Федор Гиренок

Ценности и смыслы в галлюценозе русского сознания

Монография

Издание второе,
переработанное и дополненное

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 13

ББК 87.2

Г51

Дизайн обложки Анны Медниковой.

В дизайне обложки использовано изображение экспоната из Музея народного искусства в г. Ростове Великом.

Автор:

Гиренок Ф. И.

Рецензенты:

Варава В. В., доктор философских наук, профессор;

Калмыков А. А., доктор филологических наук, профессор.

Эта книга – путешествие по галлюценозу русского сознания с тем, чтобы понять, что значит сегодня быть русскими, какие у нас ценности, в чем мы видим смысл, а в чем его не видим, что считаем умным, а что безумным, и для чего нам еще понадобилось создавать софиологию. Обо всем этом мы узнаем в «философском галлюценозе» книги.

Хотя мир состоит из тел, галлюценоз состоит не из тел. Он состоит из ценностей и смыслов, из образов и заготовок для них. Одни философы преувеличивают роль материи в жизни человека, другие – роль сознания. Книга обращает внимание на галлюцинации. Это и не материя, и не сознание. Человек – это точка, в которой мир не может отличить себя от галлюцинации, а каждый из нас не может отличить себя от своего «я». В галлюцинации бытие совпадает с мыслью о бытии. В момент тождества мир показывает себя таким, какой он есть. Но об этом мире сказать ничего нельзя. Его можно только увидеть. Чем больше мы о нем говорим, тем меньше мы его понимаем.

Попытка человека рассказать о том, какой есть мир сам по себе, составляет коллективный внутренний мир человека. Общая галлюцинация дает нам знания, но лишает нас очевидности. В стремлении к знанию человек лишает себя очевидного. В стремлении к очевидному он лишает себя сознания.

Преодоление разрыва между знанием и очевидным ведет нас к художественным галлюцинациям, к воображаемому, в котором вещи узнаются раньше, чем человек встретится с ними в своей жизни. В воображаемом ум обнаруживает свое родство с безумием.

В галлюценозе сказок мы узнаем о том, что единственным свойством сознания является придание смысла бессмысленному. Сказки лишают человека сущности, и поэтому ему ничего не остается, как заполнять зияющую пустоту бытия смыслами.

Завершается путешествие по русскому сознанию галлюценозом войны и мира, лада и распри. В книге рассказывается о смысловых галлюцинациях и зеркальных свойствах любых ценностей, учрежденных человеком.

УДК 13

ББК 87.2

© Гиренок Ф. И., 2024

© Гиренок Ф. И., 2025, с изменениями

© ООО «Проспект», 2025

ПРЕДИСЛОВИЕ

О чем эта книга? О русской философии, о России. Я понимаю ее (книгу) как продолжение ранее начатого мной разговора в «Патологии русского ума и картографии дословности». Но есть одна проблема, которую когда-то сформулировал Гуссерль и которую приходится сейчас решать.

В 1986 году журнал «Вопросы философии» опубликовал доклад Гуссерля под названием «Кризис европейского человечества и философия». Этот доклад он сделал в Вене в 1935 году. На какой вопрос попытался ответить Гуссерль в этом докладе? На вопрос: в чем состоит сущность ядра Европы? На взгляд феноменолога, это ядро определяется рождением «европейского мира» из духа философии. Сам же этот дух состоит в «исторической телеологии бесконечной цели разума». Если все это перевести на русский язык, то мысль Гуссерля состояла в следующем. У человека есть, по крайней мере, два состояния. Одно из них является естественным, другое — историческим. В первом он папуас, ибо у него нет философии, а во втором — он европеец, ибо у него есть философия. Более того, философия — это не что иное, как универсальная форма европейской культуры. Европейской, но не русской или индийской. Поэтому всякий раз, когда заходит речь о философии, нам, с точки зрения Гуссерля, приходится решать один и тот же вопрос: мы папуасы, у которых нет философии, или мы папуасы, которые придумали свою философию и назвали ее русской? Решение этой проблемы состоит в следующем. Философия уже в XX веке перестала быть универсальной формой культуры Европы. Она стала универсальной формой самостояния любого человека в мышлении. Для того чтобы самому стоять в мышлении, русскому человеку нужно уяснить себе сущность духовного ядра России.

Европейское человечество полагает, что в его основе лежит такой взрыв галлюцинаций, который оно называет духом философии. Европейское человечество возникло в осевое время из духа универсального разума. А вот, например, индийская культура возникает из духа семьи, из галлюценоза родственных отношений. Мы, русские, возникаем не из духа философии и не из духа семьи. Мы рождены из грез крестьянского общежития. Кризис в России — это кризис крестьянской цивилизации.

Итак, о чем моя книга? О галлюценозе и русском сознании. Хотя мир состоит из тел, галлюценоз состоит не из тел. Он состоит из ценностей и смыслов, из образов и заготовок для них. Одни философы преувеличивают роль материи в жизни человека, другие преувеличивают роль сознания. Книга обращает внимание на галлюцинации. Это и не материя, и не сознание. Человек – это точка, в которой мир не может отличить себя от галлюцинации, а человек – отличить себя от своего «я». В галлюцинации бытие совпадает с мыслью о бытии. В момент тождества мир показывает себя таким, какой он есть. Но об этом мире сказать ничего нельзя. Его можно только увидеть. Чем больше мы о нем говорим, тем меньше мы его понимаем.

Галлюценоз — это почва сознания. В нем у человека формируется чувство самого себя, чувство времени, чувство реальности, ощущение присутствия Бога. В галлюценозе отношение к природе опосредовано отношением человека к самому себе. В нем мы впервые отделяем себя от природы. Посредством сознания человек воздействует на себя, учреждая образы желанного и нежеланного. Ставит цели, учится навигации во времени, пытается понять различие между добром и злом, безобразным и прекрасным. В галлюценозе все связано со всем, сущее связано с несущим. В биоценозе все отношения — это отношения в природе. В галлюценозе — это отношения к объектам своих мыслей и чувств. Природа — это только наша часть. Сознание отделяет сущее от не-сущего и наделяет смыслами бессмысленное. Галлюценоз чувствует и предчувствует. Сознание говорит и договаривает, понимает сказанное и пытается уловить сверх сказанного. Между сознанием и галлюценозом могут возникнуть разные отношения. Галлюценоз один — сознание может быть разное. Сознание одно — галлюценозы могут быть разные. Знания и убеждения, вера и суеверие, рассудок и предрассудки, чувство и предчувствия образуют различные фигуры связей между галлюценозом и сознанием.

Попытка человека рассказать о том, какой есть мир сам по себе, составляет коллективный внутренний мир человека. Общая галлюцинация дает нам знания, но лишает нас очевидности. В стремлении к знанию человек лишает себя очевидного. В стремлении к очевидному он лишает себя сознания. Преодоление разрыва между знанием и очевидным ведет нас к художественным галлюцинациям, к воображаемому, в котором вещи узнаются раньше, чем человек встретится с ними в своей жизни. В воображаемом ум обнаруживает свое родство с безумием.

Эта книга об уме и безумии, о ценностях и смыслах. Если она об уме, то почему в ней ум называется софийным, а не логическим? Если она о человеке, то почему человек называется безумным? Ведь принято считать, что в мире есть Логос, а человек — существо разумное. Все дело в том, что человек существует в мире, который он может обжить. А обжить можно конечное, а не бесконечное. Бесконечное можно помыслить, но в нем не живут. Разве не об этом нам рассказывал Достоевский в «Сне смешного человека»? Если мир един, то он логичен. Если мир сингулярный, то в нем есть разрыв между мыслью и бытием. Вообще-то природа не делает скачков. В ней многое можно получить логически однородными преобразованиями. Многое, но не все. И этому замкнутому на себя миру нужна София-посредница. Для чего? Для того чтобы преодолевать разрывы, перепрыгивать через невозможное посредством абсурда. Например, природа не грезит, а человек грезит. Это фундаментальный разрыв в универсуме сущего. Убрать его — не будет человека. Оставить — означает обречь человека на слепоту, на безумие. Ум вообще предваряет работа по преодолению безумия человека. Иными словами, мысль о разумности человека ошибочна: человек — мыслящее существо, но неразумное. Чем более мы разумны, тем менее мы способны к мысли. В галлюценозе сказок мы узнаем о том, что единственным свойством сознания является придание смысла бессмысленному. Сказки лишают человека сущности, и поэтому ему ничего не остается, как заполнять зияющую пустоту бытия смыслами.

Исследование духовного ядра России в книге начинается с софиологии и анализа идей критиков философии всеединства. Затем тема ума и безумия уводит нас в русскую философию и литературу. Русские сказки замыкают телеологию мира на себя. Завершается путешествие по русскому сознанию галлюценозом войны и мира, лада и распри. В нем рассказывается о смысловых галлюцинациях и зеркальных свойствах любых ценностей, учрежденных человеком.

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ

Обсуждая ценности и смыслы в русском сознании, мы выходим за пределы сознания и, следовательно, выходим за пределы того, что уже было сознанием. Если сознание связано со словом, то бессознательное — это сознание, лишенное связи с порядком речи, иными словами, это то, что уже было сознанием, но не было удержано в нем. Сознание нуждается в бессознательном. Бессознательное ждет, когда ему дадут слово. Ценности и смыслы не ждут, когда к ним обратится речь. Они дословны, то есть связаны с током аффектов, причиной которых является несовпадение человека с самим собой, и коррелируют с формированием у человека чувства реальности и чувства самого себя. Дословное до раздвоения на сознательное и бессознательное. Бессознательное измеряется речью. Ценности и смыслы измеряются чувствами, предчувствиями и видениями. Например, чувство принадлежности к племени меря еще живо и сегодня.

МЕРЯ

В Ростове Великом леший уже давно не бродит. Здесь мы можем встретить синие валуны из нашей дохристианской жизни. Здесь озеро Неро. А озеро Неро — это меря. Здесь, среди тридцати тысяч местных жителей есть они, те, что здесь жили изначально и называли себя меря, то есть называли себя людьми. Меря — человек. Это потом, в четырнадцатом веке мы все стали называть себя русскими.

Впервые я увидел человека из племени меря на Волге, в с. Елнать, недалеко от Юрьевца. Он стоял на высоком берегу реки, прижавшись к бревенчатому сараю, и смотрел на меня.

— Ты кто? — спросил я.

Он ответил: Я меря.

— Я хочу здесь жить, — сказал я.

— Это можно, — поддержал меня меря. — Я землемер и могу намерить, — продолжил он. — Я живу здесь испокон веков.

Живуч русский галлюценоз.

ГОМЕР, ДЖОЙС И ПРУСТ: СЖАТИЕ ЕВРОПЕЙСКОГО ГАЛЛЮЦЕНОЗА

Что мы плохо знаем? Мы плохо знаем дорогу в глубь веков. У нас нет своего Гомера, чтобы сознавать за собой такую толщу времени, но он есть у европейцев. А если его у нас нет, то нет у нас и Одиссея, который десять лет искал дорогу из Трои на родину, нет и Пенелопы, которая двадцать лет ждала его. У нас есть плач Ярославны. Мы не греки.

Нам недостаточно сознания для путешествия по галлюценозу. А у Леопольда Блума, еврея из ирландского Дублина, было достаточно сознания, чтобы отождествить себя с Улиссом (Одиссеем). Одиссей — его бессознательное. Один день, проведенный обывателем в современном городе, Джойс отождествил с переживаниями и событиями всей негородской жизни гомеровского Одиссея. Одиссей брал Трою, прошел между Сциллой и Харибдой, слушал пение сирен и не погиб, спускался в царство мертвых, перебил женихов Пенелопы, и все это Джойс растворил в психологии субтильного рекламного агента, который лениво пьет пиво в пабе и расчесывает свои прыщи. Леопольд Блум не мешает любовнику жены приходить к ней в гости, рассуждает об антисемитизме и Сионе, подглядывает за женщинами и мастурбирует.

Оставляет ли это экзистенциальное испытание мира следы на герое Джойса? Нет, потому что он живет вне себя. Он вывернут наизнанку. Он и есть эта изнанка, которая стала вершиной существования европейского человечества. Можно ли сказать, что в Одиссее Гомера воплотилась культура всего мира? Нет, персы, китайцы и индусы не позволят сделать это. Можно ли сказать, что в Улиссе Джойса воплотился весь современный мир? Конечно, в нем мир узнал себя, как в зеркале.

В Джойсе и Прусте нашла свое завершение античная идея о том, что мир состоит из четырех стихий. Человек — это ночь, — говорил нам всем Гегель. Для его понимания мало четырех стихий. Но Гегеля не услышали. Человек — это день, — говорят Джойс и Пруст. Если человек — это день, то тогда он есть тело. Ни Джойс, ни Пруст не предложили нам новый пятый элемент, то, чего нет, но что всегда дано человеку. Леопольд Блум Джойса и Марсель Пруста живут без пятого элемента. Они верх высокого, то есть поверхность мира человека. В них все сводится к физиологии четырех причин. Психика сводится к рефлексии языка.

Но рефлексировать не означает мыслить. Марсель (герой Пруста) — разумное, но не мыслящее существо. Он требует подать ему любовь так же, как требуют подать стакан с водой. Пруст искал потерянное время, как зверь, по запаху. В соответствии с духом инклюзивной философии он содержал публичный дом для гомосексуалистов. Его мучила бессонница, и он старательно ловил свои воспоминания. Джойс и Пруст сжали европейский галлюценоз до рассказов о физиологических реакциях организма.

НЕДОСТАТОЧНОСТЬ СОЗНАНИЯ

Каждому из нас не хватает упрямства Пруста, то есть навигатора для движения по пути времени. И у братьев Киреевских его не было. Как только захотели они исследовать толщу русского времени, так сразу же основали журнал под названием «Европеец». Для них Шеллинг был выше Библии. Правда, позднее они поняли, что это ошибка. Им надо не туда, а в другое место. К истокам, питающим Россию.

Время узнают не по запаху, а по галлюцинациям, по поискам пятого элемента. Поскольку человек говорит, постольку он соединяет язык и воображаемое, то есть грезит наяву. Воображаемое без языка — это наши галлюцинации. Язык без воображаемого — это бред бессознательного. Бессознательного, скажет Лакан, не хватает сознанию европейцев. У русских то, что было в сознании, уходит даже не в бессознательное. А еще дальше. В галлюценоз, уклоняясь от встречи со словом и показывая себя в наших сновидениях.

Если спросить образованного человека, читал ли он Камю, он, конечно, скажет, что читал. Не читать его — это для нас моветон. Но если спросить, читал ли он Кохановскую, он скажет, не читал. А Кохановская в середине девятнадцатого века была популярна так же, как Достоевский сегодня. Дочь Тютчева читала ее повесть императрице Марии Федоровне. Кохановскую, как затем и Есенина, приглашали для беседы в императорскую семью. Царица вручила ей какой-то подарок. За что? За христианское понимание домостроя, за литературный язык. Более чистого русского языка, чем у Кохановской, я не знаю. Прошло сто пятьдесят лет. Где она? В забвении. Наше сознание почему-то питает Камю, а не Кохановская. Она застряла в нашем небытии. В галлюценозе она есть, в сознании ее нет.

Недостаточность сознания — это свойство сознания вообще доопределять себя чем-то очевидным. Вернее, это свойство присутствия тебя по отношению к себе. Тебе всегда не хватает себя. Наше «я» не очевидно. Все есть, тебя нет. Русским не хватает присутствия себя по отношению к себе. Вот эту нехватку себя в бытии я назвал галлюценозом, кругом самоочевидностей, в который нас должен был вводить язык. Но наш язык забыл туда дорогу, и поэтому мы живем в мире неочевидного, ибо очевидное спряталось от нас среди дословных тождеств бытия и мысли. Русский галлюценоз — это неязыковые очевидности, невымышленные тождества бытия и мышления, в которых мир показывает нам себя таким, какой он есть.

РУССКИЙ — ИМЯ ПРИЛАГАТЕЛЬНОЕ

Всем людям всегда будет не хватать сознания. Для того чтобы сознание заработало, ему требуется бессознательное. Отсюда следует, чтобы быть русскими, нужно ими быть бессознательно, то есть в галлюценозе. А у нас галлюценоз разрушен в ходе многочисленных редакций культуры.

«Русский» — слово прилагательное. Мы русские по языку, но не по сознанию. Мы думали, что сознание — это знание. А оказалось, что оно связано с очевидностью, с кругом самого по себе понятного, хранимого вдали от слова. Чем ближе к очевидному, тем дальше от знания. Чем больше знания, тем меньше очевидного. С галлюценозом у нашего сознания случился разрыв. Этот разрыв мы видим уже в рассказе «Мой домострой» Чехова. Мы не знаем, что значит быть русским. Мы живем одной жизнью, а ценностям следуем из другой жизни.

То, что сделало нас русскими, создано не культурой, а литургией быта, то есть «Домостроем», который не приняли ни западники, ни славянофилы. Одни — из-за того, что он побои избрал средством построения христианской жизни. Другие — из-за рабского отношения к христианству. Третьи — по причине понимания женщины как инструмента по производству детей и быта. В свое время «Домострой» республиканского Новгорода соединил народ и церковь, книгу и голос народа, бытие и мысль о бытии.

ПОЧЕМУ В МИРЕ МАЛО РУССКОЙ МЫСЛИ

В «Статистических сведениях о сохранившихся древнерусских книгах ХI—ХIV веков» Н. В. Волкова говорится о том, что от одиннадцатого века у нас сохранилось тридцать три книги, от двенадцатого века — шестьдесят девять книг, от тринадцатого — восемьдесят семь. В Александрийской библиотеке хранилось семьсот тысяч свитков. Правда, в восьмом веке ее сожгли. В Византийской библиотеке было сто двадцать тысяч рукописей. Эту библиотеку в пятнадцатом веке разграбили турки. Почему так обидно мало у нас книг по сравнению с европейским изобилием? Может быть, они хранились в библиотеке Ивана Грозного? И их съели поляки (и Романовы?) при осаде Кремля в семнадцатом веке?

Почему в мире так мало русской мысли? Потому что у нас было много проповедников и мало было оригинальных мыслителей. Что мы проповедовали? Мысли, которые рождались не в наших головах. Куда же мы девали своих мыслителей? Предавали забвению.

Человек нами всегда мыслился больше, чем один. Человек — это семья. Мы отмечали события, а не имена. Если мы посмотрим, что в этих доставшихся нам из древности книгах, то увидим там не философские и теологические рассуждения, а практические руководства для богослужения. В них тексты не богословов, а проповедников.

Недостаточность сознания для осознания указывает нам всякий раз заново не на изъян в существовании мира. Мир как раз всегда полон. Он будет полон и без нас. Она, эта недостаточность, указывает на изъян в тебе, на отсутствие в твоем существовании сущности. Что в нас на месте этой сущности? Сонное марево, пустота. Заполнить пустоту своего существования можно ценностями и смыслами.

Всякий человек принужден быть моральным, даже если он отвратительно аморален. Его нужно учить не морали, а красоте. Сознавать — значит уже быть моральным, то есть придавать смысл бессмысленному и давать существование тому, причиной чего ты сам являешься. Если бы мы этого не делали, то однажды мы перестали бы грезить и не узнали бы радости от существования себя в полноте мысли-речи. Не осознавать себя — означает быть слепым и присутствовать среди слепоглухонемых вещей мира. Человек рождается как художник и первое, что он видит — свои галлюцинации.

О ЧЕМ МЫ ГРЕЗИМ?

Грезить — значит удваивать мир, стирать границу между бытием и небытием. Зачем? Затем, чтобы учредить время. Чем Запад отличается от нас? Тем, что он преодолел в себе раздвоенность и научился отличать сон от яви, реальность от воображаемого. А мы ее не преодолели. Мы безнадежно раздвоены. Они рационалисты с критически развитым мышлением. Мы — мистики. То есть быть русским — значит уже быть мистиком. У нас с вами непременно будет воспроизводиться галлюценоз с непреодоленным дуализмом.

Хотите пример? Пожалуйста. В девятнадцатом веке у нас была война со всей Европой, то есть с французами. Они пришли к нам, захватили Москву. Все разграбили. Нам понравилось. Что мы сделали? Переняли французский язык, их ментальность и образ жизни парижской аристократии. Вот это наше свойство никто не понимает.

Что осталось неизменным? Наш поэтический мистицизм. Что это означает? То, что русское сознание не любит посредников. Оно их терпеть не может. Они вызывают в нас ужас и страх. Мы любим обращаться к другому напрямую. Нам ближе интуиция, а не рассуждения. Западное сознание не любит непосредственное. Посмотрите, как Гегель расправляется с непосредственным в своей «Науке логики», и вы поймете, что значит быть рациональным. Европейское сознание избегает прямых усмотрений. Оно обращается к посредникам, чтобы опосредовать непосредственное. В опосредствовании рассеиваются объекты наших грез.

НЕСОВПАДЕНИЕ ВЗГЛЯДОВ НА МИР: ТЕОРИЯ ТРЕХ ГАЛЛЮЦЕНОЗОВ

Что отсюда следует? Несовпадение взглядов на мир. У нас один взгляд. У них другой. У нас, говорит Бердяев, ночной галлюценоз. У них — дневной. В основе дневного галлюценоза лежит знание, наука. В основе ночного — непреодоленный дуализм, то есть вера. Мы витаем в облаках. Они ближе к земле. Наши горизонтали нуждаются в вертикалях власти. Их вертикали — в горизонталях пространства. В разных галлюценозах разные типы очевидного и системы воображения. У нас добро есть только добро, у них по видимости добро тоже есть добро. Западная система воображения предполагает существование подземного мира. Мы уповаем на небеса.

А еще есть смешанные галлюценозы. У Китая они ближе ко дню. У Индии — к ночи.

ПОЧЕМУ ТРУДНО БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ?

Поскольку человек извлекает себя из своих галлюцинаций, постольку ему трудно быть человеком. Он живет как слепой. Звери действуют по логике инстинкта. Человек без сущности действует не по логике вещей. Он действует по логике сновидения, то есть живет во времени. В первом случае реальное — это то, что когда-то было возможным. Во втором случае действует иной принцип: невозможное возможно. Каждый из нас может превратиться в свою противоположность. Каждый может обернуться, неожиданно стать зверем.

Для нас, для русских, человек — это то, что, как говорил Горький, звучит гордо, хотя мы и не любим людей. А у них, на Западе, человек — это личность. И они преклоняются перед ней. Быть человеком — это все, что мы требуем от себя. Не быть подлым, не лицемерить, не быть двуличным. Чтобы быть человеком, нужно отказаться от личности в себе. Для нас все личности одинаковы, как болты или шестеренки. В каком смысле одинаковы? В том смысле, что все одинаково подозрительны. Мы видим их негативно. Одна личность пьет, другая ворует, третья лжет.

Западное сознание любит личности. У каждой личности есть маска и не одна. Без маски нельзя ходить. Это неприлично. Европейская личность всегда повернется к тебе той стороной, той маской, которая предназначена будет только для тебя. Она скрывает себя за маской. А мы наивно хотим ее оттуда достать. А там, как правило, ничего нет. То есть смотреть не на что. Маска — это культура, говорит нам Кант. Без маски человек просто натура, необработанное естество. Что говорят европейские философы? Они говорят, что человеку нельзя быть в себе. Он должен быть вне себя. То есть каждому из нас нужно уметь вид делать, чтобы быть культурными. А мы, русские, не хотим вид делать. Мы хотим быть в себе, а это некультурно. Для нас европейцы — это культура. Мы для них варвары.

Но и это все еще не так страшно. Страшно превращение формы. В чем оно состоит? Если мы с вами пойдем в Третьяковку и начнем рассматривать картины русских художников, мы поймем, как тяжело и трудно жить русскому человеку. Где мы находим просвет? В церкви. В иконе. Если мы пойдем в Пушкинский музей и посмотрим на европейскую живопись, мы поймем, что у европейского человечества жизнь более веселая, красочная, легкая, воздушная. Где они находят свет? В себе.

Трудно жить в мире веселых европейских образов. В этом мире всегда есть Протей, то есть божество, которое может принять любой образ. Мы знаем, что трубка — это трубка, образ трубки — это не трубка. В образе может быть подмена. Что однажды сделал Протей? В образе Елены Прекрасной, жены Париса, проник на ложе Париса. А Парис этого даже не заметил.

РАЙ И АД

В какой культуре закодирована идея ада, в русской или в европейской? Этика ада разработана в «Божественной комедии» Данте. В русской культуре вообще нет идеи ада. У нас закодирована галлюценозом идея рая. Европейский галлюценоз не знал этой идеи. То есть мы, русские, взяли из христианства идею ада, потому что до христианства мы уже знали идею рая. А у европейцев никакого рая до христианства не было. Они взяли идею рая у христиан. А вот идея ада у них уже была закодирована их галлюценозом. О чем это говорит? О том, что несуществование ада в русском галлюценозе является фундаментальным нравственным постулатом. Более фундаментальным, чем категорический императив Канта. Не страх перед адом, а надежда на рай делает нас моральными. Европу же нужно, видимо, держать в ежовых правовых рукавицах, чтобы у них была мораль.

Можно ли сделать ад привлекательным? Нельзя. Поэтому дьявол, говорит Василий Великий, делает привлекательной дорогу в ад. С какой уловкой? А с той, что все мы хотим свободы. Но где свобода, подсказывает нам дьявол, там и грех. Не согрешишь, не почувствуешь свободу. То есть дьявол соединил свободу и грех. А еще он соединил свободу и политику. Но мы, русские, знаем, что где грех, там не свобода, а покаяние.

СВОБОДА И ВОЛЯ

Чем же свобода отличается от воли? Тем, что воля определяется твоим отношением к себе, а свобода — твоим отношением к другому. Я не могу сказать, что свобода определяется стыдом. Но я могу сказать, что воля касается по существу природы стыда. Перед кем стыдно? Перед собой. А что такое срам? Это то, что учреждается другим. Другому неловко за тебя, когда ты что-то делаешь по своей воле. Кому совестно? Тебе. Совесть является внутренним пределом действия твоей воли. В ней сливаются твой взгляд на себя и взгляд на тебя со стороны другого. Так, говорит Леонтьев, возникает страх перед Богом.

ОБЩИНА И ОБЩЕСТВО

Поскольку человек есть сущее без сущности, постольку перед человеком возникает проблема собирания себя. Человек может принимать любой облик, если для него нет точки сбора. Если этой точки сбора нет, то совместная жизнь людей распадается. Если она есть, то возникает коллективная жизнь. В обществе нет точки сбора. Люди в нем индивиды. Личности. Их жизнь вращается вокруг «я». «Я» не собирает, а разделяет людей. Общество есть социальный способ преодоления этого разделения. Западный тип общества управляет индивидами посредством их интересов. Но есть другой тип общества. Это община. В ней точка сбора находится вне человека. Как выражается в философии эта мысль? Она выражается в идее о том, что человек всегда больше, чем один. История западного типа общества закончилась. Этот тип социальности распадается, и поэтому не важны его деления на стадии, формации и прочее. Начинается поворот к общинному типу коллективной жизни людей.

Почему русские выбрали для своей жизни не общество, а общину? Потому что в общине есть точка сбора людей. Что это за точка сбора? Это литургия, мистерия, которая задает порядок всей жизни человека, смещая его «я» из центра. Отсутствие в обществе мистериальной точки сбора делает возможным и необходимым создание городов. Для того чтобы человека поселить в городе, у него нужно отобрать волю и дать ему вместо воли свободу воли и слова. Для чего нам город дает свободу воли? Для того чтобы мы покинули общину, разрушили мистерию. Ибо ее присутствие ограничивает общину непосредственным сообщением, то есть создает условия для деревенской жизни. Что говорят былины? То, что в городе живет Маринка-безбожница да Змей Горыныч. И живут они не по правде, а по правилам. Добрыня живет в деревне. Маринка со Змеем его называют презрительно деревенщиной.

ПОДАРИЛ ЛИ НАМ ЗАПАД ИСКУССТВО?

Почему в России поздно возникает искусство как искусство? Потому что оно возникает внутри мистерии, растворено в ней. Наша культура возникает из культа. Искусство в Европе возникает в обществе, в городе и затем извне проникает в пространство религиозной жизни. Например, греки любили скульптуру. Мы ее не любили и не любим. Почему? Потому что мы растворяем объект своих чувств в себе, а не выставляем его как объект вне себя. Греки научили Запад растворять себя в объекте своих чувств. Поэтому европейский галлюценоз несет в себе код гомосексуальной культуры. Русский преодолевает в себе код странничества. Как мы это делаем?

Посмотрите на изображение Богоматери русскими художниками и европейскими. У художников Возрождения Богоматерь — богиня, которая забыла о том, что она мать. На иконе Владимирской Богоматери и Казанской Богоматери мы видим мать, склонившуюся к своему ребенку. Она щекой касается младенца. В первом случае мы имеем дело с одной философией, во втором — с другой. Наш атомизм и бродяжничество успокаиваются в семье.

ЛЕГКО ЛИ БЫТЬ РУССКИМ?

Ответ на этот вопрос мы найдем у Блока в стихотворении «Русь моя, жизнь моя, вместе ль нам маяться?..»:

Русь моя, жизнь моя, вместе ль нам маяться?
Царь, да Сибирь, да Ермак, да тюрьма!
Эх, не пора ль разлучиться, раскаяться…
Вольному сердцу на что твоя тьма?
Знала ли что Или в бога ты верила?
Что там услышишь из песен твоих?
Чудь начудила, да Меря намерила
Гатей, дорог да столбов верстовых…
Лодки да грады по рекам рубила ты,
Но до Царьградских святынь не дошла…
Соколов, лебедей в степь распустила ты —
Кинулась из степи черная мгла…
За море Черное, за море Белое
В черные ночи и в белые дни
Дико глядится лицо онемелое,
Очи татарские мечут огни…
Тихое, долгое, красное зарево
Каждую ночь над становьем твоим…
Что же маячишь ты, сонное марево?
Вольным играешься духом моим?

1910 год

Что говорит Блок? Быть русским — означает жить и маяться. Но маяться — это если быть вместе с Россией, если ты неразлучен с ней. А если отделиться от нее? Если перестать быть русским, сказать, что я меря, или уехать из России, бросить ее? Все равно нас будет мучить наш галлюценоз. Ведь что такое Россия — это, как говорит Блок, что-то страшное. «Царь, да Сибирь, да Ермак, да тюрьма!» Что нам показывает Блок? Он нам показывает наш галлюценоз, то, что было, и то, чего не было, но могло бы быть. Он у нас был таким даже тогда, когда у нас не было еще царя, не было Сибири, не было Ермака и не было тюрем. Но в ноосфере нашей древнерусской жизни все это уже было. Было что? Наше будущее, ибо наше будущее — это наше прошлое, которое никогда не ведет к тому, что есть. Настоящее — не причина того, что будет в будущем и не следствие того, что было до него.

Чего о нас не знает Запад? Он не знает о нашем изначальном стремлении к самостоянию. Он знает только, что у нас есть медведи и балалайка. Конечно, они у нас есть. Но даже Хайдеггер полагал, что в основе нашего галлюценоза лежит не балалайка, а София. Народ, говорил он, который верит в Софию, нельзя победить. А как, например, нас видит сегодня Биллингтон, просвещенный американец? Для него Россия — это икона и топор, пушки и колокола. И это правда, но не вся. Еще мы почему-то склонны к дисциплинированному энтузиазму, хотя нам всегда тесно в клетке социума.

Не это ли имел в виду летописец, когда записал, что у нас веселье есть питие, хотя мы, люди севера, пили, но не напивались. У нас была культура пития. У нас даже крепкая медовуха была не более двенадцати градусов. К нам водку привезли впервые из Европы, вернее из Польши, как лекарство. И мы ее пили и до сих пор пьем, хотя думаем, что лечимся.

Но дело не в водке, а в объектах наших грез. У нас они были одни, у них — другие. Какие были у нас? Блок перечисляет: дойти до Царьграда, победить степь. До Царьграда мы не дошли. Революция помешала. Степь победили и пришли на Аляску. Почему пришли на Аляску? Потому что шли по земле, а смотрели на небо.

Воля требует движения. Мы живем по своей воле, а не по правилам. Воле нужен некоторый простор, чтобы своеволие одного не мешало своеволию другого. На Западе живут по правилам. У них свобода одного ограничивает свободу другого. А мы взрываемся. У них целевая рациональность, культура симуляций и протестантская этика. У нас культура взрыва. Вся энергия уходит на сжатие бытия во времени. Поэтому мы пришли к Тихому океану. А они не пришли. Что сказал Александр Третий сыну Николаю? У России нет друзей. Нашей огромности боятся. Русский царь должен покровительствовать церкви и укреплять семью.

Мы полагаемся на эстетику взрыва эмоций. У них деньги делают деньги. Мы неделю работаем без отдыха и перерывов, а затем две гуляем. У нас вся культура устроена в надежде на случай. Не может немец сказать: от сумы да от тюрьмы не зарекайся. А мы можем, поэтому Блок говорит, обращаясь к Руси: «Эх, не пора ль разлучиться, раскаяться… Вольному сердцу на что твоя тьма?» Тьма — это порядок неочевидных социальных истин, навязываемых языком. Нам близка община. Им общество. Мы — из деревни, они — из города.

У Блока Россия — тьма не потому, что русские — рабы. Мы не рабы. У нас у каждого человека, говорит Блок, вольное сердце. Нам, русским, дорога воля, а не свобода. Нам нужна тихая повседневность быта, а не политика. Европа привязала к свободе политику. Мы соединили быт и свободу. Политические свободы нужны городу. Бытовая свобода нужна в деревне. Мы знаем, что трудно без мистического единения жить в городе. И в обществе мы хотим жить по своей воле, как в общине. Другой нам в нем не помеха. Мы анархисты. Но жить в обществе по своей воле нельзя. На этом пути тебя ждет тюрьма, бытие под надзором. В Европе в тюрьму сажали нищих, больных и безумцев, в России — вольных людей. Чем же наша русская тьма держит нас, какое она дает нам содержание? Послушаем Блока, чтобы узнать, в чем состоит наша печаль.

Наша печаль состоит в том, что Россия не отпускает нас от себя. Почему? Потому что она создает в нас ощущение того, что невозможное возможно. Она приворожила нас, заколдовала, связала неземным воображаемым. Блок вновь обращается к Руси и спрашивает: «Знала ли что Или в бога ты верила? Что там услышишь из песен твоих?»

И знала, и верила. Откуда мы это знаем? Из песен, из «Голубиной книги». Что мы знаем? Что чудь начудила, а меря намерила. Что намерила? Дороги, гати, верстовые столбы. Так незаметно мы оказались в Калифорнии. В чем же тайна России? Почему все страны как страны, и только у нас Россия как поле для мистериальных игр Бога? Она, как сонное марево, до сих пор играет нашим вольным духом. У нас Родина выходит за пределы Отечества, и Отечество едва поспевает за ней.

Часть I
ФИЛОСОФСКИЙ ГАЛЛЮЦЕНОЗ

Греческая философия возникает не в Греции, а на берегах Малой Азии. Быть малоазийцем в Афинах — это значит сходить с ума, видеть не то, что видят все. Быть тотальным критиком, быть чужим, посторонним. Представлять мир с точки зрения универсального разума.

В России философ — это не чужеземец, он наш, доморощенный, человек не от мира сего, то есть юродивый. В Греции философ рассуждает, в России он галлюцинирует. Греческий философ вступает в борьбу с языком для того, чтобы прийти к истине. У русского философа она стоит перед глазами как нечто очевидное. В европейской философии идеи оформляются словами. Наши философы пророчествуют. У нас не идеи, а геополитические галлюцинации и художественные грезы. Не многие решатся на спуск в подземное царство русского философского галлюценоза.

ВВЕДЕНИЕ. НУЖНА ЛИ СОФИЯ РУССКОМУ СОЗНАНИЮ?

Русская философия возникает очень поздно. Стыдно поздно, когда философия уже приблизилась к своему закату. Это для нас был как бы прощальный свет философии. Она у нас возникает за пределами философии. Возникает как литература. Это возникновение, конечно, нелепо. Нелепо потому, что оно разделило образованных людей в России на философов и на интеллигенцию. Философы хотели возвращения к себе домой, интеллигенция была дома в Европе. Ни один интеллигент не был философом, а философы не были интеллигенцией. Но ее родоначальники — Чаадаев и славянофилы — этого не замечали, ибо они сделали предметом своих размышлений не мысль о бытии, а мысль о России. Тем самым, первым предметом русской философии стали мы сами, а первой мыслью стала мысль о том, что у всякого народа есть родина, и только у нас — Россия. Все страны граничат друг с другом, и только Россия граничит с небом.

Русский язык до XIX века не был орудием философской мысли. Он не растворил в себе рационализм античной философии. «И мы, — пишет Федотов, — могли бы читать Гомера, философствовать с Платоном, вернуться вместе с греческой христианской мыслью к самым истокам эллинского духа и получить как дар… научную традицию древности. Провидение судило иначе. Мы получили в дар одну книгу, величайшую из книг, без труда и заслуги, открытую всем. Но зато эта книга должна была остаться единственной»¹. Мы не эллины. В России ХIХ века был один «эллин», и звали его Константин Леонтьев, но на него никто не обратил внимания.

Можно с большими сомнениями согласиться с тем, что первым русским философом является Владимир Соловьев. Почему это так? Потому что философия начинается в момент, когда на авансцену мысли выходят видения человека, и эти видения рассматриваются как реальность. Видения — это такой редкий момент в познании, когда вещи показывают себя такими, какие они есть. Очевидность показывающих себя вещей составляет необходимый горизонт философствования.

Но русское сознание возникает не у философов, ибо наше сознание — это наша литература. Что это значит? Это значит, что нас прежде всего занимает вопрос о человеке, тогда как западную философию волновал вопрос о бытии. Для ответа на вопрос, что есть человек, нужно было понять формы присутствия в нашей жизни небытия. Для ответа на вопрос о том, что есть сущее, не нужно было обращаться к жизни человека. Нужно было понять, как бытие бытийствует посредством сущего. Современная русская философия прячется не в подвалах европейской философии, а в литературных и живописных складках русского авангарда. Будучи беспочвенной, она пытается в авангарде нащупать свою почву, чтобы соединиться с русским сознанием.

Русское сознание возникает в философии славянофилов, в умозрениях Н. Данилевского и К. Леонтьева. «Пора убедиться, — писал К. Н. Леонтьев в газете “Варшавский дневник”, рассуждая о журнале “Русская мысль”, — что именно мысли-то русской так мало на свете! Есть русский язык, есть, пожалуй, русская литература и поэзия… есть русский ужас перед… умственной независимостью… Но мысли русской… не будет до тех пор, пока мы не перестанем быть европейцами!»² Что значит для нас «перестать быть европейцами»? Это означает любить, кто любит, Европу, но думать самим. Чтобы мысли в нашей голове существовали по законам представлений нашей головы, а не каких-то других онтологий.

Русская философия как философия зародилась в неистовстве «Трех свиданий» Соловьева. У него она возникла как учение о Софии Премудрости Божией. Но что является началом Премудрости? Ответ на этот вопрос разделил В. Соловьева и К. Леонтьева. Соловьев полагал, что началом Премудрости является любовь. Леонтьев полагал причину Премудрости не в изумлении, не в любопытстве, а в страхе перед Богом. Достоевский и Толстой, как и Соловьев, будучи православными, хорошо помнили о добре, прощении и милосердии. Но это одна сторона христианского сознания. Другая его сторона — аскетизм и суровость. Эту сторону они, как скажет Леонтьев, забыли. Так устроен галлюценоз русских, взяв одно, мы одновременно берем и прямо противоположное. Все мы ждем какого-то чуда, социального переворота, с которым, как нам кажется, все устроится. Но социальный переворот, по словам Леонтьева, не станет ждать морализации всех членов будущего государства, а захватит общество в таком виде, в каком мы его знаем теперь. А теперь оно находится в неприглядном виде. А в этом виде, кажется, очень еще далеко до бесстрастия, до незлобия, до общей любви и до правды.

Почему не Логос, а София понадобилась русскому сознанию? Потому что Логос — это рассудок. Быть рассудительным очень трудно. Нам, русским, нужно было найти третье измерение, то, что, минуя нас, неразумное приводит к уму, нерациональное делает рациональным. Всем нужен ум. Но для него нам не хватило рассудительности. Мы заменили ее безумием веры, полагая, что человек живет и выживает не силой логики, а силой абсурда. Не сон разума порождает чудовищ. Скорее, их порождает, говорил в «Анти-Эдипе» Ж. Делез, «бдительная рациональность, страдающая бессонницей». И с ним нельзя не согласиться. Открытие бессознательного открыло нам не ужасы природы, а пустоту нашего ума, заполняемую тем, что сегодня называют гибридными образованиями.

София не совпадает с Логосом. Она заставляет нас считаться с тем, что выходит за пределы того, что есть, она вводит в нашу жизнь ритмы, субъектами которых мы не являемся, но которые нам нужно учиться улавливать, чтобы ответить на присутствие иного вокруг нас. Софиология строится на обломках европейского когитального сознания, в ситуации полной неопределенности действия и абсолютной непрозрачности сознания. София является для нас позитивным способом осознания себя отличными от Европы. И одновременно это такая ментальная сущность, которая заставляет нас отличать себя от Востока. Мы не Запад, но мы и не Восток. Мы не действуем, но мы и не бездействуем. Стирание метафизической определенности Софии, отказ от нее, делает бессмысленным наше существование. Без Софии мы теряем интеллектуальный суверенитет и становимся уродливым подобием Европы, их вечным пугалом и одновременно причиной их привязанности к скрытому желанию облагородить наше уродство.

Конечно, софиология Соловьева оказалась не самым удачным изобретением русского философского сознания. Почему случилась неудача? Потому что Соловьев думал о вечности и абсолюте. Он спасал человечество, а ему нужно было спасать себя. В терминах его философии нельзя понять, где заканчивается Запад и начинается не Восток, а Россия. Это начало нельзя было разглядеть в терминах философии всеединства Соловьева. Всеединство не позволяет нам разглядеть пути, которые ведут дальше, чем ведут нас наши цели.

В XIX веке у России было два пути: национальный и имперский. В первом случае русские должны были стать нацией и создать национальную экономику и национальное государство. Во втором случае мы могли бы существовать как имперский народ (в смысле Самарина) с имперским государством и имперской экономикой. В первом случае нам пришлось бы православную идентичность заменить национальной. Во втором случае мы могли бы сохранить свою идентичность. Нам нужна была бы только идея империи, единство разнообразного.

Соловьев не принял ни первого пути, ни второго. Он предложил нам путь всеединства, далее всего продвигавшего нас на Запад. Соловьев думал, что София в один прекрасный момент соединит нас с Западом какой-то вяжущей связью, и возникнет некое богочеловечество. Но София нас не связала, и богочеловечество не возникло. Даже если бы оно возникло, то человечество все равно не могло бы связать руки Бога. Последующее развитие показало, что хотя мир и софийно устроен, он не всеединый. Софиология скрывает от нас истину о том, что мир абсурден и что человеку нужно учиться жить в мире того, что существует, хотя мы многого и не хотим из этого существования. Образ Софии требует от нас еще какого-то гнозиса, а не абсолютной веры и решительности.

Софиология мыслится в книге как безнадежная попытка соединить бытие и сверхчувственное существование, веру и философию. Для того чтобы жить в мире, нужен Логос. Для того чтобы жить в мире образов, нужно сознание. Для того чтобы создать новый мир, нужна София.

ГЛАВА 1. СПОР О СОФИИ

В русской философии было придумано два концепта. Первый — евразийство, второй — софиология. И оба спорные. В чем же состоит суть спора о Софии?

Формально суть спора состоит в следующем. Поскольку Бог понимается как Премудрость, постольку Премудрость нельзя понимать в качестве Бога. Но что тогда есть Премудрость? Нужно ли ее понимать как абстракцию или она есть некое живое существо? Но если это живое существо, то оно не может предварять разделение единого на бытие и ничто.

Так в русской философии возник запоздалый спор реалистов и номиналистов. Неформально в споре о Софии решался вопрос о том, есть ли что-то за душой у русской философии или у нее нет ничего? Может ли она сказать что-то новое или не может? По существу, в споре о Софии речь шла о судьбе русского самосознания. Надо ли было на нем поставить крест или оно как ни в чем не бывало продолжало существовать и после социальной катастрофы, но только уже вне связи с привычными формами православной веры? Иными словами, есть ли что-то софийное в отпадении русского человека от Бога или нет?

В это время и в Европе люди также отвернулись от христианства. Они почувствовали себя самодостаточными. Люди были здесь, наедине с цивилизацией, а Бог был где-то там в другом мире, далеко от них. В результате мир остался без Бога, а Бог без мира. На место Бога человек вынужден был поставить самого себя. В этой ситуации софиология решила миру вернуть Бога, а Богу — человека. Получилось ли у нее что-нибудь из этого или нет?

Отказ от софийности означал крах проекта под названием «русская философия», крах русского сознания. Согласие с идеей софийности на деле означало реформацию православия, изменение христианства посредством вовлечения в него язычников и полного церковного объединения. «Мы, — писал Булгаков, — стоим лицом к лицу с христианами Запада и с миром язычества, и это в то время, когда происходят гигантские мировые катаклизмы…»³ Время шло, а полное единство христиан все не наступало и не наступало. Умножение христианства не происходило. Почему?

София — это мудрость, мастерство. Любовь к мудрости родила у греков философию, и вместе с ней она родила софистику. Софистами греки считали не только учителей, но и плотников, и гончаров.

Для евреев мудрость есть нечто осязаемое, видимое. Для них «хохма» — это существо, лицо которого считалось отражением Бога.

Гностики называли Софией 12-й эон. Этот эон вместо того, чтобы замкнуть плерому, полноту Вселенной, решил слиться с началом. Получилась неразбериха. Возникла дыра, в которую в мир выплеснулась полнота, образовавшая космос, в котором мы сейчас живем.

Христиане считают, что Софию сотворил Бог. «Господь имел меня началом пути Своего, прежде созданий Своих, искони» (Притч. 8:22). Начало пути не принадлежит пути, ибо путь предполагает то, что есть. Но начало предваряет разделение того, что есть, и того, чего нет. Если Бог имел Софию прежде своих созданий, то это означает, что София предваряет всякое творение. И этим она отличается от Логоса, ибо Логос нужен нам тогда, когда мы приспосабливаемся к миру. А когда мы его творим, мы соприкасаемся не с бытием, а с ничто, и нам нужна София.

Что может родиться, если полюбить любовь? Если объектом любви человека становится сама любовь? С. Булгаков в «Свете невечернем» говорит, что так рождается Святая София христиан. Но значит ли это, что София и Христос одно и то же? Если София и Христос одно и то же лицо, а для верующих оно одно и то же, то как тогда понимать В. Соловьева, почему у него София — это не Христос, для чего он отделил ее от Церкви? Не для того ли, чтобы расширить опыт религиозного сознания и включить в него элементы нехристианского миропонимания? Если Христос мужчина, а София женщина, то почему Христос не нашел своей Софии и у него не появились от нее дети? Является ли само это расширение спасительным для русского сознания или же оно является одним из симптомов разложения русской культуры, гибели ее корней?

§ 1. ВИДЕНИЯ СОЛОВЬЕВА: ИДЕЯ ВСЕЕДИНСТВА

Дочь хаоса — Три свидания — Почему есть что-то? — Смех — Софийность — Три силы — Третий род бытия — Всеединство — Критика идеи всеединства — Метанойя Соловьева — Два святых — Децентрированная Россия — Софиология как распря

Соловьев странный человек. Ему нравился Н. Ф. Федоров — православный материалист. Он не любил «Войну и мир» Толстого, ибо не находил в романе ничего возвышенного. Вместе с Достоевским ездил к старцам. Многие думают, что Алеша Карамазов — это Соловьев. Но это невозможно представить. Не могло быть так, чтобы Алеша, поздоровавшись, спешил протереть руки скипидаром.

Соловьева, по словам Е. Трубецкого, невозможно представить себе как супруга или как отца. Он все куда-то уезжает или приезжает. Соловьев жил не дома, а все по номерам. Люди, с грустью замечал Розанов, так не живут. Он неожиданно мог расплакаться, загрустить. Жизнь — это, конечно, проза. Соловьев любил поэзию.

Соловьев был близорук. Он ничего не видел. Сторонним людям казалось, что он видит запредельное. Многие были уверены в том, что Соловьев знается с демонами. Боткин говорил Соловьеву: женитесь, батенька, долго жить будете. Соловьев не женился и рано умер. В 1900 году ему было всего 47 лет. Скипидар, видимо, разрушил его почки.

ДОЧЬ ХАОСА

О Софии в России писали и до Соловьева. Например, Флоренский ссылается на сочинения о Софии М. Сперанского. И все-таки концепт Софии в русской философии придумал Соловьев, для которого София — это «темного хаоса светлая дочь»⁴. То есть у Софии есть отец, и этот отец — хаос. Чтобы остаться в рамках христианского мировоззрения, Соловьеву нужно было хаос поселить в Боге. Что он и сделал, положив, что «в Боге есть хаос от века»⁵. Но что такое «хаос в Боге», Соловьев не разъяснил. А без этого разъяснения его концепт Софии становится туманным. Если хаос — Бог, то что делать с Троицей? Ясно только то, что, полагая родственные отношения между хаосом и Софией, Соловьев проблематизировал отношение Софии к порядку, к Логосу и, следовательно, сделал неочевидным место русской философии в интеллектуальном пространстве Европы, которая через 100 лет откажется от Логоса, но только на словах. На самом деле она Логос уже давно превратила в логистику, которая приносит прибыль.

ТРИ СВИДАНИЯ

Соловьев читал и перечитывал многих мистиков, но, на его взгляд, «почти все они имеют характер чрезвычайно субъективный и, так сказать, слюнявый». Это значит, что каждый из них видит свои сны, и никто эти сновидения подсмотреть не может. Но самое интересное состоит в том, что опыт этих мистиков, несмотря на субъективность, совпал с опытом Соловьева, особенно ценившего Беме и Сведенборга.

До Соловьева никто из русских мыслителей не смел дерзнуть и положить свои собственные видения в основание философии. Все ссылались на авторитеты, и Соловьев ссылался. Но он был молод, талантлив и своенравен. Соловьев едва ли не грезил наяву. Если бы он не грезил, то не приключилось бы никакого романа с попутчицей Жюли при поездке в Харьков. И не было бы видения. «София» — это каприз Соловьева, его детское видение, повторившееся затем в Лондоне и в Египте. София явилась ему так же, как когда-то явилась философия Боэцию, в образе женщины. Соловьев говорил с ней, и она открыла ему глаза на мир. Под впечатлением от этой встречи Соловьев написал в 1876 году работу под названием «София». Лосев назвал эту работу «довольно странной», незрелой, тем не менее русская философия заговорила в ней по-французски. Соловьев пошел по следам Чаадаева.

ПОЧЕМУ ЕСТЬ ЧТО-ТО?

Соловьев пишет: «…Абсолютное первоначало не есть только начало любви, но также и начало ненависти или злобы, не только начало единения, но и разделения…»⁶ В самом абсолюте Соловьев видит распрю, раздор. Кто-то же должен был унять эту распрю, разрешить ее каким-то способом. Этим «кто-то» оказалась София Премудрость Божия.

В работе Соловьева «София» смысл софиологии изложен в разделе под названием «Реальный процесс. Материя, атомы под воздействием Сатаны». Как воздействует Сатана на материю, минуя Бога, не очень понятно. В этом разделе существование конкретного единства связано с действием Софии. Почему есть что-то, а не ничто? Потому что есть София. А что такое София? Это единство. А что такое единство? Это чтойность. Но существует ли единство между Христом и антихристом? Тождественен ли Богу сатана и является ли это тождество основанием для Софии?

Понятие единства объясняется Соловьевым на примере атома, составленного из трех элементов. Первые два элемента — это центростремительная сила и центробежная. А вот третий элемент превращает первые два в устойчивые единства, в некую чтойность. Описание третьего элемента и составляет описание действия Софии. Это действие есть «синтетический элемент, благодаря которому два стремления не разрушают друг друга, но объединяются в одно элементарное существо»⁷. И далее Соловьев называет синтез «душой», а единство — «материализацией божественного». Но что означает этот синтез для Бога, может ли человек расширить границы абсолютного? Ведь от Бога ничего нельзя отнять и ничего к нему нельзя прибавить. А если к Нему ничего нельзя прибавить, как же Он творит? Соловьев на эти вопросы никак не отвечает, спрятав свое понимание Софии в зоне непрозрачности, как бы на темной стороне сознания, хотя и дает нам ясно понять, что не анализ, а синтез является способом существования в софийном мире.

Быть софийным — не значит быть умным. Ум последователен, логичен, но не софиен. Софийна, как пишет Соловьев, улыбка. Почему? Потому что для нее нет причин. Не в уме, а в улыбке являет себя миру человек.

СМЕХ

Улыбаясь, человек говорит о том, что он «свободен от внешней необходимости мира явлений»⁸. Тогда же как ум подчеркивает его зависимость от этого мира. «Человек, — пишет Соловьев, — не является исключительно природным существом»⁹. Между человеком и миром существует дистанция, разрыв. Поскольку человек удерживает эту дистанцию, постольку у него есть сознание, которое являет себя миру в указательном жесте. Отсутствие дистанции означает для человека сон. Грезы — это сон, в котором может родиться сознание. О том, что человек является человеком, говорит не труд, а искусство и поэзия. Метафизика человека выражается не в приспособительных к миру реакциях, а в смехе. Смех софиен потому, что, с одной стороны, в нем есть то, что соприкасается с идеальным, а с другой — в нем есть то, что соприкасается с реальным. Человек смеется над реальностью, насмехается над ней. «Я бы, — говорит Соловьев о человеке, — назвал его существом, которое смеется»¹⁰. Человек смеется не потому, что он является социальным существом. Быть социальным — значит быть в состоянии, в котором мы определены Другим. Человек смеется потому, что у него есть состояния, в которых он сам определяет себя. Определяя самих себя, мы становимся асоциальными, то есть идеальными. Поэтому человеческое в человеке узнается не по его разумности, а по улыбке, по самовоздействию, которое материализуется в смехе.

Бытие не смеется. В нем нет софийного парадокса. Человек начинает себя не с бытия, а со смеха. Его начало не может быть бытием еще и потому, что человек как раз и является тем, что имеет бытие. А иметь бытие — это значит не бытийствовать исполнением своего бытия.

СОФИЙНОСТЬ

В свиданиях Соловьева с Софией актуализировалось невозможное, галлюцинаторное. В них мысль представала зримой. Этим Соловьев и воспользовался, самим собой начиная новый порядок рассуждений. Любые видения уже сами по себе феноменальны, ибо они прерывают культурную коммуникацию и отсылают к самим себе как к истине в последней инстанции, как к высшей степени философствования. Ни одно прозрение не нуждается в оправдывающей его институции. Напротив, оно само объясняет все. Его же не объясняет никто. Видения не зависят от Логоса, не подчиняются нормам логического. Скорее наоборот, логическое коренится в безумстве видений.

В образе Софии Соловьев нашел точку пересечения непересекающегося. Он нашел некое конкретно всеобщее различных духовных практик и философских дискурсов: гностического и христианского, логического и мистического, локального и универсального. Возможность существования этой конкретной всеобщности он связал с Софией.

Соловьев искал такую оптику, которая позволяла бы ему не отличать одно от другого, не строить таблицу сходств и различий, а расширять одно при помощи другого. Это расширение Соловьев назвал софийным, ибо оно обладает интересным свойством: в нем появляется нечто третье, то, что не зависит ни от природы первого, ни от природы второго, но самим фактом своего существования расширяет границы как одного, так и другого до пребывания их в составе единого целого. В Софии Соловьев открыл возможность работы разъединительного синтеза.

София — это не проявление свойств Бога и не проявление субстанциональных свойств человека, а рождение новых содержаний при встрече того, что исключает друг друга. И хотя в нашем мире есть только две стороны, ни одна из них сама по себе не является софийной. Софийной является третья сторона. Эту сторону увидел ранний Соловьев. Поздний Соловьев свел Софию к всеединству и ошибся. София возникает как ответ Бога на глухоту глухого, который не слышит зов, к нему обращенный. Она есть нечто неслыханное и невиданное, за пределами ума находящееся. В ней мы обнаруживаем логический тупик. София — это место, в котором логика, столкнувшись с непостижимым, начинает лгать, и поэтому человеку нужно решиться доверять уже не суждению, а созерцанию.

В софийности важна не связь с единым, а парадокс. В ней мыслится возможность действия силой абсурда, преодолевающего действие силы реального. Не Логос, а София удерживает мир от распада. С ней каждый может встретиться, ее каждый может узнать по неожиданному «вдруг», но ее нельзя получить аналитически. Она может быть дана в видениях, во внутренних созерцаниях, но она не может быть дана в качестве объекта внешнего восприятия.

Выбрав синтез, Соловьев оказался в стороне от главных путей развития мировой философии, которая отдала предпочтение анализу различий.

ТРИ СИЛЫ

Через год после «Софии» Соловьев написал работу, в которой применил технологию своего мышления к новому объекту. Вместо атома он взял человечество и выделил в нем все те же три силы. Первая сила — это Восток, вторая сила — это Запад. Восток отрицает свободу, подчиняя человека Богу. Запад отрицает Бога, требуя свободы. В итоге мир распадается. С одной стороны, в нем доминирует идея бесчеловечного Бога, а с другой — безбожного человека. И та и другая сторона без связи друг с другом омертвели. «Необходимо, — пишет Соловьев, — присутствие третьей силы»¹¹, которая может примирить единство со свободой. Эта сила — славяне, вернее русские.

В чем Соловьев видит задачу русских, то есть России? В том, чтобы мы оживили, одухотворили и Восток, и Запад. Освободили их от взаимной вражды и дали им «общее безусловное содержание»¹². Но откуда это содержание у нас? Оно у нас есть потому, что мы — народ-посредник. Мы — посредники между человечеством и божественным миром. Но ведь мы не евреи. Зачем же нас Соловьев ставит не на свое место? Соловьев полагает, что русские сами по себе неинтересны. Они ничего из себя не представляют. Россия — это орудие. Она действует не от себя, потому что никакой самости у нее нет. Она осуществляет не свое, потому что у нее нет ничего своего. Наша культура бедна, экономика убога, социальная жизнь примитивна. У нас нет даже наших собственных интересов. Мы должны только жить и мучиться. Зачем? Затем, чтобы нашими страданиями рождалась душа, которой не хватает Западу. Таково, на взгляд Соловьева, наше место в мировом разделении труда или, как говорит Соловьев, в мире всеединого. Благодаря всеединству Запад дает нам цивилизацию, а мы ему — душу.

Соловьев заметил, что, начиная с Возрождения, все более явным становился процесс обмирщения Запада. Европа вежливо отказывалась от христианства, в котором все больше становилось знания и все меньше оставалось веры. Этот отказ открыл шлюзы, и пространство мысли в Европе затопили потоки «антикосмического космизма» (В. Соловьев). Запад был занят утверждением мира в гуманизме и, следовательно, отрицанием мира в христианстве. Соловьев хотел остановить процесс десакрализации в Европе. Для этого ему не было жалко ни России, ни православия. Он хотел их растворить под знаком всеединства в европейской культуре с тем, чтобы она утвердилась в Христе. Под знаком Софии не совсем, на его взгляд, христианская Россия должна была соединиться с еще христианской Европой. Зачем? Затем, чтобы Дао не заменил Логос. Но почему Россия должна бояться Востока? Мы же не Европа. Это Европа должна ждать возмездия с Востока, ибо она объявила себя центром мира и пыталась цивилизовать Индию и Китай. Этого Соловьев нам не объяснил.

ТРЕТИЙ РОД БЫТИЯ

Третий род бытия представлен Платоном в мифе об андрогине. В свою очередь, Беме полагал, что учение о Софии есть, в сущности, учение об андрогине.

Андрогин — это не мужчина и не женщина, но это и не простое соединение разных природ? Что же это? Это то третье, что предшествует разделенности человека на два пола. То есть мы сегодня называем человеком то, что является, согласно Платону, только половиной человека. Андрогин — не элемент эмпирического мира. Его нужно отличать от химер, минотавра и кентавров. Андрогин — это третий пол, или третий род существования. А химеры, минотавр и кентавры — это попытка простого соединения двух или трех разных эмпирических сущностей в одной. Андрогин софиен, а они не софийны. То есть в них нет третьего, нет того, в чем они соединены. В них нет парадоксов и нет целого, удерживающего в себе абсурд существования. К примеру, кентавр — это плод совокупления человека с ничто, с призраком. Как говорит миф, в Греции жили лапиты, и у них был царь Иксион. Этот царь не был добрым и справедливым. И боги пригласили его к себе на пир. Он пришел и, к сожалению, напился. И пьяным стал приставать к Гере, жене Зевса. Зевсу, конечно, это не понравилось, и он укрыл Геру от домогательств Иксиона облаком. Иксиону пришлось совокупиться с призраком Геры. Так родился урод под названием «кентавр». В нем было две сущности: одна лошадиная, другая — человеческая. И первая не расширяла вторую, а вторая — первую. Ничего софийного в нем не было. Еще более страшный урод — это химера. У нее голова льва прикреплена к телу козы, хвостом которой является змея.

О третьем роде существования говорил и Кант, рассказывая о свойствах трансцендентальной схемы, которая, с одной стороны, есть нечто чувственное, а с другой стороны, есть нечто идеальное. «Ясно, — пишет Кант в “Критике чистого разума”, — что должно существовать нечто третье»¹³. Что это? Согласно Канту, «именно такова трансцендентальная схема»¹⁴. Третье — это то, в чем две противоположные стороны находятся в снятом виде, то есть соединяются друг с другом. В «Основах метафизики нравственности» Кант говорит, что третье — это то, на что нам указывает свобода, и о чем мы априори имеем идею¹⁵.

У Соловьева этим третьим была София. Но поздний Соловьев упростил понимание Софии, приравняв ее к всеединству.

ВСЕЕДИНСТВО

Принцип всеединства Соловьев формулирует в работе «Россия и Вселенская Церковь». Он пишет: «Истина едина и одна в том смысле, что не может быть двух истин, безусловно независимых одна от другой, а тем более противоположных одна другой. Но именно в силу этого единства единая существующая истина, не допуская в себя никаких ограничений, произвола и исключительности, не может быть частичной и односторонней, а потому должна заключать основания всего существующего в логической системе, должна довлеть для объяснения всего»¹⁶.

В этой формуле всеединства Соловьев, отказавшись от двух независимых истин, убил дух Софии. Что, впрочем, сам и подтвердил, привязав истину к логической системе. Если поверить Соловьеву и признать, что истина одна, то тогда нужно признать, что она одна как для этого сущего, так и для другого, ему противоположного сущего. То есть их все же две, а мир есть множество различного. По словам Даля, истина — это все, что есть. А это значит, что в ней есть и то, что ей противоречит. Иными словами, если нет двух противоположных истин, то нет ни одной истины. Соловьев же пытается достигнуть всеединства при помощи исключения противоположного. Поэтому его истина является абстрактной и пустой.

Принцип всеединства выражает простую мысль о том, что все в этом мире связано, что в нем нет никаких скрытых состояний, никаких потайных мест, где можно было бы обособиться, спрятаться, создав локальную онтологию. Мир всеединства — это как лента Мебиуса, у которой нет изнанки. В ней добро непрерывно и однородно связано со злом, красота связана с уродством. Соловьев говорит, что Бог един и Бог есть все. Но проблема состоит в том, что это все не есть Бог. Мир по отношению к Нему является другой истиной. Согласно Соловьеву, Бог хочет в своей любви, чтобы все стало Богом. Зачем? Ведь разнообразие так привлекательно, а возвращение к началу такое суровое. Если бы все стало Богом, то у Бога не осталось бы никакого желания действовать, а поскольку Он желает и действует, постольку Он в своем действии перестает быть Богом и в Нем появляется что-то небожественное.

Согласно Соловьеву, Бог хочет, чтобы вне Его Самого была другая природа, но будет ли эта природа Его пределом и сможет ли Он совершить трансгрессию за пределы Самого Себя, выйти из Себя? Соловьев полагает, что может. Без этой возможности не было бы человечества. А оно есть как результат трансгрессии Бога, а не как результат деятельности множества людей.

Люди постепенно становятся тем, что Бог есть от века, — абсолютно всем. Но зачем им это все? Ведь это такая скука — повторять одно и то же. Согласно Соловьеву, у человека нет бытия в себе. У него есть только бытие в Боге. Но если у людей нет бытия в себе, то их просто нет. Они существуют как призраки. Есть только Бог и кривое зеркало, в которое Он смотрит на себя. Соловьеву нужно было все-таки объяснить, как человек может быть субъектом. Он объясняет это так. Если бы у человека было бытие в себе, то он реализовывал бы мужской принцип существования. А это способ бытия Христа. Поскольку у человека бытие в Боге, постольку он реализует женский принцип существования. Этот принцип существования и есть София, Премудрость Божия. Тем самым у Соловьева появляется два абсолюта — Бог и человечество. Один актуальный, а другой — становящийся. И между ними — София как посредница.

КРИТИКА ИДЕИ ВСЕЕДИНСТВА

Просчет Соловьева состоял в том, что он мыслил Софию бинарной, а не как третий термин, не как то, что находится за пределами ума. Если Софию понимать бинарной, то она не может не конкурировать с миром вещей или с Христом. Ведь по большому счету есть только Бог и мир единичных вещей. И между ними пропасть, то есть между ними нет никаких посредников. Но как тогда понимать Софию? Если ее понимать как набор идей, связывающих руки Богу, то в этом случае она становится тромбом в сообщающихся сосудах русской философии. И удалить этот тромб — одна из задач русской философии.

Предполагаемый Соловьевым мир всеединства не допускает главного — он не допускает в человеке страха перед Богом. Помимо этого, он лишает его творчества. А поскольку творчество и бессмыслица сопряжены, постольку философия Соловьева блокирует даже саму мысль о понимании мира в качестве абсурда, в котором смыслам предшествует бессмыслица. В мире всеединства никто не сходит с ума, все находятся на своем месте. Соловьев полагает, что мир нам дан, а не всякий раз он творится заново.

Из того факта, что Бог един, не следует, что люди одинаковы. Бог един, а люди различны. И эти различия возводятся людьми до предела, до абсурда. Поскольку смыслам не предшествует бессмыслица, постольку всеединство заранее оправдывает любое действие, любой замысел человека. Смысл у Соловьева не завоевывается, а даруется всеединством. Этот дар не нуждается в свободе одариваемого. Наоборот, одаривать — значит лишать одариваемого спонтанности, насиловать его спасительным смыслом.

Вопреки Соловьеву, в мире, в котором мы живем, ничто не находится на своем месте, все абсурдно. Все отчуждены друг от друга. Нет никакого намека на единство между «я» и другим.

МЕТАНОЙЯ СОЛОВЬЕВА

В работе «Россия и Вселенская Церковь» совершилась метанойя, перемена умонастроения Соловьева.

Прежде всего, изменилось его отношение к России и Русской Православной Церкви. Это изменение связано с отказом Соловьева от концепции третьей силы и заменой ее концепцией всеединства. А в концепции всеединства он Софию свел к какой-то пресной социальности: «Наряду с индивидуальным человеческим образом божества, — наряду с Богоматерью и Сыном Божьим, — русский народ знал и любил под именем святой Софии социальное воплощение божества в Церкви Вселенской. И этой идее, открытой религиозному чувству наших предков, — этой истинно национальной и, безусловно, вселенской идее нам и надлежит теперь дать рациональное выражение. Дело в том, чтобы дать ясную форму живой мысли, которая зародилась в Древней Руси и которую новая Россия должна поведать миру»¹⁷.

Самое главное в этом фрагменте состоит в том, что Соловьев под Софией теперь понимает не нечто индивидуальное, а социальное воплощение божества, которое нашло свое наиболее адекватное выражение на Западе.

Обоснование этой перемены ума Соловьев нашел в легенде о двух святых.

ДВА СВЯТЫХ

Два святых, Касьян и Николай, были посланы из рая навестить землю. Однажды они увидели бедного крестьянина, телега которого, нагруженная сеном, завязла в грязи. Лошадь не смогла сдвинуть воз с места.

«Давай подсобим доброму человеку», — предложил святой Николай.

«Сохрани меня Бог, — ответил Касьян. — Я могу запачкать мою хламиду».

«Тогда подожди меня здесь или иди дальше, а я все-таки помогу», — сказал святой Николай.

По мысли Соловьева, Церковь в России действует как святой Касьян. Она не идет к народу, в мир, а Западная Церковь не испугалась грязи исторической жизни, не побоялась испачкать свои ризы и засучив рукава пошла в мир работать. И этот мир стал лучше. «Восточный человек молится, западный — молится и работает. Кто из них прав?»¹⁸ — спрашивает Соловьев и отвечает: конечно, западный человек. Проблема России состоит в том, что она пустила корни в византийскую культуру, которая в принципе была, по словам Соловьева, враждебна христианству. Она под личиной православия скрывала антихристианство. Что должна делать Россия? Дружить с Европой, учиться у нее. Благодаря всеединству что-нибудь полезное от нее перепадет и России. Но какой ценой? Лишением России собственного бытийного центра. Софиология Соловьева является теоретическим оправданием изъятия из России ее онтологического центра.

ДЕЦЕНТРИРОВАННАЯ РОССИЯ

Россия для Соловьева — это теперь уже не третья сила. Это просто Восток. Но Восток, опять-таки, им мыслится уже не как субстанция, а как элемент хаотизированного множества, которому противостоит Запад. Только Запад имеет в себе центр. Соловьев пишет: «Мы, Восток, представляем лишь часть Вселенской Церкви, и часть, не имеющую центра в себе самой»¹⁹.

То есть Россия есть некий децентрированный монстр, ползущая множественность ризомы. И наша задача состоит не в том, чтобы примирять народы, а в том, чтобы «связать наши частные и периферические силы с вселенским великим центром, который Провидение поместило на Западе»²⁰. В рассуждениях Соловьева о Софии исчезло равномощное противополагание разных центров развития и появилась идея господства одного центра над другими. Соловьев говорит: «Есть единство истинное, не противополагающее себя множественности, не исключающее ее, но… господствующее над своей противоположностью и подчиняющее ее своим законам»²¹. Таким единством стал, по определению Соловьева, Запад. Соловьев говорит: «София есть универсальная субстанция или все в единстве»²².

«София как субстанция» является самым неудачным выражением Соловьева, свидетельствующим о непонимании им смысла своей собственной работы. Это словосочетание есть иносказание простой мысли: Запад универсален, Россия локальна. Если локальное когда-нибудь противопоставит себя универсальному, то такое противопоставление неизбежно окажется асофийным, ибо локальное — это способ существования множественного, а не единого.

Логические построения Соловьева не всегда выдерживали встречи с действительностью. У него был неподдельный интерес к Анне Шмидт, которая, в свою очередь, была уверена в том, что она не нижегородская журналистка, а София, и ее жених — Соловьев. После встречи с Анной Шмидт Соловьев сказал: нет, это не София-посредница, у нее неподобающая для этого внешность. Соловьев — вечный странник в русской философии. Он искал свой Иерусалим, но так и не нашел его.

СОФИОЛОГИЯ КАК РАСПРЯ

Русская философия пошла за Соловьевым, и, следовательно, она пошла по пути построения софиологии, которая нашла позитивный отклик, пожалуй, лишь в русском символизме. Но сам Соловьев этот символизм не понял, не принял и разругал его, а Флоренский продолжил критику, заявив, что символисты ничего не поняли в символе. В свою очередь, Андрей Белый в одном из своих писем сообщал о том, что Флоренский говорит гнусности. В. Ильин, Н. Бердяев и Г. Федотов приняли идеи софиологии. В. Лосский и Г. Флоровский не приняли их. Аверинцев поддержал софиологов. Гаврюшин и Хоружий отказали им в поддержке.

Софиология оказалась не самым удачным изобретением русского сознания. Исправлять софиологические просчеты Соловьева стали Флоренский и особенно Булгаков. В чем состоит просчет Соловьева? В мысли о том, что абсолют — это всеединство. Если это всеединство, то в нем все есть, а вне его ничего нет. Если в нем все есть, то в нем есть и бытие, и мысль о бытии, и любовь, и ненависть, и единство, и разделение, и хаос, и порядок. Но в абсолюте все есть в каком-то странном сцеплении неразличимостью, в которой все перестает упорствовать в своем существовании. Порядок неотличим в абсолюте от хаоса, а нарисованное — от живого.

§ 2. ФЛОРЕНСКИЙ: РАЗОРВАННОСТЬ ВСЕЕДИНОГО

Бог мыслит вещами — След вечного — Предсуществование — Красота

Флоренский в работе «Столп и утверждение истины» приводит несколько определений всеединства Соловьева затем, чтобы отказаться от всеединства. Он пишет: «Мы… употребив в тексте определение Соловьева, должны оговориться, что берем его лишь формально, вовсе не вкладывая соловьевского истолкования; доказательство тому — все наше сочинение, стоящее по духу антиномичности против примирительной философии В. Соловьева»²³.

Поскольку в списке работ Соловьева, цитируемых Флоренским, нет указаний на «Три силы» и на «Софию», постольку можно предположить, что в этих работах всеединство Соловьева менее всего примиряло и более всего обращало внимание на третий род существования, в основе которого лежит парадокс. Но у Флоренского особое отношение к числу три. Для него число три не имеет порядка. Оно относится к тому, что лежит за пределами последовательности. Например, оно относится к внутренней жизни Божественной Троицы, о которой никто ничего не может сказать прямо, ибо ни у кого нет опыта этой жизни. Но Бог и мир как-то связаны. Они соприкасаются друг с другом. И этим их соприкосновением вечно рождается то, что Флоренский называет «четвертым ипостасным элементом», то есть Софией. Неописуемым актом Бог и человек, говорит Флоренский, содействуют друг другу в любви.

Иными словами, София понимается Флоренским не как всеединство любви и зла, а как любовь Бога к твари и твари к Богу. София — это, по словам Флоренского, «творческая любовь Бога». Но там, где есть творчество, не может быть всеединства. А там, где есть всеединство, не может быть творчества. Для Флоренского Бог — художник. Он привязан к человеку так же, как художник привязан к своему творению: «Оставаясь всемогущим, Бог относится к своему же созданию как бы не всемогущий: не принуждает тварь, а убеждает, не заставляет, а просит»²⁴.

Антиномичность заставляет Флоренского мыслить взаимодействие Бога и мира по модели «слоеного пирожка». В нем сущность не предшествует существованию, а существование не предшествует сущности. Между Богом и миром нет никакого временного предшествования. Они есть во всякое время, и во всякое время между ними лежит онтологическая пропасть. Если бы этой пропасти не было, то, меняя сущность, можно было бы изменить и существование, и наоборот, меняя существование, можно было бы изменить и сущность. Но жизнь не логический процесс, а софийный. И «Бог, — как скажет Флоренский, — мыслит вещами»²⁵.

БОГ МЫСЛИТ ВЕЩАМИ

Из этого понимания Бога следует, что нельзя удваивать вещи. Они не существуют один раз в пространстве и времени, а другой раз — в уме Бога. Бог мыслит не замыслами, не понятиями, не идеями вещей, а самими вещами. Именно поэтому не существует несовершенных вещей. Но если Он мыслит вещами, то как тогда понимать Софию? Разве София — это собрание вещей? Ведь проще всего ее можно было бы представить как некое множество первообразов и первоидей, благодаря которым Бог может, глядя на идею вещи, создать вещь. В такой онтологии есть место всем: и Богу, и Софии, и вещам.

Флоренский отказывается от такого понимания Софии, потому что оно удваивает мир и между двумя мирами создает временной зазор. Но Бог не ремесленник. Бог и мир абсолютно несоизмеримы. Что предлагает Флоренский?

СЛЕД ВЕЧНОГО

София — не вечность. София — это следы вечности во времени. Или, как говорит Флоренский, это «цельное естество твари»²⁶. В ней нет ничего субъективного. Она не только энергийна, но и субстанциальна, то есть вещна. При желании Софию можно увидеть и даже потрогать руками. Флоренский пишет: «Премудрость в твари есть не только деятельность, но и субстанция; она имеет существенный, массивный, вещный характер»²⁷. И поэтому Анна Шмидт имела полное право называть себя Софией, следом вечного. А Соловьев на тех же самых основаниях имел полное право морщиться, отворачиваясь от этого следа вечности, которому, на его взгляд, не доставало небесной красоты.

ПРЕДСУЩЕСТВОВАНИЕ

Предсуществование можно понимать двояко. Во-первых, как временное отношение «раньше-позже», во-вторых, как отношение полноты существования «полное-неполное». Полное — высшая реальность, неполное — низшая. В первом случае низводят вечное к временному, во втором — указывают на то, что полная реальность может восприниматься и как предшествующее, и как последующее.

Что значит существовать? Для Флоренского это значить быть мыслимым. Кого знает Бог, тот обладает реальностью. Кого Он не знает, тот существует как призрак, как симулякр. Его вовсе нет, он лишь кажется существующим. Почему кажется? Потому что для него быть — значит быть только во времени и не быть в вечности. А быть во времени — значит существовать по законам восприятия. И это существование видимости нельзя будет помыслить, его можно будет только видеть. Поэтому бессмысленно спрашивать, говорит Флоренский, почему какое-то явление возникает в определенное время. Например, почему 1912 год идет после 1911 года, а не после 1915 года. Этот вопрос имел бы смысл, если бы Бог мыслил восприятиями, но Он мыслит вещами.

Поскольку Бог мыслит вещами, постольку между Ним и миром нет никаких посредников, нет какой-то особой сферы идей. Его творение само по себе мудро устроено. Если у Соловьева София — посредница, то у Флоренского София не посредница между высоким и низким, а красота. Она не примиряет, не объединяет и не образует третий род бытия, она светится совершенством высокого в несовершенстве низкого. София отпечатывается в мире вещей и воспринимается как след, как печать абсолютного. В едином — она едина. Во многом — множественна. В первом случае она есть образуемое содержание разума, во втором — образующее. В первом случае она активна, во втором — пассивна. Из несовершенного мира совершенное воспринимается как идеальная личность человека, то есть идеальное находится не там, в голове у Бога, а здесь, в мире вещей, в котором она воспринимается как проблеск вечного.

КРАСОТА

Проблеск вечности в мире — это красота. Софиология Флоренского строится как рассказ о зыбкой подвижности красоты, ее, подобно огню, ускользающей энтелехии и одновременно о структурированности ее образа, в котором видимое немыслимо, а мыслимое невидимо. Мы видим красоту, не зная, что такое красота. Мы видим ее вне связи со знанием.

Если София есть вся тварь, то человечество — это красота твари. Если София есть все человечество, то красота людей — в Церкви. Если София есть Церковь, то красота ее — в святых. Если София есть святые, то красота их в Матери Божией. Если София есть Матерь Божия, то красота — в ее душе. «Только София, одна лишь София есть существенная красота во всей твари, а все прочее — мишура»²⁸.

Софиология Флоренского отличается от софиологии Соловьева еще и личностно. По словам Розанова, Соловьев — человек странный и страшный. Он считал себя выше всех, выше России и выше Церкви. Его учение о Софии носило абстрактный, вселенский характер, в нем он допустил «большую муть» (Бердяев). Флоренский хранителем софийности определил русский народ, который молился перед иконами с изображениями Софии Премудрости Божией. А это значит, что русская философия должна была решать не вселенские задачи, а решать одну задачу, а именно: открывать миру душу этого народа или, что то же самое, раскрывать миру софиологию в качестве венца христианского учения. Показать софийный смысл христианских догматов решился Булгаков, который с неистовостью первооткрывателя истины стал, по его же словам, доделывать то, что не доделали до него первые вселенские соборы: решать христологическую проблему, используя понятие Софии.

§ 3. ВИДЕНИЯ БУЛГАКОВА: СОФИЙНОСТЬ СМЕРТИ

Двойное «ни — ни» — София как обособленная потенциальность — София как греза Бога — Идея богочеловечества — О софийности смерти

В «Свете Невечернем» Булгаков рассказывает о своей встрече с Софией, освободившей его от упоения миром, от панического страха перед «научностью» и ее синедрионом. «Я был, — пишет Булгаков, — как в тисках, в плену у “научности”, этого вороньего пугала, поставленного для интеллигентской черни, полуобразованной толпы, для дураков»²⁹. Вдруг однажды с ним заговорило некое Оно. И это «Оно» фактом бытия своего испепелило у Булгакова все преграды, все научные предрассудки и освободило его ум из культурного плена.

ДВОЙНОЕ «НИ — НИ»

Свое понимание Софии Булгаков излагает следующим образом. «Божество… полагает между Собой и миром некую грань, и эта грань, которая по самому понятию своему находится между Богом и миром, Творцом и тварью, сама по себе не есть ни то, ни другое, а нечто совершенно особое, одновременно соединяющее и разъединяющее то и другое…»³⁰

Из этого фрагмента следует несколько выводов. Во-первых, София — это то, что находится в некоем «между». Во-вторых, она не есть ни то ни другое из того, что образует это «между». В-третьих, ее работа состоит в том, чтобы, соединяя, разъединять.

В первом случае София должна мыслиться как посредница. Но как посредница она должна быть одновременно и с тем и с другим, то есть касаться того, что она опосредует. Однако София не может быть одновременно и Богом, и тварью. Ведь это место уже занято. Его занял Христос — богочеловек, который мыслится как конъюнктивный синтез «и… и». София Премудрость Божия мыслится как синтез в негации. Она относится только к Христу распятому, к Богу в его предельном отчуждении от самого себя. Распятие — это софийная точка, в которой человек бесконечно далек от самого себя и как никогда близок Богу, а Бог страшно близок к человеку и более всего удален от Себя. В ней Бог бездействует, и это есть Его умирание. В ней человек далек от мира, и это есть его приближение к вечности. Поэтому Булгаков мыслит Софию посредством двойного отрицания. Она не есть ни нечто божественное, ни нечто тварное, но что же тогда она есть? Булгаков говорит, что она есть нечто особенное. Она есть Крест. Начало пути Бога к человеку, а человека — к Богу. Вернее, Крест есть как софийная точка перехода абсолютно несоизмеримых миров: Бога и человека. Нечто похожее на то, о чем можно было высказаться только не законами, рожденными суждениями, что Платон называл третьим началом мира, материей.

Во втором случае следует обратить внимание на то, что София, определяемая через двойное отрицание, не может быть посредницей. Для нее нет никакого «между», ибо у нее нет локализации в пространстве. Она вообще не может находиться «между» в силу своей неопределенности. У нее может быть локализация в восприятии, в сознании, в слухе.

В третьем случае речь идет о разъединительном синтезе. Чтобы осуществить этот синтез, нужно уметь выходить из себя, из своей неопределенности. В этом случае София становится «незаконнорожденным суждением», отрицанием своей негативности и утверждением особенности третьего. София как третье вводится Булгаковым посредством обособления потенциальности.

СОФИЯ КАК ОБОСОБЛЕННАЯ ПОТЕНЦИАЛЬНОСТЬ

София не Бог, она является началом пути Бога. София и не тварь, она ангел-хранитель твари. Как начало пути она исток потока времени, в котором реализуется возможное.

Обособление потенциального означает разрушение непрерывно длящегося настоящего. Благодаря Софии мы теряем настоящее, помещая его или в прошлое, или в будущее. По мысли Булгакова, время не может начинаться непосредственно в вечности. Оно начинается в чем-то третьем, в том, что не есть ни дуализм, ни монизм, а есть, по словам Булгакова, «монодуализм»³¹. Это третье и есть София, вернее, то, из чего (или в чем) течет время. София есть не что иное, как третий род существования, который нельзя описать в бинарных терминах. Поскольку София выходит за пределы бинарности, постольку она в меньшей степени сопряжена с Логосом и в большей степени сопряжена с безумием. Как третий род София помещается Булгаковым между вечностью и временем. Самораздвоение Софии на небесное и земное означает не распад Бога, не Его разложение, а Его защиту от относительного. На небе София небесная, на земле она земная. Ее переход с одной орбиты на другую не требует прохождения через середину, не требует времени. В этом смысле София заумна, то есть она не улавливается понятийной оппозицией «абсолютного и относительного, вечного и временного, божественного и тварного»³². Конечно, человеку нужна логика, но Богу не нужна наша рассудительность. Он зовет нас к безумию своей любви. Бог может обойтись и без нас в своем деле, ибо Он знает свои пути.

СОФИЯ КАК ГРЕЗА БОГА

У Флоренского Бог мыслит вещами. У Булгакова Он грезит. У него София — это греза Бога. А мир — это Его всего лишь «законченное самооткровение», объективация грезы. София не есть ни совокупность всей твари, ни божество. Софию нельзя мыслить как идеальное представление. Булгаков пишет: «София… необходимо есть живая умная сущность, ибо не призрачную отвлеченность и мертвость любит Бог, все же конкретное, достойное любви, живо…»³³. Действительно, каким образом возникает вся эта зыбь реальности, волны и пена на поверхности Абсолютного? Ведь если в Боге есть идеи относительного, то Он не может создать ничего нового. И софиология лишает Бога творчества. Греза — это не идея. Это то, что можно объективировать, локализовать. Булгаков пишет: «А если относительное есть только иллюзия, то возникает снова вопрос: чья же то иллюзия? кто грезит? о чем? какова природа этих грез?»³⁴. Если Бог желает, любит, хочет, то Он не может не грезить. София — это греза Бога, предоставленного Самому Себе. Или, как говорит Булгаков, это есть обособленная потенциальность. Мир как объективированная греза един и множествен, но он не совечен Богу. Греза неотделима от Бога, но она не Бог. Греза как объективация неотделима от мира, но она и не мир. «Мир, — пишет Булгаков, — есть София в своей основе и не есть София в своем состоянии»³⁵. Если Богу нельзя ничего ни прибавить, ни отнять от Него, то София как греза прибавляет и отнимает, возвращая Богу творчество. Человек подобен Богу в том смысле, что он, как Бог, грезит и объективирует свои грезы. Но эти объективации уже второго уровня. Их несовершенство от человека, а не от Бога.

В софиологии относительное приставлено к абсолютному и сопровождает его, как Маргарита Мастера, во всяких делах. «Мир и София вовсе не образуют двух начал или миров, находящихся в том или ином отношении между собою, это — один и тот же мир»³⁶. Оно не дает ему возможности вернуться к себе самому. В присутствии относительного абсолютное не может быть абсолютным. Другой, приставленный к Богу Соловьевым, не позволяет Богу быть Самим Собой. То есть проблема заключается не в том, чтобы разъяснить, как из абсолютного появляется относительное, а в том, чтобы проследить, как абсолютное может оставаться абсолютным в окружении множественного.

Трубецкой в работе «Смысл жизни» обвинил Булгакова в том, что он лишает человека свободы. Ведь если замысел Божий — это субстанция человека, то человек волей-неволей будет явлением этой субстанции. Тем самым его свобода обращается в ничто. Но суть дела состоит не в том, что Бог лишает человека свободы, а в том, что человек как нечто совечное Богу лишает Его свободы. Идея богочеловечества, соединяющего в себе тварное и божественное, не только замещает Христа во время Его отсутствия на земле, но и делает ненужным Его возвращение.

Между Богом и человеком нужно было поставить барьер, преграду, которая бы защитила Бога от богочеловечества. Эту преграду Булгаков нашел в Софии, наделив ее функцией разъединительного синтеза.

ИДЕЯ БОГОЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Проблема богочеловечества состоит в том, что она полагает неразрывной связь Бога и человека, Бога и сотворенного Им мира. Если принять идею богочеловечества, то мы не сможем мыслить Бога самого по себе, вне связи с человеком. А это значит, что мы уже заранее полагаем, что человек — это удача в творении Бога. Беда в том, что это творение начинает преследовать Бога, мешая Ему быть Самим Собой. Софийность же — это начало пути Бога, то, что на один шаг опережает появление Его творения. Это онтологическое предшествование Бога. Идея богочеловечества лишает Бога начала пути, она лишает Его софийности, того, что предваряет появление мира. То есть Премудрость Софии состоит в том, что она заставляет Бога какое-то мгновение подождать, пока Им будет сотворен мир. Булгаков говорит о «любви к миру в Боге», но это не значит, что невозможен мир как «пустой дом», оставленный господами³⁷. Если Логос связывает мир и Бога, то София дает Ему возможность быть наедине с Собой. Поэтому «в софийном миропонимании, — говорит Булгаков, — лежит будущее христианства»³⁸.

О СОФИЙНОСТИ СМЕРТИ

«Нельзя сказать о смерти, что она софийна, — это было бы смешным и странным парадоксом…» — говорит Булгаков. И тем не менее, продолжает он, смерть софийна, ибо она «дает свободу от тяготы мира, и без нее эта свобода недостижима»³⁹.

В рассуждениях о смерти ссылки на Бога неуместны. Почему? Потому что Бог смерти не создавал. Ее создал человек. А поскольку люди делятся на тех, кто живет в области возможного, и на тех, кто живет в области невозможного, постольку смерть может быть софийной и асофийной. Софийная смерть — это действие посредством невозможного. Асофийная смерть — это действие посредством возможного. В первом случае, чтобы быть, нужно отказаться от себя. Во втором случае, чтобы быть, нужно отказаться от встречи с собой.

Никто из людей не дан самому себе полностью. Все требуют своего завершения. Завершает человека не другой человек, а смерть. Этой мыслью Булгаков отличается от так называемых диалогистов. Человек, пишет Булгаков, «в свете смерти являет Себя Себе». Если бы не было смерти, то люди не узнали бы о том, что они люди. Смерть удостоверяет каждого: это ты, говорит она, можешь проходить на свое место. Откуда место? От Бога. Он хотя смерти и не создавал, но место для нее предусмотрительно, то есть софийно, приготовил. Смерть софийна уже потому, что она тебя предъявляет тебе ценой отказа от себя. Если же ты в ней не встретишься с собой, то смерть твоя будет натуральной, асофийной.

Булгаков пишет: «Все тебе дано, даже ты сам, тебе же принадлежит, от тебя пришло только… подполье…»⁴⁰ Подполье построено из «кирпичей» относительного в предположении, что оно прочнее абсолютного. Кто не хочет себя в своей самости? Все хотят быть в порядке перед собой. Ведь принадлежность мира и других людей твоему сознанию так естественна. Так просто быть солипсистом. И так мучительно неестественна твоя принадлежность сознанию другого человека, в котором тебе совсем не хочется существовать. Умереть замурованным в своей субъективности — означает умереть натурально, как животное, без ужаса перед адом и без зова к Богу. Если во мне от меня только подполье, и я загоняю себя в этот подвал, в эту пещеру, то я враг самому себе. Я отношусь к себе как к другому. Я безнадежно раздвоен. Если бы не было смерти, то самообман веры в себя так бы никогда и не был раскрыт.

Софийность смерти состоит в том, что она раскрывает этот обман и говорит: относительное только относительно, а абсолютное — абсолютно. И вместе им не поможет сойтись никакая диалектика. Только в смерти человек понимает, что ему гордиться нечем, что он, по словам Булгаков, мнимая величина, получившая реальность. Смерть помогает человеку забыть свое «я» и «постигнуть безмерную одаренность травки, воробья, каждого творения Божия»⁴¹. Бог не ждет, когда сахар растает в стакане. Для Него нет различия между свободой и несвободой, между грезой и данностью. Поэтому в Нем нет места злу. Зло идет от человека, от того, кто в своем творческом самоопределении ждет, когда сахар растает в его стакане.

Софийность смерти состоит в том, что она не дает возможности злу повсеместно распространиться. Всякая смерть одной своей стороной обращена к ничто, а другой — к Богу. Если твой центр — это «я», вокруг которого ты вращаешься, то смерть тебе покажет себя со сторон небытия. И будет она несофийной. Страдание не выйдет за пределы того, кто страдает. Его боль будет только его болью. Если сдвинуть центр из себя за пределы себя, то смерть покажет себя с другой стороны: светлой и радостной. Страдание одного становится страданием всех.

Христос не умер в тот далекий от нас день. Он все еще умирает в наших душах. Он умирает с каждым умирающим человеком. И пока Он умирает в нас, мы умираем вместе с Ним.

ГЛАВА 2. РОЖДЕНИЕ РУССКОГО СОЗНАНИЯ

Существует два сознания. Одно сознание предстает как сознание различий между вещами. Это сознание можно делить, его может быть больше или меньше. Другое — как сознание различий между образами. Оно — привилегия немногих. Первое требует знания пространства, ему достаточно психики, второе требует осознания времени. Ему нужно сознание как осознание себя. В чем состоит проблема сознания? В том, что его, сознания, всегда не хватает. Нам все время недостаточно сознания для осознания себя среди сущего. Рождение русского сознания есть осознание нашей жизни во времени. К этому осознанию причастен Данилевский, Леонтьев и братья Аксаковы. Они превратили философию в способ самостояния русского человека в мышлении.

§ 1. ОТКАЗ ОТ ОБЩЕЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ЦЕННОСТЕЙ. Н. Я. ДАНИЛЕВСКИЙ: ЕВРОПА КАК ЧАСТЬ ЕВРАЗИИ

Гарнизонная жизнь — Университет — Петрашевский — Семья — Работа — Побежденные победители — Позитивизм — Интеллигенция — Против Хомякова — Национальное государство — Европа как Марья Алексеевна — Конец прогресса — Славянство — Что сделал Данилевский? — Русское сознание — Соловьев и Данилевский

Бог пожелал создать красоту и для этого создал материю.

Н. Я. Данилевский

Двести лет назад 28 ноября (по старому стилю) 1822 года в Орловской губернии родился Николай Яковлевич Данилевский. Кто он? Генерал? Да. Ученый? Биолог? Да. Но прежде всего он автор книги «Россия и Европа». Эта книга — основа основ всей русской философии. Не прочитать ее, будучи русским, невозможно. Но читали ли мы ее? Нет. Почему? По самым простым причинам. Первый раз она вышла в 1871 году и не стала событием в интеллектуальной жизни России. Она была издана в количестве 1200 экземпляров. В стране проживало 80 млн человек. Продавали эту книгу 15 лет по 80 экземпляров в год. Можно считать, что эта книга, к сожалению, не оказала никакого влияния на формирование русского сознания. После 1895 года книга Данилевского «Россия и Европа» в России вообще не издавалась почти 100 лет. Вновь она вышла в свет только в 1991 году. О чем эта книга?

О том, что составляет идейный каркас нашего сознания: о славянстве, о Москве и Третьем Риме, о почве, о русских, о Византии, о православии, о крестьянстве. Сам Данилевский формулировал смысл России в трех словах: православие, славянство, крестьянство. Данилевский не софиолог. Сама мысль Соловьева о всеединстве была для него невыносимой. Ему нравилась мысль о множестве локальных цивилизаций, о том, что ни одна из них не является образцом для другой.

Данилевский — человек странный. Он, конечно, был дворянином. Но взгляды у него были разночинные. Между его социальным статусом и его мировоззрением образовалась трещина. В нем произошел какой-то надлом. И он склонился к левым, хотя всегда был правым. Данилевского надломил Санкт-Петербургский университет, давление языковых истин, то есть истин, контролируемых интеллигенцией.

ГАРНИЗОННАЯ ЖИЗНЬ

Данилевский вырос в семье кадрового военного, а все военные — это кочевники. Это жизнь в гарнизонах, корпоративная мораль и узкий круг общения. Конечно, позднее его отец станет генералом, остепенится, осядет, но в начале были частые переезды из гарнизона в гарнизон и частные пансионы. А это значит, что у Данилевского было не блестящее образование. Он — скромный мальчик, ему 15 лет, и его пристраивают в Царскосельский лицей, дабы он пообтесался и приобрел лоск. Но дело уже было сделано, он определился вне зависимости от мира условностей. В лицее Данилевский изучал мифологию и языки, но ему хотелось иметь дело с чем-то конкретным, осязаемым. Например, он хотел резать лягушек и изучать их нервную систему. Его учили танцевать, кланяться, поддерживать разговор, а он был глух к этим урокам. Обладая феноменальной памятью, Данилевский выучил все основные европейские языки, но он не запомнил наизусть ни одного стихотворения. В нем хранилось что-то провинциальное, косноязычное. Желание избавиться от этой косноязычной дословности и привело его в университет. А университет — это слово, интеллигенция.

УНИВЕРСИТЕТ

В 1843 году Данилевский стал вольным слушателем на естественном факультете Санкт-Петербургского университета. Чтение биологической литературы доставляло ему эстетическое наслаждение. Такое же наслаждение он почему-то получал и при чтении текстов Фурье, насыщенных различными числовыми соотношениями. Его жизнь двоилась. С одной стороны, его звали к себе и подавали знаки Библия и православие, а с другой — Фурье и биология. Фурье с биологией в какой-то момент оказались более заманчивыми, и Данилевский стал ходить в кружок к М. В. Петрашевскому. Из воспоминаний П. Семенова-Тян-Шанского о Данилевском: «В университетские годы произошла в нем резкая перемена: из человека консервативного и набожного он быстро перешел в крайнего либерала сороковых годов, причем увлекся социалистическими идеями и в особенности теорией Фурье»⁴².

ПЕТРАШЕВСКИЙ

В свое время Самарин с Аксаковым ходили к Станкевичу, чтобы изучать язык либеральной идеологии. Там они встретили Хомякова, и он их спас, отговорил от этих посещений. И они занялись изучением устройства русского ума. Данилевского спасать было некому, и он пошел к Петрашевскому, а там его уже поджидал Белинский с языковыми истинами интеллигента. Петрашевский, как и всякий диссидент, двулик. В душе он республиканец, а внешне — монархист. Фактически он карьерист, как сотрудник МИДа он состоит на службе у царя. Что это за служба? Например, приедет какой-нибудь иностранец в Россию, привезет с собой библиотеку, а Петрашевский как переводчик МИДа ее, эту библиотеку, описывает. Работа у него была такая. Если ему встречались запрещенные книги, то он их заменял разрешенными, а запрещенные уносил с собой, то есть крал. А чтобы книги было удобно выносить, он переодевался женщиной. Так и составлялась его библиотека, с которой познакомился и Данилевский. Был ли Петрашевский гомосексуалистом или не был, это сегодня не так уж важно. Он был демократом.

Днем Данилевский писал диссертацию по флоре Орловской губернии, а вечером шел к Петрашевскому слушать либеральные речи. И так продолжалось до тех пор, пока его не арестовали. Правда, через четыре месяца его освободили, отправив в ссылку. Ничего криминального следователи в его действиях не нашли. На том и закончился его роман с левыми, и он вновь вернулся к себе, к православию.

СЕМЬЯ

Данилевский — «сын бойкого и типичного гусара», по словам П. Семенова-Тян-Шанского, — гусаром не был. Человек он застенчивый. Женского общества он старательно избегал, потому как очень боялся попасть впросак. В Орловской губернии в ссылке понравилась ему одна вдова. И, хотя она была на семь лет старше его, она была красавицей и умницей. Много раз он пытался объясниться с ней и не мог, стыдно было. Тогда позвал он на помощь П. Семенова-Тян-Шанского, отправились они вместе, приехали в усадьбу. Живут, день идет за днем. А Данилевский никак не решится открыть свое чувство. Семенову все это надоело, время шло, а подготовка к экспедиции еще не начиналась, и он пригрозил Данилевскому, сказав, что, мол, он, Семенов, ждать не будет и в экспедицию поедет один, без него. А Данилевский не мог пропустить экспедицию. Это была сама его жизнь. Ему ничего не оставалось делать, как объясниться в любви. Они поженились и жили счастливо, но недолго. Через год она заболела и умерла. И Данилевский еще девять лет прожил один, как бобыль. Был на Волге и на Каспии, изучал миграцию лососевых рыб. Затем отправился в экспедицию на север, на Белое море, и здесь изучал рыболовство. Данилевскому было уже почти 40 лет, когда ему понравилась молоденькая девушка, дочь друга. Вскоре эта девушка вышла за него замуж и родила ему пятерых детей. А Данилевский сел писать «Россию и Европу»⁴³.

РАБОТА

Данилевский — это не Самарин и не Аксаков. У них все-таки было состояние. А у Данилевского его не было, и поэтому деньги ему нужно было зарабатывать. Он их и зарабатывал своим литературным трудом. Крепостной слуга или жена напоминали ему о том, что деньги кончаются. Данилевский садился, писал научную статью и отсылал ее в «Отечественные записки». Чем больше напишешь, тем больше заплатят. Поэтому все его статьи страдали многословием и повторами. Хотя сам процесс сочинения Данилевскому давался нелегко. Текст сочинять — это для него то же, что по канату пройти. Никакого литературного таланта у него не было. Данилевский не писатель.

ПОБЕЖДЕННЫЕ ПОБЕДИТЕЛИ

В 1864 году Данилевский купил на Южном берегу Крыма в Мшатке имение с огромным садом и разрушенным барским домом, сожженным французами во время Крымской войны. У него в имении бывали И. Аксаков, Л. Толстой, Н. Страхов. В 1877 году началась новая война России с Турцией. В 1878 году был подписан мирный договор в Сан-Стефано, Россия выиграла войну. Болгария, Сербия, Румыния, Черногория получили независимость. Но Западу, то есть Европе, это не понравилось, они подняли шумную кампанию в защиту Турции, собрали в Берлине конгресс, на котором изменили мирный договор в пользу Турции. Россия согласилась с этими изменениями. Данилевский был возмущен. Мы победили, надо бы радоваться, но радости никакой не было. Турки зверствовали, убивали мирных жителей, детей сажали на кол, Европа этого не замечала. На стороне Турции была «жидовствующая, банкирствующая, биржевая, спекулятивная Европа… На ее стороне Европа католическая со святым отцом во главе… На стороне же Турции… Европа демократическая, революционная и социалистическая…»⁴⁴. Но это полбеды. Данилевского беспокоило другое. Возникли сомнения в самом смысле существования России, ее исторического бытия у русских людей. Носителем этих сомнений стала интеллигенция. «С такими сомнениями в сердце исторически жить невозможно», — писал Данилевский⁴⁵. Судьба России была предрешена всеми этими сомнениями. Во время Первой мировой войны интеллигенция выдвинула лозунг о поражении России и превращении внешней войны во внутреннюю.

Данилевский работает, но как-то тускло, уныло, без куража: борьба с филлоксерой, критика Дарвина, управление Никитским ботаническим садом (он директор) — это, конечно, хорошо, но сердце это уже не греет. В последние годы Данилевского мучала аритмия. В 1885 году в Тифлисе Данилевский скоропостижно умер.

ПОЗИТИВИЗМ

Данилевский — естествоиспытатель в философии. Он ученый. Позитивист, как и Эйнштейн. Оба они выкидывали ненаблюдаемые сущности из языка науки. Эйнштейн — в физике. Данилевский — в историософии. Эйнштейн — эфир. Данилевский — единую цивилизацию и общечеловеческие ценности. Эйнштейну дали Нобелевскую премию. Данилевскому ничего не дали. Его предали забвению. И он жил в нищете и безвестности. Эйнштейн — сионист. Им гордились. Данилевский — позитивист, его обвиняли в национализме.

ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ

Данилевский не любит интеллигенцию. Во-первых, это результат чужеземной прививки. Действо Петра, которое «произвело ублюдков самого гнилого свойства…»⁴⁶. Во-вторых, это бездумное полагание национального в качестве пут, помехи на пути движения к общечеловеческим ценностям. Вот, например, Белинский. Для него человек как таковой выше конкретного человека. А чистая идея значимее любой определенной идеи. Образованные люди России устремились к человеку вообще как своему идеалу. Правда, славянофилы стоят особняком. Но над ними всеобщий смех и глумление.

Что такое человек вообще? Это, по сути дела, европейский человек. А что собой представляют общечеловеческие ценности? Это просто европейские ценности, то есть это европейская точка зрения на мир. Но Европа — это не Китай и не Россия. Существуют разные взгляды на мир, разные ценности, и с этим фактом, говорит Данилевский, нужно считаться. Ни одно сознание не может вместить в себя абсолютную истину. Но интеллигенция ведет себя так, как если бы она была поверенной Европы и абсолютных истин.

ПРОТИВ ХОМЯКОВА

Хомяков пишет письмо англичанину Палмерсу, чтобы разъяснить смысл православной культуры России. Данилевскому противны эти ухаживания за иностранцами. Ведь русские и так привыкли смотреть на самих себя чужими глазами. Смотрят и ищут в себе общечеловеческие ценности. Например, Хомяков полагал, что государство — это средоточие любви и морали. А Данилевскому смешна его наивность. Или вот любовь Хомякова к Европе. Конечно, ее можно любить. Но нельзя забывать, что она враждебна России по самому смыслу своему. Нелюбовь к России расположена у Европы на уровне инстинкта, бессознательного. Ибо Россия — препятствие для Европы. Европа не смогла превратить нас в строительный материал, как Африку и Индию, не смогла изменить нас по своему образу и подобию. И поэтому Европа не может не видеть в России что-то враждебное даже тогда, когда хочет сделать что-то приятое для нее.

В свою очередь, государство — не место для любви и морали. Оно есть нечто временное. Эмпирическое. И действует оно по законам преходящего, временного, то есть пользы. А не по законам любви. Нравственно лишь самопожертвование. Для чего требуется ссылка на вечность. Политика же дело временное, не нравственное. Государству не надо заниматься самопожертвованием. Оно выполняет правило: око за око, зуб за зуб. Старым славянофилам эта мысль не нравилась. Они были, как говорил Данилевский, «слишком гуманитарны». И поэтому им было трудно понять неважность того, кому принадлежит Голштейн: Дании или Германии; неважно, враждует Франция с Англией или нет. В любом случае Европа остается Европой. Ее интересы неизменны. А вот если прибалтийский регион или Пруссия станут русскими, то они уйдут из Европы. Уже один только этот факт для европейского сознания невыносим. Поэтому дело не в общечеловеческих ценностях, а в национальном эгоизме.

НАЦИОНАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВО

В основе государства лежит не вера. Не территория. А народ. Один народ. Если нет этой единственности, то государство теряет причину своего существования. Государство, говорит Данилевский, может быть только национальным. Ни одно государство непрочно, если оно зависит от смешения народов. Ибо оно тогда ничье. Если же часть одного народа входит в состав другого народа, то это нарушает его свободу, честь и достоинство. Государство, образованное частью народа, может быть только временным.

Народ — это не совокупность личностей. Не население. Это органическая целостность. Свобода личности — это одно дело. Свобода народа — другое дело. Она не состоит из множества свобод индивидов, а есть уровень бытия целого. Если бы была только личная свобода, то зачем тогда надо было народам Германии восставать против Наполеона? «Для чего бы и нам было приносить в жертву сотни тысяч людей и сотни миллионов денег, жечь города и села, если бы дело шло только о защите жизни, имущества, личной чести и свободы?»⁴⁷ Не для чего. А это значит, что свобода народа может нуждаться в ущемлении личных свобод.

ЕВРОПА КАК МАРЬЯ АЛЕКСЕЕВНА

Фамусов, ввиду бесчестия своей дочери, восклицает: что скажет княгиня Марья Алексеевна! «Мы возвели Европу, — пишет Данилевский, — в сан нашей общей Марьи Алексеевны, верховной решительницы достоинства наших поступков. Вместо одобрения народной совести признали мы нравственным двигателем действий трусливый страх перед приговорами Европы, унизительно-тщеславное удовольствие от ее похвал»⁴⁸. Европейничанье — болезнь русской души.

Вот, например, Константинополь. России никак нельзя обойтись без него. Но в угоду Европе мы вынуждены были отказаться от Царьграда. Или славяне. Вернее, панславянская идея. Не нравится эта идея Европе. И русское правительство отказывается от этой идеи. Или вот Евразия. Ну, ясно, что Евразия для русских. Чтобы угодить общественному мнению Европы, мы боимся прямо и ясно об этом сказать. Даже свое византийское происхождение вынуждена скрывать Россия. Нам нужно было объединить Восточную Европу, создать условия для развития культуры, коренящейся в Византии, а мы боимся раскрыть тайну своего цивилизационного происхождения, чтобы не разгневать Европу.

Европа — это натиск на Восток. Воля к власти. Насилие. Террор понятий. Они пришли к нам. И мы с испугу стали нравы менять. Обычаи. Ладно бы государство укрепили. Флот построили. Так нет, давай бороды брить. «К чему было брить бороды, надевать немецкие кафтаны, загонять в ассамблеи, заставлять курить табак, учреждать попойки… искажать язык, вводить в жизнь придворную и высшего общества иностранный этикет, менять летоисчисление, стеснять свободу духовенства?»⁴⁹ Незачем. Просвещение насаждают не извне, а развивают внутри. У Данилевского Европа предстает то как Змей Горыныч, который не терпит славянского духа и готов его пожрать, то как волк в овечьей шкуре с разговорами о либерализации, гуманизации и цивилизации.

«Бритье бород» Данилевский рассматривает в качестве жеста бессмыслицы. Нонсенса. В пространстве этого жеста появится интеллигент. Смысл его состоит в том, чтобы непрерывно соотносить знаки и значения. Европейский — значит хороший, умный, просвещенный, высокий. Русский — значит плохой, глупый, темный, низкий. На все русское, говорит Данилевский, накладывается «печать низкого и подлого»⁵⁰.

Жест бессмыслицы разделил русский народ на две части. Одна из них осталась русской. Простонародной. Другая — стала европейской. Этот раскол уже сам по себе ужасен. Ни к чему хорошему он не вел. Ведь в составе России были многие народности. А им что делать? Ведь для того чтобы войти в мировую культуру, им нужно было стать русскими. А поскольку русское было замещено европейским, постольку теперь уже у них не было нужды в России. Нет надобности делаться русскими по нравам и обычаям. Достаточно принять на себя общеевропейский облик. Но европейское враждебно русскому. Оно усиливает отчужденность инородцев. Иными словами, интеллигенция заразила сепаратизмом окраины России.

КОНЕЦ ПРОГРЕССА

Никому не дана привилегия бесконечного прогресса. И Европе не дана. «Осень Европы» — это время ее отказа от христианства. Единую веру в ней заменила независимость мнений. Государство освободило себя от Церкви, то есть стало свободным от христианства. Брак стал гражданским, свободным от Христа. Без тайны. В нем обнаружилось голое половое влечение. Стороны влечения заключают контракт. Юридически нет причин для запрета разводов, многоженства, гомосексуальной семьи. В мире людей утвердилась коннозаводская практика. Христианство еще существует. Но уже как декоративный спектакль. Как христианство по инерции. Без святости Церкви. А без нее христианство перестает быть христианством. Цивилизация — цивилизацией. Почему? Потому что если есть законы и есть тяжба между двумя сторонами, то должен быть и суд. То, что рассудит. Нельзя позволить тяжущимся прямо толковать закон. Но мистически этим судом всегда была Церковь. Она стояла между Откровением и верующими. И теперь она утратила свой мистический смысл, а цивилизация — потеряла смысл суда.

Данилевскому нравилась мысль Аксакова о том, что колесо европейского движения обращается раз в столетие. Сегодня можно с грустью сказать, что колесо русского движения в ХХ веке обращалось быстрее европейского. У нас поменялось все: власть, политика, экономика, страна. Россия распалась на множество независимых государств.

СЛАВЯНСТВО

«Славянство есть термин одного порядка с эллинизмом, латинством, европеизмом»⁵¹. Данилевский не доказывает этот тезис. Он его постулирует, исходя из моральных соображений. Во-первых, славяне — арии. Во-вторых, у них есть политическая самостоятельность. Русское государство. В-третьих, если славянство не будет иметь такого же высокого смысла, как и Европа, то оно не будет иметь никакого смысла. И тогда Россия «есть только мыльный пузырь, форма без содержания, бесцельное существование, убитый морозом росток»⁵². Но если Россия — «мыльный пузырь», то для чего так много жертв со стороны русского народа? Если мы не культурно-исторический тип, то нам ничего не остается, как обратиться в этнографический материал для достижения посторонних целей. «И чем скорее это будет, тем лучше»⁵³.

Либо славянство — новая цивилизация, либо этнографический материал. Одно из двух. Данилевский же совершает выбор в терминах морального суждения. «Но зачем же жертвовать славянским племенем, молодым и самобытным, когда европейская цивилизация находится в совершенно ином положении»⁵⁴. А если не жертвовать, то впредь и «для всякого славянина… после Бога и Его святой Церкви… идея славянства должна быть высшею идеею, выше науки, выше свободы, выше просвещения, выше всякого земного блага…»⁵⁵.

ЧТО СДЕЛАЛ ДАНИЛЕВСКИЙ?

Книга Данилевского «Россия и Европа» появилась вдруг, неожиданно. Ее никто не ждал. Она была как гром среди ясного неба. Что Данилевский сказал такого, что взорвало все возможные представления о мире и месте России в нем? Он сказал, что «Россия к Европе не принадлежит». Если бы она принадлежала к Европе, то тогда Европа стала бы мыслить себя от Лиссабона до Владивостока. Но это нелепо в силу географии. Мы большие, она маленькая. Скорее наоборот, Россия продвинула бы себя до Лиссабона. Пытаясь примкнуть к Европе политически, мы приносим ради этого в жертву наши интересы. У России есть свои интересы. Они не совпадают с европейскими.

Почему они не совпадают? Потому что у нас разные историко-культурные типы. Европа принадлежит к латинству. Россия — к Византии. Мы православные. Они католики. Нас сопоставлять нельзя. У нас основания разные. Они пожертвовали своей верой, чтобы выбрать в качестве горизонта знание. Россия выбрала веру. Русские простодушны и наивны. И Данилевский рассказывает, как Византия во время осады магометанами Константинополя обратилась к братьям по вере, к католикам, за помощью. Братья согласились помочь, но при одном условии, а именно: Византия должна была отказаться от своей веры и согласиться принять их веру. Византия решила умереть политически, но сохранить свою веру.

Русские очень плохие политики. Мы любим культуру Европы. А Европа видит в России анти-Европу. Она ненавидит нас политически. Чтобы стать хорошими политиками, нужно перестать смешивать политику и культуру. Что следует из смешения? То, что мы, говорит Данилевский, чужие интересы почти всегда ставим выше своих.

В статье «Горе победителям» он напишет: «Из всех союзов, которые Россия заключает с разными государствами, извлекали для себя пользу только наши союзники, достижению же наших целей эти союзы никогда не содействовали, а напротив того, были лишь путами, связывавшими свободу наших действий»⁵⁶. Больше того, наши союзники всегда держали сторону врагов. Русское государство вместо быстрого и решительного образа действий показывало систему постепенных уступок. Оно без всяких видимых причин начинало действовать медленно, нерешительно. Русское правительство верило своим союзникам и почти всегда было ими обмануто. Политически невозможно одновременно хотеть, «чтобы и овцы были целы, и волки были сыты». Для того чтобы не быть обманутым, нужно знать свои интересы, и эти интересы должны быть всегда выше интересов Европы.

Европа маленькая, а европейских государств много. И они действуют как одна стая. В чем состоит интерес России? В том, чтобы возглавить союз славянских государств и противопоставить его Европе. Столицей союза нужно, мечтал Данилевский, сделать Константинополь. Россия, не исполнившая исторической цели своего существования, «представит миру жалкий образец исторического недоросля в громадных размерах»⁵⁷. Интерес России состоит в том, чтобы получить границы, которые безопасны для нас, дают нам внутреннюю безопасность и полную свободу действия, то есть суверенитет. Европа хороша своей философией, литературой, наукой. Но горизонт знания делает в ней возможным ложь и обман. Демагогия стала способом существования Европы. Слабость России в том, что она пытается по византийской традиции строить свои отношения с государствами в терминах морализирующего сознания. Это, говорит Данилевский, ошибка. Рационализм европейского сознания исключает искренность и непосредственность морального сознания. В отношениях между государствами есть одно правило: «око за око, зуб за зуб».

РУССКОЕ СОЗНАНИЕ

Данилевский взорвал все те мысли и представления, которые мы заимствовали на Западе. В этом взрыве родилось русское сознание. Интеллигенция была оглушена. Даже старые славянофилы были потрясены и не знали, что им делать. Они очень любили Европу, а им Данилевский говорит: будьте самодержавны, учитесь мыслить по-русски. Хорошо, но как?

Прежде всего, говорит Данилевский, выбросьте идею о том, что есть какое-то человечество вообще. Никто его не видел. Даже лошади вообще нет, ибо она всегда какой-то породы. После этого нужно отказаться от идеи о том, что русские являются частью какого-то абстрактного человечества. Мы не часть, и у нас нет никакого частного отношения к целому. Мы и есть само это целое в отношении к самим себе. У нас есть государство. Мы исторический народ. У нас ни перед кем нет никаких обязательств. Мы свободны. У нас есть наши русские интересы. Чтобы их осознать, нам надо перестать говорить о какой-то общечеловеческой цивилизации. Ее нет, не было и не будет. В этой цивилизации никто не жил и ничего нам о ней не рассказывал. Отсюда следует, что не существует никаких общечеловеческих ценностей. Есть ценности культурно-исторического типа, национальные ценности, ценности византийские, китайские или латинства. Общих нет. Если мы откажемся от идеи линейного прогресса, то мы поймем, что Восток — это деревня, крестьянин, а Запад — рабочий, город. Но никакого движения от крестьянина к рабочему нет. Переход от деревни к городу не является прогрессом. Протестантизм ничуть не прогрессивнее православия. Прогресс — это вообще не движение в каком-то направлении. Напротив, прогресс — это возможность, как говорит Данилевский, исходить все поле в разных направлениях. Никакого прогресса нет в движении с Востока на Запад. Мы еще не испытали движение по направлению Север — Юг. Попытка искать что-то за пределами человеческого не имеет также никакого смысла. Человека нельзя преодолеть, ибо преодолеть можно то, что возникает по каким-то законам. Человек вообще существует в мире, но не по законам мира. Никакого всеединства не существует. Если бы оно было, то Христос примирился бы с антихристом. Россия — не варварка, хотя мы еще не расцвели, а Европа — не цивилизаторка, хотя в ней уже началась осень. Славянство имеет такой же смысл, как и европейство.

Самая гениальная мысль Данилевского звучит так: «Вообще-то нет такого события, которое могло бы разделить судьбу человечества на какие бы то ни было отделы, ибо до сих пор, собственно говоря, не было ни одного одновременного общечеловеческого события, да, вероятно, и не будет»⁵⁸. А почему не будет? Потому что никакого времени по ту сторону человека нет. По ту сторону есть то, что придумали физики. Время есть не качество вещей, а свойство сознательной жизни человека. Поэтому каждый культурный организм порождает свое время, и нет того, кто бы создал для всех людей одно время.

СОЛОВЬЕВ И ДАНИЛЕВСКИЙ

И все-таки был один человек, который понял, что из себя представляет книга Данилевского «Россия и Европа», и стал уничтожать Данилевского. Этим человеком был Владимир Соловьев, который написал Страхову следующее: «Нельзя истребить вшей, не пожертвовав полушубком, в который они забрались: и как за спину Данилевского прячутся гады и гадкое, то надо опрокинуть его авторитет и научную, даже моральную компетенцию»⁵⁹. Не В. Соловьев, а Н. Данилевский стал точкой интенсивности русского сознания.

Ю. Самарин возопил от ужаса мистериальных игр Бога в России и обратился к русской нации в «Письмах из Риги». Но нация его не услышала. Ибо никакой русской нации не было. Его услышал Данилевский и написал «Россию и Европу». Соловьев дезавуировал написанное. Соловьев стал философской заглушкой для русского сознания.

В 1987 году в США вышла книга Р. Мак-Мастера «Данилевский — русский тоталитарный мыслитель». О чем он писал? О том, что «его доктрина была опасной и вредной, типологически схожей с идеями предшественников Сталина и Гитлера». Опасной для кого? Для Америки. Подобно Марксу и большевикам, Данилевский нуждался, говорит Мак-Мастер, в изначальной жестокости и насильственности в мире.

Между тем в сочинениях Данилевского рождалось русское самосознание. Иными словами, западной философии еще недостаточно для осознания особенностей жизни русского человека в локальной цивилизации под названием «Россия».

§ 2. ПЕРЕОЦЕНКА ЦЕННОСТЕЙ. К. Н. ЛЕОНТЬЕВ: ЭСТЕТИКА ЖИЗНИ

Ужас жизни — Леонтьев и Соловьев — Схематизмы жизни — Консерватор — О сложности мышления Леонтьева — Зло и добро — Византизм — Грамотность и народность — Артель — Национальное своеобразие — Раскольник Спасова согласия — 22 письма: переписка Розанова и Леонтьева — Рассуждения об эстетике — Антропология — Розовое христианство

Данилевского услышали те, кто его хотел услышать. Его услышал К. Леонтьев. Но многие ли поняли в России Леонтьева? В 1912 году вышла книга Леонтьева «О В. Соловьеве и эстетике жизни». Эта книга состояла из двух писем Леонтьева к священнику И. Фуделю. В ней нам рассказывают об ужасе жизни Леонтьева.

УЖАС ЖИЗНИ

Издатели книги писали: «Мировоззрение К. Леонтьева, крайне сложное и крайне оригинальное в этой сложности, недостаточно знакомо нашему мыслящему обществу. При жизни своей этот мыслитель-художник не пользовался вниманием, а тем более известностью; его идеи замалчивались или извращались; его страстный голос раздавался все время как бы в безвоздушном пространстве убийственного равнодушия к нему публики, — и литературная судьба К. Леонтьева была трагична до ужаса»⁶⁰. Прошло более 100 лет. Что изменилось? Ничего. Кто сегодня знает Леонтьева как философа? Немногие. Кто его знает как писателя? Почти никто. Хотя именно Леонтьев предложил впервые идею эстетики жизни и свой взгляд на соотношение морали и красоты.

На самом деле, в XIX веке у нас в России был, пожалуй, один мыслитель — Леонтьев, для которого мыслить — означало отсекать лишнее в образе, а не тонуть, как Соловьев, в словах. Леонтьев — не книжный философ. Он философ жизни. «Я не могу, — говорил Леонтьев, — извлекать из себя паутину философии». Для Леонтьева философия — симптом культуры, которая уже отцвела и близится к закату. Россия еще не цвела, чтобы готовиться к встрече со своей осенью. Отцвела Европа. У нее есть Гегель. Но скопцы, по словам Леонтьева, лучше Гегеля. Лучше десять новых мистических сект, чем пять новых философских систем вроде Фихте и Гегеля. «Хорошие философские системы, — писал Леонтьев, — именно хорошие, — это начало конца».

ЛЕОНТЬЕВ И СОЛОВЬЕВ

Леонтьев робел перед ученостью Соловьева, гипнотизирующего окружающих одним своим внешним видом. Тем не менее Леонтьев писал: «При всем моем личном пристрастии к Владимиру Сергеевичу… я сам ужасно недоволен им за последние 3 года»⁶¹. Чем же он недоволен? Он обеспокоен недобросовестной полемикой против славянофильства. «Несомненной, — как скажет Леонтьев, — наглостью подтасовок»⁶².

Леонтьев любил Соловьева и не любил демократию. А Соловьев любил демократию. Любить демократию — означает лгать в угоду своей идее. Леонтьев органически не переносил ложь. И поэтому он, Леонтьев, в конце концов разлюбил Соловьева. Соловьев, по словам Розанова, только хлопал крыльями, но не летел. Он обещал Леонтьеву большую статью о нем. Но так и не написал.

В чем же состоял ужас жизни Леонтьева? В непонимании, как со стороны ближних, так и со стороны дальних. Об этом сам он говорит так:

«…Чем вознаграждает меня печать! Тем, что восхищающиеся на словах и в письмах молчат перед публикой; а другие понимают меня так превратно, так обидно и так даже ужасно (для кончающего свое поприще человека, конечно, это ужасно!)… Я ни к какой партии, ни к какому учению прямо сам не принадлежу; у меня свое учение; но я положил ему только основание; и другие должны проверять и разрабатывать его. А где они, эти другие? Раз, два, и только!.. Так пусть так и скажут и докажут, что я ничего ни нового, ни правдивого, ни остроумного, ни полезного не сказал… я буду знать и покорюсь моей участи… Нет, и этого никто не говорит, да едва ли и может сказать»⁶³.

СХЕМАТИЗМЫ ЖИЗНИ

Леонтьев 1831 года рождения из села Кудиново Калужской губернии. Врач. Окончил медицинский факультет МГУ. Ушел добровольцем на Крымскую войну. Работал батальонным лекарем. После Крыма был домашним врачом у барона Розена. Ушел от барона. Уехал в Петербург. Медицину оставил ради литературы. Нужно было где-то работать. Устроился в МИД. Почти десять лет работал дипломатом. Его направили консулом в Турцию. На Крите французский консул сказал что-то оскорбительное о России. Константин Леонтьев ударил его хлыстом. Его отозвали со службы на Крите и направили в другое место. Он попытался стать монахом на Афоне. Не получилось. Уехал в Россию. Литераторы его не приняли. Тургенев, которому сочинения Леонтьева нравились, был далеко. Стал цензором. Через три года бросил эту работу. Уехал в Оптину пустынь. Принял постриг под именем Климента. В 1891 году умер.

Леонтьев боялся брака. «Трудная вещь — брак», — говорил он Розанову в одном из писем (в третьем). Для него «брак труднее монашества». Любовь — не брак. Брак с женщиной — это, на его взгляд, просто подать. Общественное тягло. Моногамия для него плоха. Многоженство хорошо. Леонтьев предпочитал простых и наивных девушек. Ему не нравились образованные и светские дамы. До 30 лет он — поклонник женщин. В 30 лет он женился на красивой крымчанке из Феодосии, едва умевшей писать. Леонтьев сочинял. Ей было все равно, что он сочиняет. Она страдала умопомешательством. После 30, как пишет о себе Леонтьев, он «перешел на сторону мужчин». В 1871 году Леонтьев почувствовал, что умирает. Он возопил о жизни, обратившись к иконе Иверской Божьей матери. И выздоровел. У него изменилось сознание, в нем произошла метанойя. После пострига Леонтьев развелся с женой, но жили они вместе. Жена Леонтьева умерла в страшном 1917 году.

КОНСЕРВАТОР

Что мы знаем о Леонтьеве? Что у него, как и у Конта, был сформулирован закон трех стадий. У Конта все начиналось с чуда, с веры, с колдуна. У Леонтьева — с первоначальной простоты, с крестьянской избы, с иконы. У Конта потом следовала метафизическая стадия, У Леонтьева — стадия цветущей сложности. У Конта на стадии метафизики пропадают чудеса, вера в сверхъестественное и остаются только сущности и причины. И главное, что происходит с людьми: на этой стадии никто никому не верит. Все под подозрением. При этом социальная система подозрительности сама собой непременно начинает рассыпаться. Чтобы ее сохранить, нужно либо вернуться назад к чуду, либо двигаться вперед. Конт заставляет Европу двигаться вперед. Его философия — это философия прогресса.

У Леонтьева тоже есть прогресс. У него прогресс происходит на стадии движения от простого к сложному. Мы видим, пишет Леонтьев, «постепенный ход от бесцветности, от простоты к оригинальности и сложности»⁶⁴. На этом этапе, на его взгляд, в сознании доминирует идея прогресса. Все когда-то возникает. Возникнув, расцветает. Для Леонтьева цветущая сложность — собор Парижской богоматери, Кремль, время Екатерины II, картины Рафаэля, старообрядцы и, видимо, «Троица» Рублева. Но что происходит после расцвета? В теории Конта начинается позитивный этап. Все, что делает человек, нужно делать, следуя науке. Прежде всего, нужно выбросить из головы всякие ненаблюдаемые сущности. Посредством науки прогресс устремляется в бесконечность.

У Леонтьева другой взгляд на науку. В книге «В своем краю» он говорит об этом так: разум и наука «все поймут, все уравняют и все примирят»⁶⁵. В мире «всепримирения» не будет ни добра, ни зла. Согласно философии Леонтьева, в этот момент начинается период вторичного упрощения. Почему вторичного? Потому что первый шаг есть всегда свободное творение, на этом этапе нет правил и законов, но зато есть сознание, и все возможно. Человеку сознающему легко упасть, заблудиться в образах. Без сознания жить проще. Второй шаг — воспроизведение первого, его развитие, поиски единства многообразного, цветущей сложности. Вторичное упрощение негативно, ибо оно возвращает человека в прошлое, к простоте. Но это такая простота, которая упрощает сложное: разнообразие тонет в монотонности. На стадии вторичного упрощения доминирует сознание консерватора. Для Леонтьева-консерватора будущее — это прошлое, которое не стало настоящим.

Если позитивизм Конта желает покончить с анархией, то революционный консерватизм Леонтьева борется с разложением государства, Церкви, семьи и культуры. Каким образом? Леонтьев требует от жизни больше своеобразного, оригинального. Чем больше самобытности, тем меньше науки. Не все, что человек понимает, нужно знать. Суть государства — в силе. Сила — это его красота, которая проявляется на войне. Вначале государство держит внутри себя аристократическая форма. В середине его жизни появляется власть одного, «единоличная демагогия». К старости и смерти в нем воцаряется демократическое, эгалитарное и либеральное начало. Государство рушится. Все, что может обессилить его силу, нужно, полагает Леонтьев, замораживать.

Красота Церкви — в материальной мистике. Мистика — свечка перед иконой, молитва, хлеб и вино. «Что такое семья без религии? Что такое религия без христианства? Что такое христианство в России без православных форм, правил и обычаев, т. е. без византизма?»⁶⁶ — спрашивает Леонтьев и отвечает: «Византийские идеи и чувства сплотили в одно тело полудикую Русь»⁶⁷. Без формы русские — «дрянь», скажет Леонтьев, народ без идеи. Нельзя любить такой народ. Леонтьев пишет в «Византизме и славянстве»: «За что его любить? За кровь? Но кровь ведь, с одной стороны, ни у кого не чиста, и Бог знает, какую кровь иногда любишь, полагая, что любишь свою, близкую. И что такое чистая кровь? Бесплодие духовное! Все великие нации смешанной крови… Любить племя за племя — натяжка и ложь…»⁶⁸

Конт заменил веру знанием, религию — социологией. Социология, придуманная Контом, не отвечает на вопрос «почему». Отвечая на этот вопрос, мы, полагает Конт, неизбежно будем выдумывать какие-нибудь сущности и тем самым водить себя за нос. Наука отвечает только на вопрос «как». Конт надеялся, что социология заменит религию и станет моралью человечества.

А у Леонтьева что было впереди? Вторичное упрощение. Какая-то гомеомерия, в которой все перемешивается со всем, усредняется. В будущем, уверен Леонтьев, не будет ничего оригинального. Все, что возникает, когда-то умирает. Перед смертью все живое упрощается, готовится умереть. Тоска. Вместо собора и Кремля будут построены казармы, вокзалы, больницы, дороги. Или, говоря современным языком, человека ждет в будущем нудящее присутствие глобализма пользы и посредственности. Леонтьев — антропологический пессимист. «Я пессимист, — говорил он, — ибо Евангелия пессимистичны относительно будущей жизни человека на земле».

О СЛОЖНОСТИ МЫШЛЕНИЯ ЛЕОНТЬЕВА

Мышление Леонтьева сложно, если мы смотрим на него со стороны тока аффектов с Запада на Восток. То есть мы и сегодня смотрим на Леонтьева посредством того, что мы знаем о западной философии. Знаем Конта — видим в нем Конта. Знаем Ницше — видим в нем Ницше. А он и не Конт, и не Ницше. Он не западник, и не славянофил. Он, как всякий русский, не любил философию. В ней он не находил поэзии. Ее абстракции сводили его с ума. Но не любить философию — не означает не думать. Он врач и мыслил, как затем, впрочем, и Розанов, «осязательными» образами.

В этом и состоит сложность мышления Леонтьева. Она состоит в том, что он хотел соединить христианский аскетизм с языческим культом красоты. И соединил, но его не поняли. Не поняли, куда он дел мораль. От Леонтьева требовали нравственности, а он предлагал поэзию, полагая, что только поэзия религии может вытеснить в человеке поэзию изящной безнравственности. В Европе возник Вебер с протестантской этикой. В России — Леонтьев с православной эстетикой. Вебер говорил: время — деньги. Он — создатель теории капитализма. Леонтьев говорил: не делай добра, не получишь зла, — и создал теорию трансцендентного эгоизма.

ЗЛО И ДОБРО

Леонтьев не признавал никакой надмирной этики бытия, ибо никакой этики у бытия нет, как нет ее и у природы. Этика есть только у человека, и то только в те редкие моменты, когда существует резко очерченная граница между добром и злом. Стереть эту границу — значит убить этическое начало. На стадии вторичного упрощения уже не может быть никакой этики. На этой стадии возможен только эстетический взгляд человека на мир и на самого себя. Если человек не горяч и не холоден, то у него не может быть этики. Хотя у него еще остается возможность для эстетического взгляда. Нужно заметить, что если Толстой искал правду, то Леонтьев искал красоту, ибо правда по существу своему не бывает красивой. Однажды на Кавказе во время войны был момент, когда русские войска отступали из города. Леонтьев стоял на балконе гостиницы и пил кофе. Около гостиницы рвались снаряды, бомбы и гранаты. Леонтьев пишет: «Присутствовать безмолвно и философски созерцать… прекрасная страница! Не только из истории человечества, но и из истории моей собственной жизни. Бомбы летят, а я смотрю»⁶⁹.

«Мораль есть ресурс людей бездарных», — говорит Леонтьев⁷⁰. Для того чтобы на одном полюсе морали существовала Корделия из «Короля Лира» Шекспира, на другом ее полюсе необходимо существование Катерины Львовны Измайловой из повести Н. Лескова «Леди Макбет Мценского уезда». Не может быть мира, состоящего из одних Корделий, равно как и из одних Катерин Измайловых. Корделия честна и невинно страдает. Катерина Львовна Измайлова ради возлюбленного приказчика убивает мужа, отца мужа, племянника и саму себя, погубив одновременно еще и новую возлюбленную приказчика Сергея. Давайте ее (леди Макбет) сюда, убеждает нас Леонтьев, но избавьте нас от бессилия, сна, равнодушия, пошлости и лавочной осторожности. «Жанна д’Арк проливала кровь, а она разве не была добра, как ангел? И что за односторонняя гуманность, доходящая до слезливости, и что такое одно физиологическое существование наше?»⁷¹ Человеку нужны полюса, необходимо напряжение. Человек распят между воображаемым и реальным. И тем-то человек выше других зверей, что он, как убеждает нас Леонтьев, «находит удовольствие в борьбе и трудностях»⁷². И приводит в пример «Отступление десяти тысяч» Ксенофонта, поход которого сам по себе прекрасен, хотя никаких целей не достиг, и едва ли не половина всех его воинов погибла.

Эстетическое отношение к действительности у Леонтьева не похоже на эстетическое отношение к миру у Чернышевского. Леонтьев призывал дать волю и добру, и злу, а не бороться со злом. Кто борется со злом, тот не оставляет место для добра. «Отворяйте ворота, — призывал Леонтьев интеллигенцию XIX века,— …растопчут кого-нибудь в дверях — туда ему и дорога! Меня — так меня, вас — так вас…»⁷³ Чернышевский устанавливал относительность взглядов на красоту в зависимости от того, где ты живешь. Если ты живешь в деревне, то красивый — это здоровый и сильный. Если ты живешь в городе, то красивый — это богатый, бледный, с впалой грудью, но успешный.

Как можно оправдать насилие? Леонтьев пишет: «Оправдывайте его прекрасным… — одно оно — верная мерка на все…»⁷⁴

ВИЗАНТИЗМ

В «Византизме и славянстве» Леонтьев пишет: «Византийский идеал не имеет того высокого и во многих случаях крайне преувеличенного понятия о земной личности человеческой»⁷⁵, которое имеет европейское сознание.

Что это значит? Это означает, что византизм не ценит человека самого по себе. Но если он не ценит человека как индивида, то может быть он ценит соборность человека? Нет, есть вещи, которые не носят социальный, коллективный характер. Даже «Соборяне» Н. Лескова умирают лично, а не соборно. Более того, «византизм (как и вообще христианство) отвергает всякую надежду на всеобщее благоденствие народов… он есть сильнейшая антитеза идеи всечеловечества в смысле земного всеравенства, земной всесвободы, земного всесовершенства и вседовольства»⁷⁶. То есть христианин знает, что на земле не будет ни единства, ни довольства, ни равенства, ни свободы. Все это может быть только в другом мире, в который попадают не социально, а персонально.

Леонтьев изменяет привычное отношение полезности и красоты. В чем состоит привычка, идущая от греческой культуры? В том, что чем больше человек верит в полезное, тем меньше он верит в прекрасное само по себе. Для эллина красивое — это полезное.

Византизм в культуре полагает полезное полезным, но не красивым. Прекрасное — прекрасным, хотя и не полезным. И одновременно человек в византийском мышлении не мыслится сам по себе, без семьи. Человек — это всегда какая-то семья. Без семьи человека не бывает. «Семейное начало у нас слабо»⁷⁷, — говорил Леонтьев. Материя семьи, на его взгляд, всегда готова в России разбежаться при ослаблении церковных скреп.

ГРАМОТНОСТЬ И НАРОДНОСТЬ

Леонтьев — писатель. «Грамотность и народность» — его первая философская статья, появившаяся в 1868 году. Как в ней рассуждает Леонтьев? Резко и конкретно, но не в смысле Гегеля.

Все в России за просвещение, а Леонтьев — за народность. Почему? Потому что когда говорят о всеобщем и обязательном образовании, то говорят еще и о том, что не является образованием. Народ просвещают, а он затем куда-то исчезает после этого просвещения. Куда? Он становится массой похожих друг на друга людей. Ведь что такое народ? Это крестьяне. У каждого из них свое лицо. Даже ученые — они тоже бывшие крестьяне.

Что значит просветить крестьянина? Значит вытолкнуть его из традиционной социальной ячейки, из деревни. Народ просветили, и он исчез в городе. В этом, говорит Леонтьев, состоит смысл эпохи просвещения. Свет есть, народа нет. Что в России спасало народ от просвещения? Крепостничество. Оно держало народ вдали от города. При нем руки бюрократов просвещения до него не дотягивались.

Грамотность — это не география и не арифметика. Дело не в том, говорит Леонтьев, чтобы весь народ знал четыре правила арифметики. Сами по себе они ничего людям не дают. Они для чего-то. Для чего? Согласно Леонтьеву, для сознания своего национального своеобразия. Леонтьев убежден: будет одна грамотность — не будет своеобразия. И тогда в России не сформируется великая нация. Грамотность ради грамотности следует в России из англо-французского воспитания образованной части общества. Что нужно сделать с образованной частью общества? Подождать, пока оно, по словам Леонтьева, созреет для того, чтобы осветить своеобразие народа. Или, что то же самое, когда все образованные в России сделаются славянофилами. Если они не сделаются славянофилами, то начнут вредить, то есть вырывать корни «русизма» из народа. Если они вырвут народные корни, «то уже тогда “бесцветная вода” всемирного сознания будет поливать не национальные всходы, а космополитические, и Россия будет столь же отличаться от других европейских государств, насколько, например, Голландия отличается от Бельгии»⁷⁸.

Национализм Леонтьева, равно как и Данилевского, не нравился Соловьеву.

АРТЕЛЬ

Русское государство, сетует Леонтьев в статье «Грамотность и народность», не научилось искать спасение в чем-либо незападном. Вот отменили крепостничество. Возникла земельная община. В общине коммунизм существует де факто, а не в виде идеала. Что это означает? То, что она стала охранительной. От кого она охраняет народ? От капитализма. Община предупреждает буйное развитие пролетариата. Земская община не выталкивает людей на волю, в город. Она вяжет и связывает их с землей. Это неэффективно, но душеспасительно.

Леонтьев рассказывает о двух стариках: о болгарине и старообрядце. Болгарин жил большой семьей. Все у него ели черный хлеб с луком, а он деньги копил, зарывая их в землю. У старообрядца семьи не было. Он жил артелью. Артель от славянского глагола «ротитися», то есть божиться, присягать, клясться. От него слово «рота» и слово «артель». В роте и артели общежитие подчиняется правилу: один за всех, все за одного. Старообрядец создал рыбацкую артель. К зиме он зарабатывал большие деньги. Деньги он распределял так: рассчитывался с рыбаками. Отпускал тех, кто не хотел с ним оставаться. Какие-то деньги давал своему брату. При этом брат жаловался, что ему мало помогают. Затем закупал на артель провизию, вино и содержал всю молодежь, которая оставалась с ним до весны без обязательной работы. С товарищами старообрядец кутил и проживал все деньги. При этом был строгим исполнителем церковного устава. В артели Леонтьев увидел национальное своеобразие русского народа.

НАЦИОНАЛЬНОЕ СВОЕОБРАЗИЕ

Леонтьев согласен с тем, что в России еще много безграмотных людей, много того, что зовут варварством. «И это, — говорит Леонтьев, — наше счастье, а не горе»⁷⁹. Почему счастье? Потому что они (безграмотные) — хранители народной физиономии. И рассказывает случай в Полтаве, описанный в «Биржевых ведомостях».

В казначейство вошли крестьяне: муж и жена. У обоих полы отдувались от какой-то ноши. Муж обратился к чиновнику с просьбой обменять кредитные билеты старого образца на новые. «А сколько их?» — спросил чиновник. Ему ответили: «Не знаем». — «Ну, три, пять, десять рублей?» — «Да нет, больше. Мы целый день считали, да не сосчитали». При этом показали кипы ассигнаций. Их задержали. Сосчитали деньги. Их оказалось 86 тысяч рублей. Спросили: откуда у вас деньги? Ответили: прадед складывал, дед складывал, мы складывали. А в конце беседы крестьяне спросили: «А золото меняете?» В казначействе ответили: «Меняем». А сколько его у вас? Две коробки.

Жили эти крестьяне в простой хате и были неграмотны. Дом в деревне стоил в то время 100 рублей, лошадь — 30 рублей. Дом в городе — от 500 рублей до 5 тысяч. Пришли они менять около 60 млн современных рублей.

Какой вывод делает Леонтьев? Где знание, там нет веры, а где вера, там не нужно знание.

РАСКОЛЬНИК СПАСОВА СОГЛАСИЯ

Эстетизм Леонтьева выражен в рассказе о раскольнике Спасова согласия. Спасово согласие — это беспоповское направление старообрядчества. Его приверженцы полагают, что в мире воцарился Антихрист. В нем нет больше благодати, нет Церкви, нет таинств, нет ни православных священников, ни монахов. За это их еще называют нетовцами. Спастись человек может только через Спасову (Иисусову) молитву, через покаяние Богу наедине. Нетовцы ставят себя в ситуацию, в которой есть они и Бог, и больше между ними нет ничего. Им не на что больше надеяться. Вот в этой безнадежности стороннику Спасова согласия остается надеяться на себя и на случай.

В деревне Слабодищ Владимирской губернии жил спасовец Михаил Куртин. Однажды ночью, рассказывал он на суде, печаль его о том, что все люди должны погибнуть в нынешние времена, сделалась так велика, а реальность этого так очевидна, что он не мог уснуть. Раскольник встал ночью, затеплил свечи, помолился образу Спаса Нерукотворного о своем спасении и спасении своего семейства. И тут ему подумалось, что было бы хорошо спасти семилетнего сына от вечной гибели. Ведь он еще мал и резв и подвержен искушениям. Спасти, то есть убить.

С этой мыслью Куртин вышел во двор, помолился на восход, прося у Спаса знамения. Если после молитвы ему придет эта мысль в голову справа, то он принесет сына в жертву, если слева, то нет, ибо, как он полагал, помысел с правой стороны есть мысль от ангела, а с левой стороны — от дьявола. Куртин превратил свою веру в Бога в рулетку, при этом на кон он поставил не свою жизнь, а жизнь другого. Мысль справа и мысль слева — это были его мысли, ибо если в мире ничего нет, тогда, что есть, зарождается в тебе, а не вне тебя.

Помысел пришел крестьянину с правой стороны. Он разбудил сына, надел на него белую рубаху, полюбовался и убил. Авраам тоже хотел убить своего любимого сына Исаака, чтобы принести его в жертву Богу. Но он был не один в мире. Ему вернул сознание голос свыше, ангел остановил его руку с ножом. А Куртину некому было возвращать сознание, ангел не остановил его руку с ножом. Куртин в остроге уморил себя голодом. Невозможно быть человеком без Бога, говорит Леонтьев. И очень трудно оставаться человеком без Церкви, ибо без нее каждому из нас приходится быть титаном и держать, как Атлант, небо на своих плечах. Куртин не выдержал и убил сына, затем себя.

Леонтьев высказал ту мысль, что человек никогда не совпадает с самим собой, и у человеческого поступка всегда найдется такая внешняя сторона, которая не совпадает с внутренней.

22 ПИСЬМА: ПЕРЕПИСКА РОЗАНОВА И ЛЕОНТЬЕВА

Главное русло русской философии проходит от славянофилов через Самарина и Данилевского к Леонтьеву и далее к Розанову, освобождая Достоевского и Толстого от избыточных форм европеизма, Флоренского и Булгакова — от всеединства Соловьева, захватывая заглядывание в ничто Малевича и обэриутов в пространство мистического материализма. Русская мысль делалась рядом с философией, но не в ней самой. Все, что делалось внутри нее, оказывалось сделанным в Европе.

В 1891 году началась переписка Розанова и Леонтьева. Началась и закончилась, ибо в этом же году Леонтьев умер. В этот год Розанов впервые прочитал для нас «Легенду о великом инквизиторе» из «Братьев Карамазовых» Достоевского, став причиной неевропейской истории мысли в России. Направив первое письмо Леонтьеву, Розанов заявил, что он открыл его для себя. «Меня многие, — писал Леонтьев, — открывали, как Америку». Открыл его и Розанов. Открыл и удивился совпадению взглядов. Что мы можем найти, читая переписку философов?

РАССУЖДЕНИЯ ОБ ЭСТЕТИКЕ

Леонтьев пишет в девятом письме Розанову: «В наше время большинство гораздо больше понимает эстетику в природе и искусстве, чем эстетику… в жизни человеческой»⁸⁰. Большинство, следуя европейской традиции, связывает эстетику с наукой, с познанием. Эстетика как наука изучает отражение жизни в искусстве. Леонтьев отклоняет этот взгляд и соединяет эстетику с жизнью. Эстетика не наука. Она ничего не отражает. Она есть жизнь. Что отсюда следует? Эстетика жизни дает законное право быть тому, чему было принято отказывать в существовании. Опасности, тяготы, жестокости, зло, несправедливости имеют право упорствовать в своем существовании. Не может быть так, чтобы добро было, а зла не было. Тому, кто любит сладкое, придется полюбить и горькое. Если человека заставить жить в мире, в котором есть только справедливость, а несправедливости нет, то он откажется от этой жизни, ибо это будет не жизнь, а игра дьявола с иллюзиями. Быть красивым — не означает быть добрым. А быть добрым — не означает быть истинным. Внешне Сократ был как сатир Марсий, то есть диким козлоподобным существом. Но это не значит, что и внутренне он был как сатир. Внешнее не определяется внутренним и наоборот. Царь, говорит Леонтьев, безнравственнее Акакия Акакиевича, но красивее. Истина, добро и красота никак не связаны. Греки, изобретая принцип калокагатии, ошиблись. Почему они ошиблись? Потому что они отождествили бытие с истиной и оставили без бытия заблуждение. «Не в том дело, — говорит Милькеев “В своем краю”, — чтобы не было нарушения законов, не было страданий, но в том, чтобы страдания были высшего разбора, чтобы нарушение закона происходило не от вялости или грязного подкупа, а от страстных требований лица!»⁸¹ Какое поведение человека мыслится Леонтьевым как эстетически приемлемое? Если все безбожники, то ты верь в Бога. Если все верят в Бога, стань безбожником. Если везде распущенность — ты будь строг.

Что говорит Леонтьев? Он говорит: где страсть, там и сила. Где сила, там и насилие. Вы хотите мир без насилия? Но тогда вам придется жить в мире без мысли и без любви. Ибо и то и другое требует от человека страсти, сумасшествия. Вы хотите гуманного государства? Но гуманными могут быть люди, а не государства. Свободное развитие личности возможно и при крепостничестве.

Теория «страданий высшего разбора» Леонтьева — это не теория сверхчеловека Ницше. Ницше не знает, чем человек отличается от обезьяны, а Леонтьев знает: страданиями высшего разбора, или, что то же самое, страхом перед Богом. Что лучше, говорит Леонтьев: кровавая, но пышная эпоха Возрождения или зажиточные, умеренные Дания, Голландия, Швейцария?

«Одно столетнее величественное дерево дороже двух десятков безличных людей и я, — рассуждает Леонтьев, — не срублю его, чтобы купить мужикам лекарство от холеры»⁸². Купит, конечно, купит, убеждает нас Розанов, потому что он (Леонтьев) в личной жизни альтруист. И долг отдаст, хотя Тургеневу так и не отдал 200 рублей серебром. Не успел. «Прекрасное — цель жизни»⁸³, — пишет Леонтьев, ибо оно существует не для чего-то, а для себя.

АНТРОПОЛОГИЯ

Из эстетизма Леонтьева следует и его концепт человека. Человека определяет не кровь, не почва, а форма. Откуда же человек берет себе форму? Из галлюценоза. Что это? Внутренний мир связанных галлюцинаций. А это значит, что если тебе нравится Кандинский, то тебе должен нравиться и Ленин, ибо Ленин — это Кандинский в политике. А Кандинский — это Ленин в живописи. В галлюценозе то, чего нет, приобретает право на существование. И тогда то, чего нет, будет дано человеку в его самоощущениях. На этих самоощущениях и строится человеческая жизнь. Галлюценоз — это искусство внутри человека, тогда как искусство — это галлюценоз во внешнем мире человека.

Леонтьев полагал, что православие открывает русскому человеку калитку в его сознание. Оно является его формой. Но можно ли быть русским вне православия? Лично можно. Безлично — нет. Социальному перевороту будет мешать галлюценоз сознания. Что произойдет, если разорвется связь между сознанием и галлюценозом? Разрушится мистическая связь между людьми одной веры. Без этой связи русский человек распадется на части и станет органической материей. Вот как Леонтьев описывает процесс саморазрушения России в письме к Розанову: «Поймите, прошу вас, разницу: русское царство, населенное православными немцами, православными поляками, православными татарами и даже отчасти православными евреями, при численном преобладании православных русских, и русское царство, состоящее, сверх коренных русских, из множества обруселых протестантов, обруселых католиков, обруселых татар и евреев. Первое — созидание, второе — разрушение. А этой простой и ужасной вещи до сих пор никто ясно не понимает… Мне же, наконец, надоело быть гласом вопиющего в пустыне!»⁸⁴

В первом случае форма одна, материя разная. В разных головах людей одни идеи и чувства. Один галлюценоз и одно сознание. Во втором случае материя одна, формы разные, и, следовательно, аффективные токи энергии двигаются в разных направлениях. Дисциплинированный энтузиазм народа при таких условиях уже невозможен. Во втором случае, говорит Леонтьев, Россия обречена на распад. Что может остановить распад? Мистика духовного единства и хроническая жестокость. «Вот разве, — пророчествует Леонтьев, — союз социализма с самодержавием и племенной мистикой»⁸⁵ может остановить распад. «Это возможно, — добавляет Леонтьев, — но уж жутко»⁸⁶. В статье «Г. Катков и его враги на празднике Пушкина» Леонтьев пишет: «Как вы думаете, господа либералы, вам они, что ли, памятник поставят? Нет. Социалисты… ваш умеренный либерализм презирают… И они правы в своем презрении… Все существенные стороны охранительных учений им самим понадобятся. Им нужен будет страх, нужна будет дисциплина…»⁸⁷

РОЗОВОЕ ХРИСТИАНСТВО

В чем состоит различие между Достоевским и Леонтьевым? Достоевский мечтает о царстве Божием на земле. «Я верю, — говорит Достоевский в “Пушкинской речи”,— …будущие грядущие русские люди поймут уже все до единого, что стать настоящим русским и будет именно значить: внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и воссоединяющей… изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского согласия всех племен по Христову евангельскому закону!»⁸⁸

Услышав эти слова Достоевского, публика пришла в восторг. Все стали клясться друг другу в любви. Тургенев плакал. Анненков неистовствовал. И вот среди этого всеобщего восторга и торжества раздается негодующий голос Леонтьева: что это вы, батенька, ахинею разводите, рай на земле хотите построить. Мы же христиане, но ведь сказано: «мир во грехе лежит». Леонтьев не верит в Царство Божие на земле. Обращаясь к Достоевскому, он пишет: «Какое же Царство, где вы об этом слышали, в Евангелии написано — земля погибнет, вот что будет, и никакого всечеловека не будет, а вы розовые идеи всечеловечества строите».

Леонтьев оказался прав. Европа в конце концов отказалась от христианства, Россия отказалась от Европы. Мысль о том, что «мир лежит во грехе и спасение на земле невозможно», Леонтьев пытался донести и до Толстого. Но Толстой не пошел ему навстречу и назвал его «стекольщиком», человеком, разбивающим «прогрессивные» стекла во всех домах, которые ему встречаются.

В речи о Пушкине 1880 года Достоевский в цыгане Алеко увидел русский дух: «Русскому скитальцу, — говорит он, — необходимо именно всемирное счастие, чтобы успокоиться: дешевле он не примирится»⁸⁹. Леонтьеву это не понравилось. У него возникли вопросы. Почему дух цыгана Достоевский назвал русским, а не цыганским? Разве русские такие же скитальцы, как цыгане? А если даже мы и скитальцы, то на какой манер? Мы шли к Богу, а пришли к Тихому океану. Или мы ищем у цыган свои идеалы, решение своих мировых проблем? Могла ли такая же мысль прийти в голову Байрону? Конечно, нет, говорит Леонтьев. Она могла прийти в голову только Достоевскому. Выходит так, что вчера мы верили в свободную волю цыган, сегодня уже верим в немецкий социализм и мечтаем о всемирном счастье. Но это, пишет Леонтьев, не христианская идея.

Народ к цыганам не побежит, рассуждает Леонтьев. Ему пахать надо. Кто к ним побежит? Оторванная от народа интеллигенция. И это знает Достоевский. Народ не мечтает о счастье немцев в Германии. Об этом может мечтать интеллигенция, которая читает лекции, служит мирно в чиновниках, работает в банках, получает жалованье, играет в преферанс и стреляется на дуэлях. Она теперь хочет бежать не к цыганам, ибо там вши и грязь. Она больше всего хочет в Европу. Таково наше время, говорит Достоевский. Подождем пока интеллигент не стукнется лбом в запертую дверь Европы да не поймет, что нужно выходить на спасительную дорогу общения с народом.

Ни у кого нет всемирной отзывчивости, как у русских, полагает Достоевский. Это главнейшая особенность нашей цивилизации. Но если это так, возражает Леонтьев, если мы пластичны и с немцами мы вовсе не русские, а немцы, если с англичанами мы англичане, то какие же мы с самими собой? Когда мы русские? Когда мы христиане?

Христианином быть трудно, говорит Леонтьев, имея в виду слова Христа в первой главе Евангелия от Иоанна: «Сим сказал Я вам, чтобы вы имели во Мне мир». Почему не в мире мир, а в Нем? Потому что для христианина никакого мира вне Бога нет. «В мире будете иметь скорбь; но мужайтесь: Я победил мир», — говорит Христос.

§ 3. КОНСТАНТИН АКСАКОВ: ЕДИНСТВО СЛАВЯН КАК ВОЗМОЖНОСТЬ КОЛЛЕКТИВНОГО САМОСТОЯНИЯ В ПОЛИТИКЕ И МЫШЛЕНИИ

Русский турок — Университет — Разрыв с кружком Станкевича — Особый путь — Письмо Александру II

Чего сегодня не хватает всем нам в России? Философии. Когда-то философия была универсальной формой западной культуры, но потом она перестала быть ею и стала привычной формой самостояния всякого человека в области мышления. Философ Константин Аксаков полагал, что для русских философия всегда будет философией возвращения домой к самим себе, к таким, какие мы есть.

Аксаков дважды пытался приобщить царей к философии. И оба раза неудачно. Не увидели они в нем Вольтера, просветителя монархов. Почему-то не прививается русская философия к русским царям. Никакого самостояния в мысли у них не получается. Напротив, своих просветителей власть постоянно берет под подозрение, а некоторых, как Ю. Самарина, даже на короткое время смогла