Молодяков В. Э.

Россия и Германия: дух Рапалло (1919–1932)

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 94:327(47+57+430)"1919/1932"

ББК 63.3(2+4Гем)61-6

М75

Изображения на обложке: Г. В. Чичерин, до 1928 г. (wikimedia.org), Ульрих фон Брокдорф-Ранцау, 1928 г. (timelessmoon.getarchive.net), а также с ресурса Shutterstock.com

В оформлении макета использованы иллюстрации из собрания автора и с ресурса wikipedia.org

Автор:

Молодяков В. Э., кандидат исторических наук, доктор политических наук, профессор Университета Такусёку (Токио), автор более 40 книг.

Россия и Германия… Кажется, трудно найти страны, которые воевали бы друг с другом так ожесточенно – и на поле боя, и в книгах, и в фильмах. Между тем мало с каким другим народом, с какой другой культурой у русских было столько духовной близости, как с немцами. «Ни одна страна не стоит ближе к России, чем Германия, – писал выдающийся ученый-геополитик Карл Хаусхофер. – Только Германия способна понять русскую душу. Германия и Россия были друзьями много столетий. Их экономические структуры взаимно дополняют друг друга. Они должны идти вместе». На фоне многочисленных конфликтов забылись времена, когда Россию и Германию связывали нормальные, добрососедские отношения. Но позитивный опыт партнерства в ХХ веке у нас есть. Это 1920-е годы, оставшиеся в тени как предыдущего, так и последующего десятилетий, потому что годы без войны запоминаются хуже, чем военные.

УДК 94:327(47+57+430)"1919/1932"

ББК 63.3(2+4Гем)61-6

© Молодяков В. Э., 2025

© ООО «Проспект», 2025

Пролог. «С ДУШОЮ ПРЯМО ГЕТТИНГЕНСКОЙ…»

Россия и Германия… Кажется, трудно найти страны, которые воевали бы друг с другом так ожесточенно — и на поле боя, и в книгах, и в фильмах. «Русские прусских всегда бивали», — гордо говорил генералиссимус Суворов двести с лишним лет назад. Времена менялись, и счастье далеко не всегда оказывалось на нашей стороне. Но образ как будто намертво застыл в памяти — русские и немцы могут только сражаться.

Между тем мало с каким другим народом, с какой другой культурой у русских было столько духовной близости, как с немцами. Шиллера и Гете, Канта и Гегеля, Бетховена и Вагнера в России знали лучше и любили больше, чем где бы то ни было, кроме их родины. Германская наука и система образования всегда оставались для нас эталоном и примером для подражания — недаром пушкинский Ленский «из Германии туманной привез учености плоды». Русские сатирики, особенно в эпохи войн и конфликтов, немало позубоскалили над «герром профессором», но тот же Ленский — пожалуй, самый романтический персонаж русской литературы — вернулся домой «с душою прямо геттингенской», то есть восторженной и возвышенной. Геттинген был и остается одним из лучших университетов мира. Значит, между Наукой и Поэзией нет непреодолимой пропасти.

Россию и Германию трудно представить союзниками. На фоне многочисленных конфликтов забылись времена, когда наши страны связывали нормальные, добрососедские и партнерские отношения. Золотой век российско-германских отношений был в последней трети XIX столетия при Бисмарке и Вильгельме II, но после двух мировых войн он кажется слишком давней историей. Короткий период сотрудничества Советской России и Третьего рейха в 1939—1941 годах, от пакта Молотова — Риббентропа до вторжения вермахта на территорию СССР, остается слишком неоднозначной и болезненной темой. Но позитивный опыт партнерства в ХХ веке у наших стран есть.

Это 1920-е годы, оставшиеся в тени как предыдущего, так и последующего десятилетий. Годы без войны всегда запоминаются хуже, чем военные. Между тем именно двадцатые годы, период становления и укрепления советской власти в СССР и неустойчивой веймарской демократии в Германии¹, показали всю выгоду сотрудничества: в области политики и экономики, науки и техники, литературы и искусства. Казалось, что наследие Бисмарка переживает второе рождение, несмотря на идеологическую непримиримость и интриги Коминтерна, которые чуть не толкнули Германию в пучину новой революции в октябре-ноябре 1923 года.

«Ни одна страна не стоит ближе к России, чем Германия, — писал выдающийся ученый-геополитик Карл Хаусхофер. — Только Германия способна понять русскую душу. Германия и Россия были друзьями много столетий. Их экономические структуры взаимно дополняют друг друга. Они должны идти вместе». Так получалось не всегда. Но когда получалось, выигрывали обе стороны. «Не будет преувеличением сказать, что советско-германские отношения имели стержневой характер для европейской политики Страны Советов на протяжении почти всей первой четверти ее существования», — справедливо отметил историк И. Ф. Максимычев.

Символом эпохи стал договор, заключенный между нашими странами в итальянском городе Рапалло 16 апреля 1922 года. Выражение «дух Рапалло» стало настолько общеупотребительным, что не нуждалось в пояснениях. Не любивший большевиков, но считавшийся с ними веймарский министр иностранных дел Густав Штреземан клялся в верности «рапалльской политике». И даже Гитлер, задумавшись весной 1939 года о необходимости нормализовать отношения с нашей страной, которую до того истово проклинал по любому поводу, заявил о желании инициировать «новый рапалльский этап».

Рапалльский договор не открыл эру сотрудничества, но зафиксировал уже идущие процессы, по многим причинам остававшиеся в тайне. Перед лицом общего противника тайное стало явным.

Как и почему это произошло?

Глава первая. ТЮРЕМНЫЙ САЛОН КАРЛА РАДЕКА

К финалу Первой мировой войны Россия и Германия — непримиримые противники с ее первых дней — пришли примерно с одинаковым итогом.

Германии пришлось признать себя побежденной, хотя на ее территории не было ни одного вражеского солдата. Измотанная войной и блокадой, лишенная союзников (Австро-Венгерская и Оттоманская империи фактически прекратили свое существование), страна поверила обещаниям американского президента Вудро Вильсона, что ее ждет справедливый «мир без аннексий и контрибуций». В ноябре 1918 года она объявила о прекращении боевых действий, запросив перемирия. Под давлением генералов с одной стороны и социал-демократов с другой кайзер Вильгельм II, считавшийся символом прусского милитаризма, а потому объявленный главным злодеем и виновником войны, отрекся от престола и уехал в Голландию. Однако сразу же выяснилось, что официальные заверения «апостола мира» Вильсона более недействительны и что Германии придется сдаться на милость победителей.

Рассчитывать на милость ей не приходилось. Победившие союзники, собравшиеся в Париже, предложили ей такой «мир», что министр иностранных дел граф Ульрих Брокдорф-Ранцау (запомним это имя!) отказался подписывать его и подал в отставку. Разумеется, об условиях мира с побежденными никто не советовался. Под угрозой оккупации и продолжения блокады новое берлинское правительство, незадолго до того, в январе 1919 года, пережившее кровавый мятеж радикалов-спартакистов во главе с Карлом Либкнехтом и Розой Люксембург, было вынуждено согласиться на все предъявленные условия.

В Версальском мирном договоре, заключенном 28 июня 1919 года, содержится весь сценарий Второй мировой войны, по крайней мере ее европейской части. Неслучайно в середине 1930-х годов леди Асквит, вдова британского премьер-министра времен Первой мировой войны, на вопрос, где родился Гитлер, невозмутимо ответила: «В Версале».

В 1925 году в предисловии к первой и долгое время единственной полной публикации этого важнейшего исторического документа в нашей стране эксперт Народного комиссариата по иностранным делам (НКИД) Юрий Ключников, бывший глава внешнеполитического ведомства омского правительства адмирала Александра Колчака, ставший «сменовеховцем» и вернувшийся в красную Россию, писал: «Под напором множества центробежных сил арестантский халат Версальского мира, скроенный в угоду чисто временной комбинации международных сил, треснул по швам и то и дело лопается то в одном, то в другом месте. Версальский мир, стремившийся парализовать возможность будущих международных конфликтов, в действительности стал новым источником для этих конфликтов. Он завел мир буржуазных стран в страшный тупик, из которого рано или поздно будет, конечно, найден выход, но только отнюдь не версальскими путями».

Дальновидный Ключников оказался совершенно прав. И не он один — таких цитат не счесть, хотя в наши дни об этом вспоминают нечасто. Самую резкую оценку «миру» дал Владимир Ленин — вождь победившей в России большевистской революции. Именно победа большевиков стала причиной того, что наша страна не была представлена ни на мирной конференции, ни на параде в Париже 19 июля 1919 года, как будто не ее солдаты с завидной регулярностью спасали английских и французских союзников от разгрома в Европе.

Пересказывать историю русской революции 1917 года — Февральской и Октябрьской — нет необходимости. Напомню только о постоянном присутствии в ней «германского фактора». Охота на немецких «ведьм» в конце 1916 года, увенчавшаяся удалением от власти Бориса Штюрмера — русского премьера со слишком нерусской фамилией — и убийством царского фаворита Григория Распутина, была связана с тем, что союзники, опасаясь сепаратного мира между Петроградом и Берлином, считали обоих «проводниками германского влияния». Опасались напрасно: о возможности такого мира много написано в художественных произведениях и ничего в документах эпохи, но руку приложили. Февральская революция привела к власти Временное правительство кадетов (Партия народной свободы, или конституционные демократы) и октябристов (Союз 17 октября) — самые антигерманские политические силы России. Сменившие их социалисты (эсеры), меньшевики, «трудовики» уже не контролировали ситуацию ни в стране, ни на фронте и, пытаясь хоть как-то удержаться у руля, всеми силами цеплялись за поддержку союзников. Осенью 1917 года власть в России, по расхожему выражению того времени, «валялась на мостовой».

Подобрали ее большевики — самая радикальная политическая сила — во главе с Лениным. Они не скрывали, что первым их декретом будет Декрет о мире: Россия выйдет из войны. Противники — от бульварных журналистов до серьезных историков и политиков — называли большевистских лидеров германскими шпионами и периодически предъявляли общественности разнообразные компрометирующие документы. Несмотря на кажущуюся правдоподобность этих историй, все документы как назло оказались фальшивыми или недостоверными. Получение большевиками «золотого ключа» от немцев до прихода к власти так и не было доказано с должной убедительностью. Сотрудничество началось после большевистского переворота.

В. А. Серов. Выступление В. И. Ленина на II Всероссийском съезде Советов. Ноябрь 1917 года. 1955

Ленин сдержал свое слово, начав с Декрета о мире. Измученная войной Россия встретила его с восторгом. У многих восторг по поводу новой власти прошел очень быстро, но дело было сделано. В пограничном городе Брест-Литовск (нынешний Брест в Беларуси) начались мирные переговоры представителей Советской России и провозгласившей свою независимость Советской Украины с делегациями Германии и Австро-Венгрии, которые наконец-то почувствовали себя победителями.

Брестский мирный договор, заключенный 3 марта 1918 года, поразил всех тяжестью выдвинутых условий, предусматривавших не только обширную контрибуцию, но и передачу победителям значительной территории бывшей Российской империи. Версальский мир окажется еще более жестоким, но это будет почти через полтора года. В первые месяцы 1918 года большевистская партия стояла на грани раскола. Нарком по иностранным делам Лев Троцкий отказался подписывать договор и прервал переговоры. Левые коммунисты во главе с Николаем Бухариным и левые эсеры, входившие в Совет народных комиссаров (Совнарком), подумывали об отстранении «капитулянта» Ленина от власти и даже о его аресте. Но Владимир Ильич, честно назвав мир «похабным», настоял на его заключении. По его указанию в Брест-Литовск отправился заместитель Троцкого Георгий Чичерин, только что вернувшийся из эмиграции, — подписывать договор на предложенных условиях, без дальнейших попыток что-либо изменить.

Четырнадцатого марта 1918 года Чичерин разъяснял IV Чрезвычайному Всероссийскому съезду Советов: «Какое могло быть обсуждение в то время, когда наступление германских войск продолжалось в беззащитную страну и когда переговоры могли создать лишь фикцию, иллюзию соглашения, лишь иллюзию того, будто мы можем иметь какое-либо влияние на исход переговоров, как будто между народами России, Австрии и Германии происходит какое бы то ни было соглашение». Съезд согласился с предложением Ленина ратифицировать договор. Тридцатого мая Чичерин был назначен наркомом по иностранным делам вместо Троцкого.

Георгий Чичерин. 1920-е

Между Германией и РСФСР, как тогда называлась наша страна, были установлены дипломатические отношения. Двадцатого апреля в Берлин прибыл советский полпред² Адольф Иоффе и получил в свое распоряжение дом 7 на бульваре Унтер-ден-Линден (дословно «под липами») в центре города, остававшийся советским посольством до начала Великой Отечественной войны. Представлять Германскую империю в большевистскую столицу 23 апреля 1918 года приехал граф Вильгельм фон Мирбах. Приехал, как оказалось, ненадолго, но не знал этого. Посольство получило особняк в Денежном переулке (дом 5), неподалеку от Арбата. По соседству размещалась французская военная миссия: остававшиеся в Петрограде посольства союзных и нейтральных держав, не признавших новую власть, переехали в Вологду и готовились к эвакуации.

Выступая 4 июля 1918 года на V съезде Советов, Чичерин признал, что «положение Советской России, оказавшейся между двумя империалистическими коалициями, как между двух огней, является неслыханно тяжелым». Германский посол получил официальное приглашение на съезд, но не явился. Через два дня, 6 июля, левые эсеры Яков Блюмкин и Николай Андреев застрелили его прямо в здании посольства, надеясь спровоцировать «революционную войну». Мятеж левых эсеров, как известно, был сразу же подавлен, но большевистское руководство основательно испугалось возможной реакции Берлина. Поэтому в тот день в посольстве с извинениями и соболезнованиями побывали не только Чичерин и председатель Всероссийской чрезвычайной комиссии (ВЧК) Феликс Дзержинский, но также формальный глава советской власти — председатель Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК) Яков Свердлов и сам председатель Совета народных комиссаров Ульянов-Ленин. Среди визитеров оказался и Карл Радек, вооруженный огромным револьвером, который, по словам одного из очевидцев, размерами напоминал осадную мортиру.

В большевистских кругах Радек считался главным экспертом по германским делам. Что это был за человек? Революция вывела на свет божий множество экзотических персонажей, но Радек выделяется даже на их фоне. Когда-то это имя знал весь мир или, по крайней мере, все, кто регулярно читал газеты. На их страницах часто мелькали фотографии маленького человека с уродливым лицом, оттопыренными ушами, умными глазами, лохматой бородой (сбривавшейся на время нелегальных поездок за границу), в роговых очках, огромной кепке и с неизменной трубкой в зубах. Потом его дружно забыли, а в Советской России еще и прокляли. В наши дни историк В. Б. Румянцев дал ему очень точную характеристику: «Карл Радек явил собой пример классического революционера и идеального коммунистического журналиста. Он всю жизнь прожил без принципов, сносился с генштабом воюющей против России страны, потом заигрывал с Троцким, а затем сдавал троцкистов, отправляя их на смертную казнь. Изворотливый, шустрый, беспринципный — он так умел приспосабливаться к любой власти, что сталинскому режиму пришлось отказаться от публичного смертного приговора». Немецкая биография Радека, написанная Д. Меллером, называется «Революционер, интриган, дипломат»; американская, принадлежащая перу У. Лернера, — «Последний интернационалист».

Карл Радек. 1919

По-своему все эти определения верны. Напомню основные эпизоды авантюрной жизни Карла Бернгардовича Собельсона, как его звали на самом деле. Он родился в Галиции, на границе трех империй в австро-венгерском Лемберге (ныне украинский Львiв), в семье учителя-еврея. За участие в нелегальном кружке был исключен из гимназии, но, сдав экзамены экстерном, поступил на исторический факультет Краковского университета, который благополучно закончил. Позже учился в Берлине и Лейпциге. Говорил на многих языках, лучше всего на немецком, но на всех с галицийским акцентом. Смолоду связался с революционным подпольем, причем перепробовал все что можно: в 1902 году вступил в Польскую социалистическую партию, в 1903 году — в РСДРП, в 1904 году — в партию «Социал-демократия Королевства Польши и Литвы», входившую в РСДРП. В поисках заработка уехал в Швейцарию, затем в Германию, сделав себе имя как журналист и активист левого крыла социал-демократии. Беспокойный характер и острый язык нажили ему много врагов. С началом Первой мировой войны большинство германских и австрийских социалистов дружно поддержало свои правительства. Радек занял принципиально пацифистскую позицию и уклонился от призыва на военную службу, в результате чего ему пришлось эмигрировать в Швейцарию. Там он примкнул к интернационалистам циммервальдской ориентации (пораженцам) и сблизился с Лениным, Зиновьевым и Бухариным. В качестве заграничного представителя большевиков в Стокгольме (Временное правительство не пустило его в Россию) он вел переговоры с германскими властями о проезде «пломбированного вагона» с русскими социал-демократами и вместе с другим авантюристом Яковом Ганецким (Фюрстенбергом) пылко отрицал связи «интернационалистов» с германской разведкой. Сразу после захвата большевиками власти Радек приехал в Петроград, где как знаток европейских дел возглавил отдел внешних сношений ВЦИК и отдел Центральной Европы НКИД.

Известность Карлуше, как называли его товарищи по партии, принесло участие в брест-литовских переговорах, когда он вместе с Бухариным категорически выступил против мира на германских условиях. «Рабочий класс будет развращен вами же, потому что вы звали на бой и сразу же распустили по домам», — заявил он, требуя продолжения «революционной войны». В итоге возобладала линия Ленина-Чичерина: мир был подписан и ратифицирован, оппозиционерам пришлось смириться. Позже Чичерин назвал позицию Ленина в период Брестского мира «неподражаемым политическим реализмом». Следует признать, что он был прав. В августе 1918 года в Берлине Иоффе по указанию Ленина и Чичерина заключил с Германией дополнительные соглашения, которые нарком охарактеризовал как «дань, уплачиваемую нами за наше революционное законодательство, которое мы теперь можем свободно продолжать».

Пятого ноября 1918 года дипломатические отношения между РСФСР и Германией были разорваны после инцидента, случившегося несколькими днями ранее. На берлинском вокзале Фридрихштрассе носильщики — случайно или намеренно — уронили и разбили ящик с дипломатической почтой, предназначенной Иоффе, откуда посыпались листовки и брошюры на немецком языке, призывавшие к революции. Москва назвала это грубой провокацией, но было уже все равно. Через несколько дней империя Гогенцоллернов рухнула. В Германии заполыхал революционный пожар, в огне которого сгорел и Брестский мир. Германское посольство выехало из Москвы уже после отречения кайзера (9 ноября) и прекращения огня на Западном фронте (11 ноября).

Новая власть в Берлине не спешила признавать большевиков и сразу же отказалась от советской помощи голодающему из-за продолжавшейся блокады населению. Возникавшие по всей Германии Советы рабочих и солдатских депутатов требовали немедленного возобновления отношений с Москвой, но социалистическое правительство Эберта-Шейдемана, стремившееся поскорее «замириться» с победителями, не желало об этом слышать. Вот тут-то и пригодилась энергия неугомонного Радека. Уже в конце 1918 года он отправился в Германию для участия в Первом съезде Советов этой страны. Официальную делегацию из Москвы, в состав которой входили такие видные большевики, как Иоффе, Бухарин и Николай Крестинский, будущий полпред в Берлине, завернули на границе. Только Радек и несколько его товарищей, свободно владевшие немецким языком, сумели нелегально проникнуть на германскую территорию. Тридцать первого декабря он принял участие в учредительном съезде союза «Спартак» — основы создававшейся коммунистической партии Германии во главе с Карлом Либкнехтом и Розой Люксембург.

Карл Либкнехт. 1912

Роза Люксембург. 1919

Этого не желали терпеть ни социал-демократы, ни консерваторы, объединившиеся перед лицом общей опасности. Одиннадцатого января берлинские власти разгромили представительство Российского телеграфного агентства (РОСТА), а 16 января отдали приказ о поимке Радека. Днем раньше Либкнехт и Люксембург были арестованы и убиты «при попытке к бегству». «Поистине реакция не могла выбрать более достойных жертв, — с горечью сказал их давний друг Лев Троцкий, выступая перед Петроградским советом 18 января. — Какой меткий удар! И немудрено: реакция и революция хорошо знали друг друга, ибо реакция воплотилась на этот раз в лице бывших вождей бывшей партии рабочего класса, имена которых останутся навсегда записанными в черную книгу истории как позорные имена ответственных организаторов этого убийства».

Двенадцатого февраля 1919 года Радек, проживавший по документам на чужую фамилию, выданным ему Бременским советом рабочих и солдатских депутатов, был арестован и в бронированном автомобиле препровожден в следственную тюрьму Моабит. Говорят, при аресте он страшно перепугался и умолял пощадить его. Возможно, это так — Радек знал, что со спартакистами, мятеж которых был только что подавлен, берлинская полиция не церемонилась. Взаимное озлобление достигло крайней степени.

Большевистский эмиссар оказался в строгой изоляции и под тщательной охраной, что, правда, спасло его от «случайного» выстрела в спину. Следствие не дало никаких результатов, ибо доказать прямую причастность Радека к мятежу спартакистов не удалось. Постепенно положение узника менялось: 20 марта он писал жене о корректном обращении, чистой камере и сносной пище на фоне избиений и пыток, которым подвергались другие арестованные в той же тюрьме. Вскоре он стал получать книги и газеты — все, что просил и что можно было найти в Берлине. Из газет он узнал, что назначен полпредом Украинской советской республики: желанной свободы это не принесло, но дало ему статус почетного пленника. Тюремная камера Радека превратилась, по расхожему выражению, в «политический салон». Пролетарский писатель Макс Бартель, книга стихов которого «Завоюем мир» вышла в СССР в 1925 году в переводе Осипа Мандельштама, позже вспоминал: «Перед нами стоял не заключенный, а человек, который дает аудиенцию и сознает это».

Просто так прийти к Радеку было нельзя. Но кто хотел к нему попасть — попадал. «Здесь бывали лица, — писал немецкий историк К. Шлегель, — которые, по идее, могут встретиться друг с другом только в театральной пьесе, в романе³, но ни в коем случае не в реальной жизни. Тут имели место самые неправдоподобные комбинации и альянсы». Кто же здесь бывал? И как они сюда попадали?

Тюрьма Моабит. Берлин

Начнем со второго вопроса. Рассказывает ветеран германского левого движения Рут Фишер, в ту пору — молодая коммунистка, приехавшая в Берлин из Вены и связанная с лидером швейцарской социал-демократии Карлом Моором. Моор — примечательная фигура, поэтому сперва несколько слов о нем. Сын австрийского офицера, он порвал с семьей, но тем не менее унаследовал неплохое состояние. Жил в Швейцарии, где познакомился с Лениным и Зиновьевым, в нужный момент поручившись за них перед властями. Швейцарские власти поверили поручительству состоятельного и респектабельного господина, просившего за политэмигрантов. Итак, слово Рут Фишер, которая в конце 1923 года с помощью Сталина и Зиновьева станет одним из лидеров германской компартии, но уже через полтора-два года насмерть рассорится и со Сталиным, и с Коминтерном. Это сохранило ей жизнь и дало возможность написать несколько интересных книг по истории германского и мирового коммунистического движения.

«Радек, — вспоминала Фишер, — который слышал о моих австрийских приключениях, захотел со мной познакомиться и прислал ко мне Моора, чтобы тот привел меня к нему в тюрьму Моабит. К моему величайшему изумлению, Моор сначала повел меня в военное ведомство на Бендлерштрассе, где ему автоматически были открыты все двери. Офицер дал мне пропуск, на котором имя, сословие и описание внешности явно были подделаны, и с этим пропуском я три раза в неделю имела доступ в камеру Радека. Я воспользовалась этим на всю катушку. Тюремная камера Радека стала для меня своеобразной классной комнатой, в которой я занималась на продвинутом курсе по изучению коммунизма… Он глубже, чем какой бы то ни было другой русский партийный вождь, был знаком со всеми деталями немецкой коммунистической политики».

Сам факт появления коммунистов — причем не только немецких, но и иностранных — в тюремном салоне Радека особого удивления не вызывает. Кому, как не им, было стремиться к посланцу красной Москвы, хотя Карлуша категорически запретил визиты тем, кто находился на нелегальном положении или в розыске. Но почему они получали пропуска, к тому же сомнительные, в военном ведомстве? Там был свой человек? И да, и нет. К Радеку приходили гораздо более неожиданные гости.

Однажды в камеру без всякого предупреждения явился Вальтер Ратенау. Один из богатейших и влиятельнейших людей Германии как при старом, так и при новом режиме, он возглавлял совет директоров электротехнической компании AEG. Организатор военной экономики, еврей, масон, консерватор, республиканец и патриот в одном лице, Ратенау объявил себя «конструктивным социалистом» и продолжателем дела Маркса, который, по его словам, «создал только теорию разрушения». Запомним его имя — оно встретится нам в следующей главе уже в совершенно ином контексте.

Максимилиан Гарден. 1911

Другим неожиданным гостем был влиятельный публицист Максимилиан Гарден (тоже еврей, как Радек и Ратенау), разоблачений которого в кайзеровские годы как огня боялись власть имущие. Гарден не был социалистом: в политике он защищал линию Бисмарка на партнерство с Россией, в литературе придерживался символистской ориентации, поэтому Радек не проявил к нему любезности. Но статью в его журнал «Ди Цукунфт» написал, не пренебрегая возможностью говорить публично. После этого появление в радековском «салоне» Талаат-паши, бывшего великого визиря (первого министра) Османской империи, и его военного министра Энвер-паши выглядит уже не столь удивительным. Бежавшие в Германию после разгрома своей империи, они вынашивали планы сопротивления ненавистной Антанте. В этом их поддерживали германские военные, с которыми у германских социалистов были весьма тесные и весьма причудливые отношения.

Респектабельный социалист Карл Моор привел к Радеку полковника барона фон Райбница, который приютил московского эмиссара, когда того в декабре 1919 года выпустили из тюрьмы. «Я изъявил согласие, — сообщал барон „куда следует“, — принять господина Радека в моем доме, если после освобождения господина Радека в интересах Германии будет предоставить ему возможность пробыть несколько дней в Берлине, чтобы он совершенно свободно смог провести переговоры по экономическим вопросам и о возвращении немецких заложников». Радек продолжал оставаться под охраной полиции, агенты которой докучали ему, но одновременно и берегли. Затем он вообще переселился на квартиру чиновника уголовной полиции Шмидта, оставаясь как бы под домашним арестом, но имея возможность принимать посетителей без ограничений. «Немецкие товарищи приходили ко мне целыми группами», — вспоминал он. Но нас сейчас интересуют не столько товарищи, даже если это лидеры компартии вроде Клары Цеткин и Пауля Леви, сколько господа. Точнее, господа офицеры.

На завтраке у Радека побывал полковник генерального штаба Макс Бауэр, близкий к некогда всесильному и все еще популярному генералу Эриху фон Людендорфу. По понятным причинам сердечной беседы у Карлуши с заядлым врагом любых красных не вышло, но факт встречи весьма любопытен. К гостю из Москвы внимательно присматривался бывший военно-морской атташе в Петербурге контр-адмирал Отто фон Хинце: в 1922 году он будет претендовать на пост германского посла в РСФСР. Феликс Дейч из AEG был правой рукой Ратенау и имел большой опыт экономического сотрудничества с дореволюционной Россией. Политика его не интересовала — только бизнес. «Советское правительство от души желает поддерживать близкие дружеские контакты с Германией, — прямо заявил ему Радек. — Поезжайте сами в Россию, ознакомьтесь с ситуацией, чтобы вы могли составить собственное представление и свою картину происходящего».

Пристальный интерес к визитеру проявил генерал Ханс фон Зект, «отец рейхсвера». Так теперь называлась германская армия, по рукам и ногам скованная цепями Версальского мира.

Ханс фон Зект

Зекту выпала трудная миссия — сохранить армию, которую он, несмотря на проигранную войну, считал столпом государства и общества. Союзники ограничили ее численность сотней тысяч человек, запретив Германии иметь военную авиацию, подводный флот и генеральный штаб. С этим пришлось временно смириться, но Зект всегда мыслил стратегически. Поэтому решил прежде всего сохранить личный состав. Каким образом? Об этом рассказывает русский писатель и публицист Евгений Лундберг, с 1920 года живший в Берлине, но работавший на Советскую Россию. Его интереснейшие «Записки писателя» последний раз издавались в нашей стране в 1930 году и сегодня являются большой редкостью. Вот наблюдения Лундберга:

«Кто потерпел поражение в Германии? Императорское правительство? Да. Но это не важно. Император подал в отставку (точнее, все-таки отрекся от престола. — В. М.), придворные тунеядцы остались не у дел. Но ведь и император, и тунеядцы были лишь архитектурной деталью на фасаде совсем иной, подлинной, не уничтоженной Германии. Офицерство? Офицерство уже не деталь, это — целое сословие. Оно не только сохранилось. Кое-кто позаботился о том, чтобы оно длило свое бытие как некая корпорация, как некая целостность.

Всюду, где мне приходилось бывать по делам, — продолжает свой рассказ наблюдательный Лундберг, — я наталкиваюсь на людей с безукоризненной военной выправкой, в костюмах темного цвета, холодноватых, но безукоризненно корректных по манере, явно не по-немецки равнодушных к своему служебному делу, немножко слишком подобранных и серьезных. Это командный состав разбитой союзниками германской армии. Он рассосался по банкам, типографиям, по крупным управлениям промышленности. В поисках куска хлеба? О, конечно, казна его величества прекратила платежи, а казна республики не имеет права их возобновить. Но основной смысл пребывания в этих учреждениях не только материальный: Германия сознательно и организованно сохраняет остов императорской армии. Консервация офицерства под видом промышленной бюрократии — одно из чудес дальновидности и организованности буржуазной немецкой государственности».

О чем говорили Радек и Зект, доподлинно неизвестно. Генерал видел перед собой задачу возрождения армии и в перспективе укрепления положения Германии в Европе. Он понимал, что без союзников это невозможно, а все европейские державы будут против. Оставалась только Советская Россия, какие бы чувства она ни вызывала у старого прусского офицера и аристократа.

Что было нужно Радеку? В Кремле, конечно, думали о мировой революции, но не только о ней. На повестке дня стояли восстановление промышленности, создание новой системы образования, превращение Красной армии в регулярную боеспособную силу. Помочь в этом могла только Германия. И только большевистская Россия в свою очередь могла помочь Германии сохраниться и возродиться.

Девятнадцатого января 1920 года на пограничной станции Просткен между Польшей и Восточной Пруссией немецкие власти сдали Радека советским представителям после решения вопроса об обмене заложниками. В Москве его встречали как триумфатора и внимательно слушали как главного специалиста по Германии, обладавшего самой свежей информацией. В 1919 году Радека, по предложению Ленина, заочно избрали в ЦК партии и в президиум Исполкома Коминтерна (ИККИ).

Начало контактам было положено. Радек стал регулярно ездить в Берлин, теперь уже не подвергаясь опасности снова оказаться в Моабите, но каждый раз обещая не заниматься коммунистической пропагандой. Выступать на митингах или провозить нелегальные брошюры от него не требовалось — пропагандой становился любой разговор Радека с любыми собеседниками, которые, однако, жадно ловили каждое его слово. К услугам неугомонного визитера были не только полпредство, торгпредство (торговое представительство) или редакция главной коммунистической газеты «Роте фане» («Красное знамя»), но и лучшие салоны германской столицы, если сановным хозяевам по каким-то причинам было не очень удобно принимать его в своих служебных кабинетах.

После встречи с Радеком 10 февраля 1922 года Зект описал его как «очень умного и ловкого еврея, который хочет возродить русскую военную промышленность с немецкой помощью. Он также хочет обсуждения генеральными штабами обеих стран⁴ складывающегося военного положения, равно как и передачи немецких инструкций и военной литературы для развития русского офицерского корпуса, уровень которого очень низок». А каким увидел своего собеседника Радек? «Этот мужик очень крепок на уме, ни одного лишнего слова не сболтнет». И только при упоминании о Польше генерал «поднялся, глаза засверкали, как у зверя, и сказал: „Она должна быть раздавлена, и она будет раздавлена, как только Россия и Германия усилятся“».

Карл Радек. Шарж

В 1923 году немецкий журналист Оскар Блюм выпустил интересную книгу «Русские портреты», где дал отличную характеристику Карлуше:

«Он был единственным, кто мог наладить внешнеполитические связи для Октябрьской революции. Прирожденный дипломат и переговорщик, позарез необходимый Ленину. Трезвомыслящий и беззастенчивый, знающий все самые секретные закоулки европейской дипломатии, с незаурядным пониманием расстановки политических сил, идущий к своей цели неукоснительно и безостановочно, — таким должен был быть человек, чьей задачей было представлять дело большевиков в мире газетчиков и биржевых акул, секретарей посольств и партийных стратегов. Таким он и был, с хладнокровием укротителя диких зверей и отчаянностью игрока. Он говорит то, что есть на самом деле. В мире, отягощенном предрассудками и оглядками, предполагающем легион опасностей и требующем преодоления тысячекратных сомнений, он идет своим путем с такой естественной легкостью и гибкостью, что это кажется спасением. Он может позволить себе роскошь говорить правду».

Майский визит Радека в 1923 году оказался, возможно, самым необычным — он приехал уговаривать германских коммунистов не поднимать восстание по поводу оккупации французами Рурского угольного бассейна и промышленной зоны. Из-за нараставшего финансового кризиса Германия не смогла вовремя выплатить очередную порцию грабительских репараций, и французское правительство решило ввести на ее территорию, в демилитаризованную Рейнскую зону, свои войска. Дружеских чувств у немцев это, понятное дело, не вызвало, особенно поведение сенегальских частей. Напряжение нарастало, чем могли воспользоваться радикальные партии, прежде всего коммунисты. Поэтому вице-министр иностранных дел Аго фон Мальцан, самый влиятельный русофил внешнеполитического ведомства Германии, умолял Радека «употребить все влияние советского правительства, чтобы по возможности предотвратить устремления немецких коммунистов».

Москва считала, что время «германского Октября» еще не пришло, поэтому Радек согласился. Однако 20 июня 1923 года он выступил с сенсационной речью на заседании расширенного пленума ИККИ, предложив протянуть руку в общей борьбе... национал-социалистам Адольфа Гитлера, второй радикальной партии, находившейся на противоположной от коммунистов стороне политического спектра. Речь была посвящена молодому партизану-националисту, бывшему офицеру Альберту Лео Шлагетеру, расстрелянному французскими оккупационными властями в Рейнской области и ставшему одним из первых официальных героев национал-социализма.

«Мы не должны замалчивать судьбу этого мученика германского национализма, — восклицал Радек. — Имя его много говорит немецкому народу. Шлагетер, мужественный солдат контрреволюции, заслуживает того, чтобы мы, солдаты революции, мужественно и честно оценили его... Если круги германских фашистов⁵, которые захотят честно служить немецкому народу, не поймут смысла судьбы Шлагетера, то Шлагетер погиб даром.

Против кого хотят бороться германские националисты? — вопрошал Карлуша. — Против капитала Антанты или против русского народа? С кем они хотят объединиться? С русскими рабочими и крестьянами для совместного свержения ига антантовского капитала или с капиталом Антанты для порабощения немецкого и русского народов?.. Если патриотические круги Германии не решаются сделать дело большинства народа своим делом и создать таким образом фронт против антантовского и германского капитала, тогда путь Шлагетера был дорогой в ничто».

«Речь Радека произвела бурю в Германии, — писал публицист Михаил Агурский, автор известной книги „Идеология национал-большевизма“. — Граф фон Ревентлов, один из ведущих лидеров правого национализма, впоследствии примкнувший к нацистам, и некоторые другие националисты стали обсуждать возможность сотрудничества с коммунистами, а главный коммунистический орган „Роте фане“ предоставлял им место. Коммунисты выступали на собраниях нацистов, а нацисты — на собраниях коммунистов. Лидер компартии еврейка Рут Фишер призывала к борьбе против еврейских капиталистов, а нацисты призывали коммунистов избавиться от их еврейских лидеров, обещая им взамен полную поддержку. Речью о Шлагетере была тронута даже старейшая немецкая коммунистка Клара Цеткин. Тринадцатого июля Радек был вынужден дать пояснения, сказав, что в вопросе о сотрудничестве с нацистами не может быть и речи о сантиментах, что это вопрос трезвого политического расчета. Вместе с тем он заявил, что „люди, которые могут погибнуть за фашизм“, ему „гораздо симпатичнее людей, которые лишь борются за свои кресла“».

Вслед за речью появились брошюры «Свастика и советская звезда. Боевой путь коммунистов и фашистов» и «Шлагетер. Дискуссия между Карлом Радеком, Паулем Фрейлихом, Эрнстом графом цу Ревентловом и Меллером ван ден Бруком». Последний из перечисленных — идеолог германской консервативной революции и друг Дмитрия Мережковского, у которого он заимствовал понятие Третьего царства — Царства Святого Духа. Того самого, что по-немецки называлось Третий рейх. Озаглавленная этими словами главная книга Меллера ван ден Брука вышла в том же 1923 году. Гитлер просто украл у него этот лозунг.

Тем не менее большевистское руководство продолжало готовить революцию в Германии, будучи твердо уверено в наличии там революционной ситуации. Здесь особенно постарался глава Коминтерна Григорий Зиновьев. В июле Политбюро заслушало доклад Радека, а 22 августа постановило создать комиссию по данному вопросу в составе Зиновьева, Сталина, Троцкого, Радека и Чичерина (бедный нарком!). Мотивировка была предельно проста: «На основании имеющихся в ЦК материалов, в частности на основании писем товарищей, руководящих германской компартией, ЦК считает, что германский пролетариат стоит непосредственно перед решительными боями за власть». Радека — со сбритой бородой и под чужим именем — командируют на фронт будущих боев. Двадцать второго сентября комиссия Политбюро одобряет тезисы доклада Зиновьева на Пленуме ЦК «Грядущая германская революция и задачи РКП», начинающиеся уверенной констатацией: «В настоящее время уже совершенно выяснилось, что пролетарский переворот в Германии не только неизбежен, но уже совершенно близок — надвинулся вплотную». Главная надежда была на то, что «Советская Германия с первых же дней своего существования заключит теснейший союз с СССР». На дело было отпущено триста миллионов золотых рублей.

Десятого октября 1923 года «Роте фане» вышла с факсимильным воспроизведением рукописного послания большевистского генсека Иосифа Сталина тогдашнему главе германских коммунистов Августу Тальгеймеру: «Грядущая революция в Германии является самым важным мировым событием наших дней. Победа революции в Германии будет иметь для пролетариата Европы и Америки более существенное значение, чем победа русской революции шесть лет назад. Победа германского пролетариата несомненно переместит центр мировой революции из Москвы в Берлин». Победа назначалась на 9 ноября — годовщину революции 1918 года, отправившей кайзера в изгнание и выведшей Германию из войны. Так 4 октября постановило большевистское Политбюро!

Подготовка велась самая что ни на есть серьезная: в страну хлынули опытные коминтерновские агенты, имевшие опыт военной работы; территорию Германии условно разделили на шесть военных округов и начали мобилизацию коммунистов — участников войны. Под своими и чужими именами контролировать события отправились высокопоставленные большевистские эмиссары — Радек был далеко не единственным. Немецкие товарищи уверили Москву, что на их стороне будет вся мелкая буржуазия, участие которой является гарантией успеха.

«Но германский Октябрь не состоялся, — вспоминал на склоне лет в книге „Виденное и пережитое“ историк Николай Полетика, в те годы работавший в иностранном отделе газеты „Ленинградская правда“. — Вопреки надеждам и чаяниям Зиновьева и других руководителей Коминтерна, германские рабочие за очень малыми исключениями (в Гамбурге на баррикадах во главе с Тельманом сражалось всего несколько сот рабочих) не подняли оружия против германского правительства. Это было провалом Зиновьева... На конгрессе (V конгресс Коминтерна, состоявшийся в Москве 17 июня — 8 июля 1924 года. — В. М.) выяснилось, что сама германская компартия была липовой, по крайней мере в отношении своей численности. Липовыми были и боевые дружины, которым Коминтерн присылал деньги на покупку оружия. Многие ячейки и боевые дружины просто не существовали, и средства, отпущенные Коминтерном, фактически советским правительством, были попросту растрачены. Вернувшиеся из Германии «советские специалисты» по подготовке революции представили плачевные отчеты об отсутствии революционных настроений среди германского пролетариата. Конгресс Коминтерна принял резолюцию о большевизации западных компартий и превращении их в «партии нового типа» по образу ВКП(б). Это значило, что, пока для революции не будут подготовлены кадры, действительно способные осуществить революцию, необходимо отказаться от разного рода выступлений и путчей, обреченных на неуспех».

Вместо германского Октября победил рейхсвер. Вину за провал революции возложили на Радека, который оправдывался: «Мы — сторонники реальной политики и должны приветствовать немецкое правительство, которое имеет силу и стоит на своих ногах. Рабочее правительство, искусственно созданное в Германии советскими руками, было бы слабым. Союз Советов не стремится к таким фокусам, которые могут только помешать русской революции. Укрепление Германии соответствует интересам Союза Советов, так как оно создает противовес англосаксонскому империализму».

Звезда Карлуши начала закатываться. В 1924 году его вывели из ЦК и ИККИ, но оставили жить в Кремле, в утешение назначив членом ЦИК и ректором Коммунистического университета имени Сунь Ятсена (в 1923 году Радек недолго заведовал Восточным отделом ИККИ). Сближение с Троцким, в том числе в ходе подготовки германской революции, переломило его жизнь пополам. В ноябре 1927 года XV съезд ВКП(б) исключил Радека из партии вместе с другими троцкистами. В январе 1928 года Особое совещание при коллегии ОГПУ⁶ приговорило его к трем годам ссылки в Томск. «Лорд Радек, граф Собельсон», как иронически прозвал его Бухарин, покаялся одним из первых, написав в мае 1929 года письма в ЦК и в «Известия» об «идейном и организационном разрыве с троцкизмом». Его простили, вернули в Москву, восстановили в партии и открыли ему страницы центральных газет. Но былого фавора и доверия не было, хотя с 1 апреля 1932 года и до своего ареста в октябре 1936 года Радек возглавлял Бюро международной информации ЦК. Задачами этого полусекретного подразделения были сбор и предварительный анализ информации по международным делам, прежде всего из зарубежной печати и литературы, для не владевшей иностранными языками партийной верхушки.

Не менее важной была роль Радека в качестве неофициального буфера между партийным руководством и влиятельными иностранцами, особенно дипломатами и журналистами. Для них он был золотым пером советской прессы с репутацией фрондера, от которого можно было узнать много больше, чем писалось в газетах, и при этом быть уверенным, что это не пустые слова, что сказанное исходит из Кремля. Именно через него организовывались утечки информации и проводились «плановые зондажи» в отношении нацистской Германии в тридцатые годы, когда делать это по официальным дипломатическим каналам стало затруднительно. Но это уже другая эпоха.

Советник германского посольства в СССР Густав Хильгер (о нем подробнее в следующей главе) вспоминал: «Общаться с Радеком было очень приятно из-за блеска и оригинальности, с которыми он высказывал свои суждения, и поразительной откровенности, которую он проявлял при обсуждении самых спорных и щекотливых политических проблем. Однако для нас самым важным было осознание того, что у этого профессионального революционера и убежденного интернационалиста была одна большая слабость — Германия. Польский еврей из австрийской Галиции чувствовал себя связанным с Германией крепчайшими культурными нитями и говорил по-немецки лучше, чем на любом другом языке. Он был для нас самой полезной связью в Москве. Хотя его журналистская деятельность и постоянное вмешательство во внутренние дела Германии часто ставили германско-советские отношения в затруднительное положение, мы всегда могли рассчитывать на его помощь, имея дело с советским правительством в трудных случаях».

Вместе с опальным Бухариным Радек сочинил «сталинскую конституцию» 1936 года, вряд ли веря в возможность осуществления заявленных в ней прав и свобод. Циник и игрок по натуре, он славил Сталина в печати с таким исступленным восторгом, что многим за этим виделась тщательно скрытая издевка. Другой его специальностью сделалось поношение троцкистов. После ареста он сразу же заявил о готовности выступить с разоблачениями и показаниями против кого угодно: согласился быть агентом гестапо и японской разведки, «признался», что готовил убийство Сталина, реставрацию капитализма и передачу немцам Украины — конечно, в сговоре с Троцким. В январе 1937 года Карлуша стал одной из главных фигур на процессе «Параллельного антисоветского троцкистского центра» и оговорил множество людей. В итоге он получил 10 лет лагерей (реабилитирован в 1988 году), хотя почти всех его «подельников» расстреляли. Если награда, то сомнительная: 19 мая 1939 года Радек был убит уголовниками в камере тюрьмы города Верхнеуральска.

Глава вторая. СОВЕТ В РАПАЛЛО

Авантюрный визит Карла Радека в Берлин в конце 1918 года положил начало регулярным контактам между красной Россией и Веймарской Германией. Социалистическое правительство, напуганное восстанием спартакистов в январе 1919 года и вынужденное подчиниться требованиям победителей, отказалось официально признать советскую власть. Однако между нашими странами осталось немало проблем, требовавших безотлагательного разрешения.

Одним из первых встал вопрос об обмене пленными и интернированными. Страны Антанты уже с начала 1919 года взяли под строгое наблюдение все лагеря для русских военнопленных в Германии, желая использовать их для борьбы против Советской России. Германское правительство нисколько не сочувствовало большевикам, но отлично понимало, что судьба сотен тысяч его соотечественников, оказавшихся под властью красных, во многом зависит от его собственной политики — враждебной, нейтральной или дружественной. Поэтому в первых же числах января 1919 года было создано Имперское управление по делам военных и гражданских пленных с главной целью как можно скорее произвести обмен пленными, не подвергая своих опасности. Для этого надо было избегать ссор с большевиками.

Весной 1919 года на службу в управление поступил Густав Хильгер, на протяжении четверти века игравший важную, хотя и не всегда заметную роль в советско-германских отношениях. Несмотря на это, он известен мало, а потому заслуживает подробного рассказа.

Густав Хильгер. 1940

Сын немецкого коммерсанта, предки которого переселились в нашу страну в 1830-е годы, Хильгер родился в 1886 году в Москве и провел там большую часть жизни, став двуязычным не только лингвистически, но и психологически. Получив высшее образование в Дармштадте, он собирался уехать в Америку, но знакомый германский промышленник, родившийся и живший в России, переманил его обратно. В 1910 году Густав вернулся работать в Москву и через два года женился на дочери нового босса. Идиллию семейной и деловой жизни прервала мировая война: Хильгера арестовали и выслали в отдаленную деревню Вологодской губернии, выбраться откуда он смог только после Февральской революции. Знание русского языка и русских нравов сделало его главным ходатаем по делам немцев перед местными властями. После революции он неофициально, а после Брестского мира официально возглавлял различные комиссии по помощи и репатриации военнопленных. После разрыва дипломатических отношений в ноябре 1918 года Хильгер вернулся в Германию.

Для ведения переговоров в Берлин в конце 1919 года из Москвы приехал Виктор Копп, меньшевик, в годы мировой войны интернированный в Германии, а затем примкнувший к большевикам. Первым результатом совместной работы Хильгера и Коппа стали соглашения о взаимном учреждении специальных комиссий по делам пленных и интернированных (19 апреля 1920 года) и о придании главам комиссий статуса, близкого к дипломатическому (7 июля 1920 года): они получили право на шифропереписку, отправку и получение почты с курьерами и даже на выполнение консульских функций. Фактически это был шаг к восстановлению дипломатических отношений. Советскую комиссию в Берлине возглавил оставшийся там Копп, германскую в Москве — Хильгер, который 7 июня 1920 года выехал через Эстонию в родной город, к новому месту службы. Он стал главным представителем своей страны в Советской России, на свой страх и риск решая вопросы, от которых нередко зависела жизнь его соотечественников.

Как державы Антанты хотели использовать русских пленных в Европе против Советской России, так и большевики пытались сделать немецких и прочих пленных своим орудием. Венгры, как известно, составили один из ударных отрядов революции; чехи, напротив, еще в 1918 году выступили застрельщиками антибольшевистской борьбы. Немцы, несмотря на интенсивную пропаганду со всех сторон, старались не вмешиваться во внутрироссийские междоусобицы, хотя некоторое число распропагандированных приняло сторону красных и даже вступило в большевистскую партию. Одним из них был комиссар Роланд Фрайслер, по возвращении домой ставший активным нацистом, а после прихода Гитлера к власти — прусским министром юстиции и президентом Народной судебной палаты, направо и налево выносившей смертные приговоры «врагам рейха». В пробольшевистских симпатиях подозревался даже будущий главный идеолог нацизма Альфред Розенберг, уроженец Ревеля (нынешний Таллин), получивший диплом архитектора в Московском техническом училище (ныне МГТУ им. Баумана). Хильгер, большевиков не любивший, но считавшийся с их властью как со свершившимся фактом, стремился помочь соотечественникам скорее вернуться на родину, учитывая и возможность принятия ими коммунистической «веры»: чем быстрее они вернутся, тем меньше будет распропагандированных. Такую задачу поставило перед ним министерство иностранных дел.

Обмен военнопленными и интернированными ускорился после того, как Советская Россия 2 февраля 1920 года заключила мирный договор и нормализовала отношения с Эстонией. Чичерин назвал это «генеральной репетицией соглашений с Антантой», «первым опытом прорыва блокады» и «первым экспериментом мирного сожительства с буржуазными государствами». Двенадцатого июля мирный договор с РСФСР подписала Литва, тогдашняя столица которой Каунас стала еще одним «коридором» между Берлином и Москвой.

Советское правительство критически оценивало робкую и половинчатую дипломатию Берлина, хотя понимало причины и степень ее несвободы. Об этом откровенно и даже резко говорил Чичерин, выступая 17 июня 1920 года на заседании ВЦИК: «Рядом с господствующими державами мировой политики совершенно стушевывается Германия. Можно сказать, что у нее нет политики. Она как будто желала в противовес Антанте вступить с нами в экономические сношения, и в то же время она этого боялась. С другой стороны, в Германии есть элементы, которые желали бы активно участвовать в борьбе против большевиков. Но и они недостаточно сильны. Есть элементы, которые сознают противоположность интересов господствующих классов Германии и Польши, требующую использования нынешней конъюнктуры нашей борьбы с Польшей. Но они этого не делают. Вся политика Германии есть какое-то сплошное пустое место. Германия как будто не способна иметь внешней политики ни в одном, ни в другом направлении. Мы желаем, мы готовы вступить с Германией в экономические отношения, желаем поддерживать с ней дружественные отношения, но, к сожалению, все наши шаги не увенчиваются успехом. До сих пор германское правительство не может выйти из той крайней пассивности, вследствие которой оно даже не отвечает на наши попытки завязать с ним выгодные для обеих сторон экономические отношения».

В условиях веймарской демократии МИД Германии возглавляли социал-демократические политики, отрицательно относившиеся к большевикам и предпочитавшие ориентироваться на Париж и Лондон. Однако основу министерства составляли кадровые дипломаты старого времени, часть которых положительно относилась к «восточной политике» Бисмарка и понимала, что дружественные отношения с Россией, пусть даже советской, могут оказаться неплохим противовесом при отстаивании своих позиций перед лицом победителей. В руководстве внешнеполитического ведомства эту линию представлял глава восточного отдела барон Адольф Георг Отто фон Мальцан, которого многие называли просто Аго, по первым буквам его имен.

Аго фон Мальцан

С германской стороны именно он сыграл решающую роль в нормализации отношений с Москвой, в чем ему по мере сил помогал фактический руководитель Имперского управления по делам пленных Мориц Шлезинджер (формально его возглавлял малозначительный депутат от социал-демократов). Вот как Мальцан запомнился своему подчиненному Герберту фон Дирксену, позднее германскому послу в СССР, к деятельности и воспоминаниям которого мы будем обращаться еще не раз: «Он был одной из самых сильных и волевых личностей в послевоенной Германии. Очень умный, интеллигентный, хотя и не обладавший глубокими познаниями. В нем уживались железная воля и энергия с большой проницательностью и гибкостью методов». При этом Дирксен, правда, отметил, что «его огромные интеллектуальные способности нисколько не мешали ему с цинизмом и откровенным пренебрежением игнорировать подчиненных».

В глубине души презиравший «веймарских болтунов», Мальцан присматривался к большевикам как представителям реальной политики (Realpolitik — один из ключевых терминов германского политического лексикона). Именно он добился освобождения Радека из тюрьмы в декабре 1919 года, а барон фон Райбниц, приютивший советского эмиссара, был родственником Мальцана по линии жены. Салон состоятельных супругов фон Мальцан на Кайзераллее: «целый большой этаж, полный китайских древностей, завтраки и обеды, являвшиеся редкостью в истерзанном инфляцией Берлине и снискавшие хозяину уникальное положение», — был любимым местом встречи германских политиков всех партий и направлений, кроме коммунистов. Именно здесь тепло и неформально принимали гостей из Москвы: Радека, Коппа, Чичерина, наркома внешней торговли Леонида Красина и многих других.

В новый 1921 год Германия вступила на подъеме. В чем это проявлялось? Вспоминает Евгений Лундберг, пытавшийся наладить сотрудничество между нашими странами в сфере науки, образования и культуры:

«Ни в одной из стран Западной Европы, кроме в известной степени Англии, города не дышат и не пульсируют такой явной, открытой, серьезной, организованной индустриальной жизнью, как в Германии. В середине двадцатого года этот пульс еще давал перебои. Но в конце года его жесткие, глухие толчки уже говорили о том, что угрюмый гений капиталистической Германии снова кует оружие во всех своих потаенных кузницах.

Поезда ходят с каждым месяцем аккуратнее и чаще, куски дерматина и плюша, вырезанные полураздетыми фронтовиками, аккуратно заштукованы. Быстро заменяются старые одежды новыми на людях среднего достатка. Но хлеба мало, маргарин на вес золота. Мясо едят иностранцы, богатеи послевоенного и военного времени и старые баре, пронесшие свои состояния через войну и через революцию.

В рабочих кварталах не угасли надежды на новую вспышку. В монархических дворцах и стародворянских особняках подготовляется реставрация. А капиталистический гений, не оглядываясь по сторонам, прокладывает шаг за шагом свой средний путь. Ни монархии, ни демократии. Подавление революции. Увеличение продукции. Размещение промышленных ценностей в высоковалютных странах. Создание валютных фондов в Америке, в Голландии, в скандинавских странах. Придется отдавать товары за бесценок странам-победительницам? Пусть! Это шаг к будущему захвату новых рынков. Производить дешевле, лучше, больше — вот в чем залог грядущей победы. Товар надежнее солдата, валюта устойчивее императорской казны, восстановление промышленности вознаградит за потерю колоний. Работать, работать, работать…

Эти лозунги создают особую политику. Строго говоря, гений капиталистической Германии учит детей своих смотреть над головами партий. Надо отсечь два крайних крыла партийной шкалы — монархистов и коммунистов. А всех остальных — втянуть в работу и заинтересовать. Втянуть в работу и заинтересовать — это и есть гражданский мир, с точки зрения буржуазии».

Металлургические заводы Рура

Радикальный поворот произошел и в советской политике. Вооруженное восстание матросов — «красы и гордости революции» — в Кронштадте в феврале 1921 года под лозунгом «Советы без коммунистов!» показало, что экстремистский курс военного коммунизма завел страну в тупик. Восстание было жестоко подавлено, но большевистское руководство объявило о частичной либерализации экономики и хозяйства в рамках новой экономической политики (НЭП) и заменило в деревне жесткую продразверстку более умеренным продналогом. На повестку дня был поставлен вопрос о торговле с зарубежными странами. Даже с теми, кто пока не хотел официально признавать советское правительство и устанавливать с ним дипломатические отношения. Шестнадцатого марта в Лондоне Красин подписал торговое соглашение с Великобританией. Это означало фактическое признание Советской России, к чему склонялся глава британского правительства Дэвид Ллойд-Джордж, несмотря на сопротивление своего министра иностранных дел лорда Керзона и верхушки консервативной партии.

Вслед за соглашением об обмене военнопленными крупным прорывом в нормализации советско-германских отношений стал торговый договор, заключенный 6 мая 1921 года после длительных переговоров, которые попеременно велись в обеих столицах. Официально дипломатические отношения еще не были восстановлены, но соглашение расширило права и сферу деятельности бывших комиссий по делам военнопленных и наделило полноценным дипломатическим иммунитетом не только их глав, но и по семь сотрудников с каждой стороны. Таким образом, и в Москве, и в Берлине появились взаимно признанные мини-посольства и торговые представители. Не все шло гладко: под давлением из Лондона и Парижа германское правительство назначило Мальцана посланником в Афинах, ограничило сферу деятельности Хильгера в Москве и не соглашалось принять в Берлине в качестве официального советского представителя Николая Крестинского, наркома финансов и секретаря ЦК, до марта 1921 года входившего также в Политбюро. Причиной отказа было то, что Крестинский является «слишком видным коммунистом». Заместитель Чичерина Лев Карахан объяснил Хильгеру, что советское правительство решило послать Крестинского в Берлин именно по этой причине, показывая, какую важность оно придает нормализации двусторонних отношений.

Ситуацию обострил внутриполитический кризис в Германии и необъявленная война с Польшей из-за Верхней Силезии. Творцы Версальского договора хотели отдать эти германские земли польскому государству, но решили соблюсти видимость законности и провести плебисцит (всеобщее голосование) по вопросу о том, в какой стране хочет жить население — в Германии или в Польше. По итогам плебисцита 20 марта 1921 года более 60% голосовавших высказалось за воссоединение с Германией, но созданная на Версальской конференции Лига Наций — прообраз нынешней Организации Объединенных Наций — разделила территорию по-своему, передав Польше ту ее часть, где располагались основные промышленные мощности и месторождения полезных ископаемых. В Верхней Силезии началась вооруженная борьба между немцами и поляками, прекратить которую обоим правительствам удалось лишь с большим трудом. Но в целом напряженность не снижалась.

Эти события подтолкнули смену правительства в Берлине. В октябре 1921 года канцлер Йозеф Вирт, лидер левого крыла католической «Партии центра», подал в отставку, чтобы через несколько дней сформировать новый кабинет министров, в котором сам занял пост главы МИД вместо Фридриха Розена, чинившего препятствия к нормализации отношений с Москвой. Это о Розене и его коллегах Радек без особого стеснения писал в «Известиях»: «Можно подумать, что, хотя всех коров вывезли во Францию, все ослы остались в германском министерстве иностранных дел». Так и не успевший отправиться в Афины, Мальцан снова возглавил восточный отдел. Поворот в сторону России был очевиден. Советская пресса приветствовала его, но в осторожных выражениях, давая понять, что одних добрых намерений недостаточно.

В отношениях с «капиталистическим окружением» Москва быстро усвоила тактику кнута и пряника. Двадцать седьмого декабря 1921 года в «Известиях» Радек недвусмысленно намекнул, что Советская Россия может пойти на соглашение с державами Антанты и принять Версальский договор, 116-я статья которого отменяла Брестский мир и давала России формальное право «на получение с Германии всяких реституций и репараций, основанных на принципах настоящего договора». Возможность такого поворота событий была очень мала, но в Берлине занервничали.

Нервничали и в Москве, особенно после того, как в феврале 1922 года министром иностранных дел стал Вальтер Ратенау. Собеседник Радека и «продолжатель Маркса», Ратенау был известен как сторонник западной ориентации и беспрекословного выполнения условий «Версальского диктата». Кроме того, он выступил с идеей установления международного контроля над финансами РСФСР, от которой европейские державы требовали уплаты долгов царского и Временного правительств, и ронял многозначительные слова о «колонизации» России. По воспоминаниям Хильгера, Чичерин в крайнем возбуждении заявил ему, что Германия окончательно продалась Западу. Тревога усиливалась тем, что назначение опытного и влиятельного финансиста Ратенау главой МИД было приурочено к готовящейся экономической конференции в Генуе, куда пригласили Советскую Россию.

Вальтер Ратенау. 1921

Двадцать восьмого февраля 1922 года Валерий Брюсов, не только великий поэт, но и проницательный политический аналитик, написал стихотворение «Перед съездом в Генуе», начинавшееся словами:

Перед съездом в Генуе
Споры, что вино:
Риму, Карфагену ли
Лавровый венок?

Какое отношение Рим и Карфаген имели к конференции, созванной для урегулирования послевоенных экономических проблем в Европе между бывшими противниками? В геополитике Рим и Карфаген обозначают соответственно континентальную и морскую, евразийскую и атлантистскую ориентации. При такой трактовке малопонятные, на первый взгляд, строки звучат совершенно определенно: кто одержит верх на предстоящей конференции, кто успешнее решит стоящие перед ними задачи — континентальные державы Германия и Россия или морские колониальные империи Англия и Франция вместе со своими сателлитами?

Основанная на Версальском мире система отношений победителей с побежденными превратила Германию и Советскую Россию в изгоев европейской большой политики. Предугадать сближение обиженных на почве общих интересов было нетрудно, но находившиеся в эйфории государственные мужи стран-победительниц неприятными мыслями себя не утруждали. Между тем сама логика географии и геополитики диктовала нашим странам необходимость сотрудничества.

Советская делегация оказалась в Генуе в центре внимания — это был первый большой выход красных на мировую дипломатическую арену. Европейские газеты рисовали их кровожадными разбойниками в кожаных куртках и шапках-буденовках, с ножами в зубах и пистолетами за поясом, заживо пожирающими младенцев. Оказалось, что это респектабельные господа вполне буржуазного вида, элегантно одетые, говорящие на иностранных языках и основательно подготовившиеся к конкретному, деловому разговору. Чичерин стал звездой конференции, а среди его экспертов можно было видеть, например, последнего военного министра Временного правительства генерал-майора Александра Верховского, перешедшего на сторону большевиков.

Генуэзской конференции предшествовало совещание Верховного совета союзников в Каннах в январе 1922 года. Принятая там резолюция признала существование различных форм собственности, различных политических и экономических систем, что для того времени само по себе уже было революционным шагом. По инициативе британского премьера Ллойд-Джорджа союзники официально пригласили РСФСР в Геную, рассчитывая, что делегацию возглавит Ленин как глава правительства. Предложение было принято. Владимир Ильич отдал много сил подготовке к конференции, но не рискнул ехать из-за ухудшавшегося состояния здоровья. Вместо себя он послал снабженного всеми необходимыми полномочиями Чичерина, будучи уверен как в его способностях, так и в его преданности, тем более что принципиальных разногласий между ними не было. В делегацию входили видные большевики: нарком внешней торговли Красин от Совнаркома; полпред в Италии Вацлав Воровский⁷ (генеральный секретарь делегации) и заместитель Чичерина Максим Литвинов от НКИД; Адольф Иоффе (первый советский посол еще в кайзеровской Германии) и Александр Шляпников от ВЦИК; Ян Рудзутак и Тимофей Сапронов от профсоюзов; представители советских республик, еще не объединившихся в единое государство, — председатель СНК и нарком иностранных дел Украины Христиан Раковский, председатель СНК Азербайджана Нариман Нариманов, председатель СНК Грузии Поликарп Мдивани, нарком внешней торговли Армении Александр Бекзадян, председатель СНК Бухары Файзулла Ходжаев и министр иностранных дел Дальневосточной республики Яков Янсон.

С чем большевики приехали в Геную? С лозунгами мировой революции и чемоданами пропагандистской литературы? Ничего подобного! «Мы должны, как марксисты и реалисты, — писал Чичерин в феврале 1922 года Ленину, — трезво учитывать сложность нашего положения. Наша дипломатия преследует в конечном счете производственные цели. Нашу внешнюю политику мы постоянно характеризуем как производственную политику, ставящую себе целью способствовать интересам производства в России. Если сегодня именно эти производственные цели являются для нас наиболее актуальными задачами момента, мы не должны упускать из виду, что какие бы то ни было выступления революционного характера будут идти с этими целями радикальнейшим образом вразрез. Мы должны все время иметь в виду, что именно эта купеческая деятельность есть основное содержание нашей задачи в Генуе». Одновременно он предложил выдвинуть «широчайшую пацифистскую программу», чтобы показать сосредоточенность большевиков на мирной восстановительной работе, и просил указаний по предложенному им проекту. «Пацифистскую программу Вы сами изложили прекрасно», — ответил ему Ленин.

Вождь большевиков раскрыл смысл предстоящей конференции и сущность советской позиции в тех же самых выражениях, пока непривычных для его слушателей. «Мы с самого начала заявляли, — говорил он на заседании коммунистической фракции Всероссийского съезда рабочих-металлистов 6 марта 1922 года, — что Геную приветствуем и на нее идем. Мы прекрасно понимали и нисколько не скрывали, что идем на нее как купцы, потому что нам торговля с капиталистическими странами (пока они еще не совсем развалились) безусловно необходима. Мы идем туда для того, чтобы наиболее правильно и наиболее выгодно обсудить политически подходящие условия этой торговли». «Мы идем в Геную с практической целью, — разъяснял Ленин делегатам XI съезда партии, — расширить торговлю и создать условия, при которых бы она наиболее широко и успешно развивалась».

Вождь требовал практических результатов в отношениях с Германией еще до начала работы конференции. С этой целью Радек и Крестинский 25 января 1922 года начали конфиденциальные переговоры с Мальцаном и Зектом. В феврале к ним присоединились Красин и Раковский, светские львы большевизма, хорошо знавшие европейскую политику. В апреле переговоры продолжились с участием самого Чичерина, но споткнулись о требования Германии вернуть или компенсировать национализированную в России собственность ее граждан. Так что до Генуи прорыва не получилось.

Советская делегация в Генуе. 1922

Формальной задачей Генуэзской конференции было обеспечение экономического восстановления Европы. Радек оценил ее как «звено в цепи попыток торговой и промышленной мировой буржуазии задержать стремительный хозяйственный развал и ликвидировать наследство Версаля как орудия победы военщины, не считающейся с требованиями хозяйственной жизни». На ее торжественном открытии 10 апреля премьер-министр Италии Факта провозгласил, что здесь нет ни победителей, ни побежденных, поскольку, кроме России, на конференцию были приглашены бывшие противники Антанты — Германия, Австрия, Венгрия и Болгария. Ллойд-Джордж заявил, что все участники конференции равны. Чичерин приветствовал оба заявления, пояснив: «Экономическое восстановление России, как самой крупной страны в Европе, обладающей неисчислимыми запасами природных богатств, является непременным условием всеобщего экономического восстановления. Россия со своей стороны заявляет о своей полной готовности содействовать разрешению стоящей перед конференцией задачи всеми находящимися в ее распоряжении средствами, а средства эти не малы».

Вчерашних союзников раздирали разногласия и взаимные претензии. Их объединяло одно: стремление получить репарации у Германии и долги царского и Временного правительств у России. С Германией все было понятно — «Версальский диктат» почти не оставлял ей свободы маневра. Навязать России аналогичные условия силой было проблематично — белые и поддерживавшие их союзники потерпели военное поражение. Поэтому 20—28 марта в Лондоне собралось совещание экспертов Антанты, выработавшее следующие требования к нашей стране:

1. Признание всех долгов. 2. Признание финансовых обязательств всех бывших в России властей, как областных, так и местных. 3. Принятие на себя ответственности за все убытки от действий как советского, так и предшествующих ему правительств или местных властей. 4. Создание специальной комиссии русского долга и смешанных третейских судов для рассмотрения всех спорных вопросов. 5. Все займы, взятые Россией с 1 августа 1914 года (с начала Первой мировой войны. — В. М.), считать погашенными по уплате определенной суммы, которая будет установлена. 6. При подсчете этой суммы будут учтены все претензии русских граждан за убытки и ущерб, однако без нарушения соответствующих постановлений Версальского договора. 7. Иностранным владельцам должны быть возвращены все национализированные у них предприятия.

Эксперты также потребовали отмены монополии внешней торговли, демократизации судебной системы по европейскому образцу и прекращения коммунистической пропаганды за границей. Нечто подобное державы Антанты в конце мая 1919 года предлагали адмиралу Колчаку как условие вооруженной поддержки его режима против большевиков.

Главным инициатором жестких условий был французский премьер Раймон Пуанкаре. Ллойд-Джордж, выступавший за торговлю с Россией, вынужден был принять категорически заявленные требования Парижа. С экономическими целями соседствовали политические — поставить обе страны под контроль победителей в случае невыполнения ими предъявленных требований, чего и следовало ожидать.

Москва заручилась поддержкой всех советских республик и добилась соглашения с Польшей, Латвией и Эстонией о координации действий. Двадцатого апреля советская делегация представила подробный критический разбор каннских резолюций и меморандума экспертов, а 8 мая выдвинула детальные контрпретензии «к странам, ответственным за интервенцию и блокаду». РСФСР отказалась возвращать иностранным владельцам национализированную собственность и платить царские долги. «Пацифистская программа» Чичерина, призвавшего ко всеобщему разоружению, произвела сильное впечатление — открыто против нее выступил только французский министр иностранных дел Луи Барту, консерватор и ярый германофоб. Но и он сослался на то, что этих вопросов нет в заранее согласованной повестке дня… Немцы, остававшиеся на вторых ролях, с тревогой наблюдали за конфиденциальными переговорами в резиденции Ллойд-Джорджа, куда английская,