного права албанцев османского времени / сост., автор вводного текста и коммент. Ю. В. Иванова. М.: Наука, 1994. 255 с.

4. Плоцкая О. А. К вопросу о видах субъектов обычного этнического права коми (зырян) // Политические, экономические и социокультурные аспекты регионального управления на Европейском Севере: материалы Итоговой (тринадцатой) Всероссийской научно-практической конференции (Сыктывкар, 23—24 октября 2014 г.) / ГОУ ВО КРАГСиУ. Ч. 3. Сыктывкар: Коми республиканская академия государственной службы и управления, 2014. С. 179—182.

5. Салчак Ш. Ч. Субъект в обычном праве тувинцев в XVIII — первой четверти XX в. // Вестник Читинского государственного университета. 2008. № 6 (51). С. 192—196.

6. Фукс С. Л. Обычное право казахов в XVIII — первой половине XIX в. Алма-Ата: Наука, 1981. 222 с.

7. Шатковская Т. В. Понятие «субъект» в обычном праве российских крестьян второй половины XIX — начала XX в. // Юристъ-Правоведъ. 2009. № 4 (35). С. 88—93.

Сведения об авторе

Наумкина Валентина Владимировна — доктор юридических наук, профессор кафедры государственно-правовых дисциплин Хакасского государственного университета им. Н. Ф. Катанова, г. Абакан, Российская Федерация.

E-mail: naumkinav@mail.ru.

Information about the author

Naumkina Valentina Vladimirovna — doctor of law, professor of the Department of Public Law Disciplines, Katanov Khakass State University, Abakan, Russian Federation.

Социалистическое правосудие: особенности и генезис

Некрасов Н. Е.

Аннотация. Статья посвящена происхождению социалистического правосудия, присущим ему отличительным чертам и различным подходам его определения. Обосновывается первичность категории правосудия по отношению к суду. Выявляется специфика социалистического правосудия на примере РСФСР, КНР, КНДР, Вьетнама и Кубы. Рассматриваются особенности социалистического правосудия в указанных странах в историческом контексте. Отмечается факт стремительной цифровизации и развития систем электронного правосудия на примере Китайской Народной Республики как одна из национальных особенностей. В условиях непрекращающегося санкционного давления актуально проведение исследования особенностей правосудия «дружественных» к России государств, в число которых входят и социалистические. Отмечается тенденция устройства социалистической системы на основе существующих традиционных философско-религиозных учений с учетом национальной культуры. Несмотря на важность указанной темы, в настоящее время малое количество отечественных исследователей занимается проблемой особенностей правовой системы социалистических государств и их правосудия в частности. Автор данной работы преследует цель частичного восполнения существующего пробела в научной литературе.

Ключевые слова: социалистическое правосудие, судебная система социалистических стран, социализм, национальные особенности правосудия, влияние культуры и религии на правосудие.

Socialist justice: features and genesis

Nekrasov N. E.

Abstract. The article is devoted to the origin of socialist justice, its distinctive features and various approaches to its definition. The primacy of the category of justice in relation to the court is substantiated. The specifics of socialist justice are revealed on the example of the post-revolutionary Russian state, China, North Korea, Vietnam and Cuba. The features of socialist justice in these countries are considered in the historical context and in modern times. The fact of rapid digitalization and development of e-justice systems is noted on the example of the People’s Republic of China, as one of the national features. In the conditions of incessant sanctions pressure, it is important to conduct a study of the peculiarities of the justice of «friendly» states to Russia, which include socialist ones. There is a tendency for the establishment of a socialist system based on existing traditional philosophical and religious teachings, taking into account national culture. Despite the importance of this topic, according to the author of this article, currently a small number of domestic researchers are dealing with the problem of the peculiarities of the legal system of socialist states and their justice, in particular. The author of this work pursues the goal of partially filling the existing gap in the scientific literature.

Keywords: socialist justice, the judicial system of socialist countries, socialism, national peculiarities of justice, the influence of culture and religion on justice.

Во многих современных научных трудах используется понятие «правосудие», но авторы не едины во мнениях и трактуют его по-разному. По определению Словаря живого великого русского языка В. И. Даля, правосудие — это «правый суд, решение по закону, по совести, или правда»¹⁵⁷. В настоящее время данное определение является устаревшим и требует расширения и уточнения. Юридическая энциклопедия определяет правосудие как «особый вид государственной (публичной) деятельности, состоящий в том, что независимый, беспристрастный и справедливый суд (суды) на основе закона рассматривает и разрешает правовые споры и дела, отнесенные к его ведению, в установленных законом правовых формах»¹⁵⁸.

Следует отметить, что наиболее верно характеризовать правосудие в приложении ко всем видам судопроизводства, а не только, например, к уголовному, как делает ряд ученых (А. А. Камардина, Е. В. Рябцева и др.). Так, видится более актуальным определение правосудия М. Ю. Тихомирова как «совершаемая в процессуальном порядке правоприменительная деятельность суда по рассмотрению и разрешению гражданских и уголовных дел, а также экономических споров в целях охраны прав и интересов граждан, общества и государства»¹⁵⁹.

Безусловно, в качестве принципов правосудия можно выделить властный характер и осуществление его от имени государства, определенную установленную законом процессуальную форму и вынесение общеобязательных актов, обладающих особым правовым статусом, в качестве результата.

Большинство же определений правосудия базируются на принципе осуществления правосудия только судом и не безосновательно. В настоящее время в Российской Федерации на уровне кодексов законодательно закреплено осуществление правосудия по гражданским¹⁶⁰ и уголовным¹⁶¹ делам только судом.

Однако полное отождествление правосудия с судом является ошибкой. В отечественной истории существуют примеры участия народа и иных институтов в качестве вершителей правосудия. Декретом о суде № 2 от 15 февраля 1918 г. и положениями о народных судах конца 1910-х — 1920-х гг. вводится новая модель судоустройства (народные суды). Особенность данной формы осуществления правосудия заключалась в том, что судебные полномочия осуществлялись коллегиальным составом, включающим профессионального судью и народных заседателей, избираемых населением¹⁶².

Важно отметить, что народные заседатели выступали в качестве полноправных судей, пользуясь всеми их правами. Следовательно, принцип осуществления правосудия только судом не носит абсолютный характер.

Исходя из представленной информации, можно определить правосудие как особую сферу деятельности государства, осуществляемую в рамках процессуальной формы, рассматривающую гражданские, административные, уголовные и другие дела с целью защиты прав, свобод и законных интересов человека и гражданина при помощи вынесения общеобязательных актов¹⁶³.

Для уяснения понятия социалистического правосудия нужно отметить первичность категории правосудия по отношению к суду. Это означает, что суд нужен для отправления правосудия, а не то, что правосудие существует лишь по причине существования суда. Говоря о понятии социалистического правосудия, также необходимо обратиться к марксистской концепции права, которая определяет право как возведенную в закон волю правящего класса, не ограниченную законом.

Из этого следует, что социалистическое правосудие является неотъемлемой частью советской политической системы. А эта система, в свою очередь, направлена на борьбу с эксплуататорами и достижение иных социалистических ценностей. Строгая взаимосвязь между правом, политикой и государственной властью являлась ключевым фактором, напрямую определяющим содержание концепции социалистического правосудия. В данной системе правосудие становится прикладным по отношению к политике.

Право выступает в роли средства достижения революционных целей, а вследствие этого суды на основе социалистического правосознания должны осуществлять свою деятельность в интересах пролетариата и классовой борьбы. Особенность социалистического правосудия заключается во внесении новых категорий и идеалов в процесс его осуществления. Суды принимают роль инструмента, содействующего в осуществлении диктатуры пролетариата.

Зарождение советского социалистического правосудия началось с момента революции 1917 г., образования Советского государства и происходило путем кардинальной перестройки общества. Судебная система основывалась на трех декретах о суде. В первую очередь советская власть разрушила все существующие основы судебной системы. Создание же новых потребовало больше времени¹⁶⁴.

Первый декрет, вышедший в ноябре 1917 г., исполнял собой задачу не реформации, но слома, разрушения старого суда и отмены существующих законов. В развитие Декрета №1 в феврале и июле 1918 г. были опубликованы Декреты № 2 и № 3, которые представляли собой шаги по созданию новой функциональной судебной системы. Эти декреты предусматривали ликвидацию всех существовавших ранее судов и общих судебных установлений, заменяя их местными общегражданскими судами, ставшими основой советской судебной системы. Судьи этих судов избирались на демократической основе, а часть властных полномочий передавалась особым комиссарам. Для борьбы с контрреволюцией учреждаются рабочие и крестьянские революционные трибуналы. Течение всех сроков по делам приостанавливается. Также упраздняются институты прокурорского надзора, судебных следователей, присяжной и частной адвокатуры¹⁶⁵.

С течением времени система правосудия претерпевает множество изменений, в СССР она развивается и приобретает более совершенный вид. Но в основе также лежит закрепленная монополия легальности власти, обеспечиваемая жестким подавлением политических конкурентов и противостоящих идеологий. Из этого следует, что с самого своего зарождения советская модель правосудия изначально опиралась на социалистическое правосознание и исходила из интересов диктатуры пролетариата и классовой борьбы. Революционная целесообразность представляет собой первоочередной принцип и основу социалистического правосудия. В основе теории лежит политизация права и насильственное переустройство мира, правосудие выступает формой закрепления нового состояния власти.

Рассмотрев характеристику советского социалистического правосудия как прародителя и образца для остальных государств социалистической направленности, следует обратиться к современному зарубежному опыту. Список современных социалистических государств невелик. Наибольший интерес для рассмотрения вызывают Китай, КНДР (Северная Корея), Вьетнам и Куба. В основных законах этих стран, как правило, закреплены нормы об их социалистической принадлежности, примате в экономике общественной собственности над частной и стремление к завершению процесса построения социализма. Социалистические государства хоть и берут за свою основу марксистско-ленинскую теорию, но в современности обладают каждая своей национальной спецификой. Тем не менее системы правосудия социалистических государств, безусловно, схожи в некоторых признаках. Система правосудия всех указанных государств декларирует независимость судей и народных заседателей, однако на практике их самостоятельность является спорной. Виной этому значительное влияние и контроль правящей партии.

Особенности социалистического правосудия с китайской спецификой складываются из множества факторов. В законах КНР напрямую не говорится о контроле судебной деятельности со стороны партии, однако данный факт не вызывает сомнений. Из истории китайского права следует, что закон прежде всего предназначался для управления народом, а не для контроля над властью¹⁶⁶. Говоря о роли Коммунистической партии Китая, доктор философии Китайского университета политических наук и права Чжао Яньжун пишет, что согласно Конституции КНР, которая рассматривается учеными как важнейший источник независимого судебного разбирательства в Китае, народные суды осуществляют судебную власть независимо, в соответствии с законом и не подлежат вмешательству со стороны какого-либо административного органа, общественной организации или отдельного лица. Многие китайские ученые используют термин «независимость судебной власти» в смысле юридической независимости судебной ветви власти для изучения статуса судей в Китае, а также выделяют специальное понятие «судебная независимость» в значении независимости судебного разбирательства, чтобы продемонстрировать уникальность судебной независимости Китая. Независимость судебной власти рассматривается в качестве международно-правового термина, который обычно используется в международно-правовых документах. Это относится к судебной независимости судов и судей. Между тем многие международные ученые используют термин «судебная независимость», в основном имея в виду независимость вынесения судебных решений¹⁶⁷.

Основой современного социалистического правосудия с китайской спецификой является традиционное древнекитайское конфуцианское учение. Конфуцианство — одно из древнейших и наиболее влиятельных философских учений — традиционно ассоциируется с духовными и нравственными основами китайского общества.

Коммунистическая идеология фактически базируется на принципах конфуцианства, просто подменяя названия некоторых категорий. Преданность стране и партии представляла собой видоизмененный конфуцианский принцип верности и почитания родителей и старших. Следует отметить, что большинство социалистических установок выводятся так или иначе из максим конфуцианства, буддизма, даосизма и иных традиционных учений путем незначительного изменения формы¹⁶⁸.

В КНДР очевидна глубокая идеологизированность общества, корейской структуры власти и правосудия. Право в целом, общественная жизнь и экономика всецело подчинены социалистическим интересам. Корейские коммунисты, в отличие от восточноевропейских, пришли к власти, объединяясь в большей степени на национальной, а не классовой основе. Корейцы всегда подчеркивали свою приверженность идеям самостоятельности.

Особенность социализма корейского образца заключается отчасти в том, что, в отличие от классических коммунистов, Ким Ир Сен не боролся с религиозной практикой, а путем синтеза древнеконфуцианской корейской мысли и марксизма-ленинизма провозгласил идеологию Чучхе́, подчеркивающую независимость КНДР от влияния сталинизма и маоизма. Данная теория выступает центром не только для правовой сферы, но и вообще для функционирования всего северокорейского общества¹⁶⁹.

Согласно ст. 11 Конституции КНДР, государство осуществляет свою деятельность под руководством Трудовой партии Кореи. Система правосудия КНДР, согласно ст. 152 Конституции, включает Центральный суд (высший судебный орган), провинциальные суды (городов центрального подчинения), народные суды и специальные суды¹⁷⁰.

Характерен факт того, что в ст. 155 Конституции КНДР, помимо закрепления обязанности судов защищать государственную и общественно-кооперативную собственность, конституционные права граждан и их жизнь и имущество, регламентируется также обязанность по охране власти и социалистического строя в КНДР путем судебной деятельности. Также отличительной чертой социалистического правосудия в КНДР является осуществление контроля за участием всех учреждений, предприятий, организаций и граждан в борьбе против классовых врагов и всех правонарушителей¹⁷¹.

Можно резюмировать, что подавляющее большинство положений первой главы Конституции КНДР обладают социалистическим духом и изобилуют характерными понятиями, такими как «диктатура народной демократии», «империалистические агрессоры», «товарищески спаянный коллектив», что также указывает на особенный характер правосудия. Специфика корейского социализма, как это характерно для государств Восточной Азии, основывается, помимо марксистского учения, на древних традиционных учениях, прежде всего на конфуцианстве.

Курс Вьетнама в вопросах правосудия исходит из аналогичных социалистических идеалов, основанных на конституционных положениях. В ст. 4 Конституции Вьетнама коммунистическая партия закрепляется в качестве «руководящей силы государства и общества» и «авангарда рабочего класса, преданного представителя интересов рабочего класса, всех трудящихся и всех наций, следующей марксизму-ленинизму и идеям Хо Ши Мина»¹⁷².

В ст. 132 Конституции Вьетнама вместе с правами обвиняемого на защиту указывается характерная роль коллегии адвокатов. Помимо юридической помощи обвиняемому и другим сторонам, участвующим в деле, в спектр деятельности коллегии адвокатов относится то, что она «вносит вклад в укрепление социалистической законности»¹⁷³.

Профессор университета права имени Хо Ши Мина Май Хонг Ю пишет о контроле со стороны Компартии Вьетнама в вопросе организации и деятельности судов через партийные организации и членов партии. Директор отдела последипломного образования Университета права имени Хо Ши Мина Нгуен Чи Биг Нгок заявляет, что все выборы и назначения судей в стране протекают под полным контролем партии. Соответственно, они приходят к выводу, что полная деполитизация судебной власти объективно невозможна, а для назначения кандидата на пост судьи он должен быть членом партии¹⁷⁴.

На Кубе дореволюционное законодательство не подверглось одномоментной отмене, а развивалось постепенно, путем плавной замены правовых норм — внесения в законодательство поправок, а позже и принятия новых правовых актов¹⁷⁵. Преобразования в политике Кубы последних лет идут по пути, аналогичному Китаю и Вьетнаму. Вследствие экономических реформ сохраняется политическая монополия коммунистической партии с допущением существования элементов рыночной экономики.

Основные начала правосудия Кубы отражены в обновленной Конституции Кубы от 2019 г. П. “g” ст. 13 Конституции относит к основным целям государства укрепление и сохранение идеологии и этики, присущих кубинскому социалистическому обществу. В ст. 147 декларируется то, что функция отправления правосудия исходит от народа и осуществляется от его имени Народным Верховным Судом, а также другими трибуналами, созданными законом. В ст. 150 закрепляется, что судьи в своей функции отправления правосудия независимы и обязаны подчиняться только закону, также декларируется принцип несменяемости.

Подводя итоги, следует сделать вывод, что в социалистических странах абсолютное большинство судей являются членами правящей партии, а следовательно, они находятся под всеобъемлющим партийным контролем. Социалистическое правосудие декларативно является независимым, но на практике подчинено правящей партии. Судьи вынуждены руководствоваться выработанными рекомендациями, направленными в русло существующей политики. Также ощутимое вмешательство партии в правосудие, помимо контроля непосредственно судей, заключается в возможности контролировать выдвижение кандидатов на должности. Безусловно, значительна в социалистических странах роль «высшего органа государственной власти» (Всекитайское собрание народных представителей в Китае, Национальное собрание во Вьетнаме и т.д.) и подотчетных ему прокуратуры и министерства юстиции в отправлении правосудия.

Для социалистических государств характерно участие народных и военных заседателей в правосудии в единой коллегии с профессиональным судьей во всех судебных инстанциях по гражданским и уголовным делам, представляющим значительную общественную опасность¹⁷⁶. Также зачастую им присуще собственное этическое учение, оказывающее влияние на социализм с национальной спецификой. Для Российского государства и Латинской Америки характерен резкий атеизм. Для стран Восточной Азии — различные вариации конфуцианских теорий. Таким образом, даже в современных условиях под давлением капиталистических государств социализм продолжает свое успешное существование, опираясь на национальные традиционные учения, классическую марксистско-ленинскую теорию и постоянно адаптируясь к современным реалиям.

Литература

1. Банников И. А. Понятие правосудия // Вестник Московского университета. Серия 11 «Право». 2017. № 1. С. 130—137.

2. Баранова Е. С. Особенности становления правовой системы КНДР: факторы развития и основные этапы // Сибирский юридический вестник. 2017. № 2 (77). С. 109—114.

3. Гаврилова А. В. Институт народного участия в правосудии в странах бывшего социалистического лагеря // Публично-правовые аспекты юридической компаративистики. V Прокопьевские чтения: материалы международной научно-практической конференции (Калининград, 17—18 декабря 2021 г.) Калининград: Балтийский федеральный университет им. Иммануила Канта, 2022. С. 157—165.

4. Гаврилова А. В. Феномен народного участия в советской модели правосудия и его преемственность на постсоветском пространстве // Журнал российского права. 2020. № 9. С. 106—119. DOI: 10.12737/jrl.2020.110.

5. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. Т. 3. М., 1990. 556 с.

6. Камардина А. А. О понятии и сущности правосудия в уголовном судопроизводстве // Вестник Оренбургского государственного университета. 2014. № 3 (164). С. 14—17.

7. Кузнецова Е. В. Правовые системы стран тоталитарного социализма: особенности правогенеза и тенденции развития // Сибирский юридический вестник. 2022. № 3 (98). С. 3—9. DOI: 10.26516/2071-8136.2022.3.3.

8. Никулин В. В. Концептуальные основы советской модели правосудия и практика ее реализации // Право: история и современность. 2017. № 1. С. 38—53. DOI: 10.17277/pravo.2017.01.pp.038-053.

9. Рябцева Е. В. Правосудие в уголовном процессе России: монография. М.: Юрлитинформ, 2008. 416 с.

10. Самойлова М. П., Тесная А. Ю. Конфуцианство в политике социализма с китайской спецификой // Juvenis Scientia. 2017. № 11. С. 44—45. DOI: 10.15643/jscientia.2017.11.013.

11. Тихомиров М. Ю. Юридическая энциклопедия. М., 1997. 971 с.

12. Топорнин Б. Н. Юридическая энциклопедия. М., 2001. 1267 с.

13. Хамуков А. А. Роль правящих партий в процессе отправления правосудия в современных социалистических странах // Международный журнал гуманитарных и естественных наук. 2024. № 3—1 (90). С. 199—205. DOI: 10.24412/2500-1000-2024-3-1-199-205.

14. Шпаковский Ю. Г., Потапчук И. В. Декреты о суде № 1, 2, 3 // Вестник Университета им. О. Е. Кутафина (МГЮА). 2018. № 4 (44). С. 210—223.

15. Yanrong Z. The Way to Understand the Nature and Extent of Judicial Independence in China // Asian Journal of Law Society. 2019. Vol. 1—2. P. 131—157.

16. Zhang M. The Socialist Legal System with Chinese Characteristics: China’s Discourse for the Rule of Law and a bitter Experience // Temp. Int’l & Comp. LJ. 2010. Vol. 24.

Сведения об авторе

Некрасов Никита Евгеньевич — аспирант Юридического института Кемеровского государственного университета, г. Кемерово, Российская Федерация.

E-mail: nikita_nekrasov@mail.ru.

Information about the author

Nekrasov Nikita Evgenievich — postgraduate student of the Law Institute of Kemerovo State University, Kemerovo, Russian Federation.

Роль сотворчества публичной власти и гражданского общества в оптимизации правотворческой системы современной России (введение в научно-практический контекст проблемы)¹⁷⁷

Трофимов В. В.

Аннотация. Рассматривается роль сотворчества публичной власти и гражданского общества в оптимизации правотворческой системы современной России. Государство и общество характеризуются как стороны сотрудничества, интегрирующие усилия в целях создания позитивного права, отвечающего общим интересам. Раскрываются теоретические представления в отношении предметных областей правотворческой системы государства и правового социально-властного сотворчества. Приводятся мнения отечественных и зарубежных правоведов и политиков, выражающие значимость для науки и практики права налаживания диалога власти и общества в правотворческой сфере, установления формата соавторского (сотворческого) принятия правотворческих решений. Формулируются обобщающие выводы, характеризующие перспективность изучения феномена правового сотворчества как способа совершенствования правотворческой системы государства.

Ключевые слова: право, правотворчество, правотворческая система, государство, общество, публичная власть, граждане, правовое сотворчество, диалог, делиберативность, сотрудничество.

The role of co-creation of public authorities and civil society in optimizing the law-making system of modern Russia (introduction to the scientific and practical context of the problem)¹⁷⁸

Trofimov V. V.

Abstract. The role of co-creation of public authorities and civil society in optimizing the law-making system of modern Russia is considered. The State and society are characterized as parties of cooperation integrating efforts in order to create a positive law that meets common interests. The theoretical concepts in relation to the subject areas of the law-making system of the state and legal socio-governmental co-creation are revealed. The opinions of domestic and foreign jurists and politicians are presented, expressing the importance for the science and practice of law of establishing a dialogue between government and society in the law-making sphere, establishing the format of co-author (co-creative) law-making decisions. Generalizing conclusions characterizing the prospects of studying the phenomenon of legal co-creation as a way to improve the law-making system of the state are formulated.

Keywords: law, law-making, law-making system, state, society, public authority, citizens, legal co-creation, dialogue, deliberation, cooperation.

Государственно-правовое развитие современной России характеризуется динамичными, но не всегда однозначными процессами и результатами. С одной стороны, наблюдаются положительные примеры государственно-правового строительства (важно, в частности, что в управленческую и правотворческую практику постепенно вводится принцип стратегического планирования в рамках действия соответствующего федерального закона¹⁷⁹), с другой ― проявления не вполне рационального подхода в правотворчестве (к примеру, тенденция к постоянным изменениям и поправкам в законодательстве¹⁸⁰).

Очевидно, следует продолжать «настройку» российской государственно-правовой системы, пытаясь в том числе понять, где находятся необходимые ресурсы для роста. Очень многое в этом плане, по нашему мнению, зависит от того, насколько эффективно правотворчество в государстве, от того, насколько хорошо настроена правотворческая система государства в целом, воспроизводящая те правотворческие результаты, те «продукты» правовоспроизводства, которые составляют строительный материал всего государственно-правового развития.

Отметим, рассмотрение проблем правотворчества в контексте применения конструкта «правотворческая система государства», на наш взгляд, станет более комплексным и всесторонним, когда и сам правотворческий процесс, и его результаты получат оценку и характеристику как с позиции повышения качества регулятивно-правового и технико-юридического обеспечения правотворческой деятельности, так и с позиции осуществляемой правотворческой практики, а также с точки зрения реализуемых в ходе правотворческой деятельности «сценариев», «концепций» и «идей».

Правотворческая система, рассматриваемая сквозь призму системного подхода, предоставляет комплексный взгляд на процесс создания правовых норм. Она представляет собой устойчивую структуру, состоящую из взаимосвязанных компонентов, таких как нормативные и юридико-технические стандарты правотворческой деятельности, применяемые различными правотворческими органами — от высших законодательных инстанций до локальных правотворческих структур. В этот контекст входят также доктрина правотворчества, выражающая его идеологические основы, и сама правотворческая практика¹⁸¹.

Именно этими компонентами (правотворческое право, правотворческая доктрина, правотворческая практика) целесообразно наполнить вводимую в научный оборот категорию правотворческой системы государства, поскольку этими контрапунктами (на пересечении и синтезе указанных явлений) определяется статика и динамика правотворчества в государстве, эффективность его результатов.

При этом нужно четко осознавать, что в их числе наряду с правотворческим правом, определяющим нормативные устои правотворческой деятельности в государстве, а также доктриной правотворчества (теми научными взглядами, которые идейно «заряжают» правотворческую активность в государстве), важнейшая роль принадлежит правотворческой практике, которая реализует нормативы правотворчества, правотворческие идеи в реальной действительности. Именно в рамках правотворческой практики могут проявить себя все те ресурсы (не только государственные, но и общественные), детерминирующие функционирование правотворческой системы в государстве.

Интенсивность и эффективность правотворчества зависит от того, насколько благоприятны в государстве условия для интеграции всех имеющихся ресурсов в целях осуществления конструктивной правотворческой практики и есть ли они в принципе. На наш взгляд, такие ресурсы должны быть, и связаны они не только и не столько с «мощью» государственного аппарата или даже с квалификацией его отдельных представителей, но в первую очередь с теми здоровыми силами в обществе, которые способны своей пассионарностью и разумностью обеспечить приток в государственно-правовые формы новой созидательной энергии, встав на платформу сотрудничества с официальной публичной властью в деле решения общих для всех проблем. В этом плане мы говорим прежде всего о необходимости развития и расширения каналов коммуникации между различными субъектами политики и права с целью поиска оптимальных форм для реализации прав и законных интересов, с целью продвижения различных идей, инициатив, достижения консенсуса по различным государственно-правовым вопросам.

Как представляется, определяющими дальнейший вектор правового развития должны быть более активные взаимоотношения между субъектами публичной власти и гражданского общества, направленные на совместное создание права. Именно совместные творческие продукты в виде законов смогут необходимым образом положительно влиять на государственно-правовую жизнь, обеспечивать ее стабильное развитие, поскольку в этих правотворческих результатах получат отражение реальные (а не придуманные в кабинетах чиновников и законодателей) правообразующие социальные интересы. Публичная власть и гражданское общество выступят здесь естественными союзниками и партнерами ради укрепления государства в направлении сохранения внутри него (государства) социального мира и согласия, столь важных и ценных сегодня в условиях острой турбулентности глобальной системы.

Процесс сотрудничества власти и общества в правотворческой сфере обусловливается естественной потребностью субъектов права взаимодействовать и тем самым обеспечивать конструктивное правовое развитие в противовес конфликтным антагонистическим коммуникациям¹⁸². Решая с самого начала проблемы государственно-правового развития совместно, объединяя усилия государства и общества, субъекты данного политико-правового диалога (дискурса) обеспечивают устойчивую платформу для динамики, предупреждают и минимизируют те потенциальные конфликты и коллизии, которые могут возникать, особенно если не оговорены взаимные условия и не учтены встречные юридически значимые интересы.

Следует отметить, что представители законодательной ветви власти в России также указывают на необходимость и важность процессов правового сотворчества, их обеспечения и развития. Например, С. Е. Нарышкин, будучи председателем нижней палаты парламента ― Государственной Думы Федерального Собрания РФ VI созыва, в своем выступлении подчеркивал, что «мы должны приложить максимум усилий, чтобы миф о непрофессионализме парламента был развеян. Уважаемые коллеги, еще раз хочу подчеркнуть, что компетентность, сотворчество и постоянный диалог с гражданским обществом ― вот главные критерии самостоятельности парламента. Одновременно это и слагаемые деловой репутации ― нашей деловой репутации и деловой репутации и престижа Государственной Думы»¹⁸³.

Схожей точки зрения придерживается российский политик и ученый В. Н. Плигин, отмечая, что, «если общество станет соавтором законов, это обеспечит общее признание этих законов, т.е. легитимизирует закон, сделает его воспринимаемым. Поэтому общество должно находить разного рода механизмы участия в этом ― проводить обсуждение на разного рода форумах, экспертных советах»¹⁸⁴.

О значении формата диалога с гражданским обществом при разработке и принятии юридически значимых решений также говорит действующий председатель Государственной Думы РФ В. В. Володин, подчеркивая, что «диалог с гражданским обществом, деловыми и профессиональными союзами ― основа для того, чтобы вырабатывались наиболее эффективные решения. А наше взаимодействие с Советом Федерации позволяет нам принимать их выверенными»¹⁸⁵.

Данные высказывания во многом свидетельствуют о том, что активизация социально-властного сотрудничества, в том числе в рамках совместного творчества публичной власти и общества в процессах формирования права, способствует не только повышению качества и эффективности правотворческих результатов, но и укрепляет доверие к государству, в частности, его высшему органу законодательной власти ― российскому парламенту как самому близкому к обществу институту публичной власти, ротация состава которого напрямую зависит от мнения граждан ― избирателей, выражаемого в ходе очередных или внеочередных избирательных циклов и кампаний.

Публичная власть и гражданское общество должны осознавать, что находятся в одной «лодке» национальной государственно-правовой динамики, определением которой следует заниматься сообща, поддерживая и развивая постоянные процессы взаимодействия. Важное место в такого рода солидарных процессах в области права занимает искомое правовое сотворчество, являющееся высшей ступенью сотрудничества, средством активизации деятельностных ресурсов сторон, направленных на достижение нового правотворческого результата. В основе таких результатов ― диалектический синтез интеллектуальных, духовных и иных сил. Именно посредством совместного творчества власти и общества в правотворческой сфере можно достигать необходимого правотворческого эффекта. Справедливо в этом смысле указывают на растущий интерес и значимость совместного творчества как инструмент мобилизации общественных ресурсов, активизации творческого решения проблем и формирования чувства непосредственной ответственности за общественные и государственные решения зарубежные исследователи Кристофер Анселл, Ева Соренсен и Джейкоб Торфинг, анализируя проблему демократического качества сотворчества и сотворческих социально-властных механизмов¹⁸⁶. Другими исследователями отмечается необходимость равноправного партнерства власти и общества, доверия к народным инициативам (снизу) и поощрения таких инициатив сверху¹⁸⁷.

Правовое же сотворчество в самом общем виде есть некая интеграция общественных и государственных сил для решения совместных дел. Согласно рабочей дефиниции, «под правовым сотворчеством следует понимать процесс совместного деятельностного взаимодействия государственных и общественных институтов, различных политических и социальных акторов в рамках правового поля (пространства правовой жизни), в результате которого рождается некая новая правовая реальность (в виде нормативных правовых положений и образцов их реализации) или же происходит обновление традиционной (с привнесением неких новых элементов в форму, структуру и содержание права)» (курсив мой. ― В. Т.)¹⁸⁸.

Очевидно, что за счет присущих этой солидарной форме правотворчества внутренних потенций и ресурсов правотворческая деятельность государства будет способна осуществляться более интенсивно, находиться в постоянном контексте общественных потребностей и притязаний, проблем и тех подходов к их решению, которые выкристаллизовываются общественной системой как таковой. Эта «энергия» общества (интегрируясь с государственной) объективным образом будет перетекать в правотворческую систему, создавая условия для ее оптимального функционирования.

Литература

1. Ansell C., Sorensen E., Torfing J. The Democratic Quality of Co-Creation: A Theoretical Exploration // Public Policy and Administration. 2024. No. 39 (2). P. 149—170.

2. Walker P., Shannon P. Participatory Governance: Towards a Strategic Model // Community Development Journal. 2011. Vol. 46. No. 2. P. 63—82.

3. Нарышкин С. Е. Выступление на заседании Государственной Думы 14 марта 2012 г. // Выступления, статьи и интервью Председателя Государственной Думы и руководителей фракций в Государственной Думе в период весенней и осенней сессий 2012 г. М., 2012. 103 с.

4. Плигин В. Н. Интервью изданию «Российская газета» (Неделя) в рубрике «Юридическая неделя» // Российская газета (Неделя). 2014. № 53 (6325). 6—12 марта.

5. Ткаченко Н. Статистический анализ федерального законодательства. М.: Центр стратегических разработок; СПС «Гарант», 2017. 60 с.

6. Трофимов В. В. Коммуникация гражданского общества и публичной власти на платформе правового сотворчества как социальный инструмент выравнивания и стабилизации курса государственно-правового развития (введение в проблему) // Право: история и современность. 2018. № 1. С. 73—82.

7. Трофимов В. В. Правотворческая система государства как категория и алгоритм политико-правового действия в условиях современных вызовов (постановка проблемы) // Правотворчество в XXI веке: эволюция доктрины и практики (к 90-летию со дня рождения А. С. Пиголкина) / отв. ред. В. В. Лазарев. М., 2022. С. 80—87.

8. Трофимов В. В. Солидарный и конфликтный типы коммуникации и право: закономерные связи // Правоведение. 2015. № 3. С. 6—21.

9. Трофимов В. В., Свиридов В. В. Правовое сотворчество: дефиниция понятия и роль в российском правотворческом процессе // Правовая политика и правовая жизнь. 2018. № 4. С. 106—114.

Сведения об авторе

Трофимов Василий Владиславович — доктор юридических наук, доцент, начальник Научно-исследовательского института государственно-правовых исследований, профессор кафедры теории и истории государства и права, Тамбовского государственного университета имени Г. Р. Державина, г. Тамбов, Российская Федерация.

E-mail: iptgutv@mail.ru.

Information about the author

Trofimov Vasily V. — doctor of juridical sciences, associate professor, head of Research Institute of State and Legal Research, professor of the Department of Theory and History of State and Law, Derzhavin Tambov State University, Tambov, Russian Federation.

АКТУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ПУБЛИЧНОГО ПРАВА

Возрождение духовно-нравственных основ политико-правового знания как условие успешного противодействия деформации российского цивилизационного развития

Бабурин С. Н.

Аннотация. Рассматривается важность возрождения духовно-нравственных основ российского политико-правового знания, что только и позволит найти пути успешного противодействия деформациям российского цивилизационного развития. Аргументируется тезис, что политико-правовое знание во все века было острейшим оружием межгосударственного противоборства, что все перемены и революции происходят первоначально в сфере мировоззрения, лишь потом воплощаясь в социально-политические и экономические институты. В мировоззренческом плане необходимо безжалостно преодолеть в отечественном политико-правовом знании устоявшиеся стереотипы социального универсализма, экономического детерминизма и секуляризма. Делается вывод, что в борьбе за российский научный суверенитет, за достоверность и полноту системы российского политико-правового знания, за выверенность и достоверность юридической историографии следует отказаться от западной периодизации Второй мировой войны. Вторая мировая война началась в Азии 7 июля 1937 г. с нападения Японии и государств — ее сателлитов на Китай. В Европе она началась 1 октября 1938 г. вторжением Германии в Чехословакию, а ее виновники — не только Германия, но также Великобритания, Франция и Италия, санкционировавшие эту агрессию.

Ключевые слова: политико-правовое знание, государство, духовно-нравственные ценности, цивилизационное развитие России, научный суверенитет, достоверность и полнота системы политико-правового знания, юридическая историография, нравственное государство, культурно-исторические особенности, национальное самосознание.

Revival of the spiritual and moral foundations of political and legal knowledge as a condition for successful counteraction to the deformation of russian civilizational development

Baburin S. N.

Abstract. The importance of reviving the spiritual and moral foundations of Russian political and legal knowledge is considered, which is the only way to successfully counteract the deformations of Russian civilizational development. The thesis is argued that political and legal knowledge in all centuries has been the sharpest weapon of interstate confrontation, that all changes and revolutions occur initially in the sphere of worldview, only then embodied in socio-political and economic institutions. In terms of worldview, it is necessary to ruthlessly overcome the established stereotypes of social universalism, economic determinism and secularism in the domestic political and legal knowledge. It is concluded that in the struggle for Russian scientific sovereignty, for the reliability and completeness of the system of Russian political and legal knowledge, for the verification and reliability of legal historiography, it is necessary to abandon the Western periodization of the Second World War. World War II began in Asia on July 7, 1937, with the attack of Japan and its satellite states on China. In Europe, it began on October 1, 1938 with the German invasion of Czechoslovakia, and its culprits were not only Germany, but also Great Britain, France and Italy, which sanctioned this aggression.

Keywords: political and legal knowledge, state, spiritual and moral values, civilizational development of Russia, scientific sovereignty, reliability and completeness of the system of political and legal knowledge, legal historiography, moral state, cultural and historical features, national identity.

Президент РФ В. В. Путин характеризует современные международные отношения как мировоззренческий цивилизационный кризис, выход из которого возможен только через укрепление морали и ценностей, опоры на этику в деятельности государства. Напомнив, что ценности — это продукт культурно-исторического развития каждой нации и продукт уникальный, Президент РФ подчеркивает, что попытки ценностного диктата влекут обычно обратную реакцию и обратный ожидаемому результат¹⁸⁹. Потому и пишет помощник Президента РФ Н. П. Патрушев о необходимости системной работы по наращиванию гуманитарного присутствия России в мире, по противодействию русофобии и «отмене» российской культуры, а также по сохранению за рубежом исторической правды и памяти о роли России в мировой истории¹⁹⁰.

Помимо теневого прямого вмешательства во внутренние дела России со стороны ее международных недоброжелателей (о примерах зарубежного финансирования крамольников в российских университетах на примере XIX в. писал еще Д. И. Менделеев¹⁹¹), существует и воздействие на общественные настроения через деформацию российского (русского) цивилизационного развития чуждыми Русскому миру идеями и институтами, пленение мозгов формирующегося поколения привлекательными западными теориями.

Конфликт современных цивилизаций с уровня экономики и политики, социального моделирования будущего перешел как никогда раньше в область мировоззренческого противостояния. Элементы такого противостояния имели место уже в противоборстве капитализма и социализма, но ныне они получили цивилизационный масштаб. Идет бескомпромиссная война смыслов.

Отсюда необходимость не только знать, но и понимать политико-правовые процессы, смыслы элементов политической и правовой систем, закономерности культурного и социально-экономического развития как отдельных народов, так и всего человечества. В. С. Степин, выявляя несколько смыслов цивилизации, выделял среди них и цивилизацию как особый тип общества, различающийся особенностями культуры, базисных ценностей, социальных отношений и институтов, способа взаимодействия с природой, типами личностей и образа жизни¹⁹².

Политико-правовое знание во все века было острейшим оружием межгосударственного противоборства, ведь все перемены и революции происходят первоначально в сфере мировоззрения, лишь потом воплощаясь в социально-политические и экономические институты. Экономический детерминизм социального развития — такой же политико-правовой миф, как и любая иная доктрина, за которой стоят политические интересы. Применительно к многонациональной Русской цивилизации будем исходить из отмеченного великим Д. И. Менделеевым обстоятельства, что народы Азии представляют своего рода социальную тезу, европейцы — антитезу, и лишь у русских больше всего имеется задатков для достижения цивилизационного синтеза¹⁹³.

Но моделирование построения в России нравственного государства и цивилитарного общества оставим пока в стороне¹⁹⁴. Сосредоточим внимание на предпосылках такого моделирования, на условиях успешного противодействия деформации российского цивилизационного развития.

Великие революции XVIII—XVIII вв. разрушили не только европейский феодализм, они разрушили европейские традиционные ценности, перестроили в эпоху Просвещения европейское общество на началах гуманистического безбожия, либерального отрицания традиционной охранительной роли государства, отказа от национальной самоидентичности народов. Революционный космополитизм Кондорсе сменился интернационализмом К. Маркса, а последний — глобализацией мира по североамериканским социально-экономическим стандартам общества потребления.

Конституционная реформа 2020 г. стала основой возрождения в Российской Федерации духовно-нравственных основ политико-правового знания, без чего восстановление российского цивилизационного пути развития просто невозможно. Вся система российских конституционных норм, даже нормы «неизменяемой» гл. 1 Конституции РФ, обрели новое звучание, исходя из того, что Российская Федерация, объединенная тысячелетней историей, сохраняя память предков, передавших нам идеалы и веру в Бога, а также преемственность в развитии Российского государства, признает исторически сложившееся государственное единство. Она чтит память защитников Отечества, обеспечивает защиту исторической правды, а семейные ценности, духовное, нравственное развитие детей, воспитание в них патриотизма взяла под свою защиту (ст. 67.1 Конституции РФ). Победа в Великой Отечественной войне была праведной, подчеркивает Патриарх Московский и всея Руси Кирилл. С самого начала она «стала именоваться священной войной, то есть войной за правду»¹⁹⁵. Историческая память, почитание героев войны — основа современного самосознания граждан России.

Цивилизационные ценности русского культурно-исторического типа очерчены ныне целой серией актов Президента РФ. Это признание России государством-цивилизацией¹⁹⁶, признание существования нравственных ориентиров, формирующих мировоззрение граждан России, передаваемых от поколения к поколению, лежащих в основе общероссийской гражданской идентичности и единого культурного пространства страны¹⁹⁷. 8 мая 2024 г. Президент РФ подписал Указ № 314 «Об утверждении Основ государственной политики Российской Федерации в области исторического просвещения»¹⁹⁸, в котором сформулировал основополагающие шаги по распространению в обществе достоверных и научно обоснованных исторических знаний, направленных на формирование научного понимания прошлого и настоящего России как одной из основ общероссийской гражданской идентичности и коллективной исторической памяти. Особо оговорена роль противодействия попыткам умаления подвига народа России при защите Отечества.

Возрождение духовно-нравственных основ политико-правового знания позволяет найти пути успешного противодействия деформациям российского цивилизационного развития. В мировоззренческом плане это означает, что необходимо безжалостно преодолеть в отечественном политико-правовом знании устоявшиеся стереотипы социального универсализма, экономического детерминизма и унаследованного от эпохи Великих революций секуляризма.

Политико-правовой универсализм отрицает роль самобытности народов и государств, считая возможным к формированию политических и правовых систем национальных государств подходить с едиными — универсальными — критериями. Универсализм, став политико-правовым механизмом глобализации, ныне выступает основной методологией транснационального управления человечеством. Между тем еще Н. Я. Данилевский подчеркивал: «Начала цивилизации одного культурно-исторического типа не передаются народам другого типа. Каждый тип вырабатывает ее для себя при большем или меньшем влиянии чуждых, ему предшествовавших или современных цивилизаций»¹⁹⁹.

Экономический детерминизм К. Маркса как социально-экономическая доктрина полагает, что только экономические отношения являются фундаментом, над которыми надстраиваются все социальные, в том числе политические, правовые, культурные механизмы общества. Социально-экономический прогресс происходит первоначально в мировоззрении, в идеологии эпохи, лишь потом он обретает материальные формы в экономике и политике. Потому В. И. Ленину как революционеру-практику с гениальной политической интуицией и довелось, убедившись в провале революционной попытки быстрого строительства «военного коммунизма», признать абсолютную необходимость отказа от классических марксистских представлений об экономической основе коммунизма и провозгласить «новую экономическую политику», исправляющую политико-экономические ошибки большевиков, признать даже необходимость перемены сущности и формы союза крестьян и рабочих²⁰⁰. Роль экономического базиса велика, но экономические отношения рождаются первоначально в умах людей, там же назревает и их пересмотр. Отсюда решающее значение духовно-нравственных основ любого мировоззрения, конструирующего экономические отношения.

Продолжая богоборческую линию Великих буржуазно-демократических революций прошлого, большевики в России отвергли веру в Бога и гордились тем, что борются с религией по-настоящему²⁰¹. Отрицание религиозных начал отечественного культурно-исторического наследия было одной из системных ошибок советского социализма. Секуляризм привел Запад к бездуховному обществу. Россия до 2020 г. была на пути к тому же результату. Именно поэтому видеть в распространении конституционного регулирования на духовно-нравственные и социокультурные отношения лишь гуманизм конституции²⁰², защиту плюралистического общества от нравственных императивов²⁰³ означает вольное или невольное сохранение духовной слепоты общества. Укрепление нравственных начал общества важно, но оно должно сопровождаться укреплением в обществе веры и святынь, признания стремления к спасению души целью достойной жизни, а это выходит за рамки секулярного гуманистического мировоззрения.

Противодействие деформации российского цивилизационного развития еще только началось. Нравственные ценности, став не только этическими, но и правовыми категориями, все настойчивее входят в правотворческую и правоохранительную деятельность органов публичной власти²⁰⁴. Но в основе борьбы за национальную самоидентичность — восстановление исторической правды о прошлом и настоящем.

Национальная самоидентификация — это память о Родине и любовь к ней. Это в либерализме патриот лишь тот, кто стремится сделать свою страну открытой для сотрудничества со всеми другими странами и народами, поскольку либерализм есть гуманизм, а либерал — гражданин мира, космополит²⁰⁵. Традиционные общества, к которым относится не только Россия, но и весь Русский мир, рассматривают подобную интерпретацию патриотизма как опаснейшую цивилизационную деформацию. Любовь к Богу, к Отечеству, к семье не противостоит в нашем понимании любви к ближнему и всем другим людям, но предполагает двусторонние отношения любви и братства при сохранении права каждого народа на его особую культурно-историческую личность. И суверенитет такой личности, безусловно, должен быть защищен суверенитетом государства. В этом ценностно-смысловая основа национальной безопасности в абсолютном большинстве концепций политико-правового знания²⁰⁶.

Для российского общества ныне очевидно, что противодействие фальсификации истории является приоритетным направлением деятельности органов публичной власти, организаций и институтов гражданского общества²⁰⁷. В основе борьбы за российский научный суверенитет должно лежать преодоление европоцентризма как мировоззренческого основания уничижения национального самосознания и деформаций российского цивилизационного развития.

Ярким примером нахождения отечественной истории в плену западной историографии и политологии является датировка Второй мировой войны. Далеко не случайно Запад празднует день победы над гитлеровской Германией не 9, а 8 мая. Само подписание акта о капитуляции Германии 7 мая в Реймсе было сделано с целью принизить роль Советского Союза в общей Победе.

Следует изменить наше отношение к дате начала Второй мировой войны. Общепринятым даже в отечественной историографии полагается, что Вторая мировая война началась 1 сентября 1939 г. с нападения Германии на Польшу при соучастии СССР в новом разделе Польши²⁰⁸. А ведь это не соответствует фактической стороне дела. Мировая война началась в Азии 7 июля 1937 г. с нападения Японии и государств — ее сателлитов на Китай. Да и в Европе начало Мировой войны следует датировать 1 октября 1938 г., когда после Мюнхенского сговора Великобритании, Франции, Италии и Германии началось вторжение Германии в Чехословакию. Да, кровопролитных боев не было, но попытки сопротивления имели место, суверенитет европейского государства был уничтожен вопреки воле его народа, а территория Чехословакии после этого разделена 2 октября 1938 г. между Германией и Польшей. Позднее в разделе Чехословакии приняла участие и Венгрия.

«Война была отложена», — утверждает о событиях 1938 г. Запад. Цель подтасовки даты начала войны простая: при признании начала войны в Европе 1 октября 1938 г. ее виновниками оказываются на только Германия, но и Великобритания, Италия и Франция. А с ориентиром на 1 сентября 1939 г. — Германия и занявшая Восточную Белоруссию и Восточную Украину Россия (Советский Союз). Правда о подготовке и начале Второй мировой войны еще только начинает пробиваться на авансцену политико-правового знания²⁰⁹.

Пора вносить коррективы в наши политические и правовые основания собственной истории ХХ в. Давать, например, правовую оценку Версальскому мирному договору 1919 г., в котором Запад не только не вознаградил Россию за большой вклад в победу Антанты в Первой мировой войне, но, пользуясь Гражданской войной в России, изрядно помародерствовал у России территориально.

Столь же важно переосмыслить наше собственное отношение к германо-советским соглашениям 1939 г., позволившим Советскому Союзу выиграть два года мира и перенацелить агрессию Германии на Запад. Постановление Второго Съезда народных депутатов СССР от 24 декабря 1989 г. «О политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении от 1939 года» должно быть отменено как политически ошибочное и юридически безосновательное.

Отнесение ныне к особо значимым для российского общества традиционным духовно-нравственным ценностям патриотизма, гражданственности, служения Отечеству и ответственности за его судьбу, высоких нравственных идеалов, приоритета духовного над материальным, исторической памяти и преемственности поколений позволяет нам бороться за российский научный суверенитет, за достоверность и полноту системы российского политико-правового знания, за выверенность и достоверность юридической историографии.

Деформация российского цивилизационного развития базируется на либеральной парадигме социального развития, закрепленной во многих нормах гл. 1 Конституции РФ, прежде всего в ст. 2, 8, 13, 14, 15 Конституции РФ. Пока единственной высшей ценностью объявлены права и свободы человека (ст. 2 Конституции РФ) нет места для ценностей, которые не ниже прав и свобод человека, таких как его вера, святыни, Отечество. Да и такие традиционные ценности, как патриотизм, гражданственность, служение Отечеству и ответственность за его судьбу, высокие нравственные идеалы, крепкая семья, созидательный труд, приоритет духовного над материальным, гуманизм, милосердие, справедливость, коллективизм, взаимопомощь и взаимоуважение, историческая память и преемственность поколений, единство народов России, лишаются конституционно-правовой надежности.

Между тем духовно-нравственным камертоном российского политико-правового знания всегда выступало и выступает стремление к справедливости.

В римском праве справедливость также выступала основой порядка, обретая свое отражение в нормах законов. Лишь при легистах форма победила содержание, заложив основание для юридического позитивизма. На Руси справедливость, воплотившаяся в нормы Русской правды, стала стержнем рождавшейся Русской цивилизации как культурно-исторического союза народов.

Страшны, но преодолимы нашествия военные, еще более опасны искушения, меняющие душу человека, а порой и целого народа. Духовный выбор св. благ. князя Александра Невского, который предпочел сохранить веру даже ценой подчинения игу Золотой Орды, способствовал тому, что Русь устояла духовно, а через поколения воспряла и как могучее государство²¹⁰.

Именно восстановление духовно-нравственных основ российского политико-правового знания позволяет беспристрастно оценить, например, ересь жидовствующих, соблазнявшую Русь в XV в., отрицавшую Божественную природу Иисуса Христа да и цивилизационную самобытность Московского государства, как отражение нараставшего в Европе секулярного гуманизма, отринутого русским обществом. Осмыслить роль европейского нигилизма, повлиявшего через террор и секуляризм Великой французской революции на многие принципы марксизма.

Традиционные ценности не препятствуют социально-экономическому развитию, задавая ему лишь параметры внутренней свободы. Верность традиции не должна препятствовать технологическому прогрессу.

Петр Великий осуществил крайне важный и нужный России технологический рывок в развитии, но этот рывок был сопровожден принудительным подражанием Европе, что нанесло удар по духовным скрепам общества и фактически подготовило потрясения конца XIX — начала ХХ в. Вообще, для всей обозримой истории России характерна борьба традиционализма и новаторства, охранительства и интеллектуального прогресса. Об ошибках советского социализма уже много говорилось и писалось, но это были ошибки первопроходцев. Они были серьезно проанализированы и учтены, например, при конструировании политической доктрины кубинского социализма, в практическом государственно-правовом развитии Вьетнама, Китая. Особняком стоит государственно-правовой опыт Ирана, не просто укрепившего свою цивилизационную идентичность, но создавшего уникальную политико-правовую конструкцию современной исламской республики.

Восстановление духовно-нравственных основ российского политико-правового знания позволяет поставить в отечественном государствоведении вопросы о возрождении народовластия наперекор привнесенному с Запада парламентаризму, о преодолении чужеродного для нашего традиционного общества синдрома многопартийности, об отечественном опыте прямого народоправства и закономерностях перерастания русского земства в систему съездов Советов, а значит и о Съезде народных депутатов СССР как недооцененной советским обществом модели Земского собора.

Политико-правовые знания могут быть плодотворны и эффективны только при условии их гармоничной опоры на культурно-исторический опыт народа, при преодолении ими нравственного нейтралитета самого знания и вырастающей из него практики государственного строительства, при принятии в качестве камертона знания традиционных духовно-нравственных ценностей.

Конституционная реформа РФ, призванная избавить общество от правовых предпосылок для деформации цивилизационного развития России, началась в 2020 г., но могла бы заглохнуть, едва начавшись, если бы не очистительная для духовности общества специальная военная операция на Украине. Развивающие принципы Преамбулы Конституции РФ ст. 67.1, ч. 4 ст. 68 о единстве культуры многонационального народа, ст. 72, 75.1 о солидарности и социальном партнерстве и других статей Конституции РФ, например ст. 79 о порядке исполнения решений межгосударственных органов, являются сегодня важным основанием для преодоления Россией любых цивилизационных деформаций. Для успешного дальнейшего государственно-правового развития России необходимо укрепление духовно-нравственных основ политико-правового знания и построение этого знания на достоверном историко-правовом фундаменте.

Литература

1. Агутин А. В. Формирование ценностно-смысловых основ обеспечения национальной безопасности и содержание механизма реализации принципов правосудия // Вестник. Государство и право. 2022. № 3 (34). С. 15—22.

2. Бабурин С. Н. Мировоззренческий выбор Александра Невского как цивилизационная основа современной российской государственности // Вестник Московского университета им. С. Ю. Витте. Серия 2 «Юридические науки». 2021. № 3. С. 9—17. DOI: 10.21777/2587-9472-2021-3-9-17.

3. Бабурин С. Н. Нравственное государство. Русский взгляд на ценности конституционализма. М.: Норма, 2020. 536 с.

4. Варламова Н. В. Ценностный дискурс в современном конституционном праве // Государство и право. 2022. № 6. С. 62—64.

5. Данилевский Н. Я. Россия и Европа. М.: Книга, 1991. 574 с.

6. Кирилл, Патриарх Московский и всея Руси. О смыслах / сост. В. М. Теребихин. М.: Изд-во МП РПЦ, 2019. 456 с.

7. Лапаева В. В. Социализм как закономерный этап всемирно-исторического процесса: с позиций концепции цивилизма В. С. Нерсесянца // Вопросы философии. 2018. № 7. С. 44—56.

8. Ленин В. И. К четырехлетней годовщине Октябрьской революции // Полн. собр. соч. Т. 44. М.: Политиздат, 1974. С. 144—152.

9. Ленин В. И. О внутренней и внешней политике Республики. Отчет ВЦИК и СНК 23 декабря 1921 г. // Полн. собр. соч. Т. 44. М.: Политиздат, 1974. С. 291—329.

10. Менделеев Д. И. Заветные мысли: полное издание (впервые после 1905 г.). М., 1995. 413 с.

11. Мировые войны ХХ века: в 4 кн. Кн. 3: Вторая мировая война: ист. очерк / отв. ред. Е. Н. Кульков. М.: Наука, 2002. 597 с.

12. Нерсесянц В. С. Философия права: учебник. 2-е изд., перераб. и доп. М.: Норма: ИНФРА-М, 2017. 848 с.

13. Нравственное государство. От теории к проекту / С. С. Сулакшин, В. Э. Багдасарян, М. В. Вилисов, М. С. Нетесова, Е. Г. Пономарева, Е. С. Сазонова, В. И. Спиридонова / под общ. ред. С. С. Сулакшина. М.: Наука и политика, 2015. 424 с.

14. Постзападная цивилизация. Либерализм: прошлое, настоящее и будущее / под общ. ред. С. Н. Юшенкова. М.: Новый фактор; Минувшее, 2002. 440 с.

15. Степин В. С. Цивилизация и культура. СПб.: СПбГУП, 2011. 408 с.

16. Хабриева Т. Я. Конституционная реформа в современном мире: монография. М.: Наука, 2016. 320 с.

17. Шишкин И. С. Безупречный пакт. Кто разрушил Британскую империю. 2-е изд. М.: Наше Завтра, 2024. 194 с.

18. Юсубов Э. С. Духовно-нравственные ценности Конституции России как объект правовой науки // Тенденции развития юридической науки на современном этапе: материалы VI Всероссийской научно-практической конференции с международным участием (12—13 мая 2023 г.) / отв. ред. Е. С. Трезубов. М.: РГ-Пресс, 2023. С. 147—154.

Сведения об авторе

Бабурин Сергей Николаевич — доктор юридических наук, профессор, главный научный сотрудник и научный руководитель Центра интеграционных и цивилизационных исследований Института государства и права Российской академии наук, профессор Кемеровского государственного университета, Омского государственного университета им. Ф. М. Достоевского и Московского университета им. С. Ю. Витте, президент Ассоциации юридических вузов, заслуженный деятель науки РФ, почетный академик НАН Киргизской Республики, иностранный член Академии наук Абхазии, г. Москва, Российская Федерация.

E-mail: 1357343@mail.ru.

Information about the author

Baburin Sergey Nikolaevich — doctor of law, professor, chief researcher and scientific director of the Center for Integration and Civilization Studies of the Institute of State and Law of the Russian Academy of Sciences, professor of Kemerovo State University, Omsk State University named after F. M. Dostoevsky and Moscow University named after S.Yu. Witte, president of the Association of Law Schools, honored scientist of the Russian Federation, honorary academician of the National Academy of Sciences of the Kyrgyz Republic, foreign member of the Academy of Sciences of Abkhazia, Moscow, Russian Federation.

Актуальные проблемы предоставления земельных участков многодетным семьям

Баев В. Д., Рыбашкова А. Р.

Аннотация. Государственная политика в области жилищного строительства направлена на реализацию конституционного права на жилище для нуждающихся граждан. Земельное законодательство закрепляет правовые механизмы реализации этого права путем предоставления земельных участков в собственность для жилищного строительства. Фактическая реализация положений федерального законодательства о получении земельного участка в собственность для целей строительства сопряжена с совокупностью проблем, которые требуют комплексного подхода для их решения. Настоящее исследование посвящено анализу законодательства о праве многодетных семей на земельные участки, практике его применения. В результате этого анализа обозначен ряд проблем, которые затрудняют реализацию конституционного права на жилище. Проблемы обеспечения многодетных семей земельными участками для целей строительства жилых домов возникают как в связи с самой возможностью предоставления, так и после предоставления земельного участка в собственность. Определены способы решения проблем, а также предложены пути совершенствования законодательства в этой области.

Ключевые слова: право на жилище, многодетная семья, предоставление земельных участков, жилищное строительство, нуждаемость в жилище.

Actual problems of providing land plots to large families

Baev V. D., Rybashkova A. R.

Abstract. State policy in the field of housing construction is aimed at realizing the right to housing for large families in need of improved housing conditions. The land legislation establishes the legal mechanisms for the realization of this right by providing land plots for housing construction. The actual implementation of the federal legislation provisions on obtaining ownership of a land plot for construction purposes is associated with a set of problems that require an integrated approach to solve them. This study is devoted to the analysis of legislation on the free provision of land plots to large families, and the practice of its application. As a result of this analysis, a number of problems have been identified that make it difficult to implement the constitutional right to housing. The problems of providing large families with land plots for the construction of residential buildings arise both in connection with the very possibility of granting, and after granting ownership of the land plot. Ways of solving problems are identified, as well as ways to improve legislation in the field of granting land plots to large families are proposed.

Keywords: right to housing, large family, provision of land, housing construction, housing need.

Одной из национальных целей развития Российской Федерации до 2030 г. и на перспективу до 2036 г. является комфортная и безопасная среда для жизни, достижение которой предусмотрено путем обеспечения граждан жильем, обновлением жилищного фонда²¹¹. Полагаем, что одним из составных элементов реализации государственной политики в этой сфере является бесплатное получение многодетными семьями в собственность земельных участков для последующего размещения на них жилого дома.

Правовым механизмом реализации права на жилище является положение п. 6 ст. 39.5 Земельного кодекса РФ²¹² (далее — ЗК РФ), закрепляющее право граждан, имеющих трех и более детей, на бесплатное предоставление земельного участка в собственность. При этом указанная норма закрепляет полномочия субъектов РФ на определение случаев и порядка такого предоставления, определение требований о нуждаемости таких граждан в жилых помещениях.

Законодательство субъектов РФ детализирует положения федерального законодательства с учетом специфики территории конкретного региона и устанавливает различные цензы (проживание на конкретной территории, нуждаемость) для многодетных семей для получения земельного участка бесплатно²¹³. В частности, Законом Кемеровской области — Кузбасса от 29 декабря 2015 г. № 135-ОЗ «О регулировании отдельных вопросов в сфере земельных правоотношений»²¹⁴ установлены требования совместного проживания детей и родителей, постоянного проживания на территории области не менее трех лет на дату подачи заявления о предоставлении земельного участка, а также постановки на учет в качестве лиц, имеющих право на бесплатное предоставление земельных участков в собственность. Указанные цензы характерны и для других субъектов РФ²¹⁵.

Получение многодетной семьей земельного участка для размещения жилого дома сопряжено с совокупностью проблем, которые имеются в различных субъектах РФ. Обобщение правоприменительных позиций и научных исследований позволяет выделить следующие основные проблемы.

Во-первых, следует обратить внимание на проблему невозможности образования земельного участка из-за отсутствия свободных от прав иных лиц объектов (проблема «дефицита земельных участков в границах населенного пункта»²¹⁶). Данная проблем обусловлена ограниченностью территории получения многодетной семьей земельного участка для размещения жилого дома границами населенных пунктов.

Поставленная проблема может быть решена путем включения в границы населенных пунктов земель лесного фонда и неиспользуемых в сельскохозяйственных целях или непригодных для них земель сельскохозяйственного назначения для увеличения площади городской застройки. Реализация таких мероприятий возможна в условиях действующего правового регулирования, так как по смыслу п. 3 ч. 1 ст. 7 и п. 2 ч. 1 ст. 11 Федерального закона от 21 декабря 2004 г. № 172-ФЗ «О переводе земель или земельных участков из одной категории в другую»²¹⁷ в границы населенного пункта возможно включить в том числе сельскохозяйственные угодья и защитные леса. Поэтому любые земли сельскохозяйственного назначения и лесного фонда могут войти в состав населенного пункта.

Кроме того, реализация права на жилище возможна и за границами населенных пунктов. Действующее законодательство в ряде случаев допускает использование сельскохозяйственных земель для размещения жилого дома.

Режим сельскохозяйственных земель с учетом положений ст. 4.1 Федерального закона от 29 июля 2017 г. № 217-ФЗ «О ведении гражданами садоводства и огородничества для собственных нужд и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации»²¹⁸ не содержит полного запрета на размещение жилых домов. Допускается жилая застройка на территориях ведения гражданами садоводства, так как правовой режим садового земельного участка позволяет размещать на нем садовый дом, жилой дом. Также садовый дом может быть в установленном порядке признан жилым домом²¹⁹.

Новеллой российского законодательства является возможность размещения жилого дома на сельскохозяйственных угодьях для крестьянских (фермерских) хозяйств, закрепленная в п. 4 ст. 11 Федерального закона от 11 июня 2003 г. № 74-ФЗ «О крестьянском (фермерском) хозяйстве»²²⁰. Разработка положений, регулирующих строительство жилых домов на земельных участках, отнесенных к сельскохозяйственным угодьям, способна разрешить вопросы обеспечения многодетных семей земельными участками для возведения жилых строений, что, в свою очередь, позволит им организовать крестьянские (фермерские) хозяйства и внести вклад в развитие аграрного сектора экономики, одновременно обеспечив право на жилище. Кроме того, данное решение может стимулировать вовлечение в хозяйственный оборот неиспользуемых сельскохозяйственных территорий.

Также при наличии земель федеральной собственности в границах населенного пункта допустима передача органам исполнительной власти субъектов РФ полномочий на распоряжения такими землями с целью последующей передачи многодетным семьям для размещения жилого дома (ст. 9.1 ЗК РФ). Смена публичного собственника также возможна путем безвозмездной передачи земельных участков из федеральной собственности в муниципальную и региональную (ст. 39.30 ЗК РФ).

Не менее актуальной является проблема, заключающаяся в отсутствии необходимой инженерной, транспортной и социальной инфраструктуры в местах предоставления земельных участков, на что справедливо указано во многих исследованиях²²¹. Юридически существующий и фактически предоставленный многодетной семье земельный участок может являться «чистым полем», которое непригодно для жилищного строительства.

В судебной практике сложился подход, который учитывает правовую природу получения земельного участка многодетной семьей бесплатно для размещения жилого дома именно как меры социальной поддержки, что предполагает отсутствие необходимости несения такой семьей дополнительных затрат на развитие территории. Обязанностью по благоустройству территории размещения многодетными семьями жилых домов наделены публичные органы²²².

Фактическое получение земельного участка показывает случаи неисполнения публичными органами своей обязанности по развитию территории. На полученном земельном участке невозможно размещать жилой дом в силу отсутствия необходимой инфраструктуры. Поэтому граждане вынуждены обращаться за защитой права в суд с административным исковым заявлением о признании бездействия незаконным и обязании совершить действия²²³.

Количество споров относительно обязанности публичных органов по благоустройству территории застройки позволяет утверждать о необходимости закрепления именно на уровне федерального закона совокупности обязательных требований к предоставляемому земельному участку, которые должны быть реализованы в каждом субъекте РФ, перед передачей его многодетной семье. Эти требования должны позволить многодетной семьи без дополнительных вложений в инфраструктуру приступить к застройке земельного участка. Кроме того, допустимо внедрение механизма компенсации затрат многодетной семьи на обеспечение земельного участка необходимой для жилищного строительства инфраструктурой.

Выплата денежной компенсации как альтернатива для многодетной семьи положительно оценивается в научных исследованиях, так как позволяет нивелировать проблемы отсутствия свободных земельных участков и выбрать земельный участок в развитых территориях²²⁴. В законодательстве субъектов РФ существуют различные способы определения этой компенсации.

Полагаем, что денежная компенсация вместо земельного участка, безусловно, позволяет разрешить многие проблемы ограниченности территории населенных пунктов и отсутствия необходимой инфраструктуры. При этом в современных рыночных условиях следует отметить весьма низкий размер этой компенсации, который во многих случаях может не обеспечить реальную реализацию права на жилище.

Нельзя упустить проблему снятия граждан с очереди. Во многих субъектах РФ существует право гражданина один раз отказаться от предложения с стороны публичного органа относительно земельного участка. Повторный отказ является основанием для снятия гражданина с очереди. Разумеется, повторный отказ может быть обусловлен объективными причинами, в частности отсутствием необходимой инфраструктуры. В таком случае снятие гражданина с учета не позволяет реализовать права на жилище добросовестным участникам правоотношений.

Актуальность этой проблемы может быть снижена посредством закрепления в законе возможности повторного мотивированного отказа от предложенного земельного участка, закрепления обязанности гражданина обосновать свой отказ с указанием конкретных причин отказа.

Изложенные вопросы отражают совокупность проблем, возникающих при бесплатном получении многодетными семьями земельных участков для размещения жилого дома. Именно правовые средства могут быть эффективными для разрешения указанных проблем, причем как в рамках действующего правового регулирования, так и с помощью совершенствования нормативного правового регулирования общественных отношений.

Литература

1. Бондарева Э. С., Тирских М. Г. Практика правового регулирования предоставления земельных участков в субъектах Российской Федерации // Вестник Института законодательства и правовой информации им. М. М. Сперанского. 2012. № 3 (18). С. 3—8.

2. Евтушкова Е. П. Предоставления земельных участков для многодетных семей в Тюменском районе Тюменской области // Агропродовольственная политика России. 2015. № 5 (41). С. 39—41.

3. Цыганок В. А., Ноженко Т. В., Елисеева Н. С. Практика бесплатного предоставления земельных участков многодетным семьям в Чернушинском городском поселении // Актуальные вопросы землеустройства, геодезии и природообустройства. Материалы Всероссийской (национальной) научно-практической конференции, посвященной 15-летию Института землеустройства, кадастров и мелиорации. ФГБОУ ВО «Бурятская государственная сельскохозяйственная академия имени В. Р. Филиппова». Улан-Удэ, 2020. С. 228—235.

4. Чуланкина О. А., Сторожева А. Н., Дадаян Е. В. К вопросу о предоставлении в собственность земельных участков многодетным семьям // Актуальные проблемы частноправовых и публично-правовых отношений в сфере рационального использования и охраны окружающей среды. Материалы региональной (межвузовской) научно-практической конференции. Красноярский государственный аграрный университет. Красноярск, 2023. С. 166—169.

Сведения об авторах

Баев Вячеслав Джурович — ассистент кафедры трудового, экологического права и гражданского процесса Юридического института Кемеровского государственного университета, г. Кемерово, Российская Федерация.

E-mail: vdbaev@yandex.ru.

Рыбашкова Альбина Радиковна — ассистент кафедры трудового, экологического права и гражданского процесса Юридического института Кемеровского государственного университета, г. Кемерово, Российская Федерация.

E-mail: albina.alka82@yandex.ru.

Information about the authors

Baev Vyacheslav D. — assistant of the department of labor, environmental law and civil procedure of the Law Institute of Kemerovo State University, Kemerovo, Russian Federation.

Rybashkova Albina R. — assistant of the department of labor, environmental law and civil procedure of the Law Institute of Kemerovo State University, Kemerovo, Russian Federation.

Соматические права человека как права нового поколения

Балаян Э. Ю., Синькова В. С.

Аннотация. Статья посвящена изучению соматических прав как последнего поколения прав человека. Авторы рассматривают научные подходы к определению понятия соматических прав человека и исследуют различные аспекты дискуссии о необходимости признания соматических прав человека. В работе анализируется практика законодательного закрепления и правовой защиты отдельных соматических прав человека в России и других развитых государствах. В результате проведенного исследования делается вывод, что формирование группы соматических прав как нового поколения прав человека на данный момент не завершено, поскольку активное развитие технологий в сфере медицины и генетики предоставляет индивидам все новые возможности для совершения различных модификаций, которые требуют правового регулирования. При этом невозможно отрицать существование соматических прав как последнего поколения прав человека, касающихся возможности индивида самостоятельно принимать решения относительно своего тела и здоровья. Авторы уделяют особое внимание рассмотрению проблемы злоупотребления соматическим правом.

Ключевые слова: права человека, личностные права, соматические права человека, новое поколение прав человека, право на жизнь, честь и достоинство, репродуктивные права, злоупотребление правом.

Somatic human rights as the rights of a new generation

Balayan E.Yu., Sinkova V. S.

Abstract. The article is devoted to the study of somatic rights as the latest generation of human rights. The authors consider scientific approaches to defining the concept of somatic human rights and explore various aspects of the debate on the need to recognize somatic human rights. The work analyzes the practice of legislative consolidation and legal protection of individual somatic human rights in Russia and other developed countries. As a result of the study, it is concluded that the formation of a group of somatic rights as a new generation of human rights is not yet complete, since the active development of technologies in the field of medicine and genetics provides individuals with new opportunities to make various modifications that require legal regulation. At the same time, it is impossible to deny the existence of somatic rights as the latest generation of human rights concerning the ability of an individual to independently make decisions regarding his or her body and health. The authors pay special attention to the problem of abuse of somatic rights.

Keywords: human rights, personal rights, somatic human rights, a new generation of human rights, the right to life, honor and dignity, reproductive rights, abuse of right.

С развитием и усложнением общественных отношений происходит развитие общественного сознания, включая правосознание. Данные процессы сопровождаются возрастанием потребностей общества. В зависимости от уровня общественного развития права человека принято разделять на три поколения:

1) гражданские и политические права (право на жизнь, свободу, личную неприкосновенность и иные);

2) экономические, социальные и культурные права (право на собственность, социальное обеспечение, образование и иные);

3) коллективные права (право на здоровую окружающую среду, право на мир и иные).

Каждое из поколений прав человека возникало на определенном этапе исторического развития общества и было призвано удовлетворять наиболее актуальные общественные потребности. «Бесспорно, комплекс прав человека, в том числе конституционных, постоянно эволюционирует»²²⁵. На данный момент в научной литературе идут дискуссии относительно возможности выделения четвертого поколения прав человека, именуемых соматическими (личностными) правами²²⁶. Под соматическими правами автор данного термина В. И. Крусс понимает права, которые основываются на фундаментальной мировоззренческой уверенности в праве человека самостоятельно распоряжаться своим телом²²⁷. Процесс формирования нового поколения прав человека обусловлен стремительным научно-техническим прогрессом, процессами цифровизации и глобализации мирового сообщества.

В научной литературе можно встретить критику концепции соматических прав человека в связи с тем, что все права, традиционно относящиеся к группе соматических, уже являются составной частью иных прав человека, которые повсеместно признаются развитыми государствами²²⁸. Противники концепции соматических прав отмечают, что право на телесную целостность и свободу распоряжаться своим телом, например, по умолчанию входят в состав права на честь и достоинство личности. Однако, на наш взгляд, научно-технический прогресс и развитие биомедицинских технологий все же привносят в правовую сферу новые вопросы, касающиеся возникновения ранее не известных прав человека. Например, на данный момент активно развиваются технологии по клонированию и искусственному созданию органов и тканей человека. Очевидно, что вскоре встанет вопрос о возможности клонирования человека целиком и о правовом оформлении соответствующих прав клонируемого лица, клонирующего лица и самого клона. Ранее, на предыдущих этапах развития человечества вопросы предоставления человеку права клонировать самого себя либо другого индивида не возникали, в связи с чем новое поколение прав человека неизбежно складывается на наших глазах. Данные обстоятельства невозможно игнорировать, поэтому возникает объективная необходимость исследования возможных философско-правовых концепций прав человека в современных условиях.

К соматическим правам традиционно относят следующие права человека:

1) право на жизнь (фундаментальное право человека);

2) право на смерть (суицид, эвтаназия);

3) репродуктивные права (искусственное оплодотворение, прерывание беременности, контрацепция, стерилизация);

4) гендерные (сексуальные) права человека (право на смену пола, сексуальную ориентацию);

5) право на модификации своего тела (пластические операции, пирсинг, татуировки, самоповреждение и прочее);

6) право на распоряжение своими тканями, органами и телом (право на донорство, добровольную трансплантацию органов или запрет на нее, право быть погребенным в соответствии с определенными традициями);

7) право на выбор относительно веществ, которые попадают в организм (употребление алкоголя, наркотических или психотропных веществ либо отказ от соответствующего употребления).

Разумеется, данный перечень не является закрытым и с развитием медицины и биоинжиниринга будет расширяться. Как можно заметить, содержание соматических прав сводится к свободе человека пользоваться и распоряжаться своим телом по своему усмотрению. Однако, как известно, любая свобода имеет границы, а обратное приводило бы к отрицанию права (в объективном смысле) как основного общественного регулятора. Вопросы границ соматических прав уже давно стали предметом оживленной дискуссии в научном сообществе. Так, несмотря на то что В. И. Крусс ввел в научный оборот термин «соматические права», сам автор в своих последних работах выражает протест против их правового закрепления и отождествления с правами человека. Он верно отмечает тенденцию к радикализации соматических прав в контексте всесторонней защиты прав человека, что является потенциальной угрозой для общества²²⁹.

На наш взгляд, опасения В. И. Крусса обоснованны, поскольку в юридической науке часто отмечается необходимость в закреплении и защите соматических прав человека, однако не определяются границы данных прав. Остаются дискуссионными, в частности, вопросы относительно того, должно ли государство предоставлять гражданам право производить любые вмешательства в собственный организм, даже если они наносят вред человеку (например, право на суицид, эвтаназию, употребление наркотических веществ). Еще более спорным является тема о соблюдении баланса индивидуальных и общественных интересов в вопросах предоставления и защиты отдельных соматических прав (право на искусственное прерывание беременности без медицинских показаний, право на стерилизацию, право на клонирование человека). С одной стороны, государство служит потребностям общества и должно защищать его интересы (а общество, несомненно, заинтересовано в демографическом росте здорового населения), с другой же стороны, права человека провозглашены в качестве высшей ценности Российской Федерации как суверенного демократического правового государства.

На наш взгляд, существование соматических прав невозможно отрицать, потому что фактически данные права предоставлены человеку, и вокруг них возникают дискуссии как правового, так и этического характера. Однако нельзя говорить о них как о правах безграничных, позволяющих человеку использовать свое тело во вред общественным интересам и общественному здоровью. Любое право предоставляется человеку как потенциальная возможность приобретения какого-либо материального или нематериального блага. При этом использование своих прав с целью причинения вреда другим гражданам или всему обществу представляется недопустимым. Так, В. И. Крусс считает, что «безнравственное пользование соматическими возможностями представляет собой форму злоупотребления правом»²³⁰. С приведенной точкой зрения следует согласиться, причем именно таким образом объясняется право государства ограничить граждан в некоторых правах, поскольку такие права используются с целью причинить вред обществу. В продолжение этой мысли представляется интересным соотношение соматических прав человека с обязанностью граждан заботиться о своем здоровье, закрепленной в ст. 27 Федерального закона «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации». Так, например, вызывает дискуссии вопрос о праве человека на операцию по смене пола²³¹, пластические операции или на хирургические методы контрацепции, которые приводят к утрате человеком репродуктивной функции, поскольку такие оперативные вмешательства способны навредить здоровью человека и при этом, как правило, не имеют медицинских показаний. С целью решения указанных проблем представляется необходимым однозначно ответить на следующие вопросы:

1. Требуют ли соматические права законодательного закрепления и правовой защиты?

2. Необходимо ли ограничение некоторых соматических прав?

3. В каком объеме допускается ограничение соматических прав? Какими критериями должен руководствоваться законодатель?

На наш взгляд, ряд соматических прав уже закреплен в законе и подлежит правовой защите. В России на данный момент легализованы право на искусственное прерывание беременности по желанию женщины, право на использование различных методов контрацепции, право на искусственное оплодотворение, не запрещены также алкоголь, табачная продукция, пластические операции и прочее. Это значит, что часть соматических прав человека уже защищена отечественным правом. При этом ряд иных соматических прав либо не предусмотрен (эвтаназия), либо находится в «серой» зоне, то есть реализация данных прав не запрещена напрямую законом, но и правовых последствий их нарушения также не установлено. В связи с этим возникает вопрос о необходимости или возможности ограничения (запрета) отдельных соматических прав. Следует подчеркнуть, что российский законодатель начал процесс закрепления некоторых запретов. В первую очередь, в России с 2023 г. запрещена смена пола²³². Кроме этого, в законе содержатся положения о медицинских вмешательствах, не относящихся к смене пола. «К смене пола не относятся медицинские вмешательства, связанные с лечением врожденных аномалий (пороков развития), генетических и эндокринных заболеваний, связанных с нарушением формирования половых органов у детей в случае, если такие медицинские вмешательства допускаются по решению врачебной комиссии медицинской организации, подведомственной уполномоченному федеральному органу исполнительной власти. По результатам таких медицинских вмешательств указанная врачебная комиссия выдает медицинское заключение о соответствии половых признаков признакам определенного пола, необходимое для внесения изменения в запись актов гражданского состояния. Перечень медицинских организаций, подведомственных уполномоченному федеральному органу исполнительной власти, форма и порядок выдачи таких решений и медицинских заключений утверждаются Правительством Российской Федерации» (ч. 2 ст. 45.1).

Несмотря на естественную природу прав человека, соматические права все же обеспечиваются путем их закрепления государством в нормативном правовом акте. Государство закрепляет и защищает только те права человека, которые соответствуют общественным интересам, публичному порядку и основам морали и нравственности. Государство не должно закреплять такие права человека, реализация которых способна навредить обществу в целом. В связи с этим на данный момент в России запрещается заключение брака между гражданами одного пола как противоречащее семейным ценностям государства, смена пола, эвтаназия, не допускается под угрозой административной ответственности употребление наркотических и психотропных веществ без назначения врача, поскольку это соответствует целям государства по сохранению общественного здоровья. Очевидно, что ограничение прав человека, реализация которых направлена на причинение вреда ему самому или общественной морали, не только допустимо, но и необходимо со стороны государства. По нашему мнению, руководящими критериями закрепления и защиты соматических прав должны быть, во-первых, соответствие права национальным, общественным, конституционным ценностям, во-вторых, отсутствие направленности права на причинение вреда (физического или морального) человеку.

Таким образом, полагаем, что концепция соматических прав человека описывает фактически происходящее формирование новых прав человека, связанных с телесной неприкосновенностью и возможностью человека самостоятельно принимать решения относительно своего организма, исходя из собственных интересов с учетом интересов общества и государства. При этом концепцию соматических прав человека нельзя назвать окончательно сформировавшейся, поскольку на данный момент развиваются различные технологии в сфере медицины и генетики, а национальное право не всегда успевает закреплять и должным образом оформлять права человека, вытекающие из использования новых технологических возможностей. В связи с этим считаем, что признание соматических прав научным сообществом и закрепление отдельных из них отечественным законодателем является необходимым для дальнейшего развития правового регулирования и конституционного осмысления указанного института. На наш взгляд, необходимо уделить особое внимание вопросу профилактики злоупотребления правом в контексте соматических прав, поскольку современные либеральные тенденции к неограниченной свободе распоряжения своим телом несут потенциальную угрозу интересам личности и всего общества. В частности, недопустимы закрепление, защита и поощрение прав на самоповреждение или смерть (суицид, эвтаназия), поскольку указанные права противоречат базовым правам человека на жизнь, здоровье и личную неприкосновенность.

Литература

1. Балаян Э. Ю. Влияние цифровизации на формы реализации конституционных прав человека в России // Конституционное и муниципальное право. 2023. № 10. С. 34—40.

2. Крусс В. И. Личностные («соматические») права человека в конституционном и философско-правовом измерении: к постановке проблемы // Государство и право. 2000. № 10. С. 43—50.

3. Крусс В. И. Злоупотребление правом: учебное пособие. М.: Норма, 2010. 176 с.

4. Крусс В. И. Медицинское право, конституционное правопользование и соматические притязания // Конституционное и муниципальное право. 2023. № 4. С. 8—18.

5. Поцелуев Е. Л., Данилова Е. С. Понятие и виды личностных (соматических) прав человека // Наука. Общество. Государство. 2015. № 1. С. 124—133.

6. Синюков В. Н. Личность в российской правовой системе: поиск новых подходов // Журнал российского права. 2023. № 5. С. 75—85.

Сведения об авторах

Балаян Эллада Юрьевна — кандидат юридических наук, доцент, доцент кафедры государственного и административного права Кемеровского государственного университета, г. Кемерово, Российская Федерация.

E-mail: elladalaw@yandex.ru.

Синькова Валерия Сергеевна — студент Юридического института Кемеровского государственного университета, г. Кемерово, Российская Федерация.

E-mail: sinkova.v@bk.ru.

Information about the authors

Balayan Ellada Yuryevna — candidate of juridical science, associate professor of the department of state and administrative law of the Kemerovo State University, Kemerovo, Russian Federation.

Sinkova Valeria Sergeevna — student at the Law Institute of Kemerovo State University, Kemerovo, Russian Federation.

Механизм государства как объект конституционного регулирования

Бенедисюк А. Н.

Аннотация. Механизм государства, охватывающий все государственные органы, непосредственно олицетворяет государство, представляет собой его реальное материализованное воплощение. Нормы о государстве в целом и о его механизме в частности — это квинтэссенция современной российской Конституции. Конституционные нормы определяют основы организации и деятельности государства, регламентируют его функциональное устройство и взаимоотношения между федеральными, региональными и местными органами власти.

Автор рассматривает основные конституционные положения, относящиеся к механизму государства. Делается вывод о том, что законодательство все чаще наполняется весьма одиозными положениями, нарушающими не только законы логики, юридической техники, но и явно противоречащими правовым нормам.

Ключевые слова: механизм государства, правовое регулирование, конституционное регулирование, государственная власть, объект конституционного регулирования.

Тhe public administration system of the state as an object of constitutional regulation

Benedisyuk A. N.

Abstract. The mechanism of the state, covering all state bodies, directly embodies the state, represents its real materialized embodiment. The norms about the state in general and about its mechanism in particular are the quintessence of the modern Russian Constitution. Constitutional norms determine the foundations of the organization and activity of the state, regulate its functional structure and the relationships between federal, regional and local authorities.

The author examines the main constitutional provisions related to the public administration system of the state. It is concluded that legislation is increasingly filled with very odious provisions that violate not only the laws of logic and legal technology, but also clearly contradict legal norms.

Keywords: the public administration system of the state, legal regulation, constitutional regulation, state power, object of constitutional regulation.

Конституционное регулирование является основополагающим, системообразующим и фундаментальным для любого государства и общества. Вместе с тем «различаются подходы к определению предмета, т.е. пределов, глубины и временного горизонта конституционного регулирования общественных отношений, формирующих структурно-функциональную основу (“матрицу”) государственности конкретной исторической нации»²³³.

Для определения механизма государства как объекта конституционного регулирования следует сначала обратиться к понятию объекта правового регулирования в целом. Объект правого регулирования — это сложносоставное понятие, каждая из частей которого — объект и правовое регулирование — требует отдельного осмысления.

Правовое регулирование является одним из инструментов социального регулирования, рассматривается в науке как целенаправленное воздействие на общественные отношения при помощи специальных юридических средств и методов, направленных на их стабилизацию и упорядочение²³⁴.

Относительно толкования понятия «объект правового регулирования» в научной литературе единое мнение отсутствует, более того — в большинстве работ об этом упоминается лишь вскользь. Если обобщить имеющиеся точки зрения, то все они сводятся к следующему: это упорядочиваемые общественные отношения, поведение человека. О. С. Иоффе под объектом понимал «то, на что право направляется или на что оно оказывает воздействие»²³⁵. Таким образом, объект правового регулирования — это совокупность общественных отношений, подлежащих в целях их упорядочения нормативно-правовому регулированию.

Конституционное правовое регулирование механизма государства, стало быть, представляет собой воздействие конституционно-правовых норм на совокупность правоотношений, относящихся к государственному механизму.

Механизм государства — понятие объемное и многогранное. Несмотря на продолжительные дискуссии относительно его значения, единый, устоявшийся подход к толкованию в современной юридической науке отсутствует. Весьма обобщенно можно выделить два основных подхода к толкованию механизма государства: «узкое понимание», представляющее собой отождествление механизма государства с государственным аппаратом, и «широкое понимание», сторонники которого рассматривают механизм государства как систему государственных органов, организаций, учреждений, институтов, реализующих публичные функции. В понятие «механизм государства» включается не только перечень органов, наделенных властными полномочиями, но также порядок их избрания/формирования, функции и компетенция, порядок их взаимодействия и, безусловно, ответственность. В самом широком смысле механизм государства — это то, как работает «государственная машина», кто, как и с помощью каких средств реализует властные полномочия. По мнению профессора Л. П. Рассказова²³⁶, механизм государства немыслим без системных связей, без них невозможно единство и взаимодействие органов государства.

Надо сказать, что механизм государства находится, помимо конституционного права, в регулятивном поле многих отраслей. Границами конституционного права регулирование механизма государства не ограничивается, существенное значение играет административное право, направленное на упорядочение организационной стороны деятельности органов исполнительной власти.

Четкое разграничение конституционного регулирования механизма государства от иных правовых режимов, в частности административно-правового, имеет колоссальное практическое значение. Связано это в первую очередь с необходимостью определения спектра вопросов, правовое регулирование которых должно быть отдано исключительно Конституции РФ. В наиболее общем виде это разграничение можно определить так: конституционное право закрепляет общие правила, имеющие политический характер, а административное — предписания, согласующиеся с ними и определяющие «технологию» взаимодействия элементов системы власти²³⁷.

Нормы о механизме государства — это квинтэссенция современной российской Конституции. Конституционные нормы определяют основы организации и деятельности государства, регламентируют функциональное устройство государства и взаимоотношения между федеральными, региональными и местными органами власти. Конституционные нормы во всей своей совокупности создают государство как таковое. Г. Еллинек писал, что всякое регулирование государства — это попытка сделать его «юридически мыслимым»²³⁸.

Конституция РФ как всенародно принятый законодательный акт учреждает форму государства (республиканскую форму правления, федеративную форму территориального устройства, демократический политический режим), его официальное наименование (Российская Федерация [Россия]), всю политическую систему, органы публичной власти, их полномочия, принципы формирования и деятельности, систему и иерархию нормативных правовых актов, а также основы общественного устройства, взаимоотношений государства, человека и общества²³⁹.

При этом современная политико-правовая действительность, обусловливающая содержание и дальнейшие пути развития законодательства о механизме государства, наполнена массой противоречий, деструктивных тенденций. Законодательство все чаще наполняется весьма одиозными положениями, нарушающими не только законы логики, юридической техники, но и явно противоречащими правовым нормам.

Рассмотрим некоторые конституционные положения, касающиеся механизма государства в современной России.

В первую очередь сюда относятся нормы-принципы, закрепленные в главе 1 Конституции и относящиеся к основам конституционного строя. Так, ст. 1 определяет Россию как демократическое федеративное правовое государство с республиканской формой правления.

Республиканская форма правления предопределяет принципы организации органов государственной власти, порядок формирования и функционирования, а также характер их взаимодействия в единой системе государственной власти.

Принцип разделения властей, закрепленный в ст. 10 Конституции РФ, провозглашает разделение власти на три ветви: законодательную, исполнительную и судебную. Предполагается самостоятельность органов, относящихся к различным ветвям власти, а также реализация классического механизма сдержек и противовесов с целью недопущения злоупотребления властью и преобладания какой-либо ветви власти над остальными.

Конституционно закреплено разделение не только «по горизонтали», представляющее собой разграничение предметов ведения и полномочий между органами власти разных профилей, но и проистекающее из сути федерализма деление «по вертикали» или по смыслу последних конституционных изменений — по уровням публичной власти — разграничение полномочий между федерацией, субъектами, а также муниципальным уровнем власти.

Статья 11 Конституции РФ определяет перечень субъектов, осуществляющих государственную власть в России. К таковым отнесены Президент РФ, Федеральное Собрание (Совет Федерации и Государственная Дума), Правительство РФ, суды РФ. Вместе с тем, анализируя действующее российское законодательство, мы можем обнаружить гораздо больше субъектов, осуществляющих государственно-властные полномочия. К таковым можно, в частности, отнести органы прокуратуры, Администрацию Президента РФ, ЦИК РФ, Счетную палату РФ, Банк России, министерства, службы, агентства и др.

По этой причине в конституционно-правовой доктрине справедливо ведутся многочисленные дискуссии об обоснованности выделения всего лишь трех ветвей власти, многими правоведами дополнительно выделяются и другие ветви. Так, к примеру, С. А. Авакьян, анализируя принцип разделения властей, задается вопросом: «не пора ли от трехзвенного разделения властей перейти где-то к семизвенному, обозначив как отдельные ветви власти не только президентскую власть, но и прокурорскую, банковскую, избирательную и, может быть, еще какие-то ветви власти»²⁴⁰. Данная точка зрения вполне соответствует конституционно-правовой действительности и объективно отражает отнесение органов, входящих в механизм современного российского государства, к более чем трем классически установленным ветвям власти в государстве. Появление «дополнительных» ветвей власти, а также установление различных комбинаций в системе сдержек и противовесов является закономерным развитием любого демократического государства. Все вышеизложенное свидетельствует о том, что положения ст. 10 Конституции РФ в своем классическом варианте имеют в большей степени условный характер.

Нельзя оставить без внимания еще одно положение главы 1 Конституции РФ. Это ст. 12, провозглашающая самостоятельность местного самоуправления и устанавливающая, что органы местного самоуправления не входят в систему органов государственной власти. Рассматриваемое конституционное положение также причастно к механизму государства, особенно в свете конституционных изменений 2020 г. В рамках настоящего исследования заслуживающими особого внимания представляются положения, касающиеся участия органов государственной власти в формировании органов местного самоуправления (ч. 1.1 ст. 131) и определения органов местного самоуправления как части единой системы публичной власти в России (ч. 3 ст. 132).

Не вызывает сомнений, что муниципальная власть является по своей природе властью публичной, однако провозглашенное конституционным законодателем единство предполагает как минимум созависимость входящих в него элементов, а как максимум — соподчиненность, подконтрольность и субординацию. При таком подходе автономность и самостоятельность органов местного самоуправления либо исчезнет совсем, либо останется только как декларативный принцип. Стало быть, самостоятельность органов местного самоуправления, декларированная Основным законом (ст. 12), все больше становится фикцией.

Очевидно, что нормы Конституции, посвященные органам государственной власти в России, имеют непосредственное отношение к механизму государства, напрямую регулируют важнейшие вопросы властной организации в государстве. Интересным тут представляется ряд положений, касающихся взаимного влияния этих органов.

Президент осуществляет общее руководство Правительством РФ (п. «б» ст. 83 Конституции РФ), в структуре федеральных органов исполнительной власти определяет органы, руководство которыми осуществляется Президентом, и органы, которыми руководит Правительство РФ (п. «б.1» ст. 83 Конституции России), издает распоряжения и дает прямые поручения Председателю Правительства РФ по вопросам организации работы Правительства РФ (ст. 113 Конституции России). Статьей 113 Конституции РФ закреплена ответственность Председателя Правительства РФ перед Президентом РФ за осуществление возложенных на Правительство РФ полномочий. Таким образом, роль Президента РФ по отношению к органам исполнительной власти существенно возросла. Однако нельзя не отметить, что в силу ст. 113 Конституции РФ работу Правительства по-прежнему организует Председатель. Как отмечает Ю. В. Ким, «указанные нормы могут быть отнесены к категории фантомных». Таковыми профессор считает имеющиеся в конституционно-правовом поле и в структуре государственности институционные «накладки», не вписывающиеся в сформировавшееся представление о должном праве²⁴¹.

Обратим внимание на механизм предварительного конституционного контроля законопроектов по запросу Президента, который в еще большей степени интегрирует главу государства в законодательный процесс. Президент, являясь гарантом Конституции РФ, вправе инициировать процедуру проверки актов, в отношении которых имеются весомые опасения об их неконституционности. Бесспорно, роль Президента и Конституционного Суда РФ в законодательной деятельности является весомой.

Прослеживается усиление роли Совета Федерации по отношению к судебной власти. Так, п. «л» ч. 1 ст. 102 Конституции РФ определено, что Совет Федерации прекращает по представлению Президента России полномочия судей высших, кассационных и апелляционных судов в случае совершения ими поступка, порочащего честь и достоинство судьи, а также в иных предусмотренных федеральным конституционным законом случаях, свидетельствующих о невозможности осуществления судьей своих полномочий.

В свою очередь Государственная Дума РФ имеет весомое влияние на исполнительную ветвь власти: в соответствии с п. «а.1» ч. 1 ст. 103 Конституции РФ, утверждает по представлению Председателя Правительства РФ кандидатуры заместителей Председателя Правительства РФ и федеральных министров, за исключением министров так называемого силового блока.

Рассмотренные положения Конституции РФ иллюстрируют не только место механизма государства как ключевого объекта конституционного регулирования, но одновременно демонстрируют явные противоречия между положениями Конституции, имеющиеся фикции и неточности правового регулирования.

Современные тенденции государственного строительства влекут размывание границ механизма государства, отсутствие системного подхода законодателя к данному институту. Указанное требует повышенного внимания со стороны научного сообщества и, безусловно, законодателя. Первичным в этом отношении является, бесспорно, конституционное правовое регулирование, очерчивающее границы системы управления в государстве и декларирующее основные направления развития общества.

Литература

1. Авакьян С. А. Политические отношения и конституционное регулирование в современной России: проблемы и перспективы // Журнал российского права. 2003. № 11. С. 43—54.

2. Байтин М. И. Механизм современного российского государства // Правоведение. 1996. № 3. С. 6—9.

3. Беляев В. П., Нинциева Т. М. Объект и предмет правового регулирования: проблема определения понятий // Вестник юридического факультета Южного федерального университета. 2020. № 3. С. 13—20.

4. Еллинек Г. Общее учение о государстве. 2-е изд., испр. и доп. по 2-му нем. изд. С. И. Гессеном. СПб.: Издание Юридического книжного магазина Н. К. Мартынова. 1908. 599 с.

5. Иоффе О. С. Правоотношение по советскому гражданскому праву. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1949. 143 с.

6. Ким Ю. В. Конституционные и квазиконституционные феномены в структуре российской государственности: к вопросу об особенностях российского конституционализма // Конституционное и муниципальное право. 2023. № 12. С. 2—16.

7. Ким Ю. В. О предмете и объектах конституционного регулирования // Известия АлтГУ. Юридические науки. 2018. № 3 (101). С. 64—72.

8. Лукьянова П. П. Еще раз о границе между предметами исследования наук конституционного права и административного права // Конституционное и муниципальное право. 2022. № 2. С. 23—28.

9. Нарутто С. В. Функции Конституции Российской Федерации // Актуальные проблемы российского права. 2023. № 10. С. 61—69.

10. Пешин Н. Л. Конституционная реформа местного самоуправления: новая (старая) модель соотношения государственной и муниципальной формы публичной власти // Конституционное и муниципальное право. 2020. № 6. С. 10—15.

11. Рассказов Л. П. Теория государства и права. М., 2008. 463 с.

12. Хабриева Т. Я., Клишас А. А. Тематический комментарий к Закону Российской Федерации о поправке к Конституции Российской Федерации от 14 марта 2020 г. № 1-ФКЗ «О совершенствовании регулирования отдельных вопросов организации и функционирования публичной власти». М.: Норма, ИНФРА-М, 2020. 240 с.

Сведения об авторе

Бенедисюк Арина Николаевна — юрисконсульт ассоциации «Совет муниципальных образований Кемеровской области — Кузбасса», аспирант Юридического института Кемеровского государственного университета, г. Кемерово, Российская Федерация.

E-mail: 89502702238@ya.ru.

Information about the author

Benedisyuk Arina Nikolaevna — legal adviser of the association “Council of Municipalities of the Kemerovo Region — Kuzbass”, postgraduate student of the Law Institute of Kemerovo State University, Kemerovo, Russian Federation.

Электронное правосудие в контексте цифровой трансформации государственного управления

Гаврилов Е. О., Зарубина Е. Д.

Аннотация. Данная статья посвящена выявлению характерных вариантов внедрения электронного правосудия в контексте глобальной цифровой трансформации государственного управления. Показано, что эта тенденция затронула многие страны. Электронное правосудие в них становится элементом экосистем, отличительными чертами которых является вовлечение субъектов в электронную информационно-коммуникационную алгоритмизированную цифровую среду, посредством которой осуществляются все стадии и этапы судебного процесса, а также смежных с ним процессуальных действий. Вершиной этой модели управления можно считать внедрение систем ИИ в сферу осуществления правосудия. В свете возможностей появления «сильного» ИИ и в процессе совершенствования «слабого» роль автономности электронного правосудия возрастает. Это грозит вытеснением человека за пределы одной из важнейших сфер активности, утратой инициативы при вынесении судебных решений, возникновением существенной зависимости от активности электронных кибернетических систем.

Ключевые слова: судебная система, электронное правосудие, цифровое правосудие, цифровая платформа, экосистема, искусственный интеллект.

E-justice in the aspect of digitalization of public administration

Gavrilov E. O., Zarubina E. D.

Abstract. This article is aimed at identifying characteristic options for the implementation of e-justice in the context of the global digital transformation of the political system. This trend has been shown to affect many countries. Electronic justice in them becomes an element of ecosystems, the distinctive features of which are the involvement of subjects in an electronic information and communication algorithmic digital environment, through which all stages and stages of the judicial process, as well as related procedural actions, are carried out. The pinnacle of this management model can be considered the introduction of AI systems into the field of legal proceedings. In light of the possibilities of the emergence of “strong” AI and in the process of improving “weak” the role of e-justice autonomy is increasing. This threatens to oust a person outside one of the traditional significant areas of activity, the loss of initiative in making court decisions, the emergence of significant dependence on the activity of electronic cyber systems.

Keywords: judicial system, e-justice, digital justice, digital platform, ecosystem, artificial intelligence.

Понятие электронного правосудия, некогда экзотичное, становится более привычным в современном обществе. Все активнее оно используется в научных, публицистических и официальных текстах, получает правовое оформление. Тем не менее существует значительное разнообразие в понимании электронного правосудия, путей его внедрения, эффективности и последствий его использования, что составляет проблему проводимого исследования. Важно отметить, что электронное правосудие развивается не изолированно, а является элементом трансформации государственного управления в целом. Поэтому для уточнения сформулированной проблемы необходимо учитывать более широкий контекст социальных трансформаций, в свете которых становятся яснее перспективы и последствия использования электронного правосудия. Исходя из этого задача предпринятого исследования состоит в определении наиболее характерных вариантов раскрытия потенциала электронного правосудия в контексте трансформации государственного управления.

Начнем с того, что определим возможные варианты понимания значения понятия электронного правосудия. Для одних авторов оно означает внедрение современных электронных средств в различные стадии судебного процесса. Речь может идти об электронных средствах фиксации, идентификации, коммуникации, предоставления значимой для разрешения дела информации и т.п. В этом случае оно отделяется от смежного понятия «цифровое правосудие»²⁴². Для других оно означает, помимо перечисленного, осуществление процессуальных действий самими электронными техническими средствами, то есть искусственным интеллектом (далее — ИИ) при посредстве или без посредства человека²⁴³. В этом случае различия между понятиями электронное и цифровое не выделяются. Зато дополнительно к ним добавляются термины «робот» и «роботизация» или другие смежные термины, призванные подчеркнуть автономный характер деятельности продуктов технологии.

Для решения задачи проводимого исследования необходимо учитывать обе точки зрения, но не следует их противопоставлять²⁴⁴, принимая во внимание скорость развития современных технологий. Вновь появляющиеся технические средства, как правило, являются мультифункциональными и способны самостоятельно принимать ряд решений или осуществлять комплекс операций без участия человека. Это означает, что элементы ИИ присутствуют практически во всех средствах технического обеспечения, которые задействованы при осуществлении правосудия, образуя «умную» информационно-коммуникативную среду. В процессе своего функционирования они коммуницируют как между собой, так и с человеком.

Такая характеристика позволяет лучше понять особенности современного общества и трансформации государственного управления. Это, в свою очередь, важно для уяснения места электронного правосудия как его элемента. Для обозначения современных моделей управления обществом, организации социальных отношений также используются несколько смежных по значению или синонимичных терминов: цифровая экосистема, социотехнологическая экосистема (как вариант социотехническая экосистема), цифровая экосистема²⁴⁵, цифровая платформа²⁴⁶. Производными от них становятся понятия: сервисное государство, электронное правительство, цифровое государственное управление²⁴⁷. Соответственно, можно увидеть, что электронное правосудие семантически, организационно и нормативно связано с указанными значениями. Эта связь находит отражение в результатах научных исследований, авторы которых характеризуют электронное правосудие именно как экосистему²⁴⁸. Применительно к правосудию экосистема подразумевает, в частности, окружение человека цифровыми сервисами, посредством которых реализуются все аспекты судопроизводства. Вследствие этого человек оказывается погружен в среду электронного (виртуального) взаимодействия, в рамках и посредством которой и совершаются все процессуальные действия. В России планируется в полном объеме перевести осуществление правосудия в цифровой формат к 2030 г.²⁴⁹

Реализация такого рода планов означает максимальную автоматизацию судопроизводства, что неизбежно предполагает активное использование систем ИИ. Для некоторых стран такой подход уже реализуется на практике, что позволяет пронаблюдать и оценить опыт подобного внедрения. Остановимся на некоторых вариантах его использования в различных странах.

В Китае при осуществлении правосудия используются нейросети в мессенджере WeChat, где во время проведения судебного заседания в видеоформате председательствует ИИ. С его помощью преимущественно рассматриваются «дела об авторских правах, споры по поводу доменных имен, нарушения в онлайн-торговле»²⁵⁰. Умная судебная система Smart Court на сегодняшний день — обязательный участник рассмотрения всех категорий дел, включая уголовные (убийство, грабеж, изнасилование, преступления против госбезопасности)²⁵¹. Несмотря на преимущественно консультативную функцию программы, при несогласии судьи с заключением по делу, сформированным ИИ, требуется письменное объяснение. То есть решение ИИ не является безусловным, но и без него судья-человек не может принять решения. Помимо робота-судьи в Китае внедрен электронный юрист — Xiaofa и электронный прокурор, который, как утверждается, «выносит обвинительное заключение с точностью до 97 процентов»²⁵². Отмечается, что такой подход экономит часы рабочего времени, денежные средства, а также позволяет противодействовать коррупции. Сокращаются и процессуальные сроки, а кроме того, ИИ анализирует огромный объем правовой информации, решая те или иные задачи, без участия человека выполняет некоторые процессуальные действия (расшифровку аудиозаписи судебного заседания, предоставление доказательств в цифровом виде, поиск необходимых фрагментов в документах, автоматическое исправление выявленных ошибок)²⁵³.

В Колумбии в 2023 г. чат-бот ChatGPT использовался для вынесения решения по иску о компенсации страховых выплат. ИИ сгенерировал как само решение, так и осуществил подбор судебной практики к нему. Тем самым ИИ оказал влияние на внутреннее убеждение судьи, предопределив решение об удовлетворении иска²⁵⁴. После общественного резонанса «Верховный суд Колумбии официально разрешил судьям использовать искусственный интеллект в своей работе»²⁵⁵. Как видно, в своем решении судья-человек не скован «вердиктом» чат-бота. Однако его использование позволяет увидеть способность современных технологий воспроизводить интеллектуальную деятельность, позволяющую оценить представленные доказательства, дать юридическую квалификацию установленным фактам, сформулировать итоговый вывод в резолютивной части решения по делу. Все это, помимо прочего, доступно ИИ, но человеку необходимо перепроверить за электронным судьей как цепочку рассуждений, так и приводимые для обоснования решения документы. В отличие от автохтонного китайского аналога в судопроизводстве Колумбии использовался продукт, разработанный частной компанией США (некоммерческой компанией OpenAI, спонсируемой крупными коммерческими компаниями).

В Бразилии чат-бот ChatGPT также использовался для вынесения решения по делу. Однако в этом случае ИИ сгенерировал его с искажениями фактов, ссылаясь на несуществующую судебную практику, что повлекло судебную ошибку и последующее дисциплинарное преследование федерального судьи²⁵⁶. Данный случай в мировой практике не единичный. В отличие от Китая, использование нейросетей в таком формате в правосудии Бразилии, как и Колумбии, на момент вынесения резонансного решения не имело правового регулирования. Однако в той же Бразилии системы ИИ все же официально внедрены. Например, в виде программы «Электронный судья», загруженной на носимое электронное устройство и используемой для анализа данных для вынесения решения. Особенностью данного продукта является его мобильность: человек, снабженный лэптопом, может вынести решение на месте происшествия. При этом он не связан решением, выносимым ИИ. Активно внедряться данная новация стала в практику рассмотрения дорожно-транспортных происшествий²⁵⁷. Во всех приведенных примерах ИИ активно использовал информацию из судебной практики, что позволяло выделять типичные особенности повторяющихся правовых ситуаций.

В США и Великобритании системы ИИ используют в своем арсенале средств дополнительные возможности. Например, разработанные в США программы могут, исходя из анализа мимики, распознавать ложь в судах²⁵⁸. Также в американском и британском правосудии ИИ обладает способностью предсказывать исход дела на основе анализа предшествующих решений или возможность рецидива (системы: COMPAS, DARE и др.)²⁵⁹. В данном примере отчетливо проявляются перспективы реализации возможностей ИИ, способного, как предполагается, точнее улавливать особенности человеческого поведения для его последующей оценки, предсказывать те или иные правовые последствия или результаты. Конечно, и в этих областях ИИ допускает неточности и ошибки. Одновременно с этим возрастает способность навязывать ту или иную точку зрения, влияющую на исход рассмотрения дела.

Практические все интеллектуальные системы во многих странах мира, где они внедряются, выполняют консультативные функции, активно участвуют на досудебной стадии, осуществляют оповещение, обобщают значительные объемы данных и др.²⁶⁰ Важно отметить, что вся совокупность выполняемых функций порождает комплекс взаимосвязанных операций, в процессе осуществления которых участники процессуальных правоотношений, с одной стороны, все более погружаются в виртуальную реальность, а с другой — в некотором роде вытесняются из сферы самостоятельного принятия решений. В этом состоит особенность экосистем, где бы они ни внедрялись. В определенных ситуациях они могут начать управлять процессом коммуникации, подчиняя человека действиям алгоритмов²⁶¹.

В то же время эти системы частично находятся вне правового поля²⁶², что делает их использование не вполне легальным и предсказуемым. То есть процессы внедрения опережают процессы осознания и принятия решений в правотворческой сфере. Кроме того, «логика мышления» ИИ далеко не всегда понятна для правоприменителя²⁶³, поскольку программное обеспечение может являться коммерческим секретом или попросту быть непонятным для неспециалиста. При всех впечатляющих результатах внедрения систем ИИ в процесс осуществления правосудия человечество пока еще имеет дело в основном с так называемым «слабым ИИ»²⁶⁴. Ожидаемый «сильный ИИ», элементы которого проявляются в воспроизведении процедуры оценки доказательств и вынесения решений, как ожидается, сделает электронного судью более автономным, креативным, универсальным и даже обладающим «самосознанием».

В России на уровне подзаконных актов дано юридическое определение искусственного интеллекта, которое включает такие характеристики, как способность имитировать когнитивные функции человека, самообучение и возможность решать нестандартные задачи с достижением результатов, сопоставимых с человеческими способностями²⁶⁵. Планы по его внедрению порождают множество дискуссий в отечественной юридической науке и за рубежом, что свидетельствует об осознании в научном сообществе серьезности проблем воздействия современных технологий на традиционные социальные институты и, в частности, правосудие. Появляются ограничения и запреты применения ИИ в судопроизводстве. В Канаде устанавливается приоритет традиционных юридических услуг, обязательность соответствующей пометки на документах, подготовленных ИИ, обязательность проверки таких документов человеком, запрет автоматизированных инструментов принятия решений²⁶⁶. От себя отметим, что ни одно из достоинств систем ИИ не может рассматриваться как бесспорное.

Таким образом, электронное правосудия является элементом более широких процессов по цифровизации всех сфер общественной жизни и государственного управления. В наибольшей степени оно соответствует моделям управления обществом при помощи электронных платформ или экосистем. Эта модель предполагает широкое внедрение ИИ в сферу государственного управления, в том числе и правосудия. Это влечет повышение уровня автоматизации судопроизводства и смежных областей процессуальной деятельности. Процессы автоматизации судебной деятельности не одинаковы в различных странах. Значительная часть исследователей лидером по внедрению считает Китай, однако наиболее известные передовые разработки в области ИИ принадлежат компаниям США. В основном речь идет о чат-ботах, способных генерировать судебные решения без помощи человека. Наряду с ними находят применение и другие электронные сервисы, выполняющие более узкие задачи. В процессе совершенствования ИИ ожидается переход от «слабой» к «сильной» модели, которая будет способна воспроизводить когнитивные функции человека, что повысит диапазон и нестандартность решений, генерируемых ИИ. В перспективе это означает увеличение автономности ИИ в сфере осуществления правосудия. За этим процессом усматривается тенденция к дегуманизации судопроизводства, вероятность вытеснения человека за пределы одной из важнейших сфер приложения его потенциала — области принятия решений.

Литература

1. Брянцева О. В. Солдаткина О. Л. Сравнительный анализ зарубежных систем электронного правосудия Вестник Поволжского института управления. 2019. Т. 19. № 6. С. 36—47.

2. Брянцева О. В., Солдаткина О. Л. Электронное правосудие в России: проблемы и пути решения // Вестник университета им. О. Е. Кутафина (МГЮА). 2019. № 12 (64). С. 97—104. DOI: 10.17803/2311-5998.2019.64.12.097-104

3. Гаврилов Е. О. Перспективы развития государства в XXI веке. Вестник Кемеровского государственного университета. Серия: Гуманитарные и общественные науки. 2023. Т. 7. № 1. С. 37—45. URL: https://doi.org/10.21603/2542-1840-2023-7-1-37-45.

4. Гаврилов Е. О. Экосистема современного общества как новая среда организации системы социальных связей // Социальные коммуникации: философские, политические, культурно-исторические измерения: сборник статей II Всероссийской научно-практической конференции с международным участием. Кемерово: Кемеровский государственный университет, 2021. С. 13—19.

5. Губайдуллина Э. Х., Барабошкина А. А. Искусственный интеллект в судебной деятельности // Юридическая наука. 2024. № 2. С. 121—123.

6. Какохо Т. Г. Правовые основы «сервисного государства 2.0» в Российской Федерации // Электронный научный журнал «Наука. Общество. Государство». 2023. Т. 11. № 2. С. 53—64. DOI: 10.21685/2307-9525-2023-11-2-6.

7. Коданева С. И. Цифровое правительство: государство как платформа. Социальные и гуманитарные науки. // Отечественная и зарубежная

8. Литература. Серия 4 «Государство и право». 2022. № 3. С. 8—20. URL: https://doi.org/10.31249/rgpravo/2022.03.01.

9. Купчина Е. В. Применение технологии искусственного интеллекта в системе гражданского судопроизводства США // Legal Concept = Правовая парадигма. 2021. Т. 20. № 4. С. 63—71. DOI: https://doi.Org/10.15688/lc.jvolsu.2021.4.8.

10. Ловцов Д. А., Ниесов В. А. Системная модернизация «цифрового» судопроизводства // Государство и право в новой информационной реальности. 2018. Сборник научных трудов РАН. ИНИОН. Центр социал. науч.-информ. исслед. Отд. правоведения; Рос. гос. ун-т правосудия. Каф. информационного права, информатики и математики; отв. ред. Е. В. Алферова, Д. А. Ловцов. Серия «Правоведение». М.: Институт научной информации по общественным наукам РАН. С. 67—81.

11. Незнамов А. В., Незнамов А. В. Использование искусственного интеллекта в судопроизводстве: первый опыт и первые выводы // Российское право: образование, практика, наука. 2020. № 3 (117). С. 32—39. DOI: 10.34076/2410-2709-2020-32-39.

12. Новикова К. С. Искусственный интеллект как элемент электронного правосудия: смарт-решение и электронные весы правосудия // Образование и право. 2020. № 3. С. 240—244. DOI: 10.24411/2076-1503-2020-10340.

13. Пастухов П. С. Цифровые платформы как основа электронного документооборота в уголовном судопроизводстве // Пермский юридический альманах. 2023. Вып. 6. С. 521—540.

14. Степанов О. А., Басангов Д. А. О перспективах влияния искусственного интеллекта на судопроизводство // Вестник Томского государственного университета. 2022. № 475. С. 229—237. DOI: 10.17223/15617793/475/28.

15. Стребкова Е. Г. Судебная защита прав и свобод в эпоху Индустрии 4.0 // Вестник Саратовской государственной юридической академии. 2021. № 4 (141). С. 25—33.

16. Трезубов Е. С. Цифровые технологии в альтернативных способах разрешения споров // Право цифровой среды: монография / под. ред. Т. П. Подшивалова, Е. В. Титовой, Е. А. Громовой. М.: Проспект, 2022. С. 664—672.

17. Федорович В. Ю., Химичева О. В., Андреев А. В. Внедрение технологий информатизации и искусственного интеллекта как перспективные направления развития современного уголовного судопроизводства // Вестник Московского университета МВД России. 2021. № 2. С. 205—210. DOI: 10.24412/2073-0454-2021-2-205-210.

18. Хорошко И. В. Зарубежный опыт электронной формы гражданского судопроизводства на примере Республики Сингапур и Китайской Народной Республики: история возникновения и современное состояние // Человек: преступление и наказание. 2022. Т. 30 (1—4). № 2. С. 183—187. DOI: 10.33463/2687-1238.2022.30(1-4).2.183-187.

19. Шершикова И. А. Робот-судья и отправление правосудия // Право цифровой среды: монография / под. ред. Т. П. Подшивалова, Е. В. Титовой, Е. А. Громовой. М.: Проспект, 2022. С. 607—609.

Сведения об авторах

Гаврилов Евгений Олегович — кандидат философских наук, доцент кафедры государственного и административного права Кемеровского государственного университета, доцент кафедры истории Кемеровского государственного медицинского университета, г. Кемерово; Российская Федерация.

E-mail: gavrilich@yandex.ru.

Зарубина Екатерина Дмитриевна — магистрант Юридического института Кемеровского государственного университета, г. Кемерово, Российская Федерация.

E-mail: katyusha_zarubina@inbox.ru.

Information about the authors

Gavrilov Evgeny Olegovich — PhD. (philos), associate professor of the department of state and administrative law of the Kemerovo State University, associate professor of the department of history of the Kemerovo State Medical University, Kemerovo, Russian Federation.

Zarubina Ekaterina Dmitrievna — master’s student of the Law Institute of the Kemerovo State University (Law Institute), Kemerovo, Russian Federation.

Методы административно-правового регулирования выбросов парниковых газов

Гершинкова Д. А.

Аннотация. В статье на примере Федеральных законов «Об ограничении выбросов парниковых газов» и «О проведении эксперимента по ограничению выбросов парниковых газов в отдельных субъектах Российской Федерации» (Сахалинский эксперимент), а также иных нормативно-правовых актов в сфере углеродного регулирования изучены применяемые методы административно-правового регулирования выбросов парниковых газов. Отмечается, что произошедшие на рубеже XX—XXI вв. изменения в государственном устройстве и преобразования в сфере государственного управления в России привели к «гуманизации» государственного регулирования. В настоящее время метод административного права сочетает в себе запреты, предписания и дозволения, что также проявляется и в формируемом углеродном регулировании в России.

Сочетание императивных и диспозитивных норм, а также увеличение диспозитивных методов в общем балансе правового регулирования в области устойчивого развития в последние годы является общей тенденцией в мире (63% от общего количества норм в 2022 г.). Но продолжающийся рост выбросов парниковых газов, по мнению ряда ученых, свидетельствует о недостатках императивных норм.

Автором на основе анализа правовых основ углеродного регулирования в России делается вывод о том, что императивные нормы углеродного следа являются во многих случаях незавершенными, то есть не предусматривают санкций за их нарушение либо контроля их соблюдения, что может снижать их эффективность.

Ключевые слова: методы правового регулирования, императивные и диспозитивные нормы, квотирование выбросов парниковых газов, Сахалинский эксперимент, углеродная нейтральность.

Methods of administrative and legal regulation of greenhouse gas emissions

Gershinkova D. A.

Abstract. On the example of the Federal Law “On Limiting Greenhouse Gas Emissions” and “On conducting an experiment to limit greenhouse gas emissions certain subjects of the Russian Federation” (Sakhalin experiment), as well as on legal acts of carbon regulation, the author has conducted the analysis of applied methods of administrative and legal regulation. It is noted that the changes in the state structure and transformations in the sphere of public administration in Russia that took place at the turn of the XX—XXI century led to “humanization” of state regulation as such. At the present stage administrative law method combines prohibitions, regulations and permits. This is also the case in the emerging carbon regulation in Russia.

The combination of imperative and dispositive norms, as well as an increase in dispositive methods in the overall balance of legal regulation in the field of sustainable development in recent years has been a general trend in the world (63% of the total number of norms in 2022). But the continued increase in greenhouse gas emissions, according to a number of scientists, indicates the shortcomings of mandatory norms.

Based on an analysis of the legal basis for carbon regulation in Russia, the author concludes that mandatory carbon footprint standards are in many cases incomplete, i.e. they do not provide for sanctions for their violation or control over their compliance, which may reduce their effectiveness.

Keywords: methods of legal regulation, imperative and dispositive norms, quotas for greenhouse gas emissions, Sakhalin experiment, carbon neutrality.

Изменение климата является одной из признанных мировых проблем, для решения которой в 1992 г. была принята Рамочная конвенция ООН об изменении климата (РКИК ООН), заложившая основу международного сотрудничества, а в 2015 г. — Парижское соглашение по климату, конкретизирующее цель этого сотрудничества — ограничение повышения глобальной температуры в пределах 2 °C от доиндустриального уровня и сбалансированности между антропогенными выбросами и поглощениями парниковых газов во второй половине XXI в., то есть углеродной нейтральности²⁶⁷. Достижение углеродной нейтральности до 2060 г. зафиксировано и в обновленной в 2023 г. Климатической доктрине РФ²⁶⁸.

Ни РКИК ООН, ни Парижское соглашение не предопределяют методы государственного регулирования выбросов парниковых газов (углеродного регулирования). В РКИК ООН лишь отмечается, что проводимые странами «политика и меры должны учитывать различные социально-экономические условия, быть всеобъемлющими, охватывать все соответствующие источники, поглотители и накопители парниковых газов и меры по адаптации и включать все экономические сектора», должны быть интегрированы с национальными программами развития (ст. 3 РКИК ООН).

Более 2200 нормативных актов были приняты в различных странах мира в сфере углеродного регулирования²⁶⁹. В России это Федеральный закон «Об ограничении выбросов парниковых газов» 2021 г.²⁷⁰ (Закон № 296-ФЗ) и Федеральный закон «О проведении эксперимента по ограничению выбросов парниковых газов в отдельных субъектах Российской Федерации» 2022 г.²⁷¹ (Закон № 34-ФЗ), которые впервые установили обязательства хозяйствующим субъектам (регулируемым организациям) представлять углеродную отчетность, а в рамках эксперимента в Сахалинской области — соблюдать квоты на выбросы парниковых газов. Таким образом, формируется новая сфера административно-правового регулирования, связанная с сокращением выбросов парниковых газов. Рассмотрим применяемые в данной сфере методы правового регулирования.

Согласно теории права, под методом правового регулирования понимают приемы, способы и средства воздействия на общественные отношения для достижения цели правового регулирования²⁷². Целью правового регулирования в сфере выбросов парниковых газов является их сокращение.

Административно-правовое регулирование, основанное на неравенстве сторон (одной из сторон является орган государственной власти), характеризуется применением правовых средств распорядительного типа, то есть предписывающих (императивных) норм, устанавливаемых в одностороннем порядке (согласие второй стороны не требуется)²⁷³. Однако, по мнению многих исследователей, политические и экономические преобразования в России в конце XX в. изменили эту концепцию. Произошла «гуманизация всех институтов государства и общества»²⁷⁴, переориентация на «возможности для осуществления прав и свобод человека для достижения общественного блага»²⁷⁵. В постсоветское время появились новые, не свойственные в прошлом для административного права способы воздействия на общественные отношения, а именно договоры, рекомендации²⁷⁶. Считая такие изменения положительными, Ю. А. Тихомиров отмечает, что комплексный подход, заимствование методов регулирования «партнерских» отраслей, включая использование договорного метода в административном праве, повышает эффективность публично-правового регулирования в целом²⁷⁷. В настоящее время метод административного права гармонично сочетает запреты, предписания и дозволения²⁷⁸.

Сочетание императивных и диспозитивных норм, а также увеличение диспозитивных методов в общем балансе правового регулирования в области устойчивого развития в последние годы является общей тенденцией в мире. Нормы-дозволения даже стали преобладать: 63% от общего количества норм в 2022 г., тогда как до 2015 г. этот показатель был на уровне 48%²⁷⁹. Диспозитивные нормы проявили свою эффективность в снижении себестоимости продукции и продвижении энергосберегающих технологий²⁸⁰. Но, с другой стороны, продолжающийся рост глобальной температуры на фоне роста концентрации парниковых газов в атмосфере рядом ученых связывается с недостатком императивных норм («провалом административного законодательства»)²⁸¹.

Углеродное регулирование в России также сочетает в себе императивные и диспозитивные нормы. Примером императивной нормы является требование о предоставлении углеродной отчетности регулируемыми организациями, установленное Законом № 296-ФЗ. Введенная в 2023 г. административная ответственность с 1 июля 2025 г. — штраф за непредставление или несвоевременное представление отчета о выбросах парниковых газов либо представление в указанном отчете заведомо недостоверной информации²⁸² — делает данную императивную норму логически завершенной, то есть имеется гипотеза, диспозиция и санкция.

Однако это правило соблюдается не во всех случаях. Так, не определена ответственность за непредоставление верифицированной отчетности региональными регулируемыми организациями в рамках правового эксперимента в Сахалинской области. Согласно ст. 8 Закона № 34-ФЗ, превышение регулируемой организацией установленной квоты влечет обязанность по внесению платы за превышение квоты. Проблема заключается в том, что несвоевременное или неполное внесение данной платы не рассматривается законодателем в качестве административного правонарушения: к нарушителю применяется только компенсационная мера финансового характера в виде уплаты пеней в размере одной трехсотой ключевой ставки Банка России за каждый день просрочки. Здесь уместно упомянуть классический в таких случаях подход, применяемый в налоговом законодательстве, где к неплательщику применяются как компенсационные меры по учетной ставке Банка России, так и достаточно ощутимые административные штрафы. Такой подход применен и в Европейской системе торговли выбросами парниковых газов — нарушитель из числа регулируемых организаций платит штраф в размере 100 евро за каждую непокрытую разрешением на выбросы тонну СО2-экв. наряду с обязательством купить квоты на выбросы²⁸³.

Имеются примеры незавершенных императивных норм, связанных с ограничением выбросов парниковых газов и за рамками законов № 296-ФЗ и № 34-ФЗ. Так, не установлена административная ответственность за нарушение установленного еще в 2019 г. требования юридическим лицам и индивидуальным предпринимателям, осуществляющим деятельность в топливно-энергетической сфере, представлять в обязательном порядке информацию о выбросах парниковых газов для включения в государственную информационную систему топливно-энергетического комплекса (ГИС ТЭК)²⁸⁴. Приказом Минприроды России от 12 августа 2022 г. № 532 определено, что в форме заявки при постановке на государственный учет объектов, оказывающих негативное воздействие на окружающую среду, необходимо указывать массу выбросов парниковых газов, являющихся одновременно загрязняющими или озоноразрушающими веществами, в пересчете на углекислый газ (СО2-экв.). Однако ответственность за нарушение установленного требования не установлена. В обоих случаях также отсутствует процедура проверки предоставленных сведений. Приведенные примеры свидетельствуют о том, что многие императивные нормы углеродного регулирования являются незавершенными, не предусматривают контроля их соблюдения и (или) ответственности за их нарушение.

Примерами диспозитивных норм — норм-дозволений в углеродном регулировании являются:

1) предоставление углеродной отчетности юридическими лицами и индивидуальными предпринимателями, не соответствующими критериям регулируемых организаций: «Юридические лица и индивидуальные предприниматели, не относящиеся к регулируемым организациям, вправе представлять отчеты о выбросах парниковых газов…» (ст. 7 Закона № 296-ФЗ);

2) реализация климатических проектов: «юридические лица, индивидуальные предприниматели или физические лица вправе реализовывать климатические проекты» (ст. 9 Закона № 296-ФЗ);

3) предоставление помощи региональным регулируемым организациям (ст. 12 Закона № 34-ФЗ): «органы государственной власти субъекта Российской Федерации могут осуществлять стимулирование деятельности региональных регулируемых организаций, направленной на сокращение выбросов парниковых газов, увеличение их поглощения, а также на внедрение наилучших доступных технологий», «высший орган исполнительной власти субъекта Российской Федерации — участника эксперимента вправе устанавливать иные меры поддержки в форме предоставления субсидий, связанных с возмещением затрат на производство товаров, выполнение работ, оказание услуг, для достижения участником эксперимента углеродной нейтральности».

Метод запрета не получил широкого применения в качестве метода регулирования выбросов парниковых газов. Несколько запретительных норм, косвенно приводящих к сокращению выбросов парниковых газов, были установлены законом об энергосбережении и о повышении энергетической эффективности 2009 г.²⁸⁵: запрет на оборот электрических ламп накаливания мощностью 100 ватт и более и на ввод в эксплуатацию зданий, строений, сооружений, не соответствующих требованиям энергетической эффективности и неоснащенных приборами учета используемых энергетических ресурсов.

Таким образом, можно сделать вывод о том, что применяемые нормы углеродного регулирования в России образуют две группы: связанные с императивными методами (запретами и предписаниями) и диспозитивными методами (дозволениями) правового регулирования. Но при этом императивные нормы во многих случаях не предусматривают контроля выполнения и санкций за нарушение, что может снижать их эффективность.

Литература

1. Административное право Российской Федерации: учебник / А. П. Алехин, А. А. Кармолицкий, Ю. М. Козлов. М.: Зерцало-М, 2001. 592 с.

2. Алексеев С. С. Право: азбука — теория — философия: опыт комплексного исследования. М.: Статут, 1999. 709 с.

3. Бахрак Д. Н. Административное право: учебник. М.: Норма, 2008. 816 с.

4. Большая советская энциклопедия. Т. 48. М.: Большая советская энциклопедия, 1957.

5. Куракин А. В. Еще раз о методе административного права // Полицейская и следственная деятельность. 2023. № 1. С. 10—19. DOI: 10.25136/2409-7810.2023.1.39574.

6. Попов Л. Л. Развитие теории административного права в современных условиях // Административное право и процесс. 2020. № 7. С. 20—24. DOI: 10.18572/2071-1166-2020-7-20-24.

7. Попов Л. Л., Мигачев Ю. И. Административное право Российской Федерации: учебник. М.: РГ-Прогресс, 2019. 544 с.

8. Старилов Ю. А. О современной теории административного права России, гранях творчества и личности (размышления в преддверии 90-летнего юбилея профессора Василия Михайловича Манохина) // Административное право и процесс. 2013 № 11. С. 9—35.

9. Тихомиров Ю. А. Публично-правовое регулирование: динамика сфер и методов // Журнал российского права. 2001. № 5 (53). С. 3—12.

10. Climate Change is the Most Important Issue in Administrative Law, by Kathryn E. Kovacs // Yale Journal on Regulation (yalejreg.com). URL: https://www.yalejreg.com/nc/climate-change-is-the-most-important-issue-in-administrative-law-by-kathryn-e-kovacs/ (дата обращения: 21.05.2024).

11. Guo X., Fu L., Sun X. Can Environmental Regulations Promote Greenhouse Gas Abatement in OECD Countries? Command-and-Control vs. Market-Based Policies. Sustainability 2021, 13, 6913. URL: https://doi.org/ 10.3390/su13126913. Р. 4.

12. Jonathan H. Adler. The Legal and Administrative Risks of Climate Regulation. URL: https://www.law.nyu.edu/sites/default/files/The%20Legal%20and%20Administrative%20Risks%20of%20Climate%20Regulation.pdf (дата обращения: 21.05.2024).

Сведения об авторе

Гершинкова Динара Александровна — соискатель Юридического факультета Омского государственного университета им. Ф. М. Достоевского, г. Омск, Российская Федерация.

E-mail: gdinara@list.ru.

Information about the author

Gershinkova Dinara A. — applicant of the Faculty of Law of Omsk State University named after F. M. Dostoevsky, Omsk, Russian Federation.

Институт права граждан на обращения: от злоупотребления правом до нарушения прав

Казанцева О. Л.

Аннотация. Статья посвящена исследованию института права граждан на обращения в органы государственной власти и органы местного самоуправления. Данное право закрепляется в Конституции РФ и находится в тесном взаимодействии с иными правами, содержащимися в гл. 2 Основного закона. Право на обращение служит реализации других прав граждан, а потому порядок его обеспечения должен быть четкий и понятный. По работе органов публичной власти с обращениями дается оценка их работы, эффективности взаимодействия с населением, что в целом влияет на авторитет органов власти в глазах граждан. Анализ действующего законодательства, практики его применения, правовых позиций Конституционного Суда РФ позволяет сделать вывод о несовершенстве действующего законодательства в этой сфере, а также имеющихся проблемах в рассмотрении обращений граждан. К таковым проблемам можно отнести сложности рассмотрения повторных обращений, низкое качество ответов органов публичной власти на обращения граждан (отписки), злоупотребление правом на обращения. Автором отмечается важность исследуемых вопросов, необходимость повышения эффективности взаимодействия человека и органов власти и предлагаются меры по совершенствованию института обращений граждан.

Ключевые слова: обращения граждан, право на обращение, злоупотребление правом, правовое регулирование.

Institute of the right of citizens to appeal: from abuse of rights to violation of rights

Kazantseva O. L.

Abstract. The article is devoted to the study of the institute of the right of citizens to appeal to public authorities and local self-government bodies. This right is enshrined in the Constitution of the Russian Federation and is in close cooperation with other rights contained in Chapter 2 of the Basic Law. The right to appeal serves the realization of other citizens’ rights, and therefore the procedure for ensuring it must be clear and understandable. According to the work of public authorities with appeals, an assessment of their work and the effectiveness of interaction with the population is given, which generally affects the authority of authorities in the eyes of citizens. An analysis of the current legislation, the practice of its application, and the legal positions of the Constitutional Court of the Russian Federation allows us to conclude that the current legislation in this area is imperfect, as well as the existing problems in considering citizens’ appeals. Such problems include the difficulty of reviewing repeated appeals, the poor quality of responses from public authorities to citizens’ appeals (unsubscriptions), and abuse of the right to appeal. The author notes the importance of the issues under study, the need to improve the effectiveness of human interaction and government authorities, and suggests measures to improve the institution of citizens’ appeals.

Keywords: citizens’ appeals, right to appeal, abuse of rights, legal regulation.

Право граждан на обращение в органы публичной власти — это конституционное право, закрепленное в ст. 33 Основного закона российского государства и получившее развитие в Федеральном законе от 2 мая 2006 г. №59-ФЗ «О порядке рассмотрения обращений граждан Российской Федерации» (далее — Федеральный закон № 59).

Федеральный закон № 59 устанавливает право граждан на личные и коллективные обращения, включая обращения объединений граждан и юридических лиц, в государственные органы, органы местного самоуправления, государственные и муниципальные учреждения, а также иные организации, выполняющие общественно значимые функции, и их должностным лицам.

«Право на обращение — естественное право общения гражданина с государством в лице его органов и организаций, возможность осознавать себя юридическим звеном правовой среды, в то же время это выражение обратной связи, которая раскрывает оценку государственной деятельности, потенциал гражданина совершенствовать существующую систему»²⁸⁶.

Обращение в виде предложения, заявления или жалобы может направляться в письменной, устной или в форме электронного документа²⁸⁷.

Взаимодействие органов власти с населением осуществляется преимущественно посредством обращений. Это самая распространенная и зарекомендовавшая себя временем форма сотрудничества. Однако в ее реализации имеются некоторые сложности.

Эффективность данной процедуры обуславливает состояние демократии в государстве.

Обращает на себя внимание не всегда ответственное отношение органов власти к подготовке ответов на обращения граждан, нарушение сроков и порядка их рассмотрения.

В практике встречаются случаи, когда граждане вполне обоснованно не удовлетворены полученными от органов публичной власти ответами, которые даются не по существу обращения и являются по своей сути отпиской, не разрешая поставленную в обращении проблему.

КоАП РФ в ст. 5.59 предусмотрел административную ответственность за нарушение установленного законодательством РФ порядка рассмотрения обращений в виде административного штрафа, однако это не сняло актуальности рассматриваемой проблемы.

Наказания по названной статье назначаются, как правило, за нарушение сроков рассмотрения обращений или за уклонение от дачи ответа на обращения. Суть и полнота ответа на обращение не анализируются, что снижает возможность привлечения к ответственности должностных лиц за отписки.

Однако бывают и злоупотребления правом, когда граждане безосновательно обращаются в органы власти, рассчитывая на положительный исход разрешения своего вопроса, несмотря на ранее уже полученные ответы, пытаются навредить другим лицам. Это дестабилизирует работу органов власти, снижает продуктивность, отвлекает от решения приоритетных и важных задач²⁸⁸.

Осуществление гражданами права на обращение не должно нарушать права и свободы других лиц. Согласно п. 2 ст. 16 Федерального закона № 59, если гражданин указал в обращении заведомо ложные сведения, расходы, понесенные в связи с рассмотрением обращения государственным органом, органом местного самоуправления или должностным лицом, могут быть взысканы с данного гражданина по решению суда.

Кроме того, за умышленное сообщение в обращении информации, не соответствующей действительности, предусматривается уголовная ответственность. Так, ст. 306 УК РФ устанавливает уголовную ответственность за заведомо ложный донос о совершении преступления. Виновное лицо может понести наказание вплоть до лишения свободы на срок до трех лет.

Законодатель постарался предотвратить ситуации злоупотребления правом на обращения и предусмотрел в п. 5 ст. 11 Федерального закона № 59 возможность прекращения переписки с заявителем при условии, что обращение подано в письменной форме, в нем содержится вопрос, на который ему неоднократно давались письменные ответы по существу в связи с ранее направляемыми обращениями, в обращении не приводятся новые доводы или обстоятельства, обращение и ранее направляемые обращения направлялись в один и тот же государственный орган, орган местного самоуправления или одному и тому же должностному лицу.

Следует отметить, что п. 5 ст. 11 Федерального закона № 59 вызывал и продолжает вызывать ряд вопросов на практике, и даже его конституционность была предметом рассмотрения Конституционного Суда РФ²⁸⁹.

Конституционный Суд РФ не усмотрел оснований для признания п. 5 ст. 11 Федерального закона № 59 неконституционным и обосновал, что эта норма направлена на предотвращение злоупотребления гражданами правом обращаться в государственные органы и органы местного самоуправления путем многократного направления обращений, совпадающих по своему предмету и основаниям. Также Конституционный Суд РФ указал, что в случае принятия компетентным органом или должностным лицом незаконного, по мнению гражданина, решения о прекращении с ним переписки, данное решение, а также последующее бездействие органа или лица при направлении гражданином аналогичных обращений могут быть обжалованы в суд в соответствии с законодательством РФ (п. 4 ст. 5 Федерального закона № 59).

Таким образом, если обращение в органы власти не имело под собой никаких оснований и продиктовано не намерением исполнить свой гражданский долг или защитить права и охраняемые законом интересы, а исключительно намерением причинить вред другому лицу, то имело место злоупотребление правом (п. 1 и 2 ст. 10 ГК РФ).

Предметом рассмотрения Конституционного Суда РФ стала конституционность обращения юридических лиц в органы власти и органы местного самоуправления. В постановлении Конституционного Суда РФ от 18 июля 2012 г. № 19-П г. Санкт-Петербург «По делу о проверке конституционности части 1 статьи 1, части 1 статьи 2 и статьи 3 Федерального закона “О порядке рассмотрения обращений граждан Российской Федерации” в связи с запросом Законодательного Собрания Ростовской области» признано, что «право на обращение граждан в государственные органы и органы местного самоуправления обеспечивается законодательно и может быть ограничено лишь на основе федерального закона в целях защиты основ конституционного строя. При этом субъекты Российской Федерации не могут занижать уровень установленных федеральным законом гарантий. По смыслу рассмотренных норм юридические лица не являются субъектами права на обращение в органы публичной власти»²⁹⁰.

Однако конституционное право человека и гражданина может распространяться и на юридических лиц в той степени, в какой это право по своей природе может быть к ним применимо. В этой связи Конституционный Суд РФ отметил, что «право объединений граждан, в том числе юридических лиц, обращаться в органы публичной власти производно от конституционно установленного права граждан направлять индивидуальные и коллективные обращения в государственные органы и органы местного самоуправления. Соответственно, объединениям граждан — поскольку они не только способствуют осуществлению и защите прав и свобод граждан, но и в отдельных случаях сами являются формой их реализации — эти права и свободы, в том числе право на обращение в государственные органы и органы местного самоуправления, должны быть гарантированы. Отказ в признании юридических лиц как объединений граждан субъектами конституционного права на обращение, исходя из его предназначения как обеспечивающего осуществление других прав и свобод, свидетельствует о нарушении вытекающего из статей 19 (часть 1) и 55 (часть 3) Конституции РФ принципа равенства и справедливости»²⁹¹.

Интересной представляется правовая позиция, выраженная в определении от 22 декабря 2015 г. № 2906-О «По жалобе некоммерческой организации Ассоциация сельских муниципальных образований и городских поселений на нарушение конституционных прав и свобод частью 2 статьи 6 Федерального закона “О порядке рассмотрения обращений граждан Российской Федерации”»²⁹². Некоммерческая организация «Ассоциация сельских муниципальных образований и городских поселений» обратилась в Управление Министерства юстиции РФ по Челябинской области с просьбой предоставить документы, послужившие основанием для проведения в отношении нее внеплановой выездной проверки, однако получила только копию требования прокуратуры Челябинской области, в предоставлении же копии обращения гражданина в прокуратуру Челябинской области, явившегося поводом для проверки, было отказано со ссылкой на то, что обращение содержит персональные данные, которые не могут быть разглашены без согласия гражданина. Некоммерческая организация посчитала отказ в предоставлении всех материалов, послуживших основанием для проведения проверки, незаконным.

Закрепляя право граждан РФ обращаться лично, а также направлять индивидуальные и коллективные обращения в государственные органы и органы местного самоуправления и запрещая сбор, хранение, использование и распространение информации о частной жизни лица без его согласия (ч. 1 ст. 24, ст. 33), Конституция РФ исходит из того, что осуществление данных прав не должно нарушать права и свободы других лиц (ч. 3 ст. 17), должно быть согласовано федеральным законодателем с правом каждого на ознакомление с документами и материалами, непосредственно затрагивающими его права и свободы (ч. 2 ст. 24), а также правом на государственную, в том числе судебную, защиту прав и свобод (ч. 1 ст. 45, ч. 1 ст. 46).

Из п. 4.2 ст. 32 Федерального закона «О некоммерческих организациях»²⁹³ следует, что само по себе обращение гражданина, в котором указывается на нарушение некоммерческой организацией требований законодательства, не признается основанием для проведения внеплановой проверки некоммерческой организации. Основанием для ее проведения является требование прокурора о проведении внеплановой проверки в рамках надзора за исполнением законов по поступившим в органы прокуратуры материалам и обращениям. Данный механизм исключает возможность проведения внеплановой проверки некоммерческой организации на основании необоснованных обращений.

В соответствии с п. 2 ст. 21 Федерального закона «О защите прав юридических лиц и индивидуальных предпринимателей при осуществлении государственного контроля (надзора) и муниципального контроля»²⁹⁴ руководитель юридического лица при проведении проверки имеет право получать от органа государственного контроля (надзора), органа муниципального контроля, их должностных лиц информацию, которая относится к предмету проверки и предоставление которой предусмотрено данным Федеральным законом. Следовательно, у должностного лица органа государственного контроля (надзора), органа муниципального контроля при проведении проверки возникает обязанность предоставлять ему информацию и документы, относящиеся к предмету проверки (п. 6 ст. 18 данного Федерального закона).

Поскольку обращение гражданина послужило основанием для выдачи требования прокурора о проведении внеплановой проверки, то лицо (его представитель), в отношении которого осуществляется внеплановая проверка, вправе требовать для ознакомления все материалы, послужившие основанием для ее проведения, и рассчитывать на их получение при соблюдении ограничений, предусмотренных федеральным законом. Следовательно, у проверяемых лиц есть право знакомиться с данными, содержащимися в соответствующих обращениях, но только таким образом, который не позволил бы им идентифицировать подателя обращения, не дававшего согласие на распространение его персональных данных, а также получить доступ к указанным персональным данным в случае оспаривания в суде законности назначения внеплановой проверки.

Таким образом, следует соблюдать баланс в реализации конституционных прав граждан.

Еще одой проблемой выступает обращение на иностранном языке в органы власти. В соответствии с ч. 1 ст. 68 Конституции РФ государственным языком на всей территории нашего государства является русский язык.

Согласно п. 1 ч. 1 ст. 3 Федерального закона от 1 июня 2005 г. № 53-ФЗ «О государственном языке Российской Федерации» государственный язык РФ подлежит обязательному использованию в деятельности федеральных органов государственной власти, органов государственной власти субъектов РФ, иных государственных органов, органов местного самоуправления, организаций всех форм собственности, в том числе в деятельности по ведению делопроизводства. В п. 4 ст. 15 Закона РФ от 25 октября 1991 г. № 1807-1 «О языках народов Российской Федерации» гражданам РФ гарантировано право на обращение в государственные органы, организации, на предприятия и в учреждения РФ с предложениями, заявлениями, жалобами на государственном языке РФ, родном языке или любом другом языке народов РФ, которым они владеют.

При этом специализированный Федеральный закон № 59 не регламентирует рассмотрение обращений, направленных на иностранном языке и языке народов РФ, не закрепляет и прямой запрет на обращение в органы власти на иностранном языке.

Представляется важным внести соответствующие нормы, оговаривающие, что обращение подается в органы власти на русском языке.

На основании изложенного можно прийти к выводу от том, что Федеральный закон № 59 нуждается в дальнейшем совершенствовании.

Литература

1. Калинина С. В. Право граждан