Международное уголовное право: российский концепт. Общая, Особенная и Специальная части

Учебник для вузов

Под редакцией заслуженного юриста РФ,
доктора юридических наук, профессора
В. П. Коняхина

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 341.4(075.8)

ББК 67.911.15я73

М43

Рецензенты:

Наумов А. В., главный научный сотрудник центра уголовного и уголовно-процессуального законодательства Института законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве Российской Федерации, заслуженный деятель науки РФ, доктор юридических наук, профессор;

Кибальник А. Г., профессор Ставропольского филиала Краснодарского университета МВД России, доктор юридических наук, профессор.

Под редакцией заслуженного юриста РФ, доктора юридических наук, профессора В. П. Коняхина.

Учебник впервые подготовлен кафедрой уголовного права и криминологии Кубанского государственного университета и базируется на ранее разработанной авторской учебной программе. Он имеет главной целью познакомить читателя с пониманием международного уголовного права (в части общепризнанных принципов и норм, а также международных договоров РФ) как неотъемлемого компонента своего российского аналога, включающего в себя исключительно нормативные предписания материального уголовного, а не уголовно-процессуального, уголовно-исполнительного или судоустройственного права. По содержанию и форме учебник в определенной мере отражает современную геополитическую ситуацию на общепланетарном уровне, что в конечном счете свидетельствует о трансформации однополярного мира в многополярный, а также об изменении алгоритма дальнейшего развития международного уголовного права по пути его деглобализации и регионализации.

Нормативные правовые акты приведены по состоянию на 1 июня 2025 г.

Адресуется студентам, аспирантам, докторантам, преподавателям юридических вузов и факультетов, научным работникам, представителям законодательных, судебных и правоохранительных органов, а также всем, кто самостоятельно изучает международное уголовное право или интересуется им.

УДК 341.4(075.8)

ББК 67.911.15я73

© Коллектив авторов, 2025

© ООО «Проспект», 2025

АВТОРСКИЙ КОЛЛЕКТИВ

Коняхин В. П., доктор юридических наук, профессор — предисловие, гл. 1 и 2 (в соавторстве с А. К. Князькиной), гл. 3 и 5 (в соавторстве с М. Т. Гигинейшвили), гл. 6 (в соавторстве с М. Г. Горенко), гл. 7 (в соавторстве с В. В. Полтавец, А. К. Князькиной), гл. 8 и 10 (в соавторстве с А. К. Князькиной), гл. 11 (в соавторстве с М. Т. Гигинейшвили), гл. 12 (в соавторстве с М. Л. Прохоровой, А. К. Князькиной), гл. 13 (в соавторстве с Е. В. Сильченко, В. Н. Куфлевой), гл. 14 (в соавторстве с Н. В. Огородниковой), гл. 19 (в соавторстве с В. В. Полтавец, И. Н. Улитиным), гл. 20 (в соавторстве с А. В. Грошевым, М. Г. Горенко), гл. 21 (в соавторстве с Н. В. Огородниковой, А. К. Князькиной), гл. 22 (в соавторстве с М. Л. Прохоровой, А. В. Петровским), гл. 23 (в соавторстве с А. К. Князькиной), приложение 1 (в соавторстве с И. Н. Улитиным, М. Г. Горенко), приложение 2 (в соавторстве с А. К. Князькиной, И. Н. Улитиным, М. Г. Горенко).

Прохорова М. Л., доктор юридических наук, профессор — гл. 12 (в соавторстве с В. П. Коняхиным, А. К. Князькиной), гл. 16 (в соавторств с В. Н. Куфлевой), гл. 17 (в соавторстве с А. К. Князькиной), гл. 18 (в соавторстве с В. Н. Куфлевой), гл. 22 (в соавторстве с В. П. Коняхиным, А. В. Петровским).

Грошев А. В., доктор юридических наук, профессор — гл. 20 (в соавторстве с В. П. Коняхиным, М. Г. Горенко).

Петровский А. В., доктор юридических наук, доцент — гл. 22 (в соавторстве с В. П. Коняхиным, М. Л. Прохоровой).

Асланян Р. Г., доктор юридических наук, доцент — гл. 15 (в соавторстве с Т. Ю. Верховской (Батютиной)).

Огородникова Н. В., кандидат юридических наук, доцент — гл. 14 (в соавторстве с В. П. Коняхиным), гл. 21 (в соавторстве с В. П. Коняхиным, А. К. Князькиной).

Князькина А. К., кандидат юридических наук, доцент — гл. 1 и 2 (в соавторстве с В. П. Коняхиным), гл. 4 (в соавторстве с Е. В. Сильченко, М. Г. Горенко), гл. 7 (в соавторстве с В. П. Коняхиным, В. В. Полтавец), гл. 8 (в соавторстве с В. П. Коняхиным), гл. 9 (в соавторстве с Е. В. Сильченко), гл. 10 (в соавторстве с В. П. Коняхиным), гл. 12 (в соавторстве с В. П. Коняхиным, М. Л. Прохоровой), гл. 17 (в соавторстве с М. Л. Прохоровой), гл. 21 (в соавторстве с В. П. Коняхиным, Н. В. Огородниковой), гл. 23 (в соавторстве с В. П. Коняхиным), приложение 2 (в соавторстве с В. П. Коняхиным, И. Н. Улитиным, М. Г. Горенко).

Куфлева В. Н., кандидат юридических наук, доцент — гл. 13 (в соавторстве с В. П. Коняхиным, Е. В. Сильченко), гл. 16 и 18 (в соавторстве с М. Л. Прохоровой).

Верховская (Батютина) Т. Ю., кандидат юридических наук, доцент — гл. 15 (в соавторстве с Р. Г. Асланяном).

Полтавец В. В., кандидат юридических наук, доцент — гл. 7 (в соавторстве с В. П. Коняхиным, А. К. Князькиной), гл. 19 (в соавторстве с В. П. Коняхиным, И. Н. Улитиным).

Сильченко Е. В., кандидат юридических наук, доцент — гл. 4 (в соавторстве с А. К. Князькиной, М. Г. Горенко), гл. 9 (в соавторстве с А. К. Князькиной), гл. 13 (в соавторстве с В. П. Коняхиным, В. Н. Куфлевой).

Гигинейшвили М. Т., кандидат юридических наук, доцент — гл. 3, 5 и 11 (в соавторстве с В. П. Коняхиным).

Улитин И. Н., кандидат юридических наук — гл. 19 (в соавторстве с В. П. Коняхиным, В. В. Полтавец), приложение 1 (в соавторстве с В. П. Коняхиным, М. Г. Горенко), приложение 2 (в соавторстве с В. П. Коняхиным, А. К. Князькиной, М. Г. Горенко).

Горенко М. Г., кандидат юридических наук — гл. 4 (в соавторстве с А. К. Князькиной, Е. В. Сильченко), гл. 6 (в соавторстве с В. П. Коняхиным), гл. 20 (в соавторстве с В. П. Коняхиным, А. В. Грошевым), приложение 1 (в соавторстве с В. П. Коняхиным, И. Н. Улитиным), приложение 2 (в соавторстве с В. П. Коняхиным, А. К. Князькиной, И. Н. Улитиным).

ПРИНЯТЫЕ СОКРАЩЕНИЯ¹

БРИКС | — | межгосударственное объединение, сокращение от Brazil, Russia, India, China, South Africa (Бразилия, Россия, Индия, Китай и ЮАР)
ВОЗ | — | Всемирная организация здравоохранения
ГА ООН | — | Генеральная Ассамблея ООН
ВОИС | — | Всемирная организация интеллектуальной собственности
ЕС | — | Европейский союз
КоАП РФ | — | Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях
Модельный УК | — | Модельный Уголовный кодекс для государств — участников СНГ
МС ООН | — | Международный суд ООН (главный судебный орган ООН)
МТБЮ | — | Международный трибунал по бывшей Югославии
МТР | — | Международный трибунал по Руанде
МУС | — | Международный уголовный суд
Нюрнбергский трибунал | — | Международный военный трибунал (международный судебный орган по преследованию и наказанию главных военных преступников европейских стран оси)
ОБСЕ | — | Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе
ООН | — | Организация Объединенных Наций
ОЭСР | — | Организации экономического сотрудничества и развития
ПАСЕ | — | Парламентская ассамблея Совета Европы
Римский Статут | — | Римский Статут Международного уголовного суда
СБ ООН | — | Совет Безопасности ООН
СЕ | — | Совет Европы
СНГ | — | Содружество Независимых Государств
Токийский трибунал | — | Международный военный Трибунал для Дальнего Востока
УИК РФ | — | Уголовно-исполнительный кодекс Российской Федерации
УК РФ | — | Уголовный кодекс Российской Федерации
УПК РФ | — | Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации
ШОС | — | Шанхайская организация сотрудничества
ЮНЕСКО | — | специализированное учреждение Организации Объединенных Наций по вопросам образования, науки и культуры
* — символ, обозначающий, что этимологическое значение всех используемых латинских изречений, а также терминов, которые редко употребляются либо вызывают затруднения при их толковании, воспроизводятся в словаре международного уголовного права (Приложение 1).

Sacculorum novus nascitur ordo.

Vergilius

Время рождает новый порядок.

Вергилий

ПРЕДИСЛОВИЕ

Предлагаемый читателю учебник впервые подготовлен на кафедре уголовного права и криминологии Кубанского государственного университета, представители которой являются участниками официально зарегистрированной в 2020 г. научной школы «Институциональные основы уголовного права РФ».

Данный учебник в известном смысле носит эксклюзивный (экспериментальный) характер, поскольку по своему творческому замыслу, концепции, композиции, содержанию и даже названию отличается от ранее изданных в стране многочисленных аналогов. Другими словами, он обладает рядом оригинальных черт, которые в совокупности придают ему свой «колорит».

При написании учебника его авторы исходили из двух главных предпосылок концептуального характера. Во-первых, международное уголовное право в контексте Конституции РФ (ч. 4 ст. 15) в определенном своем объеме (в части общепризнанных принципов и норм, а также норм международных договоров РФ) рассматривается как неотъемлемый компонент российского уголовного права. Поэтому источниковую нормативную базу учебника образуют прежде всего и главным образом международные договоры универсального (ООН), регионального (СЕ, ШОС) и субрегионального уровней (СНГ), которые ратифицированы либо пока только подписаны нашим государством. Что же касается международных договоров, заключенных без участия РФ, либо конвенций, в которых РФ прекратила свое участие (в частности, Конвенции о защите прав человека и основных свобод от 4 ноября 1950 г., Протоколов к ней № 1—5, 7, 8, 11, 14 и 15, а также Конвенции о пресечении терроризма от 27 января 1977 г.)², то они упоминаются сугубо в информационно-справочном и (или) ретроспективном плане. Исключение составляет только Римский Статут Международного уголовного суда, принятый на дипломатической конференции полномочных представителей под эгидой ООН 17 июля 1998 г., который был подписан 13 сентября 2000 г., но в последующем так и не ратифицирован РФ³. Тем не менее названный Статут заслуживает особого внимания, поскольку его участниками в настоящее время (по состоянию на 1 июня 2025 г.) являются 125 государств, и он представляет собой последнюю по счету крупномасштабную кодификацию международного уголовного права в целом, т. е. не только в области Особенной, но и Общей его частей⁴. В этой связи важно также отметить, что в целях облегчения восприятия излагаемого материала учебник адаптирован к содержанию и структуре УК РФ, что нашло отражение, в частности, в алгоритме очередности и наименовании большинства предусмотренных в нем глав. Более того, ставилась задача выявить корреспондирующие нормативные предписания указанного кодекса и международных договоров РФ, с тем чтобы провести сопоставительный анализ и создать предпосылки для их дальнейшей гармонизации в будущем. Собственно говоря, все вышеизложенное и обусловило выбор самого названия учебника — «Международное уголовное право: российский концепт. Общая, Особенная и Специальная части»⁵.

Во-вторых, с учетом 20-летнего опыта преподавания международное уголовное право позиционируется в учебнике как относительно самостоятельная, формирующаяся моноотрасль, которая содержит нормативные предписания только материального уголовного, а не уголовно-процессуального, уголовно-исполнительного или судоустройственного права. Эта обозначенная отправная (базовая) идея получила свое развернутое закрепление в разработанной на кафедре в 2011 г. программе по международному уголовному праву, получившей гриф Учебно-методического объединения по юридическому образованию вузов РФ⁶. Исходя из понимания именно такого статуса международного уголовного права, в содержании программы не предусмотрен целый ряд тем, известных многим другим учебникам и учебным пособиям: «Международный уголовный процесс», «Международные стандарты в области уголовного правосудия и исполнения уголовных наказаний», «Международные уголовные суды», «Деятельность ООН по организации сотрудничества государств в области борьбы с международной преступностью», «Международная организация полиции» и др. Вместе с тем в учебник включены самостоятельные главы, которые носят неординарный (по крайней мере, для такого рода изданий) характер: «История международного уголовного права», «Особенная часть международного уголовного права, ее значение и система», «Преступления против личности», «Преступления против собственности» и др. В контексте изложенного важно также подчеркнуть, что все главы учебника впервые снабжены краткими историческими справками (экскурсами).

В рамках учебника помимо традиционных Общей и Особенной частей впервые структурно выделяется «Специальная часть», содержащая 2 главы, которые «олицетворяют» его прикладное значение и которые ранее на уровне самостоятельных глав не выделялись: «Социология международного уголовного права» и «Применение международного уголовного права». Структурными новациями учебника являются также 2 приложения к нему (словарь международного уголовного права и библиографический справочник по международному уголовному праву), которые функционально играют роль своеобразных «путеводителей» в рассматриваемой сфере и призваны существенно облегчить поиск необходимого доктринального и нормативного материала (по состоянию последнего на 1 июня 2025 г.).

В целом учебник по своей форме и содержанию в определенной мере отражает современную геополитическую ситуацию на общепланетарном уровне (в частности, прекращение членства РФ в Совете Европы, проведение специальной военной операции на Украине), что в конечном счете свидетельствует о трансформации однополярного мира в многополярный и изменении алгоритма дальнейшего развития международного уголовного права по пути его деглобализации и регионализации.

Пользуясь случаем, выражаю глубокую благодарность всем членам авторского коллектива учебника, которые на протяжении целого ряда лет, невзирая на острый дефицит личного времени, провели огромную по объему и скрупулезную по характеру работу, вложив в нее не только свой интеллект, но и душу. В целом ее результаты можно оценить, прибегнув к известному латинскому афоризму «Feci quod potui, faciant meliora potentes» — «Мы сделали все, что могли, пусть другие сделают лучше».

При этом члены авторского коллектива адресуют самые теплые и искренние слова признательности уважаемым рецензентам учебника — весьма известным и авторитетным специалистам по международному уголовному праву современности, доктору юридических наук, профессору, заслуженному деятелю науки Российской Федерации Анатолию Валентиновичу Наумову и доктору юридических наук, профессору Алексею Григорьевичу Кибальнику за проявленное внимание и ценные рекомендации. Их богатейшее творческое наследие послужило мощным стимулом, верным ориентиром и надежной базой для подготовки данного учебника.

Заведующий кафедрой
уголовного права и криминологии
Кубанского государственного университета,
доктор юридических наук, профессор,
заслуженный юрист Российской Федерации
В. П. Коняхин

Debile fundamentum fallit opus.

Когда основание слабо, строение рушится.

Раздел I. ОБЩАЯ ЧАСТЬ
МЕЖДУНАРОДНОГО УГОЛОВНОГО ПРАВА

Глава 1. ИСТОРИЯ МЕЖДУНАРОДНОГО УГОЛОВНОГО ПРАВА

§ 1. Международное уголовное право в период рабовладения и феодализма

Международное уголовное право своими историческими корнями уходит в глубокое прошлое. Уже в эпоху рабовладения начали появляться первые международные договоры. Так, согласно Кадештскому соглашению между царем Хеттов Хаттушили (Хаттусили) III и египетским фараоном Рамсесом II (1296 г. до н. э.) был заключен дружественный оборонительный и наступательный союз: «Если пойдет какой-либо враг против владений Рамсеса, то пусть Рамсес скажет великому царю хеттов: иди со мной против него со всеми твоими силами». Союзники гарантировали друг другу помощь на случай восстаний и мятежей в подвластных им областях: «Если Рамсес разгневается на своих рабов, когда они учинят восстание, и пойдет усмирять их, то заодно с ним должен действовать и царь Хеттов». Особое внимание в данном договоре уделялось обоюдной выдаче преступников, в частности политических перебежчиков знатного и незнатного происхождения: «Если кто-либо убежит из Египта и уйдет в страну Хеттов, то царь Хеттов не будет его задерживать в своей стране, но вернет в страну Рамсеса».

В период рабовладения на межгосударственном уровне начали формироваться в виде военных обычаев и обрядов нормы, ставшие прообразом предписаний будущего международного гуманитарного права (предвестника международного уголовного права) и послужившие первыми импульсами для криминализации* нарушений правил ведения войны и вооруженных конфликтов, ограничивающие jus ad bellum*. Впоследствии, как справедливо уже ранее отмечалось в специальной научной и учебной литературе, «международное право возникло из очень горячего источника, имя которому — война»⁷. «Преступность войны, противоправные методы ведения вооруженных конфликтов — вот та база, на которой начали возникать международные нормы уголовной ответственности физических лиц и международные нормы ответственности государств»⁸. Законы Ману (II в. до н. э. — II в. н. э.) предвосхитили положения IV Гаагской конвенции от 18 октября 1907 г., в частности, относительно запрета убийств сдающихся в плен раненых, а также объявления войны без пощады.

Одним из первых архетипов Египта эпохи фараонов, именуемым «Семь деяний Истинного Милосердия», устанавливались простые гуманные правила — накормить голодного, напоить жаждущего, одеть раздетого, дать приют страннику, освободить пленного, вылечить больного, похоронить мертвого. Помимо названных правовых памятников перечисленные предписания, а также положения о соблюдении перемирия, ограничении поражающих свойств орудий войны и неприкосновенности парламентеров нашли отражение в законах Хаммурапи (1755−1752 гг. до н. э.), правилах брани и отношения к побежденным от Заратустры, Искандера, индийского императора Асони⁹. Тогда же стали заключаться договоры об обращении с военнопленными и их обмене (например, Мирный договор между Афинами и Спартой (Никиев мир) 421 г. до н. э. предусматривал обязательства обеих сторон вернуть друг другу всех пленных). В 212 г. н. э. был принят эдикт императора Каракалы о распространении римского гражданства на всех жителей империи, который, как полагает А. И. Бойко, вообще олицетворял собой оформленное свидетельство рождения международного права (jus honorarium) в целом¹⁰.

В этот же период получило распространение одно из самых древних преступлений международного характера — пиратство, исполнители которого римскими и китайскими юристами того времени признавались «врагами рода человеческого» (hostis humais generis*).

В эпоху феодализма продолжали развиваться правила и обычаи ведения войны (так называемые «рыцарские Кодексы чести»). В 1027 г. церковью было учреждено так называемое «Большое перемирие», запрещавшее боевые действия в выходной день. Испанский свод законов войны 1280 г. возбранял наносить увечья побежденным, отравлять ядом стрелы и питье вне источника, убивать парламентариев, женщин, стариков и детей, а также больных и сумасшедших¹¹. Начиная с 1581 г., получила распространение практика заключения картелей* и капитуляций* между командующими сражающихся войск.

Кроме того, повсеместный характер постепенно стали приобретать договоры о выдаче. К примеру, договоры Древней Руси с Византией предусматривали возможность назначения наказания за преступления, совершенные русскими на территории Византии и греками на территории Руси. В Договоре князя Олега с Византией 911 г. были установлены взаимные обязательства по уголовному преследованию и наказанию за убийства, телесные повреждения, кражи, грабежи и некоторые другие преступления. В этом же Договоре, а также в последующих договорах князей Игоря (944 г.) и Святослава (971 г.) содержались нормы о выдаче лиц за преступные деяния, совершенные в соседнем государстве.

Вопросы экстрадиции затрагивались и в более поздних договорах между английским королем Генрихом II и шотландским королем Вильгельмом 1174 г., голландским князем Вильгельмом II и графом Брабанта Генри II 1242 г., королями Англии Эдуардом III и Франции Филиппом IV Красивым 1303 г., французским королем Карлом V Мудрым и графом Савуа 1378 г., Россией и Крымским ханством 1473 г., Фламандцами и Англией 1497 г., Данией и Англией 1661 г. и др.

Однако рассматриваемый институт в этот период претерпел трансформацию: выдаче подлежали как рабы, так и лица иных сословий, преследуемые не только за общеуголовные (убийства, кражи, грабежи и др.), но и за политические преступления (в частности, за конкуренцию в борьбе за власть, а также за инакомыслие, в том числе еретичество*). Получило распространение известное в эпоху рабовладения право убежища в священных местах (например, монастырях, церквях и храмах), которое исключало выдачу находящихся в них лиц.

Позднее, с развитием дипломатических отношений, начали закладываться основы международного обычая о предоставлении неприкосновенности и привилегий дипломатам, включая их иммунитет от уголовного преследования принимающего государства (comitas gentium*).

Важно также подчеркнуть, что к периоду феодализма относится и зарождение доктрины международного уголовного права. В данный период появляются научные трактаты, посвященные различным аспектам проблемы международной ответственности за нарушение законов и обычаев войны. В этой связи можно назвать работы профессора Болонского университета Леньано «О войне, репрессалиях и поединке» (1360 г.), Себастьяна Франка «Военная книга мира» (1539 г.), профессора Саламанского университета Франсиско де Витория «Теологические рассуждения» (1557 г.), итальянского юриста Белли «О военном деле и войне» (1563 г.), а также его соотечественника, профессора права Оксфордского университета Альберико Джентили «Размышления о праве войны» (1589 г.) и «О праве войны, три книги» (1598 г.).

Логическим и достойным завершением в данном ряду стал знаменитый трактат «отца-основателя» международного права Гуго Гроция «О праве войны и мира» (1625 г.). Это, по сути, первое фундаментальное произведение, посвященное вопросам международного, в том числе международного уголовного, права. Названный трактат состоит из трех книг. В Книге I раскрывается авторская концепция войны в целом и справедливой войны в частности. В Книге II детально анализируются три «справедливые причины» для войны — casus belli (самооборона, возмещение убытка и наказание), а также основные международно-правовые институты. Книга III посвящена подробному описанию запрещенных средств и методов ведения войны, таких как умерщвление посредством яда, отравление оружия, жестокое обращение с детьми, женщинами, стариками, священнослужителями, пленными и заложниками. Особое внимание в ней обращалось на то, какими нормами следует руководствоваться в случае возникновения войны и каковы пути к скорейшему прекращению всех войн.

Следует также отметить, что в трактате была закреплена система принципов так называемого естественного права, которые, по мнению Г. Гроция, являются обязательными для всех людей и всех народов, несмотря на местные обычаи.

§ 2. Международное уголовное право в период капитализма

Кардинально интенсифицировалось развитие международного уголовного права в период капитализма, что было обусловлено, прежде всего, существенным возрастанием опасности и количества преступлений, посягающих на интересы сразу нескольких государств (в частности, работорговли, фальшивомонетничества, незаконного оборота наркотических средств). Это потребовало консолидированных усилий, направленных на поиск адекватных унифицированных мер борьбы с такими преступлениями.

В то же время это обусловливало и принятие соответствующих внутринациональных норм. В частности, Конституция США (1787 г.) впервые закрепила во внутригосударственном акте высшей юридической силы положения об универсальной юрисдикции в отношении международных преступлений. Так, в разд. 8 «Полномочия конгресса» установлено, что последний может определять и карать акты пиратства, тяжкие преступления, совершаемые в открытом море, и преступления против международного права, а также объявлять войну, выдавать удостоверения на каперство* и репрессалии* и устанавливать правила относительно захвата трофеев на суше и на воде.

Значительные изменения претерпел институт экстрадиции. Наряду с двусторонними¹² стали заключаться многосторонние договоры об экстрадиции. Один из первых — Амьенский договор 1802 г., участниками которого были Великобритания, Голландия, Испания и Франция. Он закреплял положение о выдаче преступников, обвиняемых в убийстве, преднамеренном банкротстве и фальшивомонетничестве. Этот Договор впервые зафиксировал не только перечень экстрадиционных преступлений, но и условия, а также процедуру выдачи. На его основе в государствах — участниках подобных договоров стали приниматься специальные законы об экстрадиции: сначала в Бельгии (1833 г.), затем в Англии (1870 г.), Нидерландах (1875 г.), Германии (1884 г.), Японии (1887 г.), США (1895 г.), России (1911 г.), Швеции (1913 г.), Франции (1917 г.) и т.д.

Если в предыдущие периоды право убежища и экстрадиция* могли распространяться на лиц, совершивших как общеуголовные, так и политические преступления, то с этого времени понятие убежища постепенно стало связываться только с политическими преступниками. В первой половине XIX в. сформировалась международно-правовая норма о невыдаче лиц, преследуемых по политическим мотивам, а в международных договорах все чаще стали предусматриваться вопросы выдачи лиц за общеуголовные преступления.

На международном уровне путем принятия деклараций и специализированных конвенций был криминализирован целый ряд деяний, представляющих опасность для многих государств. Венский Конгресс 1815 г., участниками которого были Россия, Австрия, Великобритания, Испания, Португалия, Пруссия, Франция и Швеция, впервые осудил торговлю африканцами. В рамках Аахенского конгресса 1818 г. пять государств (Россия, Австрия, Великобритания, Пруссия и Франция) признали торговлю рабами не только недопустимой, но и преступной деятельностью. Позднее, в 1841 г., эти же государства в Лондоне заключили договор, согласно которому приравняли работорговлю к пиратству. В 1890 г. Брюссельским Генеральным актом о работорговле был провозглашен абсолютный запрет на торговлю невольниками и предложены меры по ее искоренению. 14 марта 1884 г. была заключена Парижская конвенция по охране подводных телеграфных кабелей, предусматривающая уголовную ответственность за уничтожение или повреждение морского телеграфного кабеля.

В конце XIX — начале XX вв. особое место стали занимать договоры, устанавливающие ответственность за нарушение правил ведения войны, что свидетельствует о выделении уже в то время в самостоятельную группу военных преступлений. Так, Декларация Петербургского конгресса 1868 г. предусматривала запрет на применение взрывчатых и зажигательных пуль, Декларация Берлинского конгресса 1885 г. — на применение разрывных шаров, Декларация Гаагской мирной конференции 1899 г. — на применение легко разворачивающихся или сплющивающихся в человеческом теле пуль и т.д.

Своего рода кодификацией в этой области стали Женевские конвенции 1906 г. и Гаагские конвенции 1907 г., которые криминализировали широкий круг деяний, связанных с нарушением правил ведения войны. Заключенный в 1919 г. Версальский мирный договор предусматривал уголовную ответственность физических лиц за совершение преступлений против мира и других деяний, выходящих за рамки национального уголовного законодательства (например, бывший германский император Вильгельм II обвинялся в преступлениях против международной морали (adversus bonos mores*) и подлежал преданию суду как военный преступник)¹³. 27 августа 1928 г. в Париже был подписан договор об отказе от войны в качестве орудия национальной политики, получивший впоследствии название по имени его инициаторов — министра иностранных дел Франции А. Бриана и госсекретаря США Ф. Келлога. И хотя данный договор понятия агрессии не содержал, он впервые придал ей статус международного преступления.

В рассматриваемый период заметно расширился перечень и иных преступлений по международному уголовному праву. В него были включены неоказание помощи на море (Брюссельская конвенция от 23 сентября 1910 г.), торговля женщинами и детьми (Женевская конвенция от 30 сентября 1921 г.), обращение порнографических изданий (Женевская конвенция о пресечении обращения порнографических изданий и торговле ими от 12 сентября 1923 г.), подделка денежных знаков (Женевская конвенция от 20 апреля 1929 г.) и др.

Заметных успехов в этот период достигла и наука международного уголовного права. В XIX — начале ХХ вв. были предприняты попытки создания на доктринальном уровне всеобъемлющей кодификации международного права в целом и международного уголовного права в частности. В 1832 г. был разработан первый проект международного уголовного кодекса. Разные вариации на этот счет были предприняты в единоличных трудах целого ряда иностранных ученых-юристов: англичанина Дж. Бентама «План уложения международного» (начало XIX в.), австрийца А. Домина-Петрушевича «Краткий очерк международного кодекса» (1861 г.), американцев Ф. Либера «Кодекс Либера» (1863 г.) и Д. Филда «Проект основ международного кодекса» (1872 г.), итальянца П. Фифе «Кодифицированное международное право и его юридическое обеспечение» (1889 г.) и др. Особую известность в этой связи получили фундаментальные работы швейцарского юриста И. Блюнчли «Современное военное право» (1866 г.) и «Современное международное право» (1868 г.). Первая из них впоследствии была положена в основу документов Гаагских мирных конференций 1899 и 1907 гг.; вторая — вообще считалась «канонической» в своей области¹⁴. К числу зарубежных авторов, занимавшихся исследованием международного уголовного права в целом на рубеже XIX−ХХ вв., можно отнести также немецких криминалистов Ф. Листа и А. Гефтера, бельгийца А. Принса, голландца Г. Ван Гаммеля.

Существенную роль в развитии науки международного уголовного права сыграли и российские ученые-юристы. Так, Н. М. Коркунов впервые обосновал идею необходимости международного уголовного права¹⁵, а Ф. Ф. Мартенс сформулировал понятие международного уголовного права как «совокупности юридических норм, определяющих условие международной судебной помощи государств друг другу при осуществлении ими своей карательной власти в области международного общения»¹⁶. В свет выходят монографические исследования Д. П. Никольского, Э. К. Симсона, А. Л. Штиглица, посвященные выдаче преступников. Нельзя не отметить в этой связи и таких видных российских ученых-юристов, как В. П. Даневский, Л. А. Камаровский, В. Д. Спасович, Н. С. Таганцев, В. А. Уляницкий, которые в той или иной мере затрагивали в своих работах вопросы международного уголовного права.

В данный период потребность в дальнейшем развитии доктрины международного уголовного права приобрела столь очевидный характер, что не могла не вылиться в определенные организационные формы.

C 1846 г. (Франкфурт-на-Майне) стали проводиться Международные пенитенциарные (тюремные) конгрессы. Первая серия из трех таких конгрессов (1846 г., 1847 г. и 1857 г.) носила частный, а вторая из 12 конгрессов (1872−1950 гг.) — официальный характер, т. е. с участием не только ученых-пенологов, но и представителей правительств различных государств. Важно отметить, что тематическая направленность этих конгрессов постепенно расширялась за счет рассмотрения вопросов не только уголовно-исполнительного, но и уголовного права. Начиная со Стокгольмского (1878 г.), в рамках названных конгрессов постоянно функционировала специально созданная секция по общим вопросам уголовного законодательства. В частности, на Санкт-Петербургском пенитенциарном* конгрессе 1900 г. впервые были поставлены и обсуждены вопросы о повышении возраста уголовной ответственности и «уменьшенной» вменяемости¹⁷.

В 1889 г. по инициативе Ф. Листа, А. Принса и Г. Ван Гаммеля был учрежден Международный союз уголовного права, который выступил с призывом ко всем государствам сотрудничать в деле совершенствования международного уголовного права и противодействия международным преступлениям путем проведения согласованных полицейских мероприятий. Ставилась задача по изучению причин международной преступности, как с правовой, так и с антропологической и социологической точек зрения. Продолжателем деятельности союза в последующем стала основанная в 1924 г. Международная ассоциация уголовного права (МАУП) — одна из крупнейших научных ассоциаций в мире.

В 1927 г. в Варшаве была проведена I Международная конференция по унификации уголовного права, по итогам которой впервые на доктринальном уровне был сформулирован перечень преступлений международного характера за счет отнесения к ним пиратства, работорговли, торговли женщинами и детьми, порнографии, незаконного оборота наркотических средств, подделки металлических денег и государственных ценных бумаг. Затем эти конференции стали проводиться ежегодно. На последующих конференциях предпринимались попытки определить понятие международного терроризма, унифицировать нормы о выдаче преступников и праве политического убежища, о защите культурных ценностей народов. Так, III Международная конференция была проведена в Брюсселе в 1930 г., и на ней впервые как самостоятельное преступление был рассмотрен международный терроризм, а на IV Международной конференции в Копенгагене в 1935 г. он был признан преступлением против международного правопорядка, международных отношений и безопасности государств. Первая треть ХХ в. была также ознаменована продолжением научных изысканий в области кодификации международного уголовного права. В итоге появились два авторитетных проекта международного уголовного кодекса, подготовленных итальянцем К. Сальданьи (1927 г.) и французом Г. Донедье де Вабром (1928 г.).

Важно отметить, что именно на рубеже XIX–ХХ вв. международное уголовное право сформировалось на общетеоретическом научном уровне. Именно с этого момента в научный оборот прочно вошел сам термин «международное уголовное право».

§ 3. Новейший период развития международного уголовного права (середина ХХ — первая четверть ХХI в.)

Качественно новый этап в развитии международного уголовного права связан с окончанием Второй мировой войны и усилиями СССР по привлечению к уголовной ответственности военных (нацистских) преступников.

«Судьбоносным» событием в этом отношении стало принятие 8 августа 1945 г. в г. Лондоне Устава Нюрнбергского трибунала, а 16 января 1946 г. в г. Токио — Устава Токийского трибунала. По сути, принятие названных Уставов ознаменовало собой начало официальной кодификации международного уголовного права. В них впервые на легальном уровне все международные преступления были классифицированы на три группы: против мира, против человечности и военные. Кроме того, были закреплены принципы международного уголовного права, а также определен круг лиц, подлежащих уголовной ответственности за совершение перечисленных преступлений. Важно подчеркнуть, что на этом этапе международного сотрудничества государств не только были приняты указанные Уставы, но и создан качественно новый, реально работающий механизм по применению предусмотренных в них положений, т. е. по привлечению нацистских преступников к уголовной ответственности.

В 1947 г. была создана Комиссия международного права, одним из основных направлений деятельности которой стала разработка проекта Кодекса преступлений против мира и безопасности человечества. Первоначальный проект этого Кодекса при самом активном участии члена Комиссии — румынского ученого-юриста В. Пелла¹⁸ был подготовлен в 1954 г., последующие — в 1991 г. и 1996 г.

Большую роль в определении концептуальных основ и принципов международного уголовного права сыграли Всеобщая декларация прав человека от 10 декабря 1948 г., Европейская конвенция о защите прав человека и основных свобод от 4 ноября 1950 г.¹⁹ и Международный пакт ООН о гражданских и политических правах от 16 декабря 1966 г.

Вторая половина ХХ в. прошла, прежде всего, под знаком дополнения и уточнения круга международных преступлений. Сначала к ним был отнесен геноцид* (Конвенция ООН о предупреждении преступления геноцида и наказании за него от 9 декабря 1948 г.). Затем Женевскими конвенциями ООН о защите жертв войны от 12 августа 1949 г. был существенно расширен перечень военных преступлений и преступлений против человечности (сюда, к примеру, были включены посягательства на жизнь, физическую неприкосновенность и человеческое достоинство, в частности всякие виды убийства, увечья, жестокое, оскорбительное и унижающее обращение, пытки и истязания, взятие заложников).

Согласно ст. 1 Конвенции ООН о неприменимости срока давности к военным преступлениям и преступлениям против человечества от 26 ноября 1968 г. к такого рода посягательствам были отнесены изгнание в результате вооруженного нападения или оккупации и бесчеловечные действия, являющиеся следствием политики апартеида*. 30 ноября 1973 г. после принятия соответствующей Конвенции ООН статус самостоятельного преступления против человечности получил апартеид. Два Дополнительных протокола от 8 июня 1977 г. к Женевским конвенциям ООН от 12 августа 1949 г. подразделили вооруженные конфликты на два вида: международного и немеждународного характера — и тем самым значительно увеличили число международных преступлений. В частности, согласно ст. 47 Протокола I таковым стало признаваться наемничество.

Уставы МТБЮ от 25 мая 1993 г. и МТР от 8 ноября 1994 г. дополнительно включили в круг рассматриваемых преступлений соответственно: применение отравляющих веществ или других видов оружия, предназначенных для причинения излишних страданий; бессмысленное разрушение городов, поселков или деревень или разорение, не оправданное военной необходимостью; нападение на незащищенные города, деревни, жилища или здания либо их обстрел с применением каких бы то ни было средств; захват, разрушение или умышленное повреждение культовых, благотворительных, учебных, художественных и научных учреждений, исторических памятников, а также художественных и научных произведений; разграбление общественной или частной собственности.

Кроме того, в обозначенный исторический период (вторая половина ХХ в.) были криминализированы вовлечение в занятие проституцией и организация занятия проституцией (Конвенция ООН о борьбе с торговлей людьми и с эксплуатацией проституции третьими лицами от 2 декабря 1949 г.), посягательства на культурные ценности (Конвенция ООН о защите культурных ценностей в случае вооруженного конфликта от 14 мая 1954 г.), долговая кабала, крепостное состояние и иные деяния, сходные с рабством (Дополнительная конвенция ООН об упразднении рабства, работорговли и институтов и обычаев, сходных с рабством от 7 сентября 1956 г.), незаконный оборот наркотических средств и психотропных веществ (Единая конвенция ООН о наркотических средствах от 30 марта 1961 г.; Конвенция ООН о психотропных веществах от 21 февраля 1971 г.; Конвенция ООН о борьбе против незаконного оборота наркотических средств и психотропных веществ от 20 декабря 1988 г.), посягательства на безопасность гражданской авиации (Токийская конвенция ООН о преступлениях и некоторых других актах, совершаемых на борту воздушных судов, от 14 сентября 1963 г.; Гаагская конвенция ООН о борьбе с незаконным захватом воздушных судов от 16 декабря 1970 г.; Монреальская конвенция ООН о борьбе с незаконными актами, направленными против безопасности гражданской авиации, от 23 сентября 1971 г.; Протокол о борьбе с незаконными актами насилия в аэропортах, обслуживающих международную гражданскую авиацию, от 24 февраля 1988 г.), пытки (Конвенция ООН против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания от 10 декабря 1984 г.) и др.

Что касается международного уголовного права по его состоянию на конец XX — первую четверть XXI в., то оно было, прежде всего, ознаменовано тем, что 17 июля 1998 г. на Дипломатической конференции полномочных представителей под эгидой ООН был принят, а 1 июля 2002 г. вступил в силу Римский Статут, который представляет собой последнюю по счету крупномасштабную кодификацию в области международного уголовного права в целом, т. е. не только в области Особенной, но и Общей его части²⁰. В Римском Статуте отражена современная система международных преступлений, состоящая из 4 видов: 1) преступление геноцида; 2) преступления против человечности; 3) военные преступления; 4) преступление агрессии.

Особую роль в этом отношении сыграл также принятый 17 февраля 1996 г. на седьмом пленарном заседании Межпарламентской Ассамблеи государств — участников СНГ (постановление № 7-5) Модельный УК. Последний, будучи рекомендательным законодательным актом, тем не менее имеет важное значение в вопросах унификации законодательства стран — участниц СНГ, обеспечения единства подходов и взаимодействия в борьбе с преступностью, в том числе межгосударственной и межрегиональной. С учетом меняющихся международной обстановки и содержания соглашений стран-участниц в Модельный УК вносились изменения и дополнения. Так, например, последние из них имели место 17 ноября 2023 г. в части, касающейся ответственности за финансирование терроризма.

Помимо Модельного УК в рамках СНГ разработан целый пакет модельных законов, тем или иным образом касающихся вопросов борьбы с преступностью: О противодействии наемничеству от 18 ноября 2005 г.; О противодействии финансированию терроризма от 16 ноября 2006 г.; О противодействии торговле людьми от 3 апреля 2008 г.; О противодействии коррупции от 25 ноября 2008 г.; О противодействии экстремизму от 14 мая 2009 г.; О противодействии терроризму от 3 декабря 2009 г.; О недопустимости действий по реабилитации нацизма, героизации нацистских преступников и их пособников от 17 мая 2012 г.; О противодействии легализации (отмыванию) доходов, полученных преступным путем, финансированию терроризма и финансированию распространения оружия массового уничтожения от 28 ноября 2014 г. и др. На уровне СНГ были приняты также: Конвенции о правовой помощи по семейным, гражданским и уголовным делам (Минск, 22 января 1993 г.; Кишинев, 7 октября 2002 г.); Конвенция о передаче осужденных к лишению свободы для дальнейшего отбывания наказания (Москва, 6 марта 1998 г.); Договор о сотрудничестве государств СНГ в борьбе с терроризмом (Минск, 4 июня 1999 г.); Соглашение о сотрудничестве в борьбе с налоговыми преступлениями (Тбилиси, 3 июня 2005 г.); Соглашение о сотрудничестве в борьбе с торговлей людьми, органами и тканями человека (Москва, 25 ноября 2005 г.) и др.

В 2001 г. была образована Шанхайская организация сотрудничества (ШОС), в которую в настоящее время входят 10 государств (Беларусь, Индия, Иран, Казахстан, Китай, Киргизия, Пакистан, Россия, Таджикистан и Узбекистан). В рамках ШОС приняты Шанхайская конвенция от 15 июня 2001 г. о борьбе с терроризмом, сепаратизмом и экстремизмом и Конвенция от 16 июня 2009 г. против терроризма; заключены Соглашение между государствами — членами ШОС от 17 июня 2004 г. о сотрудничестве в борьбе с незаконным оборотом наркотических средств, психотропных веществ и их прекурсоров, а также Соглашения между Правительствами государств — членов ШОС от 28 августа 2008 г. о борьбе с незаконным оборотом оружия, боеприпасов и взрывчатых веществ и о борьбе с преступностью от 11 июня 2010 г.

Кроме того, в указанный период приоритетный вектор развития международного уголовного права выразился в криминализации деяний, связанных с организованной преступностью (Конвенция ООН против транснациональной организованной преступности от 15 ноября 2000 г.), коррупцией (Конвенция ООН против коррупции от 31 октября 2003 г.) и терроризмом (Конвенция ООН о борьбе с бомбовым терроризмом от 15 декабря 1997 г.; Конвенция ООН о борьбе с финансированием терроризма от 9 декабря 1999 г.; Конвенция ООН о борьбе с актами ядерного терроризма от 13 апреля 2005 г. и др.).

Вместе с тем процесс криминализации затронул и целый ряд иных деяний, направленных против отдельных других сфер международного правопорядка: использование допинга спортсменами (Конвенция ООН о борьбе с допингом в спорте от 19 октября 2005 г.), насильственные исчезновения* (Конвенция ООН для защиты всех лиц от насильственных исчезновений от 20 декабря 2006 г.²¹), торговля людьми (Протокол о предупреждении и пресечении торговли людьми, особенно женщинами и детьми, и наказании за нее, дополняющий Конвенцию ООН против транснациональной организованной преступности от 15 ноября 2000 г.), сексуальная эксплуатация детей (Факультативный протокол к Конвенции ООН о правах ребенка, касающийся торговли детьми, детской проституции и детской порнографии от 25 мая 2000 г.) и др.

В то же время нельзя не обратить внимание, что после распада СССР и организации стран Варшавского договора (1991 г.) геополитическая ситуация на Земном шаре кардинально изменилась: биполярное мироустройство фактически превратилось в монополярное. В результате международное право в целом и международное уголовное право в частности оказалось в состоянии глубокого и системного кризиса. Это стало проявляться в обесценивании их содержания и принципов, нарушении договорных обязательств, правовом нигилизме, распространении практики двойных стандартов, утрате былого авторитета ООН²². Тем не менее в последнее время наметились позитивные тенденции, свидетельствующие о перспективах выхода из данного кризиса. После образования БРИКС (2006 г.)²³, известной речи Президента РФ В. В. Путина в Мюнхене (2007 г.), выхода РФ из Римского Статута (2016 г.) и состава СЕ, а также заключенных в его рамках ряда политизированных конвенций (2022 г.) и особенно после успешного выполнения задач, поставленных в ходе проведения СВО (2022−2025 гг.), наблюдается постепенная трансформация монополярного мира в многополярный. В итоге в современный период меняется алгоритм дальнейшего развития международного уголовного права в сторону его деглобализации и регионализации.

Возвращаясь к истории международного уголовного права как отрасли научных знаний, следует отметить, что на протяжении середины ХХ — половины XXI в. большую роль в его формировании играют Конгрессы по предупреждению преступности и уголовному правосудию, которые начиная с 1955 г. регулярно (через каждые пять лет) проводятся под эгидой ООН²⁴. На этих Конгрессах рассматриваются вопросы, посвященные стратегии и тактике противодействия конкретным видам международных преступлений и преступлений международного характера.

Чтобы убедиться в этом, достаточно хотя бы вкратце ознакомиться в табличной форме с повесткой дня и (или) главными результатами работы каждого из них.

Наименование конгресса, дата и место проведения
Повестка дня и (или) итоги работы

I Конгресс
(Швейцария, Женева, 1955 г.)
Приняты Минимальные стандарты и правила обращения с заключенными

II Конгресс
(Великобритания, Лондон, 1960 г.)
Рассмотрены вопросы предупреждения преступности несовершеннолетних, а также условно-досрочного освобождения и мер содействия осужденным в их ресоциализации после отбытия наказания

III Конгресс
(Швеция, Стокгольм, 1965 г.)
Проанализирована взаимосвязь между преступностью и социальными изменениями, а также разработаны общие меры предупреждения преступности и специальные меры борьбы с рецидивом

IV Конгресс
(Япония, Киото, 1970 г.)
Обобщена практика применения Минимальных стандартных правил обращения с заключенными от 30 августа 1955 г.; акцентировано особое внимание на проблеме соответствия национального законодательства нормам международного уголовного права; принята Декларация по предупреждению преступности и обращению с правонарушителями

V Конгресс
(Швейцария, Женева, 1975 г.)
Принята Декларация о защите всех лиц от пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих человеческое достоинство видов обращения или наказания, ставшая впоследствии базой для одноименной Конвенции ООН от 10 декабря 1984 г., а также рассмотрены материалы, которые 17 декабря 1979 г. резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН были нормативно закреплены в Кодексе поведения должностных лиц по поддержанию правопорядка

VI Конгресс
(Венесуэла, Каракас, 1980 г.)
Приняты Декларация и резолюция о тенденциях преступности и мерах по ее профилактике; одобрены Минимальные стандартные правила отправления правосудия в отношении несовершеннолетних (так называемые «Пекинские правила» от 29 ноября 1985 г.)

VII Конгресс
(Италия, Милан, 1985 г.)
Утверждены Миланский план стратегии противодействия международной преступности, Типовое соглашение о передаче заключенных-иностранцев, Минимальные стандартные правила в отношении мер, не связанных с тюремным заключением, Руководящие принципы в области предупреждения преступности и уголовного правосудия в контексте развития нового международного порядка

VIII Конгресс
(Куба, Гавана, 1990 г.)
Одобрены Типовые договоры (об экстрадиции и взаимной помощи по уголовным делам, о передаче уголовного судопроизводства, о предупреждении посягательств на культурное наследие народов в форме движимых ценностей, о передаче надзора за правонарушителями, которые были условно осуждены или условно освобождены), Руководящие принципы по предупреждению организованной преступности (в отношении мер борьбы с терроризмом, экологическими, компьютерными и коррупционными преступлениями, незаконным оборотом наркотических средств и психотропных веществ), Минимальные стандартные правила ООН в отношении мер, не связанных с тюремным заключением (так называемые «Токийские правила» от 14 декабря 1990 г.), а также Основные принципы обращения с заключенными

IX Конгресс
(Египет, Каир, 1995 г.)
Приняты резолюции о международном сотрудничестве и практической помощи в укреплении законности, о борьбе с организованной транснациональной преступностью, о связи между террористическими преступлениями и транснациональной преступностью, о выполнении на практике Минимальных стандартных правил обращения с заключенными

X Конгресс
(Австрия, Вена, 2000 г.)
Приняты Конвенция ООН по борьбе с транснациональной организованной преступностью, Протокол о предупреждении и пресечении торговли людьми, особенно женщинами и детьми, и наказании за нее, Протокол о незаконном ввозе мигрантов по суше, воздуху и морю, Протокол о незаконном изготовлении и обороте огнестрельного оружия, его составных частей и компонентов, а также боеприпасов к нему

XI Конгресс
(Таиланд, Бангкок, 2005 г.)
Рассмотрены следующие основные вопросы (с принятием по ним итоговой Декларации): эффективные меры по борьбе с транснациональной организованной преступностью; международное сотрудничество в борьбе с терроризмом и связь терроризма с другой преступной деятельностью; коррупция; экономические и финансовые преступления

XII Конгресс
(Бразилия, Сальвадор, 2010 г.)
Проанализированы следующие вопросы (с принятием по ним Единой политической декларации): дети, молодежь и преступность; терроризм; предупреждение преступности; контрабанда мигрантов и торговля людьми; отмывание денег; киберпреступность; международное сотрудничество в борьбе с преступностью; насилие в отношении мигрантов и их семей

XIII Конгресс
(Катар, Доха, 2015 г.)
Обсуждены 4 основных вопроса (с принятием по ним итоговой Декларации): 1) успехи и вызовы в реализации комплексной политики и стратегии в области предупреждения преступности и уголовного правосудия в целях содействия обеспечению верховенства права на национальном и международном уровнях и поддержки устойчивого развития; 2) международное сотрудничество, в том числе на региональном уровне, в целях борьбы с транснациональной организованной преступностью; 3) всеобъемлющие и сбалансированные подходы в целях предупреждения новых и появляющихся форм транснациональной преступности и надлежащего реагирования на них; 4) национальные подходы к участию общественности в укреплении систем предупреждения преступности и уголовного правосудия

XIV Конгресс²⁵
(Киото, Япония, 2021 г.²⁶)
Рассмотрены следующие вопросы (с принятием по ним итоговой Декларации): 1) всеобъемлющие стратегии предупреждения преступности в интересах социаль но-экономического развития; 2) комплексные подходы к решению проблем, стоящих перед системой уголовного правосудия; 3) многоаспектные подходы правительств к утверждению верховенства права, в том числе путем предоставления доступа к правосудию для всех; создание действенных, подотчетных, беспристрастных и инклюзивных учреждений; учет социальных, образовательных и других соответствующих мер, включая содействие формированию культуры законности при уважении культурной самобытности, в соответствии с Дохинской декларацией; 4) международное сотрудничество и техническая помощь в предупреждении всех форм преступности и борьбе с ними: а) терроризмом во всех его формах и проявлениях; b) новыми и появляющимися формами преступности.
Особое внимание было также уделено вопросам борьбы с пандемией в пенитенциарных учреждениях

Бурное развитие межгосударственного сотрудничества в вопросах борьбы с преступностью, особенно по окончании Второй мировой войны, активизировало и разработку соответствующих проблем в науке международного уголовного права. Во второй половине ХХ в. исследованием концептуальных основ международного уголовного права плодотворно занимались такие зарубежные ученые-юристы, как М. Ш. Бассиоуни, Д. Бешаров, П. Буз, Д. Дерби, Я. Динштейн, П. Дрост, Г. Ешек, Р. Мерль, Дж. Мюллер, В. Пелла, Г. Шварценбергер и др. В частности, на взгляд «отца-основателя» международного уголовного права итальянского юриста М. Ш. Бассиоуни, оно отражается через посредство конвергенции двух сфер: уголовных аспектов международного права и международных аспектов национального уголовного права. В аналогичном ключе трактовал каждое из 6 выделяемых им значений международного уголовного права немецкий специалист в этой области Г. Шварценбергер²⁷.

Весьма заметных успехов на данном поприще достигла отечественная доктрина международного уголовного права. В этот период защищаются первые кандидатские (В. И. Курляндский, А. Ф. Волчков, Н. С. Мерзляков) и докторская (П. С. Ромашкин) диссертации, выходит в свет серия работ А. Н. Трайнина и его последователей (Н. С. Алексеева, К. А. Багиняна, М. Н. Гернета), посвященных защите мира и привлечению к уголовной ответственности нацистских преступников, анализируется правоприменительная практика Нюрнбергского военного трибунала (А. А. Пионтковский, А. И. Полторак). В 1979 г. публикуется первая лекция П. С. Дагеля по международному уголовному праву.

В дальнейшем наблюдается переход от исследования международных преступлений (Н. М. Минасян, Ю. А. Решетов) и института выдачи преступников (И. В. Павлова) к анализу преступлений международного характера (А. Г. Богатырев, И. И. Карпец, В. П. Панов), а также юридической природы международного уголовного права (Л. Н. Галенская, Ю. А. Решетов) и его соотношения с национальным уголовным правом (В. И. Степаненко, Ю. В. Трунцевский).

На этом этапе своего развития международное уголовное право рассматривается преимущественно как часть (подотрасль) международного публичного права, которой в большинстве учебников отводилась самостоятельная глава о сотрудничестве государств в борьбе с преступностью²⁸, либо дополнительно выделялся параграф об уголовной ответственности за нарушение правил ведения войны²⁹.

Следующий этап развития науки международного уголовного права непосредственно связан с принятием Конституции РФ 1993 г. и Уголовного кодекса РФ 1996 г., которые на концептуальном уровне изменили ее содержание, цели и задачи. В 1995 г. в контексте этого издаются первая коллективная монография по международному уголовному праву в целом³⁰ и первый учебник по международному праву с выделением специального раздела, непосредственно посвященного международному уголовному праву³¹.

В 1997−1999 гг. вышли в свет первые учебные пособия (А. Р. Каюмова, В. П. Панов) и учебник по международному уголовному праву (И. И. Лукашук, А. В. Наумов).

В начале XXI в. наиболее знаковым событием в российской доктрине международного уголовного права стало появление монографических исследований интегративного (комплексного) и методологического характера (А. И. Бойко, А. Э. Жалинский, Л. В. Иногамова-Хегай, А. Г. Кибальник, В. П. Коняхин, А. П. Спиридонов, А. А. Цветков), а также целой серии новых учебников и учебных пособий (А. А. Арямов, А. В. Бриллиантов, Ю. Г. Васильев, В. А. Вдовин, П. В. Волосюк, И. В. Гетьман-Павлова, А. Ю. Иванов, Н. Н. Кадырова, А. Р. Каюмова, А. Г. Кибальник, И. Н. Лебединец, В. В. Лисаускайте, А. А. Лупу, Э. Нарбутаев, А. В. Наумов, В. А. Номоконов, В. Н. Орлов, И. Ю. Оськина, Е. В. Попаденко, Д. П. Потапов, Ю. В. Пузырева, Т. А. Родионова, А. И. Розенцвайг, Г. А. Русанов, Ф. Сафаев, А. Г. Упоров, В. А. Уткин, Д. Д. Шалягин и др.). Кроме того, арсенал науки международного уголовного права пополнился довольно представительным рядом работ по отдельным институтам или нормам Общей и Особенной частей международного уголовного права (Р. А. Адельханян, Г. И. Богуш, А. Г. Гафаров, Г. А. Есаков, А. Г. Кибальник, А. К. Князькина, В. Б. Меркушин, Ю. С. Ромашев, З. М. Русинова, И. Г. Соломоненко, А. Ю. Скуратова, Е. Н. Трикоз и др.). Новаторским следует признать и подход, согласно которому в учебниках по российскому уголовному праву впервые стали выделяться отдельные главы, специально посвященные анализу норм международного уголовного права через призму их взаимосвязи с положениями УК РФ 1996 г.³²

С конца ХХ — начала XXI столетий международное уголовное право стало постепенно включаться в учебный процесс отдельных юридических факультетов и вузов России. В этот период сразу в трех российских вузах: Московской государственной юридической академии (ныне — Московский государственный юридический университет им. О. Е. Кутафина), Дальневосточном государственном университете (ныне — Дальневосточный федеральный университет) и Кубанском государственном университете — одновременно и автономно друг от друга впервые стали преподавать авторские курсы по международному уголовному праву³³.

Подводя итог и аккумулируя все вышеизложенное, можно сформулировать следующие выводы.

Международное уголовное право своими генетическими корнями уходит в глубокое прошлое. Процесс его формирования носил постепенный, «накопительный», дискретный и не всегда прямолинейный характер, охватывая своими хронологическими рамками многовековую историю межгосударственного общения и сотрудничества в целом.

В эволюции международного уголовного права условно можно выделить три качественно своеобразных и «судьбоносных» этапа: 1) становление в эпоху рабовладения и феодализма (1296 г. до н. э. — XVIII в. н. э.); 2) структурное обособление отдельных его институтов и норм в эпоху капитализма (XIX в. — середина ХХ в.); 3) кодификация его институтов и норм в новейший (современный) период (середина ХХ в. — первая четверть XXI в.)³⁴.

В рамках первого из них появились первые «прообразы» нормативных предписаний об экстрадиции, стали создаваться предпосылки для криминализации нарушений правил ведения войны и вооруженных конфликтов; зародилась доктрина международного уголовного права.

Второй этап был отмечен, прежде всего, структурным обособлением отдельных институтов и норм будущих Общей и Особенной частей международного уголовного права. Например, в целом завершился процесс формирования института экстрадиции (нормативные предписания последнего получили повсеместный и многосторонний характер), а также института уголовной ответственности за военные преступления. Ощутимых успехов достигла наука международного уголовного права: на доктринальном уровне появились модельные проекты международного уголовного кодекса, вышли в свет многочисленные монографии в этой области. Другими словами, международное уголовное право в главных своих чертах сформировалось на общетеоретическом (научном) уровне. Именно с этого момента в научный оборот прочно вошел сам термин «международное уголовное право».

Наконец, третий этап ознаменовался легальной кодификацией сначала Особенной (1945 г.), а затем и Общей и Особенной частей международного уголовного права (1998 г.), разработкой официального проекта Кодекса преступлений против мира и безопасности человечества (1954 г., 1991 г., 1996 г.), криминализацией целого ряда деяний, направленных против отдельных сфер международного правопорядка (т. е. формирование системы преступлений международного характера), изменением алгоритма дальнейшего развития международного уголовного права в направлении его деглобализации и регионализации. Появились многочисленные работы интегративного (комплексного) и методологического характера, более четкие контуры приобрели теоретические основы международного уголовного права на уровне учебной литературы. Международное уголовное право стало преподаваться в большинстве юридических вузов страны в качестве общего курса либо спецкурса для студентов уголовно-правовой и (или) международно-правовой специализации (направленности).

Таким образом, развитие международного уголовного права как отрасли права, науки и учебной дисциплины в целом на протяжении своей длительной истории, несмотря на отдельные регрессивные и депрессивные моменты, характеризовалось преимущественно двумя взаимосвязанными тенденциями: прогрессом и преемственностью в его содержании и внешней форме выражения.

Глава 2. ЮРИДИЧЕСКИЙ СТАТУС СОВРЕМЕННОГО МЕЖДУНАРОДНОГО УГОЛОВНОГО ПРАВА

§ 1. Понятие, предмет, метод и значение международного уголовного права

Впервые идея о необходимости обособления международного уголовного права как особой совокупности норм, призванных служить защитой принципов межгосударственного сотрудничества, была выдвинута дореволюционными российскими учеными-юристами Ф. Ф. Мартенсом (1883 г.)³⁵ и Н. М. Коркуновым (1889 г.)³⁶. В развернутом виде на монографическом уровне базовые общетеоретические положения, обосновывающие особый статус международного уголовного права, были разработаны одним из основателей Международного Союза криминалистов (1899 г.), немецким профессором Францем фон Листом в 1898 г., который предложил авторскую дефиницию международного уголовного права, определил его предмет и содержание³⁷. При этом важно подчеркнуть, что именно с указанного момента (конец XIX — начало ХХ в.) сам термин «международное уголовное право» прочно вошел в научный оборот.

Тем не менее изучение современной специальной научной и учебной литературы позволяет сделать вывод, что вопрос о понятии и самой юридической природе международного уголовного права до сих пор остается дискуссионным.

В частности, по этому поводу можно выделить следующие основные точки зрения: это самостоятельная отрасль права (И. И. Карпец, П. С. Ромашкин)³⁸; это самостоятельная отрасль международного права (А. Р. Каюмова, И. В. Фисенко, И. Н. Лебединец)³⁹; это отрасль международного публичного права (М. Д. Шаргородский, И. И. Лукашук, А. В. Наумов, В. П. Панов, Д. П. Потапов, А. И. Коробеев)⁴⁰; это составная часть международного воздушного права, права вооруженных конфликтов, прав человека (А. П. Мовчан, А. И. Полторак, Л. И. Савинский, В. А. Карташкин)⁴¹; это подотрасль международного правоохранительного права наравне с международным уголовно-процессуальным правом, международным уголовно-исполнительным правом, международным административным правом и др.⁴²; это самостоятельная правовая отрасль, являющаяся одновременно составной частью системы международного права в целом⁴³; это самостоятельная синтезированная отрасль права, находящаяся на стыке международной и национальной систем права⁴⁴; это подотрасль уголовного права⁴⁵. Наконец, явно преобладающая позиция по данному вопросу сводится к тому, что это самостоятельная комплексная отрасль права, объединяющая не только материальные, но и процессуальные (а в некоторых случаях также нормы уголовно-исполнительного и судоустройственного права) (А. А. Арямов, А. И. Бойко, А. В. Бриллиантов, Л. Н. Галенская, Л. В. Иногамова-Хегай, И. И. Карпец, А. А. Лупу, В. А. Номоконов, И. Ю. Оськина, Е. В. Попаденко, Д. П. Потапов, Г. А. Русанов)⁴⁶. Причем, по мнению Ю. А. Решетова, упомянутые выше нормы, в свою очередь, могут относиться как к международному публичному, так и к международному частному праву, а также к национальному уголовному праву⁴⁷. Следует отметить также, что идею о комплексном характере международного уголовного права поддерживают и многие зарубежные ученые-юристы, например М. Ш. Бассиоуни, Я. Динштейн и А. Кассезе. В частности, по мнению последнего, международное уголовное право — это совокупность международно-правовых норм, разработанных как с целью запрещения международных преступлений, так и с целью возложения на государства обязательства судебного преследования и наказания, по крайней мере, некоторых из этих преступлений. Эти нормы регулируют также процедуру международного судопроизводства в целях преследования лиц, обвиняемых в таких преступлениях⁴⁸.

Проведенный контент-анализ перечисленных точек зрения позволяет заключить, что в настоящее время юридический статус международного уголовного права определяется следующими параметрами.

Во-первых, оно является формирующейся отраслью права, ибо находится в процессе постоянного развития. К настоящему времени определены главным образом основной категориальный аппарат, сущность, принципы и функциональное назначение международного уголовного права; созданы «каркас» и система последнего, обозначены характерные черты образующих его институтов и норм. Вместе с тем до полной «зрелости» международному уголовному праву не хватает должной унификации в трактовке его содержания, а также полноты и детализации в легальном описании упомянутых выше институтов и норм.

Во-вторых, международное уголовное право является моноотраслью, поскольку включает в свой состав исключительно нормы материального уголовного, а не процессуального, уголовно-исполнительного и/или судоустройственного права. В качестве комплексных обычно выступают международные правовые акты (в частности, Уставы международных трибуналов, которые, помимо уголовно-правовых, содержат также нормы иной отраслевой принадлежности). Однако, как справедливо отмечает А. Г. Кибальник, «в настоящее время наблюдается тенденция более четкого разграничения норм материального уголовного права и норм процедурного характера», что представляется «закономерным этапом в становлении и развитии международного уголовного права в целом»⁴⁹. Представляется, что особенно рельефно это заметно на примере Римского Статута, в котором нормы уголовного права отграничены от иных юридических норм не только содержательно, но и структурно за счет их обособления в отдельных рубриках — частях и статьях (см., например, ч. 3 «Общие принципы уголовного права», ст. 7 «Преступления против человечности»).

В-третьих, международное уголовное право является относительно самостоятельной отраслью права.

О самостоятельности любой отрасли права, в том числе международного уголовного, свидетельствуют следующие факторы: а) существование собственной специфической источниковой базы, прежде всего, в виде международных договоров, обычных норм и решений международных организаций⁵⁰; б) непрекращающийся процесс кодификации его норм, в ходе которого происходит обособление последних от норм иной отраслевой принадлежности⁵¹; в) наличие собственных предмета и метода регулирования.

В зависимости от концептуального понимания содержания и сущности международного уголовного права в целом разные авторы по-разному подходят к определению его предмета и метода. Так, Л. В. Иногамова-Хегай полагает, что предмет регулирования в данном случае носит смешанный характер, охватывая уголовно-правовые, уголовно-процессуальные, уголовно-исполнительные вопросы, которые решаются не только и не столько в рамках национального законодательства, но в первую очередь на основе и в соответствии с международно-правовыми нормами по борьбе с преступностью⁵². На взгляд названного автора, метод международного уголовного права характеризует уголовное принуждение, основанное на нормах международных договоров и национального законодательства. Аналогичную позицию занимает Е. В. Попаденко⁵³.

Комплексный характер международного уголовного права (сочетающего как материальные, так и процессуальные нормы) отмечают также И. В. Гетьман-Павлова и Е. В. Постникова, указывая, что в предмет последнего включается совокупность международных правовых норм, в том числе определяющих составы международных преступлений и преступлений международного характера; регулирующих деятельность органов международной уголовной юстиции и оказание правовой помощи по уголовным делам⁵⁴.

Еще более расширяет сферу охвата международного уголовного права В. А. Номоконов, поскольку включает в его предмет (умалчивая о методе) международное «публичное» уголовное право, содержащее нормы об ответственности государств за международные преступления, международное «частное» уголовное право, включающее нормы об уголовной ответственности физических лиц за международные преступления, международное уголовно-процессуальное право, международное уголовно-исполнительное право, а также международную (мировую) криминологию (если иметь в виду международное уголовное право не только как отрасль, но и как научную дисциплину)⁵⁵.

Весьма своеобразно трактуют предмет международного уголовного права А. А. Лупу и И. Ю. Оськина, понимая его как «политические, экономические, социальные, культурные и другие отношения между государствами и иными субъектами международного уголовного права, которые по своему содержанию являются общественными отношениями, что выходит за пределы как внутренней компетенции каждого конкретного государства, так и его территориальных границ в области международных уголовных и международных уголовно-процессуальных отношений, имеющих наибольшее значение для всего человечества»⁵⁶. И поскольку, по мнению авторов, в предмет международного уголовного права «входят все общественные отношения, возникающие на основе общепризнанных принципов и норм международного права между государствами и другими субъектами международного уголовного права, в круг объектов международного уголовного права входят конкретные вопросы, которые не принадлежат исключительно к внутренней компетенции государства и могут выходить за пределы государственной территории. Причем следует иметь в виду, что перечень вопросов, подлежащих регулированию такой формой межгосударственного общения, определяется только самими субъектами международного уголовного права»⁵⁷.

Г. А. Русанов отмечает комплексный характер предмета международного уголовного права, включая в него охранительные (связанные с совершением международного преступления и привлечением к международной ответственности) и регулятивные (связанные с вопросом установления ответственности за преступления международного характера) общественные отношения. Относительно метода международного уголовного права автор отмечает, что он сводится к традиционным способам регулирования — императивному (неотвратимость международной уголовной ответственности, независимо от того, были ли ратифицированы соответствующие международные правовые акты государством или нет), диспозитивному (который проявляется в договорных началах международного уголовного права), поощрительному и рекомендательному⁵⁸.

Наиболее детально обозначенная проблема проанализирована А. Г. Кибальником, который в конечном счете приходит к выводу, что предмет международного уголовного права представляет собой комплекс следующих общественных отношений: 1) охранительные, возникающие по поводу совершения деяния, преступность которого и наступление уголовной ответственности за которое определены в международных правовых актах; 2) общепредупредительные, которые складываются по поводу соблюдения запрета на совершение преступлений, предусмотренных в международном уголовном праве; 3) дозволительные (предписывающие), возникающие по поводу причинения вреда в рамках допустимых обстоятельств освобождения от ответственности, не связанных с отсутствием признаков субъекта ответственности.

Исходя из специфики предмета международного уголовного права, данный автор выделяет в его рамках два основных метода регулирования — запрет или принуждение (для охранительных отношений) и предписание (для общепредупредительных отношений). Что же касается дозволения как метода регулирования в международном уголовном праве, то, на взгляд А. Г. Кибальника, он находится на начальном этапе своего развития⁵⁹.

С учетом всего вышеизложенного представляется, что при определении предмета и метода регулирования международного уголовного права нужно руководствоваться апробированными временем и ставшими уже классическими (традиционными) положениями общей теории права⁶⁰. Следуя в фарватере указанных положений, можно сделать вывод, что речь должна идти именно о предмете регулирования, а не охране его международным уголовным правом. Тогда в таком качестве необходимо признавать совокупность общественных отношений, возникающих в результате совершения международных преступлений и/или преступлений международного характера. Другими словами, названные преступления являются юридическими фактами, порождающими эти отношения.

Субъектами данных отношений, с одной стороны, являются государства в лице международного или национального правоприменителя, а с другой — индивид, совершивший деяние, запрещенное нормами международного права. Особо следует подчеркнуть, что международной уголовной ответственности могут подлежать только лица (как правило, физические, в отдельных случаях — юридические), а не государства. Это положение не позволяет признать международное уголовное право отраслью международного публичного права, поскольку нормы последнего регулируют только межгосударственные отношения. Иначе говоря, концепция ответственности государства неприемлема для международного уголовного права. Государства-делинквенты* могут и должны нести политическую и материальную ответственность, но уже на уровне международного публичного права.

Помимо ранее обозначенных основных, предмет регулирования международного уголовного права образуют также вспомогательные (субсидиарные) отношения, возникающие в рамках основных либо параллельно с ними. Такие отношения порождаются иными юридическими фактами (например, актом необходимой обороны либо уклонением виновного лица от уголовного преследования за совершенные им преступления международного характера). Кроме того, в данном случае может варьироваться круг участников регулируемых общественных отношений (например, за счет включения в их число лиц, использующих право на необходимую оборону).

Что касается метода международного уголовного права, то под ним следует понимать совокупность средств правового воздействия на общественные отношения, входящие в предмет регулирования данной отрасли права. Проявляется данный метод двояко. С одной (императивной) стороны, характерной для регламентации ранее названных основных общественных отношений, это установление под угрозой наказания запрета совершать определенные деяния, признаваемые международным правом преступлениями. С другой (диспозитивной) стороны, свойственной, в частности, регламентации вспомогательных (субсидиарных) отношений, это дозволение, т. е. наделение их участников определенными правами (например, правом на необходимую оборону либо неисполнение заведомо незаконного приказа и т.д.). Разумеется, что при прочих равных условиях запретительный метод в международном уголовном праве является явно доминирующим⁶¹.

Говоря о значении международного уголовного права, следует отметить, что его роль на современном этапе определяется следующими факторами: деглобализацией и регионализацией последнего, обусловленной трансформацией однополярного мира в многополярный; ростом международной преступности в общепланетарном масштабе; необходимостью консолидации усилий в борьбе с ней на межгосударственном уровне.

В настоящее время международное уголовное право выполняет две основные задачи или функции: охранительную (защита международного правопорядка от преступных посягательств) и превентивную (обеспечение мира и безопасности человечества путем предупреждения указанных посягательств). Наряду с этим отдельные авторы выделяют репрессивную функцию — всемерное наказание виновного в совершении преступления⁶². Однако, как представляется, наказание не есть самоцель, оно используется лишь как средство, направленное на предупреждение международных преступлений и преступлений международного характера. Отсюда следует, что превентивная функция обладает более широким содержанием, поскольку охватывает собой в том числе и наказание (как инструмент общего и частного предупреждения таких преступлений).

Аккумулируя все вышеизложенное, можно дать следующее определение: международное уголовное право — это формирующаяся, относительно самостоятельная моноотрасль, которая представляет собой систему юридических норм, регламентирующих общественные отношения, возникающие в связи с совершением международных преступлений и (или) преступлений международного характера, и имеющих своей главной (двуединой) целью обеспечение мира и безопасности человечества путем предупреждения данных преступлений.

§ 2. Принципы международного уголовного права

Характеризуя принципы международного уголовного права, необходимо, прежде всего, отметить, что они служат главным образом интегративно-мировоззренческой цели.

Принципы международного уголовного права представляют собой систему руководящих идей, начал, стратегических задач (мировоззренческий аспект) всей остальной совокупности норм международного уголовного права (интегративный аспект), которые определяют его содержание и структуру в целом⁶³.

В настоящее время вопрос о принципах международного уголовного права на доктринальном уровне освещается далеко не однозначно. Во-первых, несмотря на унифицированный в целом подход к пониманию самой дефиниции «принципы», наблюдаются расхождения в трактовке их качественно-количественных параметров. Достаточно сказать, что сторонники «комплексного» международного уголовного права (в частности, Л. В. Иногамова-Хегай, Е. В. Попаденко⁶⁴) относят к числу его принципов не только уголовно-правовые, но и уголовно-процессуальные, пенитенциарные и даже «судоустройственные» принципы. Во-вторых, имеет место «терминологический разнобой» для обозначения одних и тех же по сути их видов. Например, общие принципы именуются общепризнанными или основополагающими, а специальные — отраслевыми, специфическими, особыми или характерными. В-третьих, встречаются разные модели классификации принципов: одноуровневые (только специальные)⁶⁵, двухуровневые (общие и специальные)⁶⁶ и трехуровневые (принципы международного права в целом, общие принципы права и принципы собственно международного уголовного права)⁶⁷. В-четвертых, предлагаются дополнительные критерии классификации принципов международного уголовного права на виды. В частности, отдельные авторы рассматривают специальные принципы, исходя из источников их нормативного закрепления: 1) признанные Уставом Нюрнбергского трибунала от 8 августа 1945 г. и 2) закрепленные в актах, направленных на защиту прав и основных свобод человека⁶⁸.

Представляется, что вопрос о принципах международного уголовного права и их видах нужно решать с учетом двух обстоятельств. Первое — принимая во внимание генетическую взаимосвязь международного и международного уголовного права. Второе — исходя из ранее уже предложенной концепции последнего как моноотрасли. При таком подходе принципы международного уголовного права можно дифференцировать на две группы: общие или общепризнанные (т. е. свойственные также и международному праву) и специальные или специфические (т. е. характерные только для международного уголовного права).

Под общепризнанными принципами следует понимать основополагающие императивные нормы международного права, принимаемые и признаваемые международным сообществом государств в целом, отклонение от которых недопустимо, в частности принцип всеобщего уважения прав человека и принцип добросовестного выполнения международных обязательств⁶⁹. Истоки этих принципов можно найти в Уставе Нюрнбергского трибунала от 8 августа 1945 г., которые впоследствии получили свое развитие сначала во Всеобщей декларации прав человека от 10 декабря 1948 г., а затем в Международном пакте ООН о гражданских и политических правах от 16 декабря 1966 г.

Базируясь на последнем из названных международных правовых актов, в порядке иллюстрации уместно перечислить хотя бы отдельные из таких принципов, имеющих ярко выраженный уголовно-правовой «контекст»:

• никто не может быть произвольно лишен жизни (п. 1 ст. 6);

• каждый, кто приговорен к смертной казни, имеет право просить о помиловании или о смягчении приговора (п. 4 ст. 6);

• смертный приговор не выносится за преступления, совершенные лицом моложе восемнадцати лет, и не приводится в исполнение в отношении беременных женщин (п. 5 ст. 6);

• никто не может подвергаться пыткам или жестокому, бесчеловечному или унижающему его достоинство обращению или наказанию (ст. 7);

• никто не должен быть лишен свободы иначе, как на таких условиях и в соответствии с такой процедурой, которые установлены законом (п. 1 ст. 9);

• никто не должен быть вторично судим или наказан за преступление, за которое он уже был окончательно осужден или оправдан в соответствии с законом и уголовно-процессуальным правом каждой страны (п. 7 ст. 14);

• никто не может быть признан виновным в совершении какого-либо уголовного преступления вследствие какого-либо действия или упущения, которое, согласно действовавшему в момент его совершения внутригосударственному законодательству или международному праву, не являлось уголовным преступлением (п. 1 ст. 15);

• все люди равны перед законом и имеют право без всякой дискриминации на равную защиту закона (ст. 26).

Специальные (специфические) принципы международного уголовного права являются «квинтэссенцией» либо отраслевым «преломлением» ранее названных общих (общепризнанных) принципов. К их числу относятся следующие:

1. Принцип индивидуальной (личной) ответственности. Данный принцип первоначально был закреплен ст. 7 Устава МТБЮ от 25 мая 1993 г. и означал, что лицо, которое планировало, подстрекало, приказывало, совершало или иным образом содействовало или подстрекало к планированию, подготовке или совершению преступления, указанного в Уставе, несет личную ответственность за это преступление.

В более современном виде данный принцип представлен в ч. 1 ст. 25 Римского Статута, согласно которой ответственности по международному уголовному праву может подлежать только физическое лицо в случае, если оно является исполнителем или иным соучастником преступления, и такая ответственность не может перекладываться на третьих лиц.

2. Принципы nullum crimen sine lege*, nullum poena sine lege* (нет преступления, нет наказания без указания на то в законе). Данные принципы следует понимать как проявление принципа законности в международном уголовном праве. Их содержанием охватывается запрет на применение норм международного уголовного права по аналогии и правило толкования всех сомнений относительно применения норм международного уголовного права (в частности, при квалификации содеянного) в пользу обвиняемого лица.

Указанные принципы предусмотрены сейчас в п. 1 ст. 15 Международного пакта ООН о гражданских и политических правах от 16 декабря 1966 г.

Свое легальное закрепление они получили также в Римском Статуте. В соответствии с ч. 1 ст. 22 последнего никто не может подлежать ответственности по данному Статуту, если только инкриминируемое деяние на момент его совершения не признавалось преступлением, подпадающим под юрисдикцию Суда. Кроме того, согласно ст. 23 Римского Статута лицо, признанное виновным, может быть наказано только в соответствии с положениями Статута.

3. Принцип non bis in idem* (нельзя дважды за одно и то же). Данный принцип является универсальным, поскольку характеризует международное уголовное право с точки зрения его справедливости, означая невозможность привлечения лица к уголовной ответственности дважды за одно и то же преступление (п. 7 ст. 14 Международного пакта ООН о гражданских и политических правах от 16 декабря 1966 г.).

Найти лазейку в ст. 10 Устава МТБЮ для ухода от правосудия пыталась защита Д. Тадича, обвиняемого в преступлениях против человечности и нарушениях норм международного гуманитарного права⁷⁰. В 1994 г. Д. Тадич был задержан в Германии, где ему были предъявлены обвинения в геноциде и военных преступлениях. После получения запроса (ad instantiam partio) прокурора МТБЮ Германия отложила дальнейшие действия по делу и передала Д. Тадича МТБЮ. Его адвокат ссылался на рассмотрение дела в национальном суде как основание недопустимости повторного привлечения к ответственности в МТБЮ. Однако судьи Трибунала, отказав в удовлетворении требования защиты, указали на тот факт, что в Германии он не был судим, в то время как ст. 10 Устава требует окончательного рассмотрения дела национальным судом. Таким образом, принцип non bis in idem не был нарушен.

Согласно ст. 20 Римского Статута никакое лицо не может быть судимо за деяние, в отношении которого данное лицо было признано виновным или оправдано Судом, за исключением случаев, предусмотренных Статутом. Отступление от этого принципа с возможностью повторного проведения судебной процедуры в Международном Суде допустимо лишь в отношении лица, если национальный (или иной) суд был явно несправедлив и: а) разбирательство в нем предназначалось для того, чтобы оградить лицо от ответственности за преступления, подпадающие под юрисдикцию Суда; б) процесс был иным образом проведен не независимо или небеспристрастно при отсутствии реальной цели предать соответствующее лицо правосудию (ч. 3 ст. 20).

4. Принцип вины. В международном уголовном праве он понимается как наступление ответственности лица только за деяние, в отношении которого установлена его вина. Согласно п. 2 ст. 14 Международного пакта ООН о гражданских и политических правах от 16 декабря 1966 г. каждый обвиняемый в уголовном преступлении имеет право считаться невиновным, пока виновность его не будет доказана согласно закону.

В ч. 1 ст. 30 Римского Статута раскрывается понятие виновно совершенного деяния. Оно считается таковым, когда совершается намеренно и сознательно.

5. Принцип гуманизма. Согласно данному принципу, лицо не должно подвергаться ни пыткам, ни бесчеловечному или унижающему достоинство обращению или наказанию (ст. 7 Международного пакта ООН о гражданских и политических правах от 16 декабря 1966 г.), понятие которых раскрывается в ст. 1–4 Декларации ООН о защите всех лиц от пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания от 9 декабря 1975 г. и ст. 1–2 Конвенции ООН против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания от 10 декабря 1984 г. Кроме того, данный принцип проявляется и в необходимости учета при назначении наказания не только отягчающих, но и смягчающих обстоятельств (см., например, ст. 6 Устава Нюрнбергского трибунала от 8 августа 1945 г.; ст. 37 Конвенции ООН против коррупции от 31 октября 2003 г. и др.).

6. Принцип равенства. В настоящее время данный общеправовой принцип предусмотрен в ст. 26 Международного пакта ООН о гражданских и политических правах от 16 декабря 1966 г.: «Все люди равны перед законом и имеют право без всякой дискриминации на равную защиту закона». Применительно к международному уголовному праву он нашел свое закрепление в «сокращенном варианте» как принцип недопустимости ссылок на официальный статус (должностное положение), т. е. равенства всех лиц независимо от занимаемого должностного положения. Согласно ст. 7 Устава Нюрнбергского трибунала от 8 августа 1945 г. «должностное положение подсудимых, их положение в качестве глав государства или ответственных чиновников различных правительственных ведомств не должно рассматриваться как основание к освобождению от ответственности или смягчению наказания». В дальнейшем аналогичное звучание данный принцип получил в Уставах МТБЮ от 25 мая 1993 г. (ст. 7) и МТР от 8 ноября 1994 г. (ст. 6), а также в Римском Статуте от 17 июля 1998 г. (ст. 27).

Производным от этого принципа следует признать нормативное предписание, в соответствии с которым установлена уголовная ответственность военных командиров и других начальников за преступления, совершенные силами либо подразделениями, находящимися под их эффективным командованием, властью или контролем (ст. 28 Римского Статута).

В специальной научной и учебной литературе выделяются и другие специальные принципы международного уголовного права, в частности: недопустимость ссылки на приказ начальника или предписание закона, а также принципы действия международного уголовного права во времени и пространстве (А. Г. Кибальник⁷¹); неприменение сроков давности к военным преступникам и лицам, виновным в совершении преступлений против мира и безопасности человечества (Л. В. Иногамова-Хегай, И. П. Блищенко, В. П. Панов, В. А. Номоконов, Е. В. Попаденко⁷²); принципы «универсальной криминализации*» (В. А. Номоконов⁷³) или неотвратимости уголовной ответственности и наказания (И. П. Блищенко, Л. В. Иногамова-Хегай, В. П. Панов, Е. В. Попаденко⁷⁴). Представляется, что большинство из перечисленных положений при всей их важности не отвечают главному критерию, предъявляемому к принципам международного уголовного права, — они не носят столь общего, универсального характера, определяющего содержание отрасли права в целом, а характерны лишь для отдельных ее институтов.

Например, положение о недопустимости ссылки на приказ начальника или предписание закона имеет непосредственное отношение к институту обстоятельств, исключающих преступность деяния; действие международного уголовного права во времени и пространстве — к институту юрисдикции этой отрасли права; неприменение сроков давности — к институту освобождения от уголовной ответственности и наказания. Иначе обстоит дело с положением о неотвратимости уголовной ответственности и наказания, которое зафиксировано в принятых в 1950 г. на второй сессии Комиссии международного права ООН «Принципах международного права, признанных Уставом Нюрнбергского трибунала и нашедших выражение в решении этого трибунала»: «То обстоятельство, что по внутреннему праву не установлено наказания за какое-либо действие, признаваемое, согласно международному праву, преступлением, не освобождает лицо, совершившее это действие, от ответственности по международному праву» (Принцип II). Обладая статусом принципа международного уголовного права de facto*, данное положение пока не имеет такого статуса de jure*, ибо закреплено в международном правовом акте рекомендательного характера.

Проводя параллель по данному вопросу с Модельным УК и УК РФ, можно констатировать, что позиции международного и российского уголовного права здесь во многом совпадают. Однако имеются и различия. Так, в гл. 1 УК РФ «Задачи и принципы Уголовного кодекса Российской Федерации» не нашел прямого отражения принцип личной ответственности. Эквивалентом ему служат положения гл. 4 УК РФ «Лица, подлежащие уголовной ответственности» (ст. 19−23). В сравнении со своими международными аналогами УК РФ более детально и развернуто излагает принципы равенства (ст. 4), вины (ст. 5) и гуманизма (ст. 7) за счет включения в них положений о многомерности критериев равенства (ст. 4), объективном вменении (ч. 2 ст. 5) и обеспечении безопасности человека как составляющей принципа гуманизма (ч. 1 ст. 7). В то же время в явно «зауженном» виде сформулирован в УК РФ принцип справедливости (ч. 2 ст. 6 УК РФ), поскольку корреспондирующая норма международного права (п. 7 ст. 14 Международного пакта о гражданских и политических правах от 16 декабря 1966 г.) связывает исключение возможности повторного привлечения к уголовной ответственности не только с осуждением, но и с оправданием лица за ранее совершенное преступление.

Завершая освещение вопроса о принципах международного уголовного права, необходимо особо подчеркнуть, что они имеют важное нормативное значение. Обладая наивысшей степенью обобщенности, будучи фактически «надобщей частью» международного уголовного права, указанные принципы определяют общие границы (генеральную линию) поведения своих адресатов, применяются через все конкретизирующие их нормы, «задают тон» регулированию отношений в сфере международного уголовного права, составляют его концептуальную основу.

§ 3. Система международного уголовного права

Переходя к рассмотрению системы международного уголовного права, необходимо вначале провести предварительный анализ совокупности соответствующих категорий (система и система права), а также иных смежных понятий, позволяющих раскрыть содержание первого.

Понятие системы (от греч. systema — целое, составленное из частей; соединение) обычно определяется как совокупность взаимосвязанных элементов, образующих определенную целостность, единство. Традиционно система права определяется как распределение совокупности нормативных предписаний на отрасли и институты (субинституты) права в зависимости от предмета (характера и сложности регулируемых общественных отношений) и метода регулирования. В отличие от синонимичного понятия «структура права», т. е. системы права в статике, понятие «система права» — это его структура в динамике⁷⁵.

В свете изложенного система международного уголовного права представляет собой определенную совокупность взаимосвязанных элементов: институтов, субинститутов, образующих их норм (нормативных предписаний), идентифицирующих (наряду с предметом и методом регулирования), в конечном счете, его отраслевую самостоятельность.

Практически любая отрасль права, и международное уголовное право здесь не является исключением, делится на две части (подсистемы) — Общую и Особенную, которые состоят из ассоциаций (объединений) соответствующих институтов (субинститутов) и норм (нормативных предписаний).

Общая часть — это философская, методологическая часть, своего рода «конституция» международного уголовного права. Она содержит нормы (нормативные предписания), закрепляющие принципы, основные понятия и институты международного уголовного права.

Двумя самыми важными и наиболее значимыми — «генеральными» институтами Общей части международного уголовного права выступают институт преступления и институт наказания. Институт преступления включает нормы, раскрывающие понятие, признаки и виды преступлений по международному уголовному праву, а также нормы о неоконченном преступлении, соучастии в преступлении, обстоятельствах, исключающих преступность деяния⁷⁶. В настоящее время институт наказания в международном уголовном праве, с точки зрения характера и объема своего легального закрепления, представлен главным образом нормативными предписаниями о видах наказаний, назначении наказания, а также об освобождении от уголовной ответственности и от наказания⁷⁷.

Следует заметить, что лишь некоторые институты Общей части международного уголовного права получили детальную регламентацию (например, действие его во времени, пространстве и по кругу лиц, экстрадиция). Большинство других регламентируется довольно фрагментарно (в частности, институты неоконченного преступления, соучастия в преступлении и назначения наказания). Наконец, третьи лишь упоминаются, но не раскрываются (например, институт отдельных видов наказания и др.).

Особенная часть международного уголовного права — это та неотъемлемая его структурная составляющая, суть и функциональное назначение которой заключаются в том, что она устанавливает круг и признаки конкретных общественно опасных деяний, признаваемых преступлениями по международному уголовному праву. «Каркас» ее системы образуют два «генеральных» института: институт ответственности за международные преступления и институт ответственности за преступления международного характера⁷⁸.

Следует отметить, что в настоящее время Общая и Особенная части международного уголовного права имеют две формы своего внешнего выражения: некодифицированную и кодифицированную.

Первая из них возникла гораздо раньше второй, представлена сейчас множественностью нормативных источников, т. е. целой совокупностью международных договоров универсального, регионального либо субрегионального характера. Традиционно в роли «носителей» нормативных предписаний Общей части выступают международные договоры универсального характера, в частности Всеобщая декларация прав человека от 10 декабря 1948 г., Международный пакт ООН о гражданских и политических правах от 16 декабря 1966 г., либо конвенции по вопросам Особенной части, которые лишь попутно (косвенно) затрагивают положения Общей части международного уголовного права. Например, в Конвенции ООН о предупреждении преступления геноцида и наказании за него от 9 декабря 1948 г. идет речь о неоконченном преступлении, в Международной конвенции по борьбе с подделкой денежных знаков от 20 апреля 1929 г. — о соучастии в преступлении, в Конвенции ООН о борьбе против незаконного оборота наркотических средств и психотропных веществ от 20 декабря 1988 г. — об отдельных видах наказаний и принудительных мерах медицинского характера и т.д.

На сегодняшний день в качестве последней по счету кодифицированной формы выражения Общей и Особенной частей международного уголовного права выступает Римский Статут. Прототипом первой из них служат его ч. 3 «Общие принципы уголовного права», а также некоторые статьи ч. 2 «Юрисдикция, приемлемость и применимое право» (ст. 11 «Юрисдикция ratione temporis*», ст. 12 «Условия осуществления юрисдикции», ст. 20 «Ne bis in idem», ст. 21 «Применимое право»), ч. 7 «Меры наказания» (ст. 77 «Применимые меры наказания», ст. 78 «Определение меры наказания») и ч. 9 «Международное сотрудничество и судебная помощь» (ст. 102 «Употребление терминов»), ч. 10 «Исполнение» (ст. 110 «Рассмотрение Судом вопроса об уменьшении срока наказания по приговору»), которые, собственно, и составляют кодифицированную Общую часть международного уголовного права. Что касается его Особенной части, то в Римском Статуте она представлена сейчас ч. 2 «Юрисдикция, приемлемость и применимое право» (ст. 5 «Преступления, подпадающие под юрисдикцию Суда», ст. 6 «Геноцид», ст. 7 «Преступления против человечности», ст. 8 «Военные преступления», ст. 8-bis «Преступление агрессии»), а также ч. 6 «Судебное разбирательство» (ст. 70 «Преступления против отправления правосудия»).

В заключение важно подчеркнуть, что Общая и Особенная части международного уголовного права, будучи структурными элементами (подсистемами) одной системы, органически взаимосвязаны, взаимообусловлены и находятся в неразрывном единстве, что обусловлено совпадением их предмета и метода регулирования, а также полным созвучием их принципов и задач. Как справедливо отмечал Л. Л. Кругликов, «…без Общей части уголовное право бессмысленно, а без Особенной — беспредметно»⁷⁹. Поэтому применение любого нормативного предписания Особенной части требует обязательного обращения к Общей части, и наоборот, положения Общей части относятся ко всем без исключения нормативным предписаниям, содержащимся в Особенной части международного уголовного права, они реализуются через эти предписания и совместно с ними. Аналогичный «механизм» взаимодействия характерен и для российского уголовного права. Разница заключается лишь в том, что в рамках последнего Общая и Особенная части имеют только кодифицированную форму своего внешнего выражения и отличаются гораздо большей степенью полноты и последовательности с точки зрения их институционального построения.

§ 4. Соотношение международного и российского уголовного права

Завершая анализ содержания юридического статуса современного международного уголовного права, следует акцентировать особое внимание на освещении вопроса о его соотношении с внутригосударственным (российским) уголовным правом.

Нужно сразу отметить, что данный вопрос имеет богатую историографию. Достаточно сказать, что уже к концу XIX в. в доктрине международного права сформировалось два основных подхода к его решению: монистический и дуалистический. Первый представлен сейчас двумя модификациями, исходящими, соответственно, из примата внутригосударственного (национального) либо международного права. Суть второго (дуалистического) подхода заключается в параллельном существовании равнозначных систем международного и национального права, которые тесно соприкасаются, но никогда не пересекаются друг с другом.

Учитывая многоплановость данного вопроса, целесообразно рассмотреть его на макро- и микроуровнях, т. е. на уровнях философских категорий «целого» (т. е. права) и «части» (т. е. отдельных нормативных предписаний).

На макроуровне точкой отсчета и ключом к решению анализируемого вопроса служат положения, зафиксированные в ч. 4 ст. 15 Конституции РФ: «Общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры Российской Федерации являются составной частью ее правовой системы. Если международным договором Российской Федерации установлены иные правила, чем предусмотренные законом, то применяются правила международного договора». Аналогичное положение закреплено и в ст. 5 Федерального закона от 15 июля 1995 г. «О международных договорах Российской Федерации». Экстраполируя эти положения на уголовно-правовую систему РФ, можно однозначно заключить, что в ней получила отражение монистическая концепция соотношения международного и национального права с установлением примата первого из них. Иначе говоря, международное и внутригосударственное уголовное законодательство вместе образуют единую вертикальную (иерархическую) систему, построенную на началах субординации (соподчинения), в которой приоритет имеют нормы международных договоров. Такая система, хотя и отдаленно, но напоминает союзно-республиканское уголовное законодательство бывшего СССР. Сделанный вывод о том, что международное уголовное право представляет собой часть национального уголовного права, вовсе не означает отрицания относительной самостоятельности каждого из них. Дело в том, что с позиции теории систем то, что на одном уровне является целым, на ином (более высоком) уровне выступает в качестве элемента другого целого.

При этом нужно иметь в виду, что в российскую уголовно-правовую систему включаются далеко не все нормы международного уголовного права, а лишь те из них, которые действуют именно в отношении РФ. Таким образом, международное уголовное право в контексте Конституции РФ (ч. 4 ст. 15) в определенном своем объеме (в части общепризнанных принципов и норм, а также норм международных договоров РФ) рассматривается как неотъемлемый компонент российского уголовного права. В то же время, включая названные нормы международного права в отечественную правовую систему, Конституция РФ отводит им различное место (ч. 4 ст. 15): доминирующее — для всех норм международных договоров РФ и ординарное — для всех тех общепризнанных принципов и норм международного права, формой выражения которых является обычай.

Полученные таким образом ориентиры, будучи приложенными к содержанию каждой отдельной международно-правовой и корреспондирующей внутригосударственной норме уголовного права, позволяют раскрыть соотношение указанных норм на микроуровне, т. е. выявить качество (характер) связи данных норм и на этой основе классифицировать их на определенные однородные группы.

Представляется, что с точки зрения их диспозиций все международные уголовно-правовые нормы можно условно разделить на императивные (т. е. не допускающие выбора) и альтернативные (т. е. допускающие выбор одного из двух или нескольких возможных вариантов), а соответствующие им нормы отечественного уголовного права — на воспроизводящие и развивающие.

Воспроизводящие нормы — это фактически «чужие нормы» во внутринациональном уголовном праве, целиком повторяющие содержание тех (императивных) норм международного уголовного права, которые изначально не допускают какой-либо иной трактовки предусмотренных в них предписаний. Наглядной иллюстрацией может служить норма ч. 1 ст. 206 УК РФ, достаточно полно и точно (с небольшими различиями непринципиального либо терминологического свойства) передающая формулировку ст. 1 Конвенции ООН о борьбе с захватом заложников от 18 декабря 1979 г.

Развивающие нормы — это, по существу, «совместные» нормы международного и внутринационального уголовного права, ибо соавторами их «сюжета» выступают, с одной стороны, государства — участники соответствующей конвенции, а с другой — законодательные органы каждого из таких государств в отдельности. Обычно минимум содержания каждой из этих норм равен максимуму содержания корреспондирующей (альтернативной) нормы международного уголовного права, которая допускает, помимо предложенной в ней, и иную трактовку того или иного предписания. Формулируя развивающую норму, национальный законодатель вправе что-то добавить к альтернативной, что-то конкретизировать в ней, но он не вправе ничего изъять из содержания этой нормы. По общему правилу, такое правомочие делегируется ему путем специального указания на этот счет в тексте самой международно-правовой конвенции. Так, ч. 1 ст. 36 Единой конвенции ООН о наркотических средствах от 30 марта 1961 г. предусматривает примерный перечень из 18 уголовно-наказуемых деяний, связанных с незаконным оборотом наркотических средств: их культивирование, производство, изготовление, извлечение, приготовление, хранение, предложение, предложение с коммерческими целями, распределение, покупка, продажа, доставка на любых условиях, маклерство, отправка, переотправка транзитом, перевоз, ввоз и вывоз. При этом в ч. 4 данной статьи особо оговаривается, что установление конкретных составов преступлений, связанных с незаконным оборотом наркотических средств, — прерогатива внутреннего национального законодательства. Воспользовавшись этим правом, российский законодатель предусмотрел, в частности, уголовную ответственность за хищение либо вымогательство наркотических средств (ст. 229 УК), склонение к потреблению наркотических средств (ст. 230 УК), пропаганду наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов или прекурсоров, растений, содержащих наркотические средства или психотропные вещества либо их прекурсоры (ст. 230³ УК), организацию либо содержание притонов или систематическое предоставление помещений для потребления наркотических средств (ст. 232 УК), незаконную выдачу либо подделку рецептов или иных документов, дающих право на получение наркотических средств (ст. 233 УК)⁸⁰.

Таковы общие концептуальные подходы, касающиеся соотношения международного и внутригосударственного права. Рассмотрим теперь специфические аспекты данного подхода, обусловленные происхождением, объемом содержания, уровнем современного развития и алгоритмом применения каждого из них. Изучение истории показывает, что в этом «тандеме» изначально «пальма первенства», роль «активного центра» принадлежала внутригосударственному уголовному праву, которое как самостоятельная отрасль права сформировалось гораздо раньше международного уголовного права. Образно говоря, внутригосударственное уголовное право уже достигло своей «зрелости», тогда как международное — только еще приближается к своему «совершеннолетию». Отсюда очевидно, что в процессе взаимодействия международное уголовное право постоянно воспринимает и учитывает богатейший многовековой законотворческий опыт, накопленный в рамках национальных уголовно-правовых систем. Это проявляется, прежде всего, в использовании им апробированных временем основных понятий и институтов внутригосударственного уголовного права: преступления, покушения на преступление, соучастия в преступлении, наказания, назначения наказания и т.д. Кроме того, не остаются без внимания достижения внутригосударственного уголовного права в области конструирования конкретных составов общеуголовных преступлений, которые впоследствии получают международную «прописку» (например, фальшивомонетничество, взяточничество, незаконный оборот наркотических средств и т.д.). Наконец, еще одной точкой «соприкосновения» международного и внутригосударственного уголовного права служит алгоритм их правоприменения на практике. Дело в том, что нормы международного уголовного права, по общему правилу, применяются не самостоятельно, а опосредованно, т. е. через корреспондирующие им нормы внутригосударственного уголовного права⁸¹. Причем при этом субъектом правоприменения в подавляющем большинстве случаев выступает не международный, а внутригосударственный орган (в частности, суд).

Вместе с тем все вышеизложенное вовсе не исключает в рамках названного «дуэта» и «обратного влияния», но уже со стороны международного уголовного права⁸². Речь идет о том, что нормы права последнего в случае их ратификации со стороны того или иного государства выступают в качестве формального источника внутринационального уголовного права, во многом определяя характер и объем криминализации предусмотренных в нем общественно опасных деяний⁸³. Например, под воздействием международного уголовного права в УК РФ были установлены запреты на легализацию преступных доходов, организацию незаконной миграции*, геноцид*, экоцид*, наемничество и др. Наглядным «индикатором» в этой области служит и такой прием отечественной законодательной деятельности, как прямая отсылка в тексте статей Общей и Особенной частей УК на международные договоры РФ (см., например, ч. 2 ст. 1, ч. 2 и 4 ст. 11, ч. 2 и 3 ст. 12, ч. 2 ст. 13, ч. 2¹ ст. 59, ст. 271, ст. 355, ч. 1 и 2 ст. 356 УК РФ)⁸⁴.

Вместе с тем в последнее время все более явно проявляется тенденция, направленная на идентификацию российского (в том числе уголовного) законодательства, предполагающего соблюдение баланса внутренних и внешних интересов государства, их приоритет на национальном уровне.

Учитывая современное развитие геополитической обстановки, весьма знаковым и значимым как на ближайшую, так и на длительную перспективу выглядит процесс не столько глобализации, сколько антиглобализации международного уголовного права, сопряженный с регионализацией последнего⁸⁵. Иными словами, речь идет о формировании в общепланетарном масштабе региональных, многополярных подотраслей международного уголовного права: европейского, евроазиатского, латиноамериканского, африканского и т.д.

Это позволит при сохранении единства в главном (незыблемом соблюдении всеми Устава и других основополагающих документов ООН, а в перспективе, возможно, и БРИКС) учесть специфику, обусловленную культурно-цивилизационными, религиозными, историческими и правовыми традициями, характерными для целого ряда групп государств.

Глава 3. ИСТОЧНИКИ МЕЖДУНАРОДНОГО УГОЛОВНОГО ПРАВА

§ 1. Понятие и виды источников международного уголовного права

До ХХ в. специальных исследований, посвященных источникам международного уголовного права, в юридической литературе не проводилось. Правда, в конце XIX в. данный вопрос затрагивался в трудах Ф. Ф. Мартенса⁸⁶, Н. М. Коркунова⁸⁷, Ф. Листа⁸⁸, но главным образом через призму источников международного права в целом. Лишь только после Второй мировой войны источники международного уголовного права нашли свое развернутое отражение в работе Дж. Шварценберга⁸⁹.

Изучение названных и многочисленных последующих публикаций показывает, что в настоящее время само по себе понятие «источник права» остается многогранным. Принято выделять материальные и формальные источники права. Под материальными источниками понимаются причины (истоки), порождающие появление правовых норм и обусловливающие их основное содержание (реалии социально-экономического бытия, интересы государственной власти, правосознание и т. д.). Формальные источники — это внешние формы выражения, способы объективизации правовых норм (нормативный правовой акт, правовой обычай, судебный прецедент и т. д.).

С учетом тематической направленности настоящего учебника источники международного уголовного права целесообразно проанализировать во втором из указанных значений. В специальной литературе традиционно выделяют три источника международного уголовного права: 1) международные договоры; 2) международные обычаи; 3) решения международных организаций (включая прецеденты международных судов)⁹⁰. Некоторые авторы в качестве таковых называют также общие принципы права и национальные законы (Л. В. Иногамова-Хегай), международное гуманитарное право и Модельный уголовный кодекс для государств — участников СНГ (А. И. Бойко). В зарубежной литературе различают «первичные источники» (договоры и обычное право), «вторичные источники» (правила, вытекающие из норм обычного права и условий договоров), общие принципы международного уголовного права, «вспомогательные источники» (например, общие принципы права, признанные сообществом государств)⁹¹.

Неоднозначно решается данный вопрос и на официальном (легальном) уровне. В соответствии со ст. 38 Статута МС ООН от 26 июня 1945 г. таким статусом обладают:

• международные конвенции, как общие, так и специальные, устанавливающие правила, определенно признанные спорящими государствами;

• международный обычай как доказательство всеобщей практики, признанной в качестве правовой нормы;

• общие принципы права, признанные цивилизованными нациями;

• судебные решения и доктрины наиболее квалифицированных специалистов по публичному праву различных наций в качестве вспомогательного средства для определения правовых норм.

Несколько иначе выглядит круг рассматриваемых источников в ст. 21 Римского Статута:

• положения Статута (в частности, Элементы преступлений и свои Правила процедуры и доказывания);

• применимые международные договоры, принципы и нормы международного права, включая общепризнанные принципы международного права вооруженных конфликтов;

• принципы и нормы права в соответствии с тем, как они были истолкованы в предыдущих решениях Суда;

• в исключительных случаях — национальные принципы и нормы права тех стран, которые при обычных обстоятельствах осуществляли бы юрисдикцию в отношении данного преступления при условии отсутствия противоречия этих принципов и норм международному праву.

Из компаративистского анализа ст. 38 Статута МС ООН и ст. 21 Римского Статута становится очевидным, что в последней из упомянутых статей не нашла отражения в качестве источника доктрина международного уголовного права. Другое различие заключается в терминологии: в ст. 21 Римского Статута вместо термина «обычай» употребляется словосочетание «общепризнанные принципы и нормы международного права». Далее, согласно п. «c» ст. 21 Римского Статута, на первый взгляд, «эксклюзивным» источником международного уголовного права являются «национальные принципы и нормы права». В то же время некоторые из таких принципов пересекаются или совпадают с общими принципами права, признанными цивилизованными нациями (п. «с» ст. 38 Статута МС ООН). Таким образом, как бы то ни было, вырисовывается дуалистическая картина источников. Однако явных противоречий между ст. 21 Римского Статута и ст. 38 Статута МС ООН нет, тем не менее предусмотренные в них перечни источников международного уголовного права не тождественны. Поэтому для разрешения возможных коллизий здесь необходимо ориентироваться на последний из названных Статутов, поскольку именно он был ратифицирован нашим государством.

Подводя итоги, можно констатировать следующее. В настоящее время источники международного уголовного права образуют в своей совокупности многоэлементную систему: 1) основные: а) международный договор и решения международных организаций; б) международный обычай и общие принципы права, признанные цивилизованными нациями; и 2) вспомогательные (субсидиарные): а) судебные решения (прецеденты); б) доктрины наиболее квалифицированных юристов.

В основе указанной системы лежат следующие принципы: предметный, иерархический, логический и функциональный.

Предметный принцип означает, что систему анализируемых источников образуют только те из них, в которых содержатся нормы международного уголовного права, регламентирующие общественные отношения, образующие его предмет.

Иерархический принцип предполагает расположение источников в системе с учетом их юридической силы (от источника с большей к источнику с меньшей юридической силой).

Логический принцип предусматривает, что источники международного уголовного права расположены по степени абстрактности содержащихся в них предписаний — от общих к частным.

Функциональный принцип означает, что каждый источник в системе с учетом специфики своего содержания выполняет определенную функцию, обусловленную закрепленными в нем задачами.

Указанная система в определенной мере коррелирует с системой источников российского уголовного права, включающей три основных элемента: Конституцию РФ; международно-правовые стандарты (международные договоры и общепризнанные принципы и нормы международного права); уголовный закон и законы иной отраслевой или многоотраслевой принадлежности⁹².

Нетрудно заметить, что к числу полностью или частично совпадающих элементов можно отнести «международный договор» и «уголовный закон и законы иной отраслевой или многоотраслевой принадлежности»; «международный обычай» и «общепризнанные принципы и нормы международного права». Что касается решений международных организаций и прецедентов международных судов, а также доктрины наиболее квалифицированных специалистов, то в РФ они имеют иную юридическую природу, корреспондирующую актам рекомендательного характера либо актам судебного или научного толкования уголовного закона.

§ 2. Международный договор и решения международных организаций как источники международного уголовного права

Иллюстрацией одного из первых известных мировой практике международных договоров может служить Кадештское соглашение между египетским фараоном Рамсесом II и царем хеттов Хаттушилем III, заключенное еще в 1259 году до н. э.⁹³

В настоящее время международные договоры представляют собой соглашения, заключенные между государствами в письменной форме и регулируемые международным правом, независимо от того, содержатся ли такие соглашения в одном документе, в двух или нескольких связанных между собой документах, а также независимо от их конкретного наименования: конвенции, соглашения, пакты, уставы, декларации (п. «а» ст. 2 Венской конвенции ООН о праве международных договоров от 23 мая 1969 г. — далее Венской конвенции ООН от 23 мая 1969 г.), меморандумы*, конкордаты*.

К способам выражения согласия на обязательность договора относятся подписание, обмен документами, образующими договор, ратификация*, принятие, утверждение, присоединение к нему или любой другой способ, о котором условились стороны (ст. 11 Венской конвенции ООН от 23 мая 1969 г.). В большинстве случаев международные договоры приобретают юридическую силу для конкретного государства только после их ратификации (п. «а» ст. 2 названной Конвенции ООН). Обычно это происходит путем утверждения международного договора высшими органами государственной власти. При этом необходимо обратить внимание на требование Венской конвенции ООН от 23 мая 1969 г. (ст. 18) не лишать договор его объекта и цели до вступления последнего в силу. Таким образом, с момента подписания договора, но до его ратификации государство обязано воздерживаться от действий, которые лишили бы договор его объекта и цели. В качестве примера можно вспомнить ситуацию неисполнения смертной казни в РФ на протяжении ее членства в Совете Европы ввиду подписания Дополнительного протокола № 6 к Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод от 4 ноября 1950 г.⁹⁴ Хотя упомянутый протокол так и не был ратифицирован, а значит, не имел юридической силы, исполнение приговоров о смертной казни шло бы вразрез с его объектом и целью.

Статья 26 Венской конвенции ООН от 23 мая 1969 г. закрепляет принцип добросовестного выполнения международных договоров его участниками, иначе известный как pacta sunt servanda*. Причем противоречие международного договора внутригосударственному праву не может служить оправданием его неисполнения (ст. 27).

В доктрине международного права выделяется несколько оснований классификации международных договоров. В зависимости от количества участников выделяют двусторонние (например, Договор между РФ и Республикой Индией о выдаче от 21 декабря 1998 г.) и многосторонние договоры (например, Конвенция СНГ о правовой помощи и правовых отношениях по гражданским, семейным и уголовным делам от 7 октября 2002 г.). Территориальный критерий лежит в основе деления договоров на универсальные (например, Конвенция ООН против транснациональной организованной преступности от 15 ноября 2000 г.), региональные (например, Конвенция ШОС о борьбе с терроризмом, сепаратизмом и экстремизмом от 15 июня 2001 г., Конвенция СЕ о предупреждении терроризма от 16 мая 2005 г.) и субрегиональные (например, Кишиневская Конвенция СНГ о правовой помощи и правовых отношениях по гражданским, семейным и уголовным делам от 7 октября 2002 г.). В зависимости от возможности присоединения бывают открытые (Конвенция ООН против коррупции от 31 октября 2003 г.), закрытые (Соглашение между правительствами государств — участников Черноморского экономического сотрудничества о сотрудничестве в борьбе с преступностью, особенно в ее организованных формах от 2 октября 1998 г., Договор о безъядерной зоне в южной части Тихого океана от 6 августа 1985 г.), полуоткрытые, т. е. требующие согласия государств-участников (Конвенция СЕ о выдаче от 13 декабря 1957 г.), а в зависимости от срока действия — срочные (Конвенция ООН о физической защите ядерного материала от 3 марта 1980 г.) и бессрочные международные договоры (Конвенция ООН о предупреждении преступления геноцида и наказании за него от 9 декабря 1948 г.). Федеральный закон от 16 июля 1995 г. № 101 «О международных договорах Российской Федерации» с учетом юридической силы в ст. 3 различает межгосударственные, межправительственные и межведомственные международные договоры. Исходя из характера воздействия, существуют обязательные (Конвенция ООН против коррупции от 31 октября 2003 г.) и носящие рекомендательный характер договоры (Модельный УК от 17 февраля 1996 г.).

Среди международных договоров, являющихся источниками международного уголовного права, следует особо выделить Уставы и Статуты Международных или гибридных трибуналов (судов) (например, Устав Нюрнбергского трибунала от 8 августа 1945 г.); международные договоры, криминализирующие определенные общественно опасные деяния, как то: Конвенция ООН о предотвращении преступления геноцида и наказании за него от 9 декабря 1948 г.; договоры, содержащие нормы международного гуманитарного права (Гаагские конвенции о законах и обычаях войны 1899 г. и 1907 г. и Женевские конвенции ООН о защите жертв войны от 12 августа 1949 г. и дополнительные Протоколы к ним от 8 июня 1977 г.); договоры о защите прав человека (Международный пакт ООН о гражданских и политических правах от 16 декабря 1966 г., Международный пакт ООН об экономических, социальных и культурных правах от 16 декабря 1966 г.) и другие договоры (Венская конвенция ООН о дипломатических сношениях от 18 апреля 1961 г., Конвенция ООН по морскому праву от 10 декабря 1982 г.). Интересно заметить, что некоторые международные договоры ориентированы на государства и создают обязательства для них (casus foederis*), однако их неисполнение является не только неправомерным актом государства, но и может рассматриваться как преступление индивида. Так, Гаагские конвенции устанавливают правила поведения во время вооруженного конфликта для государств. При этом несоблюдение этих договоров квалифицируется как военное преступление со стороны конкретного физического лица.

К международным договорам как к источникам международного уголовного права тесно примыкают решения международных организаций, которые также характеризуются письменной формой закрепления содержащихся в них норм. Сюда относятся такие решения (резолюции) международной (межгосударственной) организации, которые имеют не рекомендательное значение, а общеобязательную силу для государств — участников данной организации. Их необходимо отличать от актов мягкого права — юридически необязательных, но играющих важную политическую роль норм, неисполнение которых влечет лишь моральную ответственность (таковыми по своей природе являются резолюции ГА ООН, например, Всеобщая Декларация прав человека, принятая 10 декабря 1948 г.).

Среди обязательных решений в первую очередь стоит выделить резолюции СБ ООН, которые в соответствии со ст. 25 Устава данной организации рассматриваются как обязательные правила поведения, подлежащие соблюдению всеми государствами (например, резолюцией S/RES/2117 (2013) от 26 сентября 2013 г. государства обязываются прекратить поставку оружия, включая стрелковое оружие и легкие вооружения, террористам). В свое время СБ ООН санкционировал создание ad hoc* трибуналов по бывшей Югославии и Руанде (резолюции № 827 от 25 мая 1993 г. и № 955 от 8 ноября 1994 г.). Каждый гибридный или ad hoc трибунал действует на основании Статута (устава), который устанавливает свои правила. Такие уставные документы, будучи по своей природе актами международных организаций, являются источниками международного уголовного права.

Что касается резолюций ГА ООН или других органов ООН, то они, будучи изначально рекомендательными (согласно ст. 11 Устава ООН), могут тем не менее рассматриваться как обязательные, если они принимаются единогласно, основываются на Уставе организации и являются толкованием уставных положений. В любом случае решения международных органов оказывают влияние на развитие международного уголовного права, и это влияние осуществляется путем выработки на основе таких решений проектов международных договоров и решений международных судов.

Подводя итог, можно заключить: на современном этапе международные договоры выступают как на национальном, так и наднациональном уровнях в качестве наиболее распространенных⁹⁵ и перспективных источников международного уголовного права. Главное преимущество таких договоров заключается в письменной форме закрепления содержащихся в них норм, что существенно облегчает нахождение, толкование и применение последних на практике⁹⁶.

§ 3. Международный обычай и общие принципы права, признанные цивилизованными нациями, как источники международного уголовного права

Обращение к истории свидетельствует, что в эпоху рабовладения и феодализма обычай был основным источником международного уголовного права, который в последующем по мере распространения практики заключения международных договоров постепенно трансформировался в последние, утрачивая свое доминирующее значение. На доктринальном уровне одним из первых понятие обычая еще в 1898 г. сформулировал немецкий специалист в области уголовного права профессор Франс фон Лист. В своей монографии он определил обычай как практику, сопровождаемую правосознанием⁹⁷.

В настоящее время, как уже упоминалось ранее, актуальная легальная дефиниция указанного источника содержится в ст. 38 Статута МС ООН от 26 июня 1945 г.:

Международный обычай — «это доказательство всеобщей практики, признанной в качестве правовой нормы».

Хрестоматийным примером здесь может служить неписаное правило «aut dedere aut judicare*» при решении вопроса об экстрадиции лиц, совершивших преступление, в государство, гражданами которого они являются, когда на этот случай отсутствует специальный международный договор.

Кроме того, в этой связи можно назвать Статуты многих международных трибуналов, которые делают прямую отсылку на данный источник, когда речь идет о нарушениях законов и обычаев войны. Уставы Нюрнбергского и Токийского трибуналов, а также МТР не содержали детального описания международных преступлений, в связи с чем судьям приходилось выводить положения об ответственности за них из норм обычного права. Причем последнее использовалось как для определения состава преступного деяния в целом, так и отдельных элементов последнего.

Будучи исторически сложившейся традицией, международный обычай состоит из двух элементов: практики государств и признания ее в качестве правовой нормы, иначе именуемой opinio juris.

Как было отмечено Специальным судом по Сьерра-Леоне в деле «Прокурор против Нормана» от 31 мая 2004 г., «выраженная убежденность в обязательности в отсутствие исполнительного обыкновения есть не более чем риторика. И наоборот, практика государств в отсутствие opinio juris* представляет собой лишь привычку»⁹⁸.

При этом важна (или лучше «необходима») вера государств в то, что они действуют именно во исполнение нормы права, требующей от них такого поведения. Они должны «чувствовать», что их поступки вытекают из правовых обязательств⁹⁹.

Международные и гибридные трибуналы в процессе своей деятельности неоднократно обращались к международному обычаю, каждый раз устанавливая наличие либо отсутствие указанных двух элементов. Примером могут служить дела МТБЮ (Прокурор против Хаджихасановича, Прокурор против Делалича)¹⁰⁰ и МТР (Прокурор против Рвамакуба, Прокурор против Акаесу)¹⁰¹.

Практика государств по применению доказываемой нормы должна быть общей, единообразной, постоянной и правомерной. Вопрос относительно минимального необходимого количества государств, следующих определенной модели поведения, чтобы сформировать международный обычай, является открытым. Но очевидно, что практики одного государства недостаточно для констатации существования международного обычая. Последний всегда олицетворяет позицию большинства государств и является обязательным для тех из них, которые не выражают протеста, т. е. молчаливо с ним соглашаются.

Именно opinio juris отличает международный обычай от обыкновения — ситуации, когда государства совершают определенные действия особенно в части церемониала или протокола в силу устоявшейся традиции, привычки или удобства, но не по причине правового долга.

Камера предварительного производства Чрезвычайных палат в судах Камбоджи при анализе вопроса о признании соучастия в форме совместных преступных действий третьего типа постановила: «Огромный объем практики государств обычно не влечет за собой презумпцию, что opinio juris существует; соответствующие деяния не только должны отражать установившуюся практику, но они также должны быть такими или осуществляться таким образом, чтобы это свидетельствовало об убежденности в том, что эта практика стала обязательной в результате существования требующей этого нормы права»¹⁰².

Opinio juris может содержаться в высказываниях глав государства, дипломатической корреспонденции, комментариях правительства к тексту проекта международного договора, решениях международных трибуналов, резолюциях Генеральной Ассамблеи ООН и т.д.

Например, в консультативном заключении «О законности применения ядерного оружия» МС ООН постановил, что, несмотря на содержащееся в многочисленных резолюциях ГА ООН явное беспокойство государств касательно применения такого типа оружия, нельзя утверждать о наличии opinio juris по причине весомого количества государств, проголосовавших против принятия таких резолюций или вовсе воздержавшихся от голосования¹⁰³.

В свою очередь, Специальный Трибунал по Ливану после анализа ряда договоров, резолюций ООН, законодательной и судебной практики некоторых государств пришел к выводу о формировании общего opinio juris в международном сообществе, сопровождаемого практикой, свидетельствующей о том, что обычная норма международного права в отношении преступления терроризма, по крайней мере в мирное время, действительно появилась.

Договоры и международные обычаи зачастую переплетаются. Договоры могут отражать уже существующие нормы международного обычая, например положение Венской конвенции ООН о дипломатических сношениях от 18 апреля 1961 г. относительно иммунитета дипломатического агента от уголовного преследования; порождать новые нормы международного обычного права.

МТР в деле «Прокурор против Рутаганда» отметил, что Конвенция о предупреждении преступления геноцида и наказании за него, бесспорно, является частью международного обычного права¹⁰⁴.

В контексте изложенного следует помнить, что, несмотря на тесную связь между двумя вышеуказанными источниками, международное обычное право «существует само по себе», даже если в том или ином международном договоре присутствует идентичная норма¹⁰⁵. Международный обычай может также заполнять потенциальные лакуны* в международных договорах и помогать в их толковании.

Специальный суд по Ливану в этой связи заявил следующее: «для установления безо всякой тени сомнения того, сложилась ли обычная норма международного права, необходимо, в частности, посмотреть на поведение государств, формирующееся посредством достижения согласия по международным договорам, значение которых выходит за рамки их конвенционной сферы применения»¹⁰⁶.

К аналогичному выводу пришел Специальный суд по Сьерра-Леоне в деле «Обвинитель против Нормана», констатировав следующее: значительное число государств, ставших участниками Женевских конвенций или ратифицировавших Дополнительный протокол II и Конвенцию о правах ребенка, свидетельствует о том, что положения этих документов пользуются широким признанием как нормы международного обычного права¹⁰⁷.

Потому некорректным является суждение о том, что для признания международного обычая источником международного уголовного права необходимо его нормативное закрепление в международном договоре¹⁰⁸. С другой стороны, прекращение международного договора не прекращает автоматически действия обычая.

Переходя к рассмотрению такого источника международного уголовного права, как общие принципы права, признанные цивилизованными нациями, необходимо прежде всего обратить внимание на следующее. Изучение истории показывает, что первоначально понятие общих принципов права получило распространение в арбитражной практике XIX в., а затем было закреплено в 1920 г. в Уставе Постоянной Палаты международного правосудия, правопреемником которой в 1945 г. стал МС ООН.

В настоящее время под ними принято понимать такие принципы, которые присущи всем основным внутригосударственным правовым системам. Как справедливо отмечает судья МС ООН К. Триндаде, они являются проявлением «всеобщего юридического сознания»¹⁰⁹. В комментарии к Проекту Кодекса преступлений против мира и безопасности человечества общие принципы трактуются как такие, которые «прочно вошли в практику и широко признаются в качестве приемлемых в отношении преступлений, схожих по степени тяжести по внутригосударственному или международному праву»¹¹⁰. В любом случае применение общих принципов права будет приемлемым лишь при условии, если это согласуется с нормами международного права.

В свете изложенного важно отметить, что в Конституции РФ (ч. 1 ст. 15) используются синонимичные понятия «общепризнанные принципы и нормы международного права». Их расшифровка дается в Постановлении № 5 Пленума Верховного Суда РФ от 10 октября 2003 г. «О применении судами общей юрисдикции общепризнанных принципов и норм международного права и международных договоров Российской Федерации». Их расшифровка дается в п. 1 данного постановления:

под общепризнанными принципами международного права следует понимать «основополагающие императивные нормы международного права, принимаемые и признаваемые международным сообществом государств в целом, отклонение от которых не допустимо», а под общепризнанной нормой международного права — «правило поведения, принимаемое и признаваемое международным сообществом государств в качестве юридически обязательного»¹¹¹.

В специальной литературе к общепризнанным, в частности, относятся принципы всеобщего уважения прав человека и принцип добросовестного выполнения международных обязательств. Содержание указанных принципов и норм международного уголовного права может раскрываться непосредственно в документах ООН и ее специализированных учреждений¹¹².

Очевидно, что при такой интерпретации общие принципы права, признанные цивилизованными нациями, полностью коррелируют с положениями, закрепленными в п. «с» ч. 1 ст. 21 Римского Статута: «Суд применяет общие принципы права, взятые им из национальных законов правовых систем мира, включая, соответственно, национальные законы государств, которые при обычных обстоятельствах осуществляли бы юрисдикцию в отношении данного преступления, при условии, что эти принципы не являются несовместимыми с настоящим Статутом и с международным правом и международно признанными нормами и стандартами».

Завершая рассмотрение вопроса об общих принципах права, признанных цивилизованными странами, как источниках международного уголовного права, уместно упомянуть об их отличии от обычая. Суть такого отграничения заключается в следующем: обычай имеет связь с фактами, а общие принципы права таковой не имеют¹¹³. Отсюда можно сделать вывод, что применение общих принципов права, признанных цивилизованными нациями, допустимо только тогда, когда в международном уголовном праве имеет место пробел, который не может быть восполнен за счет других, находящихся в его распоряжении источников. При этом должна быть установлена и обеспечена полная совместимость норм международного и внутригосударственного уголовного права¹¹⁴.

§ 4. Вспомогательные источники международного уголовного права

Как уже упоминалось ранее, согласно ст. 38 Статута МС ООН к числу вспомогательных (субсидиарных)¹¹⁵ источников международного уголовного права относятся судебные прецеденты и доктрина наиболее квалифицированных специалистов по публичному праву различных наций¹¹⁶. Судебные решения (прецеденты) оказывают большое влияние на формирование как общих принципов, так и конкретных норм международного уголовного права. Они представляют собой состоявшиеся ранее постановления МС ООН, служащие образцом при решении в последующем аналогичных вопросов. В частности, положения Приговора Нюрнбергского трибунала от 1 октября 1946 г. наряду с Уставом этого трибунала от 8 августа 1945 г. стали правовой основой для определения преступлений против мира и безопасности человечества, ответственности физического лица и организаций, неотвратимости уголовной ответственности независимо от должностного положения виновного и т.д. На базе этих положений в последующие годы были сформулированы международно-правовые нормы о геноциде*, неприменимости давности за военные преступления и преступления против человечества и др.¹¹⁷ В этой связи уместно заметить, что МУС, допускающий использование собственной практики в качестве источника, в первые годы своей работы активно цитировал решения других судов: МТБЮ, МТР и Специального суда по Сьерра-Леоне.

В деле З. Алексовского МТБЮ осуществил анализ прецедентной природы своих решений. Несмотря на позицию А. Кассазе, считавшего, что ссылаться на собственные решения «тавтологично», трибунал пришел к следующему выводу: официально решения не носят прецедентный характер, однако «для единообразия практики следует при аналогичных фактах применять нормы права как они ранее им истолкованы, в противном случае возникнет ситуация, в которой будет 3 разных решения трех разных панелей судей и четвертое решение апелляционной палаты, как будто СБ ООН учредил не один Трибунал, а четыре»¹¹⁸.

Вопреки официальной позиции МС ООН доктрина далеко не всегда выделяется в качестве источника международного уголовного права. Обычно ученые-юристы (в частности, А. Г. Кибальник) отказывают ей в таком статусе либо (что гораздо чаще) ограничиваются на этот счет молчанием. Однако есть и такие специалисты (и с ними стоит солидаризироваться), которые полагают, что доктрина ранее (например, труды отечественного дореволюционного основоположника современного гуманитарного права Ф. Ф. Мартенса) и в настоящее время влияет на развитие международного права¹¹⁹. Известны примеры, когда доктрина проходила красной нитью через содержание всего судебного акта. Так, в специальной литературе обращалось внимание, что научные взгляды судей МТБЮ Т. Меррона и А. Кассезе были восприняты их коллегами при рассмотрении конкретных дел. В частности, МТБЮ при принятии некоторых решений использовал весьма нестандартную методологию при оценке формирования международного обычая, уходя от традиционного двухэлементного подхода к его пониманию как практики государств и opinio juris, что стало поводом для дискуссий¹²⁰.

Как показывают результаты исследований, доктрина, будучи источником международного уголовного права, неоднородна и охватывает собой как минимум три ее типа:

• труды ученых-юристов, иными словами «чисто академическая»;

• результаты работы организаций, созданных государствами, типа Комиссии международного права;

• заключения экспертных групп типа Института международного права¹²¹.

Иногда исключительно теоретическая, философская идея автора может материализоваться в международный договор. В качестве примера следует вспомнить польского ученого-юриста Р. Лемкина, чьему перу принадлежит авторство понятия «геноцид» и который внес большой вклад в разработку Конвенции о предупреждении преступления геноцида и наказании за него. Однако важно подчеркнуть при этом, что одна из главных проблем применения «чисто академической» доктрины в качестве вспомогательного источника международного уголовного права заключается в отсутствии иерархии и субъективном представлении об авторитетности мнения того или иного ученого. Об этом, в частности, писала ad hoc судья К. Ван ден Вингаэрт в деле «Об ордере на арест», разделяя научные труды по теме на «глубокие» и «разные»¹²². Традиционно принято ссылаться на труды ученых-юристов, которые исполняли обязанности судей в международных судах или трибуналах (как, например, А. Кассезе или Я. Броунли), дипломатов (Ш. Розенн) или отцов-основателей международного уголовного права, таких как Г. Гроций и Ш. Бассиуни.

Не исключен и плюрализм подходов в понимании содержания нормы права представителями различных научных школ. С применением заключений экспертных комиссий или докладов, отчетов международных организаций тоже возникают споры. Обычно сомнению такие источники подвергают государства, чей делегат не присутствовал в процессе обсуждения вопроса в комиссии или организации. Тем не менее практике известны случаи, когда комментарии Международного Комитета Красного Креста были учтены МТБЮ в качестве решающего фактора в толковании применимых им норм¹²³.

В то же время, как уже ранее говорилось, результаты работы международных организаций и экспертных комиссий могут рассматриваться как составляющая часть opinion juris для иллюстрации формирования международного обычая. Возможен и сценарий, когда на основе таких материалов разрабатываются проекты международных договоров.

В качестве примера подобного рода исследований можно привести проекты Кодексов преступлений против мира и безопасности человечества 1954 г. и 1996 г. В состав Комиссии Международного права, которая занималась разработкой данного проекта, входили достаточно известные и авторитетные ученые-юристы. Одним из них был румынский специалист по международному праву В. Пелла, кому принадлежит идея индивидуальной ответственности за международные преступления. От СССР в комиссии работали В. М. Корецкий, Ф. И. Кожевников, Г. И. Тункин, Н. А. Ушаков, С. Б. Крылов, Ю. Г. Барсегов, делегатами от РФ являлись также И. А. Лукашук, В. В. Верещетин, Р. А. Колодкин, В. И. Кузнецов.

Помимо проектов кодексов Комиссия Международного права трудилась над вопросами международной уголовной юрисдикции и природой обязательства aut dedere aut judicare, а также понятием «преступления против человечности». На данный момент в повестке дня данной Комиссии стоит подготовка отчета о борьбе с пиратством и грабежом на море.

Среди зарубежных ученых, сыгравших важную роль в становлении и развитии международного уголовного права и работавших в различных органах ООН, нельзя не упомянуть А. Кассезе, бывшего председателя МТБЮ и Специального суда по Сьерра-Леоне; Ш. Бассиуни, председателя комитета по разработке Римского статута МУС; У. Шаббаса, представлявшего интересы Мьянмы в деле о геноциде в МС ООН; Л. Садат, возглавившую группу по работе над Конвенцией о преступлениях против человечности.

В завершение следует еще раз подчеркнуть, что максимально «удобным» в настоящее время для правоприменителя формальным источником является международный договор. Однако обычай и общие принципы права, признанные цивилизованными народами, все еще остаются актуальными. Вспомогательные источники, при всей их неоднозначности, используются в большей мере для толкования и иллюстрации основных источников международного уголовного права. При этом процесс трансформации норм последнего из одного вида источника в другой является непрерывным, отдельные положения «эволюционируют», переходя из актов мягкого права и доктрины в международный обычай, оформляются со временем в международный договор и реализуются на уровне судебных решений (иногда, хоть и неофициально, имеющих преюдициальное значение).

Глава 4. ДЕЙСТВИЕ МЕЖДУНАРОДНОГО УГОЛОВНОГО ПРАВА ВО ВРЕМЕНИ, ПРОСТРАНСТВЕ И ПО КРУГУ ЛИЦ

§ 1. Темпоральная (временная) юрисдикция международного уголовного права

Ретроспективный анализ свидетельствует, что нормы международного уголовного права, регламентирующие его действие во времени, пространстве и по кругу лиц, имеют относительно непродолжительную историю. Исключением являются нормы о предоставлении дипломатического иммунитета, которые начали оформляться уже в Средневековье, когда необходимость сохранения прочных взаимоотношений между различными государствами стала осознаваться цивилизованными народами. При этом на различных этапах развития международного сообщества обычай неприкосновенности послов и иных дипломатических агентов неоднократно нарушался (например, традиционной практикой османских султанов было заключение послов воевавших с Турцией держав в Семибашенный замок Едикуле). В остальном международные договоры, затрагивающие вопросы юрисдикции, стали приниматься во второй половине ХХ в. и до сих пор сохраняют свое действие. В их числе в первую очередь следует назвать Конвенцию ООН о континентальном шельфе от 29 апреля 1958 г., Конвенцию ООН о территориальном море и прилежащей зоне от 30 октября 1958 г., Венскую конвенцию ООН о праве международных договоров от 23 мая 1969 г., Конвенцию ООН по морскому праву от 10 декабря 1982 г.¹²⁴

Предваряя рассмотрение вопросов, связанных с пространственно-временной и субъектной юрисдикцией, т. е. действием международного уголовного права во времени, пространстве и по кругу лиц, необходимо обратиться к понятию юрисдикции и ее видам. В специальной литературе под юрисдикцией предлагается понимать власть государства издавать нормы уголовного права и обеспечивать их применение¹²⁵ или, более пространно, как установленные законом или иным нормативным правовым актом полномочия государственных органов и должностных лиц решать какие-либо правовые вопросы, например устанавливать нормы права, применять их, в том числе давать правовую оценку фактам, разрешать юридические споры, реализовывать меры юридической ответственности и т.п.¹²⁶

При этом выделяются различные виды юрисдикции, например, предписывающая, когда государство устанавливает обязательные правила поведения, но ограничено в использовании средств обеспечения их соблюдения, и юрисдикция принуждающая, понимаемая как власть государства обязывать к соблюдению правовых норм.

По общему правилу, государство в пределах своей территории полномочно осуществлять полную юрисдикцию, а в пределах специальной экономической зоны моря и континентального шельфа, а также в отношении своих граждан за рубежом — ограниченную.

В зависимости от территории распространения юрисдикция может быть территориальной (в ее основе лежит территориальный принцип), когда она осуществляется в пределах территории государства, и экстратерриториальной, когда она осуществляется за пределами суверенной государственной территории (в ее основе лежат персональный принцип, принцип защиты [безопасности], универсальный и принцип специальной миссии)¹²⁷.

Наконец, юрисдикцию принято подразделять на временную (темпоральную), пространственную и субъектную (по кругу лиц).

Рассмотрим подробнее первый из названных видов юрисдикции.

Согласно ст. 28 Венской конвенции ООН от 23 мая 1969 г. положения договора становятся обязательными для его участника лишь после даты вступления договора в силу, если иное намерение не явствует из договора или не установлено иным образом (путем референдума). Таким образом, в названной конвенции закреплено общее правило, в силу которого временные (темпоральные) границы действия любого нормативного положения определяются с момента вступления его в силу и вплоть до утраты им таковой.

Учитывая специфику международного уголовного права, «отправной точкой», от которой необходимо отсчитывать применение конкретной нормы, следует признавать время совершения лицом преступления. Так, согласно ч. 2 ст. 11 Всеобщей декларации прав человека от 10 декабря 1948 г.: «Никто не может быть осужден за преступление на основании совершения какого-либо деяния или за бездействие, которые во время их совершения не составляли преступления по национальным законам или по международному праву». В соответствии с ч. 1 ст. 15 Международного пакта ООН о гражданских и политических правах от 16 декабря 1966 г.: «Никто не может быть признан виновным в совершении какого-либо уголовного преступления вследствие какого-либо действия или упущения, которое, согласно действовавшему в момент его совершения внутригосударственному законодательству или международному праву, не являлось уголовным преступлением». Однако это правило имеет исключение, предусмотренное в ч. 2 ст. 7, — указанное положение «не препятствует осуждению и наказанию любого лица за совершение какого-либо деяния или за бездействие, которое в момент его совершения являлось уголовным преступлением «согласно общим принципам права, признанным международным сообществом».

В свете изложенного уместно также обратить внимание на следующее: согласно ст. 11 Римского Статута суд обладает юрисдикцией только в отношении преступлений, совершенных после вступления в силу Статута. Однако если какое-либо государство становится участником Статута после его вступления в силу, Суд может осуществлять свою юрисдикцию лишь в отношении преступлений, совершенных после вступления в силу Статута для этого государства, если только это государство не сделает соответствующего заявления согласно п. 3 ст. 12, таким образом расширив юрисдикцию Статута за счет применения его ультраактивного действия. В то же время ст. 24 Статута прямо указывает на отсутствие обратной силы и непривлечение лица к уголовной ответственности за деяние, совершенное им до вступления Статута в силу.

Порядок вступления в силу положений договора следует рассматривать в двух аспектах: во-первых, применительно к договору в целом и, во-вторых, применительно к конкретному государству.

В ч. 1 ст. 24 Венской конвенции ООН от 23 мая 1969 г. предусмотрено общее правило, что договор вступает в силу в порядке и в дату, предусмотренные в самом договоре или согласованные между участвовавшими в переговорах государствами. При отсутствии такого положения или договоренности договор вступает в силу, как только будет выражено согласие всех участвовавших в переговорах государств на обязательность для них договора (ч. 2 ст. 24 Венской конвенции ООН от 23 мая 1969 г.).

В то же время согласно ст. 25 названной конвенции договор или часть договора могут применяться временно до вступления договора в силу, если: а) это предусматривается самим договором; или б) участвовавшие в переговорах государства договорились об этом каким-либо иным образом. Если в договоре не предусматривается иное или участвовавшие в переговорах государства не договорились об ином, временное применение договора или его части в отношении государства прекращается, если это государство уведомит другие государства, между которыми временно применяется договор, о своем намерении не становиться участником последнего.

Что касается вступления договора в силу для конкретного государства, то в соответствии со ст. 11 Венской конвенции ООН от 23 мая 1969 г. согласие государства на обязательность для него договора может быть выражено подписанием договора, обменом документами, образующими договор, ратификацией договора, его принятием, утверждением, присоединением к нему или любым другим способом, о котором условились.

Как правило, международные договоры в уголовно-правовой сфере требуют ратификации, т. е. утверждения Федеральным Собранием РФ, и подписания Президентом РФ. Дело в том, что ратификация международных договоров РФ, в силу положений ст. 14 Федерального закона от 15 июля 1995 г. № 101-ФЗ «О международных договорах Российской Федерации», осуществляется в форме федерального закона.

Следовательно, для того чтобы признать государство обязанным по конкретному международному договору, требуется, чтобы этот договор вступил в силу в целом и для конкретного государства в частности. Так, положения Дополнительного протокола к Женевским конвенциям ООН от 12 августа 1949 г., касающегося принятия дополнительной отличительной эмблемы (Протокол III), от 8 декабря 2005 г., формально не являются обязательными для нашего государства, поскольку РФ только подписала его на основании Распоряжения Президента РФ от 7 декабря 2006 г. № 614-рп, но не ратифицировала его, хотя в целом названный протокол вступил в силу.

В свою очередь, Договор ООН о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний от 24 сентября 1996 г. не вступил в силу как таковой, поскольку условием этого, согласно приложению 2 к нему, был факт его ратификации 44 государствами, а он был ратифицирован только 36 государствами (РФ входила в их число до 2 ноября 2023 г.), т. е. здесь можно говорить о невступлении в силу договора в целом.

Согласно общему правилу, предусмотренному ст. 54 Венской конвенции ООН от 23 мая 1969 г., прекращение договора или выход из него участника могут иметь место: а) в соответствии с положениями договора; или б) в любое время с согласия всех участников после консультации с прочими договаривающимися государствами. И здесь также необходимо различать прекращение действия договора в целом и прекращение его действия для конкретного государства.

Договор в целом может прекратить свое действие в силу ряда обстоятельств:

1) истечения срока действия договора, принятого на определенный срок (например, Соглашение между РФ и Сирийской Арабской Республикой о размещении авиационной группы Вооруженных Сил РФ на территории Сирийской Арабской Республики от 26 августа 2015 г. (в ред. Протокола от 18 января 2017 г.¹²⁸));

2) при замене одного договора другим (так, Минская Конвенция СНГ о правовой помощи и правовых отношениях по гражданским, семейным и уголовным делам от 22 января 1993 г. заменена Кишиневской Конвенцией с аналогичным наименованием от 7 октября 2002 г.).

Кроме того, международным правом предусмотрены случаи, когда договор может быть признан ничтожным (ст. 48–53 Венской конвенции ООН от 23 мая 1969 г.), к числу которых относятся:

1) ошибка в договоре, касающаяся факта или ситуации, которые, по предположению государства, существовали при заключении договора и представляли собой существенную основу для его согласия на обязательность для него данного договора;

2) заключение договора под влиянием обманных действий другого участвовавшего в переговорах государства;

3) подкуп представителя государства другим участвовавшим в переговорах государством;

4) принуждение представителя государства;

5) принуждение государства посредством угрозы силой или ее применения;

6) противоречие договора императивной норме общего международного права (jus cogens*) в момент заключения договора.

Для конкретного государства договор утрачивает силу вследствие денонсации* и выхода из него. При этом, согласно ст. 55 Венской конвенции ООН от 23 мая 1969 г., если договором не предусматривается иное, многосторонний договор не прекращается по причине только того, что число его участников стало меньше числа, необходимого для вступления в силу договора.

В международном уголовном праве, как и в национальном праве многих государств, содержится исключение из общего правила действия норм во времени — случаи, когда нормы международного уголовного права имеют обратную силу, т. е. распространяются на общественно опасные деяния, совершенные до вступления такого акта в силу.

По общему правилу, нормы международного уголовного права не имеют обратной силы, на это, в частности, указано в ч. 2 ст. 11 Всеобщей декларации прав человека от 10 декабря 1948 г. Согласно ч. 1 ст. 15 Международного пакта ООН о гражданских и политических правах от 16 декабря 1966 г., если после совершения преступления законом устанавливается более легкое наказание, действие этого закона распространяется на данного преступника. Статья 7 Конвенции СНГ о правах и основных свободах человека от 26 мая 1995 г. предусматривает обратную силу не только закона, смягчающего наказание, но и закона, устраняющего преступность деяния.

Специальные нормы, посвященные обратной силе, нашли отражение и в ч. 2 ст. 24 Римского Статута: в случае внесения изменения в закон, применимый к данному делу до вынесения окончательного решения, применяется закон, более благоприятный для лица, которое находится под следствием, в отношении которого ведется судебное разбирательство или которое признано виновным. Таким образом, в данном случае речь идет о любом законе, улучшающем положение лица.

Сопоставляя положения о действии во времени корреспондирующих норм международного и российского уголовного права, можно сделать вывод, что они по большей части соответствуют друг другу. Так, ст. 9 УК РФ, посвященная действию уголовного закона во времени, в основном основывается на положениях международного уголовного права. Прежде всего это проявляется в том, что преступность и наказуемость деяния определяются уголовным законом, который действовал во время совершения этого деяния (ч. 1). Вместе с тем, в отличие от норм международного уголовного права, УК РФ регламентирует понятие времени совершения преступления, которым, по смыслу ч. 2 указанной статьи, признается время совершения общественно опасного действия (бездействия) независимо от времени наступления последствий. Положения ст. 9 УК РФ основаны на ст. 11 Модельного УК и полностью их повторяют.

Статья 10 УК РФ содержит детализированное число случаев, в соответствии с которыми уголовный закон имеет обратную силу. К ним относятся три таковых, когда закон: 1) устраняет преступность деяния; 2) смягчает наказание; 3) иным образом улучшает положение лица, совершившего преступление, т. е. распространяется на лиц, совершивших соответствующие деяния до вступления такого закона в силу, в том числе на лиц, отбывающих наказание или отбывших наказание, но имеющих судимость (ч. 1 указанной статьи). Аналогичное положение присутствует и в ч. 1 ст. 12 Модельного УК. Однако последняя, в отличие от комментируемой нормы УК РФ, включает дополнительное уточнение, касающееся того, что с момента вступления закона в силу, который устраняет преступность деяния, соответствующее деяние, совершенное до его вступления в силу, не является преступным. На то, что закон не имеет обратной силы в случаях установления им преступности деяния, усиления наказания или иным образом ухудшения положения лица, схожим образом указывается в ч. 3 ст. 12 Модельного УК и ч. 1 ст. 10 УК РФ.

Соотносимы между собой и правила смягчения вновь принятым уголовным законом наказуемости деяния, за которое лицо отбывает наказание, в части сокращения последнего. Однако в ч. 2 ст. 10 УК РФ отмечается, что такое наказание подлежит сокращению в пределах, которые предусмотрены новым уголовным законом, тогда как по ч. 2 ст. 12 Модельного УК сокращение осуществляется в соответствии с верхним пределом санкции вновь изданного уголовного закона. С этого ракурса нормы Модельного УК, в отличие от УК РФ, носят более детальный характер.

§ 2. Пространственная и субъектная юрисдикция международного уголовного права

По действию в пространстве принято выделять территориальную и экстратерриториальную юрисдикцию.

Территориальная юрисдикция, по общему правилу, подразумевает под собой распространение действия уголовно-правовых норм конкретного государства на всех лиц, которые находятся на его территории.

Действие территориальной юрисдикции распространяется на лиц независимо от их гражданства. На всех лицах лежит обязанность соблюдать законы этого государства, выполнять предписания его государственных органов и уполномоченных должностных лиц. Однако в силу специфики международного уголовного права территориальную юрисдикцию следует понимать несколько шире: поскольку конкретный международный акт действует на территории не одной, а нескольких стран, именно на эту группу государств и будет распространяться пространственный предел действия норм данного международного договора, т. е. в таком контексте территориальная юрисдикция не ограничивается сферой распространения государственного суверенитета одного государства, но действует в отношении всех участников международного договора.

Основой территориальной юрисдикции является территориальный принцип действия юридических норм в пространстве, который является базисным в международном праве и практике государств¹²⁹. Этот принцип непосредственно закреплен во многих международно-правовых документах. Например, в ст. 6 Конвенции ООН о предупреждении преступления геноцида и наказании за него от 9 декабря 1948 г., ст. 4 Конвенции ООН о борьбе против незаконного оборота наркотических средств и психотропных веществ от 20 декабря 1988 г., ст. 15 Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности от 15 ноября 2000 г. (далее — Конвенция ООН от 15 ноября 2000 г.) и иных международных договорах.

В частности, территориальный принцип действия международного уголовного права в пространстве нашел также закрепление в п. 2 ст. 4 Римского Статута, в соответствии с которым «Суд может осуществлять свои функции и полномочия, как это предусмотрено в настоящем Статуте, на территории любого государства-участника и, по специальному соглашению, на территории любого другого государства». Очевидно, здесь территориальный принцип трактуется расширительно, поскольку в уголовно-правовую юрисдикцию МУС включены не только территории государств — участников Римского Статута. Государство, не являющееся участником Статута, может посредством заявления, представленного секретарю указанного суда, признать осуществление этим судом юрисдикции в отношении данного преступления (п. 3 ст. 12).

В контексте изложенного следует также отметить, что специфика некоторых преступлений в международном уголовном праве предполагает местом их совершения территорию двух или более государств. О таких деяниях речь идет в Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности от 15 ноября 2000 г., согласно которой преступление носит транснациональный характер, если:

а) оно совершено в более чем одном государстве;

b) оно совершено в одном государстве, но существенная часть его подготовки, планирования, руководства или контроля имеет место в другом государстве;

c) оно совершено в одном государстве, но при участии организованной преступной группы, которая осуществляет преступную деятельность в более чем одном государстве;

d) оно совершено в одном государстве, но его существенные последствия имеют место в другом государстве.

Очевидно, что в таких случаях возможны коллизии при привлечении виновных к уголовной ответственности. Поэтому ст. 4 указанной конвенции ограничивает возможность вмешательства органов одного государства-участника в дела другого, необоснованную подмену юрисдикции и т.д. Виновные в транснациональном преступлении лица подлежат юрисдикции государства, где была пресечена их преступная деятельности и где они задержаны, либо они могут быть выданы для уголовного преследования иным государствам, либо органу международной уголовной юстиции.

Как правило, к территории государства относятся суша в пределах его государственной границы, внутренние и территориальные воды, недра под названными сушей и водами, воздушное пространство над ними.

Сухопутная территория. Основным правилом, закрепленным многими конвенциями, выступает распространение уголовно-правовой юрисдикции на территорию государства-участника. При этом понятие территории в целом и сухопутной территории в частности на официальном международно-правовом уровне, как правило, не раскрывается. Под ней обычно понимается тот ареал, на который распространяется юрисдикция государства. Данный пробел в определении понятия территории и отдельных ее элементов (суши, недр, внутренних и территориальных вод и т.д.) восполняется на внутригосударственном уровне. Так, в частности, сушу можно определить как сухопутную территорию, в том числе материковую часть государства и острова в пределах государственной границы.

Под водной территорией понимаются как те водные пространства, которые входят в состав национальной территории, так и относящиеся к открытому морю, т. е. это внутренние воды и территориальное море. Внутренние воды — это воды рек, озер и иных водоемов, берега которых принадлежат государству, а также внутренние морские воды — воды, расположенные в сторону берега от исходных линий, от которых отмеряется ширина территориального моря.

Правовой режим территориального моря закреплен в Конвенции ООН о территориальном море и прилежащей зоне от 30 октября 1958 г. (далее — Конвенция ООН от 30 октября 1958 г.) и Конвенции ООН по морскому праву от 10 декабря 1982 г. (далее — Конвенция ООН от 10 декабря 1982 г.). Территориальное море — это участок морской поверхности, непосредственно примыкающий к берегу шириной в 12 морских миль. Суверенитет прибрежного государства распространяется на воздушное пространство над территориальным морем, равно как и на поверхность и недра его дна. Уголовно-правовая юрисдикция прибрежных государств в пределах территориального моря носит ограниченный характер. В соответствии с п. 1 ст. 19 Конвенции ООН от 30 октября 1958 г. и п. 1 ст. 27 Конвенции ООН от 10 декабря 1982 г. действие уголовного законодательства прибрежного государства не распространяется на иностранное судно, плавающее в территориальных водах, для ареста какого-либо лица или расследования в связи с преступлением, совершенным на борту судна во время его прохождения, за исключением следующих случаев:

а) если последствия преступления распространяются на прибрежное государство;

б) если преступление имеет такой характер, что им нарушается спокойствие в стране или добрый порядок в территориальном море;

в) если капитан судна, дипломатический агент или консульское должностное лицо государства флага обратится к местным властям с просьбой об оказании помощи; или

г) если такие меры необходимы для пресечения незаконной торговли наркотическими средствами или психотропными веществами.

Однако указанные ограничения не действуют, если судно проходит через территориальное море после выхода из внутренних вод государства.

Уголовно-правовая юрисдикция государства распространяется на военные морские, речные и воздушные суда, зарегистрированные в портах этого государства, независимо от места их нахождения (ст. 8 Конвенции ООН от 30 октября 1958 г.; ст. 95 Конвенции ООН от 10 декабря 1982 г.).

В международном праве выделяют также территории со смешанным режимом. Это территория, на которой действуют одновременно как нормы международного права, так и нормы национального законодательства прибрежных государств. Их можно разделить на две группы:

1) прилежащие и исключительные экономические зоны, континентальный шельф прибрежных государств, не входящие в состав государственной территории прибрежных государств;

2) международные реки, международные проливы, перекрываемые территориальными водами прибрежных государств, и международные каналы, входящие в состав территорий прибрежных государств.

Открытое море определяется в одноименной Конвенции ООН от 30 октября 1958 г. как «все части моря, которые не входят ни в территориальное море, ни во внутренние воды какого-либо государства». Оно открыто для всех наций и не подлежит национальному присвоению и юрисдикции какого-либо государства.

По общему правилу, в случае совершения преступных деяний в открытом море применяется юрисдикция государства флага судна, где было совершено преступление, либо государства, гражданином которого является виновный (ст. 11 Конвенции ООН от 30 октября 1958 г.). При этом возможна ситуация, когда судно имеет два и более флага. Такое судно считается «не имеющим национальности» (п. 2 ст. 6 Конвенции ООН от 30 октября 1958 г.), и применяться будет законодательство государства гражданства виновного лица.

Воздушное пространство как элемент территории государства включает в себя воздушный столб над ней либо над открытым морем, в том числе над Арктикой и Антарктикой, т. е. территориями, не подлежащими национальному присвоению. Высотная граница национального суверенитета, как и действия международного уголовного права, нормативно не установлена и определяется исходя из международно-правового обычая. Критерием в определении здесь выступает минимальная орбита искусственных летательных аппаратов, позволяющая орбитальное вращение, т. е. 100−110 морских миль над уровнем мирового океана (около 190 километров)¹³⁰.

Существуют некоторые особенности действия норм международного уголовного права в воздушном пространстве в случае совершения преступления на борту гражданского воздушного судна, находящегося в полете. По общему правилу, на него распространяется уголовная юрисдикция государства его регистрации. Исключение из вышеуказанного правила составляют случаи, перечисленные в ст. 4 Токийской Конвенции ООН о преступлениях и некоторых других актах, совершаемых на борту воздушных судов, от 14 сентября 1963 г., когда на виновного распространяется уголовно-правовая юрисдикция государства, в воздушном пространстве которого совершено преступление:

• преступление создает последствия на территории такого государства;

• преступление совершено гражданами или в отношении гражданина такого государства, или лицом, постоянно проживающим в таком государстве, или в отношении такого лица;

• преступление направлено против безопасности такого государства;

• преступление заключается в нарушении действующих в государстве правил или регламентов, касающихся полетов или маневрирования самолетов;

• привлечение к суду необходимо для выполнения любого обязательства государства в соответствии с многосторонними государственными соглашениями.

Международные правовые акты по-разному определяют время полета. В соответствии с п. 3 ст. 1 Токийской Конвенции ООН о преступлениях и некоторых других актах, совершаемых на борту воздушных судов, от 14 сентября 1963 г. судно считается находящимся в полете с момента включения двигателя с целью взлета и до момента окончания пробега при посадке. В то же время согласно п. «а» ст. 2 Конвенции ООН о борьбе с незаконными актами, направленными против безопасности гражданской авиации, от 23 сентября 1971 г. воздушное судно считается находящимся в полете в любое время с момента закрытия всех его внешних дверей после погрузки до момента открытия любой из таких дверей для выгрузки; в случае вынужденной посадки считается, что полет происходит до тех пор, пока компетентные власти не примут на себя ответственности за воздушное судно и за лиц и имущество, находящихся на борту. Это же положение предусмотрено и в ст. 2 Конвенции ООН о борьбе с незаконными актами в отношении международной гражданской авиации от 10 сентября 2010 г. По правилу разрешения темпоральных коллизий равносильных юридических актов, применению подлежит тот из них, который принят позже.

При этом необходимо иметь в виду, что возможны ситуации, когда из-под действия нормы международного уголовного права могут изыматься определенные территории государств или пространств, не относящихся к какой-либо национальной юрисдикции. Так, в соответствии со ст. 24 Международной конвенции по борьбе с подделкой денежных знаков от 20 апреля 1929 г., если стороной не будет сделано при подписании, ратификации или присоединении к Конвенции соответствующее заявление, положения Конвенции не будут применяться к колониям*, заморским территориям (владениям)*, протекторатам* или территориям под сюзеренитетом* или мандатом*.

В специально оговоренных случаях в международном праве юрисдикция государства может распространяться на его континентальный шельф и исключительную экономическую зону. При этом следует иметь в виду, что указанные элементы пространства не включаются в территорию государства, они находятся за пределами государственной границы, однако прибрежные государства вправе осуществлять в них разведку и разработку минеральных ресурсов и водных биоресурсов, сооружать и эксплуатировать искусственные острова, установки и сооружения.

Согласно Конвенции ООН о континентальном шельфе от 29 апреля 1958 г. под континентальным шельфом понимается морское дно (включая его недра), простирающееся от внешней границы территориального моря до установленных международным правом пределов, над которым прибрежное государство осуществляет суверенные права в целях разведки и разработки его природных богатств. Статья 1 данной Конвенции под континентальным шельфом понимает поверхность и недра морского дна подводных районов, примыкающих к берегу, но находящихся вне зоны территориального моря до глубины 200 м или за этим пределом, до такого места, до которого глубина покрывающих вод позволяет разработку естественных богатств этих районов, а также поверхность и недра подобных районов, примыкающих к берегам островов. Таким образом, внешней границей шельфа является изобата — линия, соединяющая глубины в 200 м.

Конвенция ООН от 10 декабря 1982 г. (ст. 76) дает несколько иное определение границ континентального шельфа. Это:

• морское дно и недра подводных районов, простирающихся за пределами территориального моря на всем протяжении естественного продолжения сухопутной территории до внешней границы подводной окраины материка или на расстояние 200 морских миль от исходных линий, от которых отмеряется ширина территориального моря, когда внешняя граница подводной окраины материка не простирается на такое расстояние;

• если граница материка простирается далее 200 миль, то внешняя граница шельфа не должна находится далее 350 миль от исходных линий, от которых отмеряется ширина территориального моря, или не далее 100 миль от 2500-метровой изобаты (линии, соединяющей глубины в 2500 м).

Разграничение континентального шельфа между государствами, берега которых расположены друг против друга, определяется соглашением между этими государствами (например, Договор между РФ и Литовской Республикой о разграничении исключительной экономической зоны и континентального шельфа в Балтийском море от 24 октября 1997 г.), а при отсутствии соглашения — по принципу равного отстояния от ближайших точек исходных линий, от которых отмеряется ширина территориального моря. В некоторых случаях споры о разграничении континентального шельфа рассматривались МС ООН, который и определял границы шельфа.

Права прибрежного государства на континентальном шельфе не затрагивают правового статуса покрывающих вод и воздушного пространства над ним. Поскольку морское пространство над континентальным шельфом продолжает оставаться открытым морем, все государства имеют право осуществлять судоходство, полеты, рыболовство, прокладывать подводные кабели и трубопроводы. Вместе с тем установлен особый режим разведки и разработки природных ресурсов. Прибрежное государство имеет право в целях разведки и разработки природных ресурсов шельфа возводить соответствующие сооружения и установки, создавать вокруг них зоны безопасности (до 500 м). Прибрежное государство вправе определять трассы для прокладки кабелей и трубопроводов, разрешать возводить установки и проводить бурильные работы, сооружать искусственные острова.

Исключительная экономическая зона — это морской район, в котором прибрежное государство осуществляет суверенные права в целях разведки, разработки и сохранения живых и неживых природных ресурсов. Исключительная экономическая зона простирается за пределы территориального моря на расстояние, не превышающее 200 морских миль, отмеряемых от исходных линий территориального моря. Права, обязанности и юрисдикция прибрежных государств в их исключительной экономической зоне, а также права, обязанности и свободы других государств в данной зоне регулируются положениями Конвенции ООН от 30 октября 1958 г., а также ч. V Конвенции ООН от 10 декабря 1982 г.

Однако из этого правила имеются исключения. Так, согласно ст. 27 Конвенции ООН от 10 декабря 1982 г. уголовная юрисдикция государства не распространяется на преступления, совершенные на иностранном судне в исключительной экономической зоне государства, если они не затрагивают суверенные права государства, определенные международным правом.

В целях реализации международного морского судоходства и международных полетов в международном праве установлено право мирного прохода через территориальные воды и пролета по коридорам воздушного пространства государства иностранных судов. Исходя из этого, уголовно-правовая юрисдикция прибрежного государства не распространяется на иностранное гражданское водное судно, находящееся в его территориальных или внутренних морских водах, кроме предусмотренных международными нормами случаев.

Кроме того, международному уголовному праву известны исключения из сферы действия территориальной юрисдикции, которые сводятся к следующему.

Военные морские суда подлежат исключительной юрисдикции государства флага, независимо от их местонахождения, будь это открытое море либо территориальные воды определенного государства. Токийская Конвенция ООН о преступлениях и некоторых других актах, совершаемых на борту воздушных судов, от 14 сентября 1963 г. приравняла к правовому статусу военного воздушного судна воздушные суда, используемые на военной, таможенной, полицейской службе.

На лиц, совершивших преступления на континентальном шельфе государства, распространяется уголовно-правовая юрисдикция данного государства в соответствии с Конвенцией ООН о континентальном шельфе от 29 апреля 1958 г. Действие национального уголовного законодательства распространяется также на лиц, которые совершили преступления в исключительной экономической зоне этого государства, опираясь на положения ст. 111 Конвенции ООН от 10 декабря 1982 г.

Территории посольств и консульств, принадлежащие им транспортные средства нельзя отнести к территории направивших их государств. Они остаются в составе принимающего государства, но получают особый правовой статус, в частности, на них распространяется дипломатический и консульский иммунитет.

Что касается территориальной юрисдикции органов международной уголовной юстиции, то она распространяется на государства — участники соответствующих статутов (например, Римский Статут) либо определяется территорией определенного государства или государств (например, ст. 8 Устава МТБЮ от 25 мая 1993 г.; ст. 7 Устава МТР от 8 ноября 1994 г.). При этом возможна параллельная юрисдикция соответствующего международного судебного органа и национальных судебных органов (например, ст. 9 Устава МТБЮ от 25 мая 1993 г.).

Своеобразной разновидностью территорий являются территории с особым международным режимом — это демилитаризованные и нейтрализованные зоны и зоны мира (в случае их установления). В состав этих территорий могут входить государственные территории, международные территории и территории со смешанным режимом одновременно: например, архипелаг Шпицберген, Аландские острова, Панамский и Суэцкий каналы, Луна и другие небесные тела и др.

На территорию посольств РФ и транспорт дипломатических представительств, находящихся за границей, распространяется уголовная юрисдикция РФ. Однако территорией РФ данные помещения, строения, земельные участки, транспорт и прочие сооружения не являются.

Определенной спецификой отличается уголовно-правовой режим космического пространства*. В соответствии с Договором ООН о принципах деятельности государств по исследованию и использованию космического пространства, включая Луну и другие небесные тела, от 27 января 1967 г. космическое пространство, включая Луну и другие небесные тела, не подлежит национальному присвоению ни путем провозглашения на них суверенитета, ни путем использования или оккупации, ни любыми другими средствами. Государство — участник данного Договора, в регистр которого занесен объект, запущенный в космическое пространство, сохраняет юрисдикцию, в том числе уголовно-правовую, а также контроль над таким объектом и над любым экипажем этого объекта во время их нахождения в космическом пространстве, в том числе на небесном теле. Правовой режим космического пространства практически идентичен режиму открытого моря. Вместе с тем появление новых форм сотрудничества государств в космосе, т. е. создание Международной космической станции (далее — МКС), породило необходимость определения ее уголовно-правового статуса.

Так, бывшая сотрудница Военно-воздушных сил США американка Саммер Уорден в 2019 г. подала жалобу в управление Генерального инспектора НАСА, обвинив свою подругу, астронавта Энн МакКлейн в краже личных данных и незаконном доступе к банковским счетам, которые были совершены последней непосредственно на борту МКС¹³¹.

И хотя совершение на МКС преступления — явление весьма редкое, теоретически и законодательно данный вопрос был уже ранее урегулирован: 1 января 2001 г. был принят Кодекс поведения экипажа МКС¹³², а вопросы осуществления уголовно-правовой юрисдикции на МКС было рекомендовано решать в рамках Межправительственного соглашения о космической станции гражданского назначения от 29 января 1998 г. Здесь превалирует принцип гражданства: в случае совершения преступления на борту МКС лицо несет ответственность по уголовному закону государства его гражданства. Однако если на борту МКС совершает преступление лицо, не являющееся гражданином государства — участника указанного Межправительственного соглашения, то применяется уже территориальный принцип, в зависимости от того, в каком структурном блоке станции совершено преступное деяние и какому государству принадлежит указанный блок.

Переходя к характеристике экстратерриториальной юрисдикции, следует, прежде всего, отметить, что она выражается в распространении действия уголовно-правовых норм конкретного государства в отношении лиц, совершивших преступления вне его пределов: на территории иностранного государства, в открытом водном или воздушном пространстве, в космосе, Антарктиде (некоторые из этих вопросов освещены при анализе территориальной юрисдикции).

Данная разновидность юрисдикции по сути является субъектной, поскольку основывается на действии трех принципов: персонального (гражданства), реального (безопасности или защиты) и универсального.

Персональный, или принцип гражданства, заключается в распространении уголовной юрисдикции государства на деяния своих граждан, совершенные на территории иностранного государства, в соответствии с международным правом. В большинстве государств этот принцип применяется и к апатридам* (лицам без гражданства), которые постоянно проживают на территории соответствующего государства. Данный принцип основан на верховенстве и суверенитете государственной власти, согласно которому государство, с одной стороны, защищает интересы своих граждан, с другой — предписывает им соблюдение определенных правил, где бы они ни находились, а в случае нарушения ими этих правил вправе требовать от них ответа за несоблюдение предписаний.

В нормах международного уголовного права закреплены положения, в соответствии с которыми принцип гражданства может действовать при наличии двойной криминальности деяния: признании совершенного деяния преступлением как по закону государства места его совершения, так и по закону государства, гражданином которого является лицо, совершившее это деяние (например, ч. 1 ст. 14 Модельного УК)¹³³.

Принцип реальный (защиты или безопасности) заключается в том, что уголовная юрисдикция государства распространяется на всех лиц за совершенные ими за пределами этого государства определенные виды общественно опасных деяний независимо от государственной принадлежности виновных лиц. Как правило, к рассматриваемым деяниям относятся наиболее опасные тяжкие и особо тяжкие преступления, которые направлены против интересов государства и его граждан. Реальный принцип нашел свое отражение в п. 2 «а» ст. 15 Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности от 15 ноября 2000 г. Каждое государство-участник применяет свою юрисдикцию, если преступление совершено против граждан этого государства-участника.

Универсальный принцип действия правовой нормы в пространстве состоит в распространении уголовной юрисдикции государства на любых лиц за совершение деяний, которые признаются преступными международным уголовным правом, независимо от места их совершения. Основы этого принципа были заложены в I принципе Международного права, выработанном Уставом Нюрнбергского трибунала («Всякое лицо, совершившее какое-либо действие, признаваемое согласно международному праву преступлением, несет за него ответственность и подлежит наказанию»). При этом действие универсального принципа было распространено на те преступления, которые попали под юрисдикцию Международного трибунала¹³⁴. В настоящее время универсальный принцип действия правовой нормы предусматривается многочисленными международными договорами (например, Международная конвенция ООН о пресечении преступления апартеида и наказании за него от 30 ноября 1973 г.; Конвенция ООН о борьбе против незаконного оборота наркотических средств и психотропных веществ 1988 г.; Конвенция ООН против транснациональной организованной преступности от 15 ноября 2000 г.). Универсальный принцип предусмотрен также п. «а» ч. 2 ст. 14 Модельного УК и ч. 3 ст. 12 УК РФ, и его понимание едино для всех названных актов.

Отличительной особенностью универсального принципа является то, что в соответствии с ним определяются преступность и наказуемость наиболее опасных для международного правопорядка в целом и отдельных сфер этого правопорядка деяний по национальному законодательству государства места привлечения лица к ответственности независимо от его государственной принадлежности и территории, где было совершено преступление, если иное не предусмотрено предписаниями международных конвенций. Универсальный принцип действует, когда лицо за то же самое преступление не осуждалось в каком-либо иностранном государстве, т. е. когда реализуется принцип ne bis idem.

Одним из первых примеров применения универсальной юрисдикции можно считать дело А. Эйхмана, ответственного за депортацию евреев во время Второй мировой войны. Он был вывезен израильской разведкой из Аргентины и предан суду в Иерусалиме. Как подчеркнул суд, А. Эйхман виновен не просто в преступлениях по праву Израиля, он совершил преступления по международному праву — delicta juris gentium¹³⁵.

Подводя итог анализу пространственной и субъектной юрисдикции международного уголовного права (которые настолько тесно переплетены между собой, что не могут существовать в отрыве друг от друга), можно заключить, что территориальный принцип характерен, прежде всего, для преследования лиц, совершивших преступления международного характера, универсальный же охватывает в первую очередь международные преступления.

В качестве позитивного примера нормативного закрепления территориального принципа действия норм международного уголовного права можно привести ст. 13 Модельного УК, в которой помимо общего положения (как это сделано в ч. 1 ст. 11 УК РФ), что лица, совершившие преступление на территории конкретного государства, подлежат ответственности по законодательству именно этого государства, независимо от их принадлежности к гражданству, содержатся также коллизионные нормы (отсутствующие в российском УК), уточняющие особенности уголовно-правовой юрисдикции в зависимости от конкретных обстоятельств совершения преступления, в частности, в случае совершения преступления на территории нескольких государств (ч. 3). В остальном же положения ст. 11 УК РФ и ст. 13 Модельного УК по большей части содержательно совпадают.

Совпадает и регламентация общего правила пространственной юрисдикции, которая сводится к тому, что государство осуществляет полную юрисдикцию в пределах своей территории и ограниченную в пределах континентального шельфа, исключительной экономической зоны, а также в отношении своих граждан за рубежом (ст. 13, 14 Модельного УК, ст. 11, 12 УК РФ). Однако, в отличие от УК РФ, Модельный УК в ч. 2 ст. 13 конкретизирует, что преступлением, совершенным на территории государства, необходимо признавать преступление, которое: 1) начато, или продолжилось, или было окончено на территории этого государства; 2) совершено в соучастии с лицами, осуществившими преступную деятельность на территории другого государства.

Следует отметить, что существует разница в реализации реального принципа экстратерриториальной юрисдикции в международном уголовном праве и уголовном законодательстве РФ. Так, например, в ч. 2 ст. 14 Модельного УК реальный принцип понимается как совершение особо тяжкого или тяжкого преступления против интересов государства — участника СНГ или его граждан либо совершение одного из преступлений, включенных в перечень, содержащийся в п. «в» ч. 2 ст. 14 Модельного УК, если в выдаче таких лиц другому государству отказано. К числу таких преступлений относятся, в частности: нападение на лиц или учреждения, пользующиеся международной защитой; различные проявления терроризма, а также посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля. В российском уголовном законодательстве подобный перечень отсутствует, а понимание реального принципа в ч. 3 ст. 12 УК РФ сводится к совершению преступления против интересов РФ либо гражданина РФ или постоянно проживающего в РФ лица без гражданства без конкретизации категории такого преступления.

§ 3. Иммунитеты в международном уголовном праве

Международное и национальное право предусматривают возможность изъятия из-под уголовной юрисдикции государства лица, имущества, транспортных средств и т.д. Это правовое явление именуется иммунитетом.

В международном уголовном праве выделяется 4 вида иммунитетов: 1) дипломатический; 2) консульский; 3) иммунитет персонала международных организаций и лиц, пользующихся международной защитой; 4) иммунитет специальных миссий. При этом необходимо иметь в виду, что иммунитет не означает полную юридическую безответственность лица. В данном случае речь идет об особых, предусмотренных международным и национальным законодательством механизмах привлечения к ответственности. Привилегии и иммунитеты «предоставляются… не для личной выгоды отдельных лиц, а для того, чтобы обеспечить независимое выполнение ими своих функций» (разд. 15 Соглашения о привилегиях и иммунитетах Международного агентства по атомной энергии от 1 июля 1959 г.).

В литературе выделяют персональный и функциональный (служебный) иммунитет. Первый связан с личностью его носителя. Лицо, обладающее таким иммунитетом, не подлежит уголовной ответственности в государстве пребывания, независимо от того, совершено ли им преступление в связи с осуществлением служебных функций либо вне зависимости от них. Функциональный иммунитет непосредственно связан с осуществлением лицом служебных полномочий и предоставляется только на время выполнения им своих трудовых обязанностей¹³⁶. Обычно персональным иммунитетом пользуется ограниченный круг: глава государства, правительства, дипломатической миссии, министр иностранных дел. Многие авторы считают, что функциональный иммунитет не может быть использован как средство защиты, когда лицо обвиняется в международных преступлениях¹³⁷. Практика ссылки на персональный иммунитет более устойчивая (в процессах в национальных судах), однако государства отказались от него в некоторых международных судебных учреждениях, например в МУС. Оба вида иммунитетов тесно переплетаются, а иногда и не разделяются на практике¹³⁸.

В этой связи показательно дело Бельгии против Демократической Республики Конго (далее — ДРК). Бельгийский суд на основании своего Закона об универсальной юрисдикции в отношении международных преступлений вынес ордер на арест министра иностранных дел ДРК А. Еродия Ндомбаси по обвинению его в преступлениях против человечности и нарушении Женевских конвенций в Руанде во время гражданской войны. ДРК обратилась в МС ООН с иском о нарушении Бельгией иммунитета от судебного преследования.
  МС ООН заявил, что действующий министр иностранных дел при нахождении за границей пользуется полным иммунитетом от уголовной юрисдикции по аналогии с дипломатическим для беспрепятственного выполнения им своих полномочий. При этом МС ООН не давал однозначного запрета на преследование министра, подозреваемого в совершении международного преступления, в международном трибунале или уголовном суде. В том случае речь шла о недопустимости привлечения его к ответственности на национальном уровне в другом государстве¹³⁹.

На основе вышеизложенного можно сделать вывод, что согласно нормам действующего международного права все разновидности международно-правовых иммунитетов в настоящее время основаны на необходимости свободного и независимого выполнения своих функциональных обязанностей. В число последних включается и представительная функция, осуществляемая официальными лицами иностранных государств и международных организаций. Универсальным юридическим индикатором функциональной природы международно-правовых иммунитетов является то обстоятельство, что они преодолимы — при выполнении ряда условий в отношении лиц, обладающих такими иммунитетами, может наступать уголовная ответственность в соответствии с законом страны пребывания.

Рассмотрим отдельно каждый из названных видов иммунитета.

Дипломатический иммунитет. В современном мире его международно-правовой основой является Венская конвенция ООН о дипломатических сношениях от 18 апреля 1961 г. (далее — Конвенция ООН от 18 апреля 1961 г.).

Дипломатический иммунитет служит дополнительной гарантией прав лица, осуществляющего функции представителя государства. Он возникает с момента вступления лица на территорию государства пребывания при следовании для занятия своего поста или, в случае нахождения на этой территории, с того момента, когда о его назначении сообщается Министерству иностранных дел. Прекращается иммунитет дипломата в тот момент, когда он оставляет страну, или по истечении разумного срока для того, чтобы это сделать (ст. 39 Конвенции ООН от 18 апреля 1961 г.).

Дипломатический иммунитет — более сложное понятие, чем обычно принято думать. Так, под действие дипломатического иммунитета подпадают три категории лиц: дипломатические агенты (в том числе нунций*), сотрудники административно-технического персонала (в том числе нунцината*) и члены обслуживающего персонала представительства. И для каждой категории лиц предусмотрен свой объем иммунитета.

Уголовно-правовая юрисдикция аккредитующего (принимающего) государства не распространяется на личность дипломатического представителя, агентов (советников, секретарей, атташе) и курьеров, здания, транспортные средства и территорию дипломатического представительства.

Личность дипломатического агента неприкосновенна. Его нельзя задержать в какой бы то ни было форме (ст. 29 Конвенции ООН от 18 апреля 1961 г.). Вместе с тем в международной практике государств существует правило, согласно которому свободу действий дипломатического агента можно временно ограничить в случаях, когда при нем нет соответствующих документов, подтверждающих дипломатический статус, до выяснения его личности, либо должностное лицо государства пребывания действовало невиновно, останавливая дипломатического работника. И, наконец, допускается принятие мер в целях предотвращения совершения дипломатом преступления. В практике государств допускается необходимая оборона против действий дипломата. Дипломатический агент пользуется полным иммунитетом от уголовной юрисдикции государства пребывания, что означает отсутствие у последнего права привлекать его к суду и наказывать (ст. 31 Конвенции ООН от 18 апреля 1961 г.).

В случае совершения преступления на территории государства пребывания лицом, пользующимся дипломатическим иммунитетом, оно, по общему правилу, не подлежит уголовной ответственности по закону государства пребывания. Оно объявляется «нежелательным лицом» (persona non grata*) и в течение 24 часов подлежит высылке. При этом иммунитет от юрисдикции страны пребывания не освобождает дипломата от юрисдикции направившего его государства (ч. 4 ст. 31 Конвенции ООН от 18 апреля 1961 г.). Последнее может осуществить дисмисл*, т. е. отказаться от иммунитета своего представителя и не препятствовать привлечению последнего к уголовной ответственности (ч. 1 ст. 32 той же Конвенции ООН) на территории его пребывания.

Такие случаи в практике случаются довольно редко, но в качестве примера можно привести отказ Грузии в 1997 г. от иммунитета своего дипломата в США Георгия Махарадзе, который, управляя автомобилем в нетрезвом виде, совершил автокатастрофу, в результате которой погибла 17-летняя гражданка США. В результате Г. Махарадзе предстал перед судом США¹⁴⁰.
  Аналогичный случай имел место, когда в 2002 г. Колумбия отказалась от иммунитета своего дипломата в Лондоне, который был приговорен судом Великобритании к наказанию в виде лишения свободы за убийство¹⁴¹.

Под действие иммунитета подпадают также члены семьи дипломатического агента, живущие вместе с ним, если они не являются гражданами государства пребывания (ч. 1 ст. 37 Конвенции ООН от 18 апреля 1961 г.).

Так, супруга американского дипломата в Лондоне Анна Саколас в августе 2019 г., выехав на автомобиле на встречную полосу движения, насмерть сбила британского подростка, после чего, используя дипломатический иммунитет, покинула Великобританию и вернулась в США¹⁴².

Наконец, отказ государства от иммунитета своего дипломата может сопровождаться принятием мер к привлечению его к уголовной ответственности на своей территории.

Так, в 1952 г. военный атташе США в Москве генерал Гроу был изобличен в совершении ряда серьезных правонарушений. Соответствующие материалы были доведены до сведения администрации США и опубликованы. Гроу был отозван, предан высшему суду и осужден¹⁴³.

Дипломатический иммунитет распространяется на сотрудников административно-технического персонала представительства и членов их семей, проживающих вместе с ними, если они не являются гражданами государства пребывания или не проживают в нем постоянно (ч. 2 ст. 37 Конвенции ООН от 18 апреля 1961 г.).

Члены обслуживающего персонала представительства, которые не являются гражданами государства пребывания или не проживают в нем постоянно, пользуются иммунитетом в отношении действий, совершенных ими при исполнении своих обязанностей (ч. 3 ст. 37 Конвенции ООН от 18 апреля 1961 г.).

Домашние работники сотрудников представительства, если они не являются гражданами государства пребывания или не проживают в нем постоянно, могут пользоваться привилегиями и иммунитетами только в той мере, в какой это допускает государство пребывания. Однако государство пребывания должно осуществлять свою юрисдикцию над этими лицами так, чтобы не вмешиваться ненадлежащим образом в осуществление функций представительства (ч. 4 ст. 37 Конвенции ООН от 18 апреля 1961 г.).

Дипломатический курьер обладает личной неприкосновенностью и не подлежит аресту или задержанию в какой бы то ни было форме (ст. 27 Конвенции ООН от 18 апреля 1961 г.).

Консульский иммунитет регламентируется Венской конвенцией ООН о консульских сношениях от 24 апреля 1963 г. (далее — Конвенция ООН от 24 апреля 1963 г.). Этот вид иммунитета во многом схож с дипломатическим, однако имеет и существенные особенности. Основной функцией консула является не представление политических интересов соответствующего государства, а защита прав и законных интересов граждан и организаций этого государства. По сравнению с дипломатическим, консульский иммунитет имеет более ограниченный характер.

Помещения консульства неприкосновенны только в той части, которая используется исключительно для работы консульского учреждения. Консульский курьер при выполнении своих функций пользуется личной неприкосновенностью и не подлежит ни аресту, ни задержанию в какой бы то ни было форме (ст. 35 Конвенции ООН от 24 апреля 1963 г.).

Личная неприкосновенность консульских должностных лиц состоит в том, что они не подлежат уголовной юрисдикции государства пребывания в отношении действий, совершенных во время исполнения консульских функций (ч. 1 ст. 43 Конвенции ООН от 24 апреля 1963 г.). Этих лиц нельзя подвергнуть аресту или предварительному заключению иначе как на основании постановлений компетентных судебных властей в случае совершения только тяжких преступлений. Они могут быть заключены в тюрьму или подвергнуться другим формам ограничений личной свободы не иначе как во исполнение судебных постановлений, вступивших в законную силу. Консульское должностное лицо, в отношении которого возбуждается уголовное дело, должно явиться в компетентные органы. Тем не менее при производстве дела ему должно оказываться уважение ввиду его официального положения и должно ставиться как можно меньше препятствий выполнению им консульских функций (ст. 41 Конвенции ООН от 24 апреля 1963 г.).

Как и в случае с дипломатическими работниками, представляемое государство может отказаться от любых привилегий и иммунитетов работника консульского учреждения (ст. 45 Конвенции ООН от 24 апреля 1963 г.).

Консульский иммунитет возникает с момента вступления консула на территорию государства пребывания, а прекращается, когда данное лицо оставляет это государство.

Также важно отметить, что помимо штатных консулов, находящихся на государственной службе, существуют еще нештатные или почетные консулы, назначаемые обычно из числа авторитетных граждан страны пребывания и выполняющие свои обязанности на общественных началах. Указанные категории консулов иммунитетом от уголовной юрисдикции не пользуются.

В настоящее время РФ участвует примерно в 100 консульских договорах, значительная часть из которых допускает на взаимных условиях распространение на консулов дипломатического иммунитета в большем или меньшем объеме, вплоть до полного. Например, ст. 19 Консульской конвенции с США от 1 июня 1964 г. предоставляет консульским должностным лицам и сотрудникам консульских учреждений иммунитет в отношении уголовной, но не гражданской юрисдикции.

Иммунитет персонала международных организаций и лиц, пользующихся международной защитой. Нормативную базу данного иммунитета составляют многочисленные международные правовые акты. Прежде всего это:

• Устав МС ООН от 26 июня 1945 г.;

• Конвенция ООН о привилегиях и иммунитетах Объединенных Наций от 13 февраля 1946 г.;

• Конвенция ООН о привилегиях и иммунитетах специализированных учреждений от 21 ноября 1947 г.;

• Соглашение о привилегиях и иммунитетах Международного агентства по атомной энергии от 1 июля 1959 г.;

• Конвенция ООН о предотвращении и наказании преступлений против лиц, пользующихся международной защитой, в том числе дипломатических агентов от 14 декабря 1973 г.;

• Венская Конвенция ООН о представительстве государств в их отношениях с международными организациями универсального характера от 14 марта 1975 г.;

• Конвенция ООН о безопасности персонала ООН и связанного с ней персонала от 9 декабря 1994 г. (включая Факультативный протокол к ней от 8 декабря 2005 г.) и др.

Высшие должностные лица, здания, помещения, транспорт, корреспонденции, архивы международных организаций неприкосновенны. Иммунитетом от уголовной юрисдикции обладают Генеральный секретарь ООН, его заместители и ряд других должностных лиц ООН.

Судьи МС ООН, учрежденного в 1945 г., обладают дипломатическими привилегиями и иммунитетами (ст. 19 Устава МС ООН)¹⁴⁴.

Иммунитет постоянных представителей государств при международных организациях универсального характера аналогичен дипломатическому. Глава представительства и члены дипломатического персонала представительства пользуются иммунитетом от уголовной юрисдикции государства пребывания (ст. 30 Венской Конвенции ООН о представительстве государств в их отношениях с международными организациями универсального характера от 14 марта 1975 г.). При этом иммунитет главы представительства или члена дипломатического персонала представительства от юрисдикции государства пребывания не освобождает его от юрисдикции посылающего государства. На других должностных лиц и обслуживающий персонал международных организаций, иных представителей государств распространяется ограниченный иммунитет. Уголовная ответственность по законам государства пребывания не наступает для этих лиц за действия, совершенные ими при выполнении официальных функций.

Иммунитет специальных миссий. В первую очередь он основан на Международной Конвенции ООН о специальных миссиях от 8 декабря 1969 г.¹⁴⁵ (далее — Конвенция ООН от 8 декабря 1969 г.). Кроме того, данный вид иммунитета регламентируется многочисленными международными соглашениями. Здесь можно назвать, в частности, Договор о правовом статусе Вооруженных Сил РФ, находящихся на территории Армении, от 21 августа 1992 г.; Договор аренды комплекса «Байконур» между Правительством РФ и Правительством Республики Казахстан от 10 декабря 1994 г.; Договор о российской военной базе на территории Республики Армения от 16 марта 1995 г.; Соглашение между Правительством РФ и Республикой Таджикистан по вопросам юрисдикции и взаимной правовой помощи по делам, связанным с пребыванием воинских формирований Вооруженных Сил РФ на территории Республики Таджикистан, от 21 января 1997 г.; Соглашение между Правительством РФ и Правительством Республики Казахстан о взаимодействии правоохранительных органов в обеспечении правопорядка на территории комплекса «Байконур» от 4 октября 1997 г.; Соглашение между РФ и Республикой Таджикистан о статусе и условиях пребывания российской военной базы на территории Республики Таджикистан от 5 октября 2012 г.; Соглашение между РФ и Сирийской Арабской Республикой о размещении авиационной группы Вооруженных Сил РФ на территории Сирийской Арабской Республики от 26 августа 2015 г.; иные соглашения, определяющие статус российских военных баз за рубежом и т.д.

Специальная миссия — это временная миссия, по своему характеру представляющая государство, направляемая одним государством в другое с согласия последнего для совместного рассмотрения определенных вопросов или для выполнения в отношении него определенной задачи (ст. 1 Конвенции ООН от 8 декабря 1969 г.). Государство может направить специальную миссию в другое государство лишь при наличии разрешения последнего, которое было предварительно получено через дипломатические или другие согласованные или взаимоприемлемые каналы. Только с согласия принимающей стороны делегация государства получает статус специальной миссии и может осуществлять функции, определяемые по взаимному согласию между посылающим государством и принимающим государством.

На специальную миссию, ее персонал, помещения, транспорт, корреспонденцию распространяется такой же иммунитет, аналогичный иммунитету дипломатических агентов. Личность участников специальной миссии, а также членов дипломатического персонала миссии неприкосновенна. Они не подлежат аресту или задержанию в какой бы то ни было форме. Представители посылающего государства в специальной миссии и члены ее дипломатического персонала пользуются иммунитетом от уголовной юрисдикции принимающего государства (ст. 31 Конвенции ООН от 8 декабря 1969 г.). Семьи, сопровождающие членов миссии, административно-технический персонал, а также обслуживающий персонал обладают таким же иммунитетом, как и в случаях с дипломатическими представительствами.

Глава посылающего государства, возглавляющий специальную миссию, пользуется в принимающем государстве или в третьем государстве преимуществами, привилегиями и иммунитетами, которые признаются международным правом за главами государств, посещающими другое государство с официальным визитом. Глава правительства, министр иностранных дел и другие лица высокого ранга, участвующие в специальной миссии посылающего государства, пользуются в принимающем государстве или в третьем государстве, помимо того, что предоставляется им в силу Конвенции о специальных миссиях, преимуществами, привилегиями и иммунитетами, которые признаются за ними международным правом. Глава государства пользуется иммунитетом не только во время официальных, но и частных визитов.

Иммунитет от юрисдикции принимающего государства не освобождает членов специальной миссии, в том числе глав государства, от уголовной юрисдикции посылающего государства (ч. 5 ст. 31 Конвенции ООН от 8 декабря 1969 г.). Другими словами, возможность привлечения к уголовной ответственности главы государства и членов специальной миссии предусматривается не международным, а внутринациональным уголовным правом этого государства.

Вопрос о возможности привлечения к уголовной ответственности главы государства, оставившего свой пост, решается по-разному. Согласно международному уголовному праву бывшие руководители государств могут подлежать уголовной ответственности за международные преступления, совершенные в период пребывания в должности.

Так, ряд высокопоставленных сербских государственных деятелей, включая бывшего президента Р. Караджича, были выданы МТБЮ и привлечены к уголовной ответственности за деяния, совершенные в ходе пребывания в должности.
  Специальный суд по Сьерра-Леоне стал первым в истории гибридным судом, приговорившим к 50 годам лишения свободы действовавшего в тот момент президента Либерии Ч. Тэйлора.
  Практика деятельности МУС знает прецедент попытки привлечения к уголовной ответственности действующего главы государства¹⁴⁶. Так, 21 июля 2008 г. МУС выдал ордер на арест президента Судана аль-Башира по обвинению в геноциде* в связи с конфликтом в Дарфуре. Однако это не помешало ему в 2015 г. быть переизбранным на новый срок¹⁴⁷.

Частным случаем специальной миссии является направление вооруженных или полицейских сил одного государства на территорию другого. Например, Вооруженные Силы РФ на правах специальных миссий (военные базы, миротворческие контингенты) расположены более чем в 20 странах. Однако специальные миссии, естественно, не исчерпываются только лишь военными целями. Это могут быть также миссии по охране порядка, научно-исследовательские миссии. Правовой статус таких миссий определяется, как правило, двусторонними соглашениями. УК РФ регулирует ответственность военнослужащих РФ, проходящих службу за пределами нашей территории, в том числе в рамках специальной миссии. По общему правилу, такие лица несут ответственность по отечественному уголовному закону, если иное не предусмотрено международными договорами России. Юрисдикция государства пребывания носит ограниченный характер. Она не распространяется на преступления, совершенные на ее территории военнослужащими военных баз направляющего государства, когда преступления связаны с исполнением обязанностей воинской службы либо направлены против интересов своего государства или своих граждан, а также в случае их совершения в пределах дислокации Вооруженных сил. В иных случаях, как правило, за общеуголовные преступления военнослужащие несут ответственность по законодательству страны пребывания.

Показателен в этой связи пример российского военнослужащего П., осужденного за убийство в январе 2015 г. армянской семьи из семи человек в г. Гюмри. В соответствии со ст. 4 и 5 Соглашения между РФ и Республикой Армения по вопросам юрисдикции и взаимной правовой помощи по делам, связанным с нахождением российской военной базы на территории Республики Армения, от 29 августа 1997 г. было принято решение, что суд над П. будет проходить в Армении, в гарнизонном военном суде на территории российской военной базы. Обращает на себя внимание тот факт, что параллельно с убийством П. привлекался к ответственности за дезертирство, хищение и незаконное ношение оружия на основе российского уголовного законодательства, а за убийство, разбойное нападение и незаконное пересечение границы — в соответствии с уголовным законодательством Республики Армения¹⁴⁸.

Весьма интересно в рассматриваемом аспекте Соглашение между РФ и Сирийской Арабской Республикой о размещении авиационной группы Вооруженных Сил РФ на территории Сирийской Арабской Республики от 26 августа 2015 г. (с изменениями на 18 января 2017 г.), ст. 6 которого «Иммунитеты и привилегии» предусматривает, что российская авиационная группа пользуется полным иммунитетом от гражданской и административной юрисдикции Сирийской Арабской Республики. Движимое и недвижимое имущество российской авиационной группы неприкосновенно, потому представители органов власти Сирийской Арабской Республики не вправе вступать в места дислокации российской авиационной группы без согласия ее командира. Архив российской авиационной группы и все документы, принадлежащие ей, неприкосновенны, где бы они ни находились.

Личному составу российской авиационной группы, включая ее командира, а также членам их семей предоставляются иммунитеты и привилегии, аналогичные тем, которые предусмотрены в отношении членов дипломатического персонала дипломатического представительства и членов их семей в соответствии с Конвенцией от 18 апреля 1961 г.

Транспортные средства и воздушные суда РФ, используемые в интересах российской авиационной группы, являются неприкосновенными, пользуются иммунитетом от досмотра, обыска, реквизиции, ареста и иных принудительных мер.

В российском уголовном законодательстве положения, касающиеся иммунитетов, представлены в ч. 4 ст. 11 и ч. 2 ст. 12 УК РФ. При этом согласно ч. 4 ст. 11 УК РФ вопрос об уголовной ответственности дипломатических представителей иностранных государств и иных граждан, которые пользуются иммунитетом, в случае совершения этими лицами преступления на территории РФ разрешается в соответствии с нормами международного права. Данное положение текстуально полностью совпадает с ч. 7 ст. 13 Модельного УК.

Что же касается положений, предусматривающих особенности уголовной ответственности военнослужащих воинских частей, дислоцирующихся за пределами РФ, то здесь положения ч. 6 ст. 13 Модельного УК и ч. 2 ст. 12 УК РФ разнятся: согласно первой ответственность таких лиц, в случае совершения ими преступления, наступает в соответствии с межгосударственными договорами, согласно второй в аналогичной ситуации ответственность будет наступать в соответствии с нормами УК РФ, если иное не предусмотрено международным договором РФ.

Глава 5. ЭКСТРАДИЦИЯ

§ 1. Понятие, правовая природа и виды экстрадиции

Экстрадиция* лиц, совершивших преступление, является самым «древним» институтом международного уголовного права, давшим импульс зарождению последнего и во многом определившим алгоритм его развития в дальнейшем. Еще в 1269 г. до н. э. было подписано Кадештское соглашение о выдаче между царем Хаттушилем III и Рамзесом II, которое предусматривало, в частности, следующее положение: «Если кто-либо убежит из Египта и дойдет в страну Хеттов, то царь Хеттов не будет его удерживать в своей стране, но вернет в страну Рамзеса»¹⁴⁹.

В доктрине нет единого подхода к периодизации истории данного института. Так, дореволюционный русский специалист в области международного уголовного права Ф. Ф. Мартенс в этой связи предлагал выделять 3 этапа:

1) Древний мир и Средневековье характеризуются тем, что выдаче в основном подлежали политические противники, еретики и перебежчики; причем в Древности выдача не сформировалась даже на уровне обычая, это были отдельные случаи, в отличие от Средних веков, когда стали появляться договорные отношения в данной сфере;

2) с начала XVIII в. до конца 40-х годов XIX в. изменения пошли в сторону экстрадиции не только «перебежчиков и бунтовщиков», но и лиц, совершивших общие преступления; тем не менее основной массив договоров о выдаче заключается по политическим мотивам между союзными или соседствующими государствами, большое внимание уделяется выдаче дезертиров;

3) с 1840-х годов в западноевропейских державах и с 1866 г. после судебной реформы в России начинается новый этап, характеризующийся взаимопомощью в борьбе с общеуголовными преступлениями, заключением большого числа «карательных конвенций» и принятием внутригосударственных законов о выдаче¹⁵⁰.

По мнению американского ученого-юриста Ш. Бассиуни, становление института экстрадиции укладывается в основные 4 этапа:

1) с Древних времен до XVII в., когда выдавались лишь лица, совершившие политические или религиозные преступления;

2) с XVIII в. по 1833 г. — период договорного оформления экстрадиции главным образом за военные преступления в Европе, что было обусловлено частыми вооруженными конфликтами;

3) с 1833 г. по 1948 г. в межгосударственном сотрудничестве образовалась тенденция борьбы с общеуголовными преступлениями;

4) с 1948 г. особое внимание уделяется процедуре экстрадиции, которая отныне должна соответствовать общепризнанным стандартам в области защиты прав человека¹⁵¹.

Что касается отечественной истории, то институт выдачи лиц, совершивших преступление, по времени занимает в ней свыше 11 веков¹⁵².

В современный период под институтом экстрадиции традиционно принято понимать совокупность нормативных предписаний, регламентирующих выдачу лица, совершившего преступление, одним (запрашиваемым) государством другому (запрашивающему) государству для привлечения к уголовной ответственности и (или) отбывания наказания.

По своей природе названный институт является комплексным. Его содержание образуют нормативные предписания не только международного уголовного, но и международного уголовно-процессуального, уголовно-исполнительного и судоустройственного права. Уголовно-правовой компонент рассматриваемого института выражается в нормативных предписаниях о понятии и целях экстрадиции, ее основании и условиях, а также правилах по устранению конкуренции уголовных юрисдикций различных государств в указанной сфере.

В настоящее время международные договоры, регламентирующие институт экстрадиции, можно разделить на три вида:

1. Многосторонние соглашения, специально посвященные вопросам экстрадиции либо правовой помощи, в том числе Конвенция СЕ о выдаче от 13 декабря 1957 г. (далее — Конвенция СЕ от 13 декабря 1957 г.) и протоколы к ней от 15 октября 1975 г. и от 17 марта 1978 г., Кишиневская Конвенция СНГ о правовой помощи и правовых отношениях по гражданским, семейным и уголовным делам от 7 октября 2002 г. (далее — Конвенция СНГ от 7 декабря 2002 г.)¹⁵³ и др.

2. Многосторонние конвенции, посвященные борьбе с отдельными видами международных преступлений либо преступлений международного характера и попутно (параллельно) регламентирующие связанные с ними вопросы экстрадиции: Международная конвенция по борьбе с подделкой денежных знаков от 20 апреля 1929 г. (ст. 10), Конвенция ООН о предупреждении преступления геноцида и наказании за него от 9 декабря 1948 г. (ст. 7), Единая конвенция ООН о наркотических средствах от 30 марта 1961 г. (ст. 35), Конвенция ООН о борьбе с незаконным захватом воздушных судов от 16 декабря 1970 г. (ст. 6), Конвенция ООН против коррупции от 31 октября 2003 г. (ст. 44) и др.

3. Двусторонние договоры (соглашения) между отдельными государствами о выдаче или правовой помощи по уголовным делам: например, договоры РФ с КНР от 26 июня 1995 г., Республикой Индия от 21 декабря 1998 г., с Федеративной Республикой Бразилия от 14 января 2002 г., Республикой Ангола от 31 октября 2006 г., с Японией от 12 мая 2009 г., Аргентинской Республикой от 12 июля 2014 г., Республикой Камерун от 28 мая 2015 г., Королевством Бахрейн от 27 мая 2016 г., Алжирской Народной Демократической Республикой от 10 октября 2017 г. и Республикой Филиппины от 13 ноября 2017 г., Королевством Камбоджа от 26 сентября 2019 г., Республикой Индонезия от 13 декабря 2019 г., Кувейтом от 28 июня 2024 г.¹⁵⁴

Главенствующее положение в обозначенной «триаде» международных договоров занимают многосторонние соглашения, специально посвященные вопросам экстрадиции либо правовой помощи. В этом убеждает анализ ст. 28 Конвенции СЕ от 13 декабря 1957 г., в которой закреплен принцип приоритета названной Конвенции по отношению к любым двусторонним соглашениям о выдаче (за исключением случаев, когда выдача каждым из государств — участников таких соглашений осуществляется на основе унифицированных норм). Однако данный принцип не распространяется на многосторонние соглашения в рамках СНГ, все стороны которого участвуют в Конвенции СЕ от 13 декабря 1957 г.¹⁵⁵

Мировой практике известны две модели экстрадиции: европейская и англо-американская. Первая характерна для большинства стран континентальной Европы и Латинской Америки, бывших колоний европейских государств, а также для РФ, стран СНГ и Балтии, где механизм экстрадиции имеет четкую правовую регламентацию. Среди общих, наиболее характерных черт стоит выделить положения о двойной криминальности и невыдаче собственных граждан. При этом в рамках европейской модели существует ряд различий, среди которых:

• отсутствие единой терминологии;

• уголовное законодательство стран дальнего зарубежья касается экстрадиции лишь в той степени, в какой это необходимо для установления юрисдикции в отношении лиц, не подлежащих выдаче;

• вариативная трактовка принципа non bis in idem*, поскольку многие зарубежные государства допускают уголовное преследование лиц вне зависимости от того, что в стране суда они уже были либо оправданы, либо признаны виновными и наказаны, либо освобождены от уголовной ответственности или наказания;

• для восполнения лакун* международно-правового регулирования института экстрадиции принимаются специальные экстрадиционные законы¹⁵⁶;

• в рамках государств, имеющих общие социально-экономические или культурные истоки, геополитические интересы, вырисовывается общая тенденция к либерализации экстрадиционных требований (условий), существующих согласно региональным и субрегиональным соглашениям (система стран Бенилюкса, Скандинавская система).

Ключевое отличие европейской модели экстрадиции — административный характер ее процедуры. Поступивший запрос поэтапно рассматривается министерством иностранных дел на предмет наличия договора о выдаче, потом министерство юстиции или прокуратура готовят заключение о соответствии заключенных международных договоров национальному законодательству. Итоговое решение остается за министерством юстиции (прокуратурой) или правительством (компетентным органом). В суд дело передается лишь в случае возникновения вопроса относительно обоснованности обвинения. Таким образом, процесс экстрадиции сводится к проверке формальных требований наличия международного договора и соблюдения процессуальных предписаний.

Англо-американская модель экстрадиции получила распространение в странах «общего права»: Великобритании, Канаде и США. Несмотря на широкую распространенность судебного прецедента в качестве источника права, вопросы выдачи регулируются зачастую международными договорами различного уровня (двусторонними, региональными и субрегиональными). При этом порядок и условия экстрадиции весьма специфичны, в частности, формально декларируется возможность экстрадиции собственных граждан. Среди минусов этой модели стоит отметить чрезмерное использование законодателем при описании института экстрадиции диспозитивных норм, что ведет к злоупотреблению со стороны государства, смешивающего политические и правовые основания экстрадиции. Например, процесс экстрадиции проходит значительно проще, когда США сами запрашивают выдачу, и заметно усложняется, когда США выступают в роли запрашиваемого государства. Так, США всегда осуществляют выдачу на основании международного договора и отказывают в случае его отсутствия, при этом США, запрашивая выдачу лица при отсутствии какого-либо договора, ссылаются на принцип взаимности. Кроме того, с позиции США заключенный международный договор не создает еще для этой страны обязанности по выдаче преступников, так как сохраняется основанное на защите собственного суверенитета право предоставлять убежище любому запрашиваемому лицу.

Отдельного рассмотрения заслуживает вопрос о видах экстрадиции, которые дифференцируются как на легальном, так и доктринальном уровнях. В зависимости от формы экстрадиция бывает договорной и бездоговорной (основанной на принципе взаимности). Метод правового воздействия является основанием дифференциации экстрадиции на обязательную и добровольную. Классификация экстрадиции на первичную и повторную предопределяется достижением конечной цели: в случае ухода от ответственности в запрашивающем государстве и возвращения в запрашиваемое возможна повторная экстрадиция. В зависимости от условия возвращения лица в выдавшее государство по истечении определенного в договоре срока экстрадиция бывает временной и окончательной, т. е. не предполагающей обязательного возвращения в выдавшее государство. В зависимости от функционального назначения различают выдачу обвиняемого и выдачу осужденного. Возможность проведения процедуры экстрадиции лежит в основе деления последней на реальную и условную (отсроченную либо отложенную). Выполненная без каких-либо отлагательств экстрадиция считается реальной. Реализация условной экстрадиции требует наступления определенных событий. Например, лицо должно отбыть наказание за совершенное в запрашиваемом государстве преступление, и лишь потом оно может быть выдано, чтобы предстать перед судом в запрашивающем государстве по обвинению в другом преступлении¹⁵⁷. В странах англо-американской правовой семьи в зависимости от направления выдачи экстрадиция бывает пассивной и активной (в частности, в Канаде выделяют активную экстрадицию в эту страну и пассивную — из нее)¹⁵⁸.

§ 2. Основание экстрадиции

Системный анализ международных правовых актов позволяет сделать вывод, что единственным основанием экстрадиции для привлечения к уголовной ответственности¹⁵⁹ является совершение лицом экстрадиционного (влекущего выдачу) преступления¹⁶⁰. Исходя из принципа «тождественности» («двойной криминальности»), в таком качестве признается преступление, наказуемое в соответствии с уголовным законодательством как запрашивающего, так и запрашиваемого государства лишением свободы на срок не менее одного года или более строгим наказанием. В тех случаях, когда осуждение и тюремное заключение или постановление об аресте имеют место на территории запрашиваемого государства, установленный срок наказания должен составлять не менее четырех месяцев (ч. 1 ст. 2 Конвенции СЕ от 13 декабря 1957 г.). В отличие от этого, согласно ч. 2 ст. 66 Конвенции СНГ от 7 октября 2002 г., единственным основанием выдачи для привлечения лица к уголовной ответственности является совершение лицом преступления, за совершение которого предусматривается наказание в виде лишения свободы на срок не менее одного года или более строгое¹⁶¹. Положения Конвенции СЕ от 13 декабря 1957 г. получили свое развитие в Типовом договоре о выдаче, принятом резолюцией ГА ООН от 14 декабря 1990 г. Во-первых, в нем установлен ориентир на сокращение круга экстрадиционных преступлений за счет увеличения максимального срока лишения свободы за них до 2 лет, а также увеличения срока, оставшегося до окончания исполнения приговора, до 6 месяцев (ч. 1 ст. 2). Во-вторых, этот договор четко зафиксировал положение об отсутствии препятствий для экстрадиции в зависимости от терминологических и конструктивных особенностей формулировок состава соответствующего преступления в законодательстве договаривающихся сторон (ч. 2 ст. 2). Именно на это обстоятельство обратил особое внимание Пленум Верховного Суда РФ в п. 5 своего Постановления № 11 от 14 июня 2012 г. «О практике рассмотрения судами вопросов, связанных с выдачей лиц для уголовного преследования или исполнения приговора, а также передачей лиц для отбывания наказания»: несовпадение в описании отдельных признаков состава преступления, в совершении которого обвиняется лицо, либо в юридической квалификации деяния не является основанием для отказа в выдаче, поскольку оцениваться должны фактические обстоятельства имевшего место деяния и его наказуемость по законам обоих государств. Аналогичное предписание ранее нашло свое отражение и в ч. 4 ст. 66 Конвенции СНГ от 7 октября 2002 г.

Возвращаясь к характеристике конкретных видов экстрадиционных преступлений, следует сразу оговориться, что в их число не включаются политические, военные и финансовые преступления (ст. 3–5 Конвенции СЕ от 13 декабря 1957 г., ст. 1 Первого Дополнительного протокола СЕ от 15 октября 1975 г. и ст. 2 Второго Дополнительного протокола СЕ от 17 марта 1978 г. к этой Конвенции). Важно заметить, что отечественное законодательство не содержит понятия «политическое преступление». Однако в Федеральном законе от 25 октября 1999 г. № 190-ФЗ «О ратификации Европейской конвенции о выдаче, Дополнительного протокола и Второго дополнительного протокола к ней» есть пояснение, согласно которому Россия не будет рассматривать в качестве политических преступлений или преступлений, связанных с политическими преступлениями, в частности, преступления, предусмотренные:

а) в ст. II и III Конвенции ООН о пресечении преступления апартеида и наказании за него от 30 ноября 1973 г. и в ст. 1 и 4 Конвенции ООН против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания от 10 декабря 1984 г.;

б) в ст. 85 Дополнительного протокола I от 8 июня 1977 г. к Женевским конвенциям ООН от 12 августа 1949 г., касающегося защиты жертв международных вооруженных конфликтов, и в ст. 1 и 4 Дополнительного протокола II от 8 июня 1977 г. к Женевским конвенциям ООН от 12 августа 1949 г., касающегося защиты жертв вооруженных конфликтов немеждународного характера;

в) в Конвенции ООН о борьбе с незаконным захватом воздушных судов 16 декабря 1970 г., Конвенции ООН о борьбе с незаконными актами, направленными против безопасности гражданской авиации, от 23 сентября 1971 г. и Протоколе о борьбе с незаконными актами насилия в аэропортах, обслуживающих международную гражданскую авиацию, от 24 февраля 1988 г., дополняющем вышеупомянутую Конвенцию 1971 г.;

г) в Конвенции ООН о предотвращении и наказании преступлений против лиц, пользующихся международной защитой, в том числе дипломатических агентов, от 14 декабря 1973 г.;

д) в Международной конвенции ООН о борьбе с захватом заложников от 17 декабря 1979 г.;

е) в Конвенции ООН о физической защите ядерного материала от 26 октября 1980 г.;

ж) в Конвенции ООН о борьбе против незаконного оборота наркотических средств и психотропных веществ от 20 декабря 1988 г.;

з) иные сравнимые преступления, предусмотренные в многосторонних международных договорах, участником которых является РФ.

Данный перечень хотя и расширяет, но придерживается логики Конвенции СЕ от 13 декабря 1957 г. относительно определения политических преступлений. Лишь упоминаемые в этой конвенции и не считающиеся политическими преступлениями «убийство и попытка убийства главы государства или члена его семьи» были опущены в Федеральном законе от 25 октября 1999 г.

Следует отметить, что Конвенция СЕ от 13 декабря 1957 г. не раскрывает понятие воинских и финансовых преступлений. Есть только уточнение, что речь идет о воинских преступлениях, которые не являются преступлениями в соответствии с обычным уголовным правом.

Под финансовыми преступлениями понимается группа преступлений, связанных с налогами, сборами, пошлинами и валютными операциями. Выдача преступников по данной категории дел осуществляется между сторонами в соответствии с положениями Конвенции СЕ от 13 декабря 1957 г., если такое правонарушение, согласно законодательству запрашиваемого государства, соответствует преступлению того же характера. При этом в запросе не может быть отказано на том основании, что законодательство запрашиваемого государства не предусматривает таких же по характеру налогов или сборов или не содержит таких же по характеру положений, касающихся налогов, сборов, пошлин и валютных операций, как и законодательство запрашивающего.

Кроме того, любая договаривающаяся сторона, закон которой не предусматривает выдачу за некоторые другие преступления, уполномочена исключить такие преступления из сферы применения Конвенции СЕ от 13 декабря 1957 г. (ч. 3 ст. 2). Для этого нужно передать Генеральному секретарю СЕ в момент сдачи на хранение своей ратификационной грамоты или документа о присоединении к Конвенции список преступлений, в отношении которых выдача разрешается или исключается (ч. 4 ст. 2). Воспользовавшись этим правом, РФ, к примеру, не включила в категорию политических все вышеупомянутые преступления.

В свете изложенного важно также подчеркнуть, что отсутствие в содеянном состава экстрадиционного преступления делает выдачу невозможной. В этом отношении весьма показателен следующий пример из практики.

РФ отказала в выдаче Республике Молдова Д., находящегося на территории РФ, для привлечения к уголовной ответственности за кражу при отягчающих обстоятельствах, совершенную на территории Республики Молдова, поскольку он совершил хищение чужого имущества путем кражи на сумму, не превышающую пяти минимальных размеров оплаты труда, что в соответствии с Кодексом РФ об административных правонарушениях признавалось мелким хищением и влекло административную, а не уголовную ответственность¹⁶².

§ 3. Условия экстрадиции

Помимо своего основания экстрадиция предполагает выполнение целого ряда условий — совокупности определенных требований, предъявляемых международным и внутринациональным законодательством к каждому конкретному факту выдачи лица, совершившего преступление, и имеющих своей целью обеспечение правомерности осуществляемой экстрадиции и определение степени ее обязательности. Вопреки распространенному мнению, такими условиями должны охватываться и основания (императивные и факультативные) отказа в экстрадиции. Дело в том, что последние по своей сути представляют собой не более чем инверсию условий, невыполнение хотя бы одного из них влечет отказ в экстрадиции. Исходя из изложенного, в качестве таковых условий необходимо назвать следующие:

1) преступление совершено на территории запрашивающего государства или направлено против интересов этого государства, либо лицо, совершившее преступление, является гражданином этого государства;

2) лицо не является гражданином запрашиваемого государства¹⁶³;

3) лицо, совершившее преступление, находится на территории запрашиваемого государства;

4) запрашиваемое и запрашивающее государства, как правило, являются участниками соответствующего международного договора о выдаче;

5) соблюдение принципа non bis in idem, запрещающего дважды привлекать к ответственности за одно и то же преступление;

6) выданное лицо должно быть судимо и подвергнуто наказанию исключительно за то преступление, в связи с которым осуществлялась экстрадиция (правило специальности или конкретности);

7) не истекли сроки давности привлечения к уголовной ответственности за совершенное преступление либо сроки давности обвинительного приговора суда;

8) преступление не преследуется в порядке частного обвинения (по заявлению потерпевшего);

9) отсутствие возможности со стороны запрашивающего государства применить к лицу смертную казнь либо подвергнуть его пыткам и другому жестокому, бесчеловечному или унижающему человеческое достоинство обращению или наказанию;

10) отсутствие риска вынесения в запрашивающем государстве окончательного приговора in absentia*.

Несоблюдение хотя бы одного из них влечет отказ в экстрадиции. Как справедливо отметил Я. Броунли, выдача правомерна только в том случае, если при данных фактических обстоятельствах она не представляет собой соучастия в нарушении прав человека или в преступлениях против международного права¹⁶⁴. В этом отношении весьма показателен следующий случай из практики МС ООН.

Названный суд по делу Айя де ла Торре указал следующее: государство, предоставляющее политическое убежище, вправе само определить природу правонарушения, влекущего запрос об убежище, в рамках обязательств, вытекающих из действующих для такого государства международных договоров. Айя де ла Торре, перуанский политик, обвинявшийся на родине в организации заговора в целях военного переворота, получил убежище на территории посольства Колумбии в Лиме. Несмотря на требования Перу выдать Айя де ла Торре, Колумбия не нашла оснований для экстрадиции, посчитав обвинения сугубо политически продиктованными¹⁶⁵.

Важно также отметить, что отсутствие между запрашивающим и запрашиваемым государствами соответствующего договора вовсе не исключает выдачу. В этом случае, исходя из принципа взаимности, применяется норма-обычай aut dedere aut judicare*.

Подобный случай стал предметом рассмотрения МС ООН в деле Бельгии против Сенегала. В связи с тем что Сенегал предоставил политическое убежище бывшему президенту Чада Х. Хабрэ, подозреваемому в совершении пыток, Бельгия обвиняла ответчика в нарушении международных обязательств, вытекающих из ст. 7 Конвенции против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания, которая предписывает государству выдать лицо, обвиняемое в пытках, или передать его своим компетентным органам. МС ООН поддержал истца в данной части исковых требований и обязал ответчика выдать Х. Хабрэ или судить его¹⁶⁶.

В контексте изложенного следует обратить внимание также на то, что Российская Федерация при ратификации Конвенции СЕ от 13 декабря 1957 г. оставила за собой право отказать в выдаче:

а) если выдача лица запрашивается в целях привлечения к ответственности в чрезвычайном суде или в порядке упрощенного судопроизводства либо в целях исполнения приговора, вынесенного чрезвычайным судом или в порядке упрощенного судопроизводства, когда есть основания полагать, что этому лицу не будут или не были обеспечены минимальные гарантии, предусмотренные нормами международного права;

б) если есть серьезные основания полагать, что лицо, в отношении которого поступил запрос о выдаче, было или будет подвергнуто в запрашивающем государстве пыткам или другим жестоким, бесчеловечным или унижающим достоинство видам обращения или наказания либо что этому лицу в процессе уголовного преследования не были или не будут обеспечены минимальные гарантии, предусмотренные общепризнанными нормами международного права;

в) исходя из соображений гуманности, когда есть основания полагать, что выдача лица может повлечь для него серьезные осложнения по причине его преклонного возраста или состояния здоровья;

г) если выдача лица может нанести ущерб суверенитету, безопасности, общественному порядку или другим существенно важным интересам.

Завершая рассмотрение данного вопроса, остановимся еще на одном имеющем важное прикладное значение аспекте. Речь идет о разрешении ситуаций, когда запросы об экстрадиции поступают одновременно от двух или нескольких государств. Дело в том, что в зависимости от применимых принципов юрисдикции запрос о выдаче обвиняемого может направлять государство, на территории которого совершено преступление; государство гражданства обвиняемого; государство, интересы которого были затронуты преступлением; государство гражданства потерпевших от преступления; любое государство — участник международного договора, устанавливающего универсальную юрисдикцию в отношении совершенного преступления.

Другими словами, здесь имеют место две основные разновидности конкуренции уголовных юрисдикций различных государств:

1) «горизонтальная» (возникающая между несколькими запрашивающими государствами);

2) «вертикальная» (возникающая между запрашивающим и запрашиваемым государствами).

При разрешении «горизонтальной» конкуренции нужно исходить из разработанных в доктрине международного уголовного права и зафиксированных на уровне отдельных двусторонних либо многосторонних договоров так называемых критериев приоритетности (ст. 17 Конвенции СЕ от 13 декабря 1957 г.). Если запрос об экстрадиции исходит одновременно от двух и более государств в связи с совершением лицом одного и того же преступления, приоритет имеет государство места совершения преступления. В случае получения запроса об экстрадиции одновременно от двух и более государств в связи с совершением лицом различных преступлений, приоритет отдается государству, на территории которого было совершено более тяжкое из этих преступлений. При совпадении названных обстоятельств, а также во всех других случаях вопрос решается с учетом наличия международного договора, гражданства и основного места жительства запрашиваемого лица, возможности последующей выдачи этого лица третьему государству и очередности подачи запросов о его выдаче.

В любом случае, как уже было отмечено, при «вертикальной» конкуренции запрашиваемое государство, руководствуясь в первую очередь собственными интересами, решает: выдать лицо, совершившее преступление, либо отказать в его выдаче, но при условии обязательного привлечения к ответственности виновного согласно внутригосударственному уголовному законодательству. В этой связи не потеряли своей актуальности слова Г. Гроция, который еще в начале XVII в. писал: «Каждое государство обязано или выдать требуемого преступника или подвергнуть его наказанию. Установился обычай требовать выдачи только за нарушения, направленные против государственного строя, или же за особо тяжкие преступления. Если же государство, служащее убежищем для преступника, откажет в выдаче, то оно должно считаться соучастником в преступлении»¹⁶⁷.

Завершая рассмотрение вопросов, связанных с экстрадицией, отметим, что подход к их решению в международном и российском уголовном праве в целом совпадают. Однако имеются и различия. Во-первых, объем и степень детализации регламентации института экстрадиции на международном уровне права заметно превышает российский уровень. Во-вторых, источниковая нормативная база экстрадиции как комплексного правового института в РФ не определяется только международными договорами, а включает в себя еще Конституцию РФ (ст. 61, 63), УК РФ (ст. 13) и УПК РФ (ч. 1, 2 ст. 460, ч. 1 ст. 461, ч. 1, 3 ст. 462, ч. 1, 2 ст. 464). В-третьих, возможность отказа в выдаче со стороны РФ в случае реализации права на политическое убежище.

Решение вопроса об экстрадиции зависит от государственно-правового статуса лица, совершившего преступление: является ли оно гражданином РФ либо иностранным гражданином или лицом без гражданства. Часть 1 ст. 61 Конституции РФ провозглашает: «Гражданин Российской Федерации не может быть выслан за пределы Российской Федерации или выдан другому государству». Конкретизируя данное предписание, ч. 1 ст. 13 УК устанавливает: «Граждане Российской Федерации, совершившие преступление на территории иностранного государства, не подлежат выдаче этому государству». Данное правило распространяется и на ту часть бипатридов*, которые кроме российского имеют еще одно гражданство или подданство иностранного государства.

Иначе регламентируется вопрос о выдаче иностранных граждан и лиц без гражданства. Исходной в этом отношении является ч. 2 ст. 63 Конституции РФ: «Выдача лиц, обвиняемых в совершении преступления, а также передача осужденных для отбывания наказания в других государствах осуществляются на основе федерального закона или международного договора Российской Федерации». Дальнейшее развитие это конституционное предписание получило в ч. 2 ст. 13 УК: «Иностранные граждане и лица без гражданства, совершившие преступление вне пределов Российской Федерации и находящиеся на территории Российской Федерации, могут быть выданы иностранному государству для привлечения к уголовной ответственности или отбывания наказания в соответствии с международным договором Российской Федерации».

В некоторых случаях выдача может производиться и при отсутствии договора на основании принципа взаимности с учетом ст. 462 УПК РФ. Этот принцип означает, что в соответствии с заверениями иностранного государства, направившего запрос о выдаче, можно ожидать, что в аналогичной ситуации по запросу России будет произведена выдача.

Из буквального толкования ч. 2 ст. 13 УК можно сделать вывод, что экстрадиция — это право, а не обязанность государства. В каждом случае компетентные органы должны рассматривать этот вопрос индивидуально. Однако при отсутствии хотя бы одного из вышеперечисленных условий экстрадиция, по общему правилу, не производится.

Важно подчеркнуть, что отказ в выдаче не исключает, а, наоборот, предполагает обязанность РФ осуществлять уголовное преследование в соответствии с собственным законодательством, руководствуясь универсальным или реальным принципом действия его в пространстве (ч. 3 ст. 12 УК). Такое правило не распространяется на отказ в выдаче, обусловленный реализацией конституционного принципа на политическое убежище (ч. 1 ст. 63 Конституции РФ). «В Российской Федерации, — гласит ч. 2 ст. 63 Конституции РФ, — не допускается выдача другим государствам лиц, преследуемых за политические убеждения, а также за действия (или бездействие), не признаваемые в Российской Федерации преступлением».

Подробная регламентация указанного права содержится в Положении «О порядке предоставления Российской Федерацией политического убежища», утвержденном Указом Президента РФ от 21 июля 1997 г. № 746. В нем предусматривается, в частности, что политическое убежище не предоставляется, если лицо преследуется за действия (бездействие), признаваемые в РФ преступлением, или виновно в совершении действий, противоречащих целям и принципам ООН (п. 5). В соответствии с п. 7 этого Положения лицо может быть лишено предоставленного ему РФ политического убежища по соображениям государственной безопасности, а также если это лицо занимается деятельностью, противоречащей целям и принципам ООН, либо если оно совершило преступление и в отношении него имеется вступивший в законную силу и подлежащий исполнению обвинительный приговор суда.

§ 4. Отличие экстрадиции от смежных правовых понятий

Экстрадицию необходимо отличать по ряду материальных, процессуальных и иных оснований от смежных правовых понятий: депортации*, реадмиссии*, передачи, высылки, обмена заключенными (преступниками, а также возвращения преступников, совершивших угон воздушных судов), репатриации* и транзитной перевозки выданных лиц.

Существуют материальные (совершение преступления или административного проступка) и процессуальные (процедурные) основания дифференциации экстрадиции и депортации, т. е. административного выдворения или высылки. Основанием экстрадиции является совершение лицом экстрадиционного преступления, в то время как депортация, будучи видом административного наказания, применяется по факту административного правонарушения. Лицо нарушает административное, а зачастую миграционное или трудовое законодательство страны пребывания, в связи с чем его выдворяют в страну его гражданства или постоянного места жительства. Что касается процессуальных (процедурных) оснований или критериев отграничения экстрадиции от депортации, то они сводятся к следующему: по субъектам применения, кругу адресатов и порядку проведения. В частности, депортация, в отличие от экстрадиции, не требует согласия иностранного государства, не распространяется на военнослужащих — иностранных граждан, носит односторонний (только государство, на территории которого совершено административное правонарушение), а не двусторонний порядок (когда участвуют два государства).

В свою очередь, от экстрадиции и депортации следует отличать реадмиссию — согласие государства на прием обратно на свою территорию собственных граждан (а также в некоторых случаях иностранных граждан, прежде находившихся или проживающих в этом государстве), которые подлежат депортации из другого государства. Если экстрадиция (на началах взаимности) и депортация (во всех случаях) возможны и в отсутствие международных соглашений, то реадмиссия, напротив, только при наличии последних. Причем, и это весьма важно, при реадмиссии выселяемые лица подлежат отправке в ту страну, с территории которой они въехали, а не в страну своего гражданства.

В учебной литературе передача лица, осужденного к лишению свободы, для отбывания наказания зачастую рассматривается как разновидность экстрадиции¹⁶⁸. Представляется, что это правильный подход, но есть различия в данном случае в субъектном составе. Процессуальный статус экстрадируемого лица — обвиняемый. В случае же передачи лица для отбывания наказания речь идет об осужденном к конкретному виду наказания.

Кроме того, здесь имеются различия по их основаниям и объектам. Во-первых, передаче подлежит лицо, осужденное по законодательству иностранного государства, тогда как при экстрадиции речь идет о выдаче лица, заочно (in absentia) осужденного запрашивающим государством либо скрывшегося после осуждения с целью уклонения от отбывания наказания. Во-вторых, если передача осужденного может быть осуществлена исключительно государству гражданства лица, то применительно к экстрадиции теоретически возможна доставка лица как в государство его гражданства, так и в любое государство, которое имеет собственный интерес в уголовном преследовании этого лица, либо исполнение приговора, вынесенного его судебными органами¹⁶⁹.

Вместе с тем передачу как вид экстрадиции необходимо отличать по формальным моментам от передачи для проведения предварительного расследования и (или) судебного разбирательства, а также от передачи (доставки) лица в орган международной уголовной юстиции.

Возвращение лиц, совершивших угон воздушного судна, регулируется Конвенцией ООН о преступлениях и других актах, совершаемых на борту воздушных судов, от 14 сентября 1963 г. Так, лицо, которое было высажено из-за совершения противоправного акта или подозрения в совершении противоправного акта, может быть возвращено на территорию государства, гражданином которого оно является или в котором постоянно проживает, или на территорию государства, в котором оно начало свой полет, если государство посадки отказывается принять такое лицо и оно не является его гражданином (ст. 14 вышеназванной Конвенции ООН от 14 сентября 1963 г.).

Обмен заключенными (преступниками) является жестом политической воли и решается в индивидуальном порядке с учетом международной обстановки и личности преступников. Так, 1 августа 2024 г. состоялось беспрецедентное событие — обмен заключенными между РФ и Белоруссией, с одной стороны, и Германией, Норвегией, Польшей, Словенией и США — с другой. Всего в обмене участвовали 24 человека. По итогам в Россию были переданы 8 человек из 6 стран, при этом Россия передала 16 заключенных: 13 человек в Германию, 3 — в США. Некоторые из них накануне обмена были помилованы, а значит, процедура их возвращения носила характер репатриации¹⁷⁰. Следует отметить, что последняя была предусмотрена еще в Женевской конвенции ООН об обращении с военнопленными от 12 августа 1949 г. Согласно этой конвенции стороны, находящиеся в конфликте, обязаны отправлять на родину тяжело больных и тяжело раненных военнопленных вне зависимости от их звания и количества, после того как они будут приведены в состояние, допускающее их перевозку.

Экстрадицию необходимо также отличать от транзитной перевозки выданных лиц, которая предусмотрена Страсбургской конвенцией СЕ о передаче осужденных лиц от 21 марта 1983 г. № 112. В частности, в соответствии с данной конвенцией РФ, исходя из международного договора или на основе принципа взаимности, может по соответствующему запросу разрешить иностранному государству осуществить транзитную перевозку по территории РФ лица, выданного третьим государством для уголовного преследования или исполнения приговора.

Подводя итоги, следует отметить, что сложности в дифференциации рассматриваемых выше понятий в определенной мере создаются за счет использования для их обозначения различных вариантов термина «выдача» и вытекающих отсюда затруднений в его переводе на русский язык. В законодательстве зарубежных стран для обозначения понятия «выдача», к примеру, используются также такие синонимичные термины, как extradition (экстрадиция), rendition (выдача), surrender (передача). В Женевских конвенциях о защите жертв войны от 12 августа 1949 г. в оригинальной англоязычной версии употребляется словосочетание hand over of persons, при этом русский вариант не отражает такую «терминологическую особенность» и содержит понятие «передача».

В оригинальных текстах Уставов МТБЮ (ст. 29) и МТР (ст. 28) употребляются термины surrender (передача) и transfer (перевод). При этом в русскоязычных версиях вышеупомянутые статьи-«близнецы» переведены по-разному. В первом случае говорится о «выдаче и передаче обвиняемых Международному Трибуналу», а во втором — о «предоставлении в распоряжение или передаче обвиняемых Международному трибуналу по Руанде».

В Римском Статуте в ст. 89 и ст. 102 употребляется одно и то же понятие surrender, правда, русский вариант содержит два термина: «передача Суду» (ст. 89) и «предоставление в распоряжение» (ст. 102), — хотя в обоих случаях речь идет о передаче. Примечательно также, что в ст. 102 специально дифференцируются две процедуры: предоставление в распоряжение МУС (surrender) и выдача как доставка лица из одного государства в другое (extradition).

В свете изложенного можно заключить, что наиболее предпочтительным (в том числе с точки зрения отграничения от смежных понятий) выглядит термин «экстрадиция». Он отличается лаконичностью, емкостью, распространенностью и длительной апробацией в международной, а также зарубежной и внутригосударственной практике.

Глава 6. ИНСТИТУТ ПРЕСТУПЛЕНИЯ В МЕЖДУНАРОДНОМ УГОЛОВНОМ ПРАВЕ

§ 1. Преступление и состав преступления в международном уголовном праве

Ретроспективный анализ показывает, что формирование института преступления в международном уголовном праве, будучи «кумулятивным» по характеру, буквально «пронизывает» всю его историю в целом. Отправным моментом здесь послужили первые нормативные обозначения единичных конкретных преступлений, например, разрыв или повреждение подводного кабеля (ст. 2 Международной конвенции по охране подводных телеграфных кабелей от 14 марта 1884 г.). Затем со временем стали выделяться отдельные группы (виды) таких преступлений, например, военные преступления (ст. 28 Женевской Конвенции для улучшения участи раненых и больных в действующих армиях от 6 июля 1906 г.). В последующем закрепление получила уже система таких групп (видов) преступлений. Яркой иллюстрацией этому может служить система международных преступлений: против мира, человечности и военные преступления (ст. 6 Устава Нюрнбергского трибунала от 8 августа 1945 г.), которая в конечном итоге была уточнена и детализирована в Римском Статуте от 17 июля 1998 г. (ст. 5-8-bis). Параллельно протекал процесс становления отдельных элементов («составляющих») рассматриваемого института за счет появления в Уставе Нюрнбергского трибунала (ст. 6) и Римском Статуте (ст. 25) «прообразов» нормативных предписаний о стадиях совершения преступления, соучастии в преступлении и обстоятельствах, исключающих преступность деяния. Кроме того, в последнем из названных международных актов впервые были включены в нормативный оборот термины «состав преступления», «субъективная сторона», «ошибка в праве» и «ошибка в факте», которые до этого имели лишь доктринальное звучание.

Однако настоящим «прорывом» в этом отношении стал Модельный УК от 17 февраля 1996 г., который впервые, пусть на региональном, но международном уровне нормативно легализовал общее понятие преступления (ст. 17) и его категории (ст. 18), а также все компоненты анализируемого института: множественность преступлений (ст. 19, 20), неоконченное преступление (ст. 31–33), соучастие в преступлении (ст. 34-38) и обстоятельства, исключающие преступность деяния (ст. 39–44).

Резюмируя изложенное, можно заключить, что вектор генерализации института преступления в истории международного права определяется его развитием по пути от «единичного» через «особенное» к «общему», следуя известному алгоритму, когда «вычленение и описание общего в совокупности явлений объективно и закономерно следует за описанием всей совокупности явлений и всегда связано с созданием нового»¹.

В настоящее время институт преступления занимает центральное место в Общей части международного уголовного права, включая в себя нормативные предписания, раскрывающие понятие, признаки и категории преступлений, а также регламентирующие вопросы, связанные с неоконченным преступлением, соучастием в преступлении, множественностью преступлений и обстоятельствами, исключающими преступность деяния.

Как уже упоминалось ранее, в международных актах универсального характера до сих пор отсутствует нормативное определение преступления, что восполняется все же на уровне регионального акта (Модельного УК), а также доктрины. Согласно ч. 1 ст. 17 Модельного УК «преступлением признается совершенное виновно общественно опасное деяние (действие или бездействие), запрещенное настоящим Кодексом под угрозой наказания». Примерно в таком же ключе сформулированы и доктринальные дефиниции: это «нарушающее мировой правопорядок, виновно совершенное лицом деяние, противоправность которого и ответственность за которое установлены в международном уголовном праве»², «виновное деяние, посягающее на международную безопасность, мировой правопорядок и его отдельные сферы, признанное в результате согласования волеизъявлений суверенных государств противоправным, подлежащим уголовному наказанию»³. Исходя из изложенного, а также легального описания конкретных видов преступлений в международном уголовном праве, можно заключить, что их признаками являются общественная опасность, противоправность, виновность и наказуемость.

Общественная опасность представляет собой главный (основополагающий) материальный (объективный) признак преступления в международном уголовном праве. Этот признак выражается в способности данного преступления причинить существенный вред международному правопорядку в целом либо отдельным сферам последнего, а также в создании реальной угрозы причинения такого вреда.

Сам термин «общественная опасность» практически не употребляется в международно-правовых документах, однако именно она обуславливает отнесение таких деяний к числу преступных. Более того, специфика общественной опасности преступления в международном уголовном праве выражена именно в ее повышенных характере и степени⁴. В большинстве международных конвенций отмечается повышенная опасность криминализируемых ими деяний. В частности, п. 5 ст. 31 Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности от 15 ноября 2000 г. призывает государства содействовать углублению понимания обществом факта существования, причин и опасного характера такой преступности и создаваемых ею угроз.

Используя преимущества формально-материального определения преступления, ч. 2 ст. 17 Модельного УК провозглашает тезис о том, что «не является преступлением действие или бездействие, хотя формально и содержащее признаки какого-либо деяния, предусмотренного уголовным законом, но в силу малозначительности не представляющее общественной опасности».

Противоправность как формальный признак преступления по международному уголовному праву является юридическим выражением его общественной опасности. Особая значимость данного признака заключается в том, что он нашел свое обоснование, опираясь на принцип международного уголовного права nullum crimen sine lege*⁵. Другими словами, то или иное деяние признается преступным в силу прямого указания на это в тексте конкретного международного уголовно-правового акта.

Противоправность определяется на основании международных конвенций, с одной стороны, и формулировок соответствующих преступлений в национальных уголовно-правовых актах — с другой. Такая «удвоенная» запрещенность деяния в международном уголовном праве придает рассматриваемому признаку не только свое количественное, но и качественное своеобразие. В этой связи важно также иметь в виду, что указанный признак означает прямой запрет применения международного уголовного права по аналогии⁶.

Виновность как признак преступления по международному уголовному праву выражается в определенном психическом (внутреннем) отношении лица, его совершившего, к содеянному и его последствиям. Виновность означает, что уголовная ответственность наступает лишь за умышленное или неумышленное (неосторожное) поведение человека⁷. Признак виновности коррелируется с принципом вины (субъективного вменения), который в международном уголовном праве относится к числу классических.

В самом общем виде принцип вины нашел отражение в Международном пакте ООН о гражданских и политических правах от 16 декабря 1966 г., согласно которому «Каждый человек, обвиняемый в совершении преступления, имеет право считаться невиновным до тех пор, пока его виновность не будет установлена законным порядком путем гласного судебного разбирательства, при котором ему обеспечиваются все возможности для защиты» (ч. 2 ст. 14); «Никто не может быть признан виновным в совершении какого-либо уголовного преступления вследствие какого-либо действия или упущения, которое, согласно действовавшему в момент его совершения внутригосударственному законодательству или международному праву, не являлось уголовным преступлением» (ч. 1 ст. 15).

Принцип вины нашел свое закрепление также в ст. 8 Модельного УК, согласно которой «лицо подлежит уголовной ответственности только за те общественно опасные действия (бездействие) и наступившие общественно опасные последствия, в отношении которых установлена его вина» (ч. 1), при этом объективное вменение, т. е. уголовная ответственность за невиновное причинение вреда, не допускается (ч. 2).

Наказуемость как признак преступления означает установление в нормах международного уголовного права наказания за конкретное деяние.

Свое непосредственное воплощение этот признак в качестве принципа международного уголовного права в целом получил в ст. 23 «Nulla poena sine lege*» Римского Статута: «Лицо, признанное Судом виновным, может быть наказано только в соответствии с положениями настоящего Статута».

В большинстве случаев международный законодатель не указывает на конкретное наказание за криминализируемое им деяние, а делегирует это полномочие национальному законодателю. Иллюстрацией здесь может служить п. «а» ч. 1 ст. 22 Конвенции ООН о психотропных веществах от 21 февраля 1971 г.: «С соблюдением своих конституционных ограничений каждая Сторона… обеспечивает, чтобы серьезные правонарушения подлежали соответствующему наказанию…» или ч. 9 ст. 30 Конвенции ООН против коррупции от 31 октября 2003 г.: «Наказание за преступления, признаваемые таковыми конвенцией, назначается в соответствии с внутренним законодательством каждого государства-участника».

Исключения в части установления наказуемости имеют место лишь в Уставах, которыми учреждаются международные судебные органы. Так, ст. 27 Устава Нюрнбергского трибунала от 8 августа 1945 г. предусматривает возможность назначения виновному смертной казни или любого наказания, которое Трибунал посчитает для него справедливым. В ст. 46 Модельного УК зафиксирован наиболее широкий перечень наказаний, который насчитывает 14 их видов⁸.

Переходя к освещению вопроса о видах преступлений в международном уголовном праве, следует сразу акцентировать внимание на том, что предложенные здесь на этот счет классификации, как правило, базируются на одном доминирующем и универсальном критерии — на объекте указанных преступлений (родовом, видовом и непосредственном). В этой связи почти единодушно выделяются международные преступления и преступления международного характера, однако с последующими многочисленными модификациями их деления на подвиды.

Что касается категоризации преступлений в международном уголовном праве (исходя из характера и степени их общественной опасности), то она сейчас представлена такими видами, как: «серьезные», «самые серьезные» преступления, преступления «исключительно тяжкого характера», а также «самые тяжкие преступления». Так, согласно ст. 2 Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности от 15 ноября 2000 г. под «серьезным» понимается «преступление, наказуемое лишением свободы на максимальный срок не менее четырех лет или более строгой мерой наказания».

Часть 1 ст. 5 Римского Статута упоминает еще о «самых серьезных преступлениях, вызывающих озабоченность всего международного сообщества», к числу которых отнесены посредством установления их исчерпывающего перечня: геноцид* (ст. 6), преступления против человечности (ст. 7), военные преступления (ст. 8), агрессия (ст. 8-bis), и за которые возможно назначение наказания в виде лишения свободы с максимальным сроком до 30 лет (п. «а» ч. 1 ст. 77 Римского Статута). В соответствии с п. «b» ч. 1 ст. 77 Римского Статута преступления с исключительно тяжким характером с учетом индивидуальных обстоятельств лица, признанного виновным в его совершении, наказываются пожизненным лишением свободы.

В ст. 6 Международного пакта ООН о гражданских и политических правах от 16 декабря 1966 г. упоминаются, в контексте вынесения смертных приговоров, «самые тяжкие преступления», однако без определения их сущности.

В международном уголовном праве понятие «преступление» тесно связано с понятием «состав преступления» (corpus delicti*)⁹. Если первое из них означает его трактовку как явления (т. е. факта, события), имевшего место в реальной действительности, то понятие «состав преступления» представляет собой юридическое суждение об этом явлении (факте, событии). В учебной литературе под составом преступления традиционно принято понимать совокупность (систему) объективных (объект и объективная сторона) и субъективных (субъективная сторона и субъект) элементов, а также их признаков, характеризующих деяние как преступление по международному уголовному праву¹⁰. Каждый из перечисленных элементов в силу самой юридической природы международного уголовного права обладает определенной спецификой.

Общим объектом рассматриваемых преступлений выступает международный правопорядок в целом; родовым — отдельные сферы такого правопорядка (политическая, экономическая, социальная и т.д.); непосредственным — конкретные юридические интересы, образующие названные сферы. Отличительная особенность подавляющего большинства преступлений по международному уголовному праву — их многообъектность, т. е. наличие двух или нескольких непосредственных объектов (основного и дополнительных). Например, основным непосредственным объектом геноцида является безопасность человечества, а дополнительным — жизнь, здоровье, права и свободы человека. Качеством криминообразующих (обязательных) признаков отдельных преступлений по международному уголовному праву обладает их предмет, т. е. материальный выразитель объекта преступления, а также круг потерпевших лиц (например, гражданские лица, комбатанты*, военнопленные, заложники).

Объективная сторона (actus reus*) как элемент состава преступления по международному уголовному праву представляет собой внешнюю форму его проявления (деяние, последствия, причинная связь между ними, способ, место, время, средства, орудие и обстановка его совершения). В подавляющем большинстве случаев деяние выражается в активном поведении, т. е. в действии (например, агрессия, наемничество, фальшивомонетничество). Достаточно часто последнее, в силу его масштабности, сложности, многоэпизодности, систематичности и продолжительности протекания во времени и пространстве, трансформируется в деятельность (например, в террористическую, экстремистскую, сепаратистскую и т.д.).

Хотя и весьма редко, преступление в международном уголовном праве приобретает форму пассивного поведения, т. е. бездействия, например, неоказание помощи на море терпящим бедствие, если капитан может это сделать, не подвергая серьезной опасности свое судно, экипаж или пассажиров (ст. 98 Конвенции ООН по морскому праву от 10 декабря 1982 г.). Встречается и смешанная форма преступного поведения (т. е. сочетание действия и бездействия), например при злоупотреблении служебным положением (ст. 19 Конвенции ООН против коррупции от 31 октября 2003 г.).

Международному уголовному праву хорошо известны так называемые длящиеся (например, пребывание в долговой кабале или крепостном состоянии) и продолжаемые преступления (например, насильственная передача детей из одной человеческой группы в другую).

Для составов преступлений в международном уголовном праве вполне приемлемы классификации их по структуре (т. е. по способу их легального описания) на простые (например, убийство как вид военного преступления, клонирование человека) и сложные (например, геноцид, в рамках которого альтернативно указаны 5 форм его проявления).

По конструкции объективной стороны или по моменту их окончания составы преступлений по международному уголовному праву подразделяются на 4 вида: формальные, материальные, усеченные и составы опасности.

Формальные составы преступлений, будучи самыми распространенными, признаются оконченными с момента совершения общественно опасного деяния независимо от наступления его последствий. К их числу, к примеру, относятся: планирование, подготовка или ведение агрессивной войны, захват воздушного судна, наемничество, сексуальное насилие, легализация («отмывание») преступных доходов, а также их сокрытие, незаконное производство и оборот наркотических средств, подкуп национальных публичных должностных лиц и др.

Материальные составы преступлений считаются оконченными с момента наступления общественно опасных последствий. Помимо деяния и указанных последствий в число обязательных признаков этих составов преступлений входит причинная связь между ними. Сюда в порядке иллюстрации можно причислить такие преступления, как убийство, умышленное причинение серьезного увечья, нанесение ущерба здоровью, разрушение и присвоение имущества, не вызываемые военной необходимостью (ст. 50 Женевской конвенции ООН об улучшении участи раненых и больных в действующих армиях от 12 августа 1949 г.), а также хищение, неправомерное присвоение или иное нецелевое использование имущества публичным должностным лицом (ст. 17 Конвенции ООН против коррупции от 31 октября 2003 г.).

Усеченные — это составы преступлений в международном уголовном праве, окончание которых связывается уже с приготовлением или покушением на их совершение. В качестве примера можно привести участие в преступной группе (ст. 5 Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности от 15 ноября 2000 г.).

Составы опасности в международном уголовном праве — это как бы «промежуточные» (между формальным и материальным) составы преступлений, моментом окончания которых признается возникновение после совершения деяния реальной угрозы наступления вредных последствий. Например, использование против воздушного судна или на борту воздушного судна, находящегося в эксплуатации, любого биологического, химического или ядерного оружия или взрывчатых, радиоактивных или аналогичных веществ является преступным в случае, когда оно может причинить смерть, серьезное телесное повреждение или значительный ущерб имуществу или окружающей среде (п. «h» ч. 1 ст. 1 Конвенции ООН о борьбе с незаконными актами в отношении международной гражданской авиации от 10 сентября 2010 г.).

Кроме того, в рамках альтернативных составов преступлений можно выделить так называемые «смешанные» виды: формально-материальные, усеченно-формальные и опасно-материальные.

Формально-материальные составы преступлений в зависимости от формы или способа их совершения признаются оконченными с момента совершения самого деяния либо наступления в результате этого деяния определенных общественно опасных последствий. Хрестоматийным примером здесь может служить геноцид, который может быть отнесен к числу материальных, если он проявляется в форме убийства членов какой-либо национальной, этнической, расовой или религиозной группы (п. «a» ст. 2 Конвенции ООН о предупреждении преступления геноцида и наказании за него от 9 декабря 1948 г.), либо к числу формальных, если он выражается в осуществлении мер, рассчитанных на предотвращение деторождения в среде такой группы (п. «d» ст. 2 Конвенции ООН о предупреждении преступления геноцида и наказании за него от 9 декабря 1948 г.).

Усеченно-формальные составы преступлений, в зависимости от формы или способа их совершения, признаются оконченными с момента выполнения самого деяния в полном объеме либо только приготовления к нему или покушения на него. Например, состав манипулирования спортивными соревнованиями усеченный в части незаконной преднамеренной договоренности и формальный в случае совершения действий или бездействия, направленных на изменение ненадлежащим образом результата или хода спортивного соревнования (п. 4 ст. 3 Конвенции СЕ против манипулирования спортивными соревнованиями от 18 сентября 2014 г.).

Опасно-материальными являются составы преступлений, которые считаются оконченными с момента наступления общественно опасных последствий либо возникновения реальной угрозы наступления таких последствий. Примером могут служить незаконные акты насилия в аэропортах, обслуживающих международную гражданскую авиацию. Так, насилие в отношении лица в аэропорту, обслуживающем международную гражданскую авиацию, признается оконченным с момента фактического причинения серьезного вреда здоровью или смерти (материальный состав преступления) или с момента возникновения угрозы наступления таких последствий (состав опасности) (ч. 2 ст. 1 Конвенции ООН о борьбе с незаконными актами в отношении международной гражданской авиации от 10 сентября 2010 г.).

Международному уголовному праву практически неизвестна градация составов преступлений по характеру и степени их общественной опасности на основные, привилегированные и квалифицированные (субквалифицированные). Одним из исключений в этом отношении выступает состав организации незаконной миграции*, в рамках которого помимо основного различаются квалифицированные его виды (в случаях, когда его совершение ставит или может поставить под угрозу жизнь или безопасность мигрантов либо связано с бесчеловечным или унижающим достоинство обращением).

Что касается признаков объективной стороны, которые традиционно относятся к числу факультативных (способ, место, время, средства, орудие, обстановка совершения преступления), то они в международном уголовном праве приобретают значение обязательных (криминообразующих или конструктивных) признаков конкретных составов преступлений. Например, пиратство как преступление по международному уголовному праву может быть совершено только в определенном месте — открытом море или месте вне юрисдикции какого бы то ни было государства (ст. 101 Конвенции ООН по морскому праву от 10 декабря 1982 г.).

Субъективная сторона (mens rea*) как элемент состава преступления определяет содержание внутренней стороны совершенного общественно опасного деяния. Ее центральным элементом выступает вина, которая может выражаться в нескольких формах. Так, в ст. 28 Конвенции ООН против коррупции от 31 октября 2003 г. и Конвенции о преступлениях и некоторых других актах, совершаемых на борту воздушных судов, от 14 сентября 1963 г. указывается на осознание, намерение и умысел как элементы преступления: «Осознание, намерение или умысел, требуемые в качестве элементов какого-либо преступления, признанного таковым в соответствии с настоящей Конвенцией, могут быть установлены из объективных фактических обстоятельств дела». В ст. 147 Женевской конвенции ООН о защите гражданского населения во время войны от 12 августа 1949 г. при характеристике субъективной стороны используется термин «преднамеренное».

Представляется, что термин «намеренно» в большей мере характеризует волевой элемент умысла (желание совершить международное преступление и желание либо сознательное допущение его последствий).

Термин «сознательно» в большей мере тяготеет к характеристике интеллектуального элемента умысла (осознание общественной опасности совершенного международного преступления и предвидение необходимости либо возможности наступления его последствий). Однако при этом, исходя из самой юридической природы международных преступлений, можно сделать вывод, что для них типичным является именно прямой (а не косвенный) умысел. В этом также убеждают и такие факультативные признаки субъективной стороны, как мотив и цель, которые нередко выступают в роли обязательных признаков многих конкретных преступлений по международному уголовному праву. Дело в том, что мотив (зачастую), а цель (всегда) являются «спутниками» таких преступлений, когда они совершаются с прямым умыслом. В качестве иллюстрации можно привести преступление геноцида, конструктивным признаком которого выступает цель — уничтожить, полностью или частично, какую-либо национальную, этническую, расовую или религиозную группу как таковую (ст. 2 Конвенции ООН о предупреждении преступления геноцида и наказании за него от 9 декабря 1948 г.).

Что касается неосторожной формы вины, то она имеет в международном уголовном праве крайне ограниченную сферу своего проявления, и то лишь применительно к преступлениям международного характера (например, при нарушении правил дорожного движения, загрязнении окружающей природной среды, порче культурных ценностей, разрыве или повреждении морского телеграфного кабеля). Для обозначения указанной формы вины чаще всего используются термины «преступная оплошность», «преступная халатность», «преступная небрежность». Другими словами, она преимущественно ассоциируется с таким ее видом, как небрежность (а не легкомыслие).

Особого внимания (в силу ярко выраженной специфики интерпретации его содержания) заслуживает субъект как элемент состава преступления по международному уголовному праву. Для его словесного обозначения на официальном (нормативном) уровне обычно используется ключевой термин «лицо» без расшифровки в подавляющем большинстве случаев его признаков. Тем не менее контент-анализ многочисленных международных конвенций позволяет выявить и аккумулировать эти признаки. Прежде всего в таком качестве признается физическое лицо¹¹, т. е. индивид, конкретный человек, обладающий разумом и относительной свободой воли. Физическое свойство субъекта преступления отражает классический уголовно-правовой принцип личной ответственности (отражен, к примеру, в ст. 7 Устава МТБЮ).

В то же время в отдельных международных правовых актах такой статус отводится и юридическому лицу. Например, согласно ч. 1−3 ст. 26 Конвенции ООН против коррупции от 31 октября 2003 г.: «1. Каждое Государство-участник принимает такие меры, какие, с учетом его правовых принципов, могут потребоваться для установления ответственности юридических лиц за участие в преступлениях, признанных таковыми в соответствии с настоящей Конвенцией. 2. При условии соблюдения правовых принципов Государства-участника ответственность юридических лиц может быть уголовной, гражданско-правовой или административной. 3. Возложение такой ответственности не наносит ущерба уголовной ответственности физических лиц, совершивших преступления». Аналогичное положение зафиксировано также в ст. 5 Международной конвенции ООН о борьбе с финансированием терроризма от 9 декабря 1999 г. и в ст. 10 Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности¹², не может рассматриваться в качестве субъекта преступления по международному уголовному праву государство в целом как таковое. Дело в том, что в случае совершения, к примеру, со стороны какого-либо государства акта агрессии (в силу принципа личной уголовной ответственности) наказанию должны быть подвергнуты его должностные лица («агенты» или «представители»), отдавшие соответствующий приказ. Это отнюдь не исключает международно-правовую (политическую и материальную) ответственность самого государства.

В отличие от внутригосударственного уголовного законодательства, в международных правовых актах, как правило, не устанавливается возрастной предел субъекта преступления, поскольку презюмируется, что решение данного вопроса делегируется законодательным органам каждого государства — участника соответствующей международной конвенции¹³. Однако для стран СНГ предлагается дифференцированный подход к установлению возраста субъекта преступления: а) по общему правилу — с 16 лет; б) в порядке исключения — с 14 лет; в) в отдельных случаях — с более старшего возраста, чем 16 лет (ст. 22 Модельного УК).

Исходя из положения ст. 16 Международного пакта ООН о гражданских и политических правах от 16 декабря 1966 г., можно заключить, что в международном уголовном праве действует принцип (презумпция*) вменяемости субъекта преступления: любой человек, достигший возраста уголовной ответственности, считается вменяемым, пока не доказано обратное. Невменяемость исключает уголовную ответственность лица¹⁴.

Одним из первых дел, где суду пришлось анализировать вменяемость подсудимого, стал процесс над Р. Гессом, заместителем фюрера в Национал-социалистической немецкой рабочей партии. Несмотря на попытки стороны защиты сослаться на амнезию и психическое расстройство Р. Гесса, судьи Нюрнбергского военного трибунала, опираясь на медицинское заключение, в котором врачи указали на «сме шанное состояние» и «психопатический тип личности»¹⁵, не исключавшие вменяемости, признали его виновным в преступлениях против человечности, военных преступлениях и преступлениях против мира¹⁶. Однако советская сторона приложила особое мнение, в котором выразила несогласие с назначенным пожизненным лишением свободы, настаивая на смертной казни.-

Наряду с общим международному уголовному праву известен и специальный субъект преступления, т. е. лицо, обладающее дополнительными юридически значимыми признаками. Например, «публичное должностное лицо», «иностранное публичное должностное лицо», «должностное лицо публичной международной организации» (ст. 2 Конвенции ООН против коррупции от 31 октября 2003 г.) и др.

Сопоставляя положения о преступлении и составе преступления в международном и российском уголовном праве, можно сделать вывод, что они не полностью соответствуют друг другу. Так, в международных правовых актах универсального характера отсутствует легальное закрепление понятия преступления, тогда как таковое зафиксировано в ч. 1 ст. 14 УК РФ.

Категоризация преступлений в международном уголовном праве представлена такими видами, как «серьезные», «самые серьезные» преступления, преступления «исключительно тяжкого характера», а также «самые тяжкие преступления». Исключением является определение категорий преступлений в ст. 18 Модельного УК. Данная норма, в зависимости от характера и степени общественной опасности, дифференцирует все преступления на 4 категории: небольшой, средней, тяжкие и особо тяжкие.

Преступления небольшой и средней тяжести могут быть как умышленными, так и неосторожными, а тяжкие и особо тяжкие — только умышленными. Максимальная наказуемость для преступлений небольшой тяжести не должна превышать 2 лет лишения свободы. В преступлениях средней тяжести она установлена на срок не свыше 5 лет лишения свободы для умышленных деяний и на срок свыше 2 лет лишения свободы — для неосторожных. Тяжкие преступления могут наказываться на срок не свыше 12 лет лишения свободы, а особо тяжкие — свыше 12 лет лишения свободы либо другим более строгим наказанием.

В целом такая же четырехэлементная категоризация преступлений нашла свое закрепление и в УК РФ (ст. 15). Основное отличие состоит в том, что преступлениями небольшой тяжести признаются умышленные и неосторожные деяния, за совершение которых максимальное наказание не превышает 3 лет лишения свободы. Для умышленных преступлений средней тяжести данный срок не должен превышать 5 лет и 10 лет — для неосторожных. Наказание в виде лишения свободы за тяжкие преступления, совершенные умышленно, не должно превышать 10 лет, а за совершенные по неосторожности не превышать 15 лет. За совершение умышленных особо тяжких преступлений предусматривается лишение свободы на срок свыше 10 лет или более строгое наказание. Кроме того, согласно ч. 6 ст. 15 УК РФ суд вправе при наличии заранее оговоренных в законе условий изменить категорию преступления на менее тяжкую, но не более чем на одну.

Как в международном уголовном праве, так и в УК РФ регламентация нормативного понятия состава преступления отсутствует. Что касается легального описания отдельных его элементов и признаков, то в международных правовых актах и УК РФ оно является сходным в целом. Однако в этой связи нельзя не обратить внимание на то, что в международном уголовном праве формы и виды вины четко не обозначены. Исключение составляют ст. 26–29 Модельного УК, в которых законодательное описание форм и видов вины не имеет каких-либо принципиальных отличий (т. е. практически совпадает) со ст. 24–27 УК РФ.

Разница между международным и российским уголовным правом проводится также по субъекту преступления. Отдельные международные правовые акты таким статусом наделяют юридическое лицо, тогда как в соответствии с российским уголовным законодательством субъектом преступления может быть только физическое лицо. Кроме того, только в международном уголовном праве получил значение принцип (презумпция) вменяемости субъекта преступления.

§ 2. Неоконченное преступление в международном уголовном праве

В международном уголовном праве предусматривается ответственность не только за оконченное, но и за неоконченное преступление, когда задуманное не было реализовано до конца по независящим от виновного лица причинам. При этом в рамках неоконченного преступления различаются две его стадии: приготовление к преступлению и покушение на преступление.

Приготовление к преступлению — явление довольно редкое в международном уголовном праве. О нем упоминается в ст. 6 Устава Нюрнбергского трибунала от 8 августа 1945 г. как об «участии в общем плане или заговоре», направленных на планирование, подготовку, развязывание или ведение агрессивной войны. О подготовке к преступлению, а именно о «заговоре с целью совершения геноцида», речь идет также в п. «b» ст. 3 Конвенции ООН о предупреждении преступления геноцида и наказании за него от 9 декабря 1948 г. Об ответственности за подготовительные действия говорится и в ст. 3 Конвенции ООН о борьбе с торговлей людьми и эксплуатацией проституции третьими лицами от 2 декабря 1949 г.

Вместе с тем нужно иметь в виду, что в ст. 5 Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности от 15 ноября 2000 г. сговор с одним или несколькими лицами относительно совершения серьезного преступления признается оконченным преступлением.

Иначе дело обстоит с покушением на преступление, которое достаточно часто упоминается в специальных международных конвенциях (например, ч. 4 ст. 3 Конвенции ООН о борьбе с торговлей людьми и эксплуатацией проституции третьими лицами от 2 декабря 1949 г.). В отдельных случаях для обозначения рассматриваемой стадии преступления используется синонимичный термин «попытка» (п. «a» ст. 1 Конвенции ООН о борьбе с незаконным захватом воздушных судов от 16 декабря 1970 г., п. «a» ч. 2 ст. 1 Международной конвенции ООН о борьбе с захватом заложников от 17 декабря 1979 г.).

На легальном уровне содержание покушения на преступление раскрывается в п. «f» ч. 3 ст. 25 Римского Статута — это активная форма поведения, когда лицо предпринимает действие, которое представляет собой значительный шаг в его совершении, однако преступление оказалось незавершенным по обстоятельствам, не зависящим от намерений данного лица.

Согласно ч. 3 ст. 3 Проекта кодекса преступлений против мира и безопасности человечества 1996 г. «покушение» означает любое преступление, совершение которого было начато, но не достигло своей цели или было прекращено лишь по причине вышеназванных обстоятельств, не зависящих от воли его исполнителя.

В контексте изложенного важно также иметь в виду, что совершение преступления в международном уголовном праве не обязательно сопряжено с прохождением всех его стадий: неоконченного (приготовления и покушения) и оконченного. Как показывает практика судебных органов (в том числе международных), здесь возможны варианты, когда в наличии: 1) каждая из трех названных стадий совершения преступления; 2) только приготовление к преступлению; 3) только покушение на преступление; 4) приготовление к преступлению и покушение на преступление; 5) приготовление к преступлению и оконченное преступление; 6) покушение на преступление и оконченное преступление; 7) только оконченное преступление.

При этом нельзя забывать, что основание уголовной ответственности за оконченное и неоконченное преступление в международном уголовном праве едино. Такую роль выполняет, соответственно, состав оконченного и неоконченного, но одного и того же преступления (в последнем случае, точнее говоря, состав приготовления к преступлению и состав покушения на преступление).

Следует отметить, что международному уголовному праву известно и нормативное предписание о добровольном отказе от доведения преступления до конца. Согласно Римскому Статуту «…лицо, которое отказывается от попытки совершить преступление или иным образом предотвращает завершение преступления, не подлежит наказанию… за покушение на совершение этого преступления, если данное лицо полностью и добровольно отказалось от преступной цели» (п. «f» ч. 3 ст. 25). Если лицу, несмотря на предпринятые усилия, не удалось предотвратить доведение преступления до конца, то его поведение, исходя из содержания Правила 145 Правил процедуры и доказывания¹⁷, должно рассматриваться как деятельное раскаяние, т. е. смягчающее наказание обстоятельство.

Сравнительный анализ международного и отечественного законодательства показывает, что в целом и в первом, и во втором случае выделяются две стадии неоконченного преступления: приготовление к преступлению и покушение на преступление. Однако в международном уголовном праве указанные стадии имеют ограниченную сферу криминализации*, поскольку упоминаются в конвенциях лишь применительно к конкретному преступлению или конкретным группам преступлений. Не установлено пока каких-либо правил о дифференциации ответственности и уровне пенализации* в зависимости от стадии совершенного преступления.

Регламентация легальных дефиниций названных стадий неоконченного преступления в действующих для России международных правовых актах не наблюдается. Исключение составляют ст. 31 и 32 Модельного УК, содержащие нормативные предписания о приготовлении к преступлению и покушении на преступление соответственно. Они, по своей сути, во многом сходны с теми, которые закреплены в ст. 30 УК РФ. Отличие заключается в том, что: 1) Модельный УК, в отличие от УК РФ, в ч. 1 ст. 31 фиксирует, что приготовление к преступлению совершается только с прямым умыслом; 2) в ч. 1 ст. 30 УК РФ, в отличие от Модельного УК, указывается на такое приготовительное действие, как «приискание соучастников преступления», а также уточняется, что средства или орудия непосредственно связаны с «совершением преступления». Кроме того, по Модельному УК, уголовная ответственность, исходя из смысла ч. 2 ст. 31, наступает за приготовление к преступлениям средней тяжести, тяжкие и особо тяжкие преступления, т. е. ко всем, кроме преступлений небольшой тяжести. В этом плане отличительной чертой ч. 2 ст. 30 УК РФ выступает то, что указанная ответственность наступает только за приготовление к тяжкому и особо тяжкому преступлениям, а преступления небольшой и средней тяжести во внимание не принимаются.

Регламентация понятия покушения на преступление в ч. 1 ст. 32 Модельного УК и ч. 3 ст. 30 УК РФ схожа, за исключением того, что в первой, в отличие от второй, дается указание на то, что действие или бездействие, в рамках покушения, совершается с прямым умыслом.

Аналогичны друг другу в целом и правила добровольного отказа от преступления. Отличие состоит в следующем. Во-первых, в ч. 2 ст. 31 УК РФ отмечается, что лицо не подлежит уголовной ответственности за преступление, если оно добровольно и окончательно отказалось от доведения этого преступления до конца. В корреспондирующей норме — ч. 2 ст. 33 Модельного УК — признак окончательности отсутствует. Во-вторых, по ч. 4 ст. 31 УК РФ пособник преступления не подлежит уголовной ответственности, если он предпринял все зависящие от него меры, чтобы предотвратить совершение преступления, тогда как формулировка подобного положения в ч. 4 ст. 33 Модельного УК носит более ограничительный характер: пособник не несет уголовную ответственность, если до окончания исполнителем преступления откажет ему в заранее обещанном содействии или устранит результаты уже оказанной помощи.

§ 3. Соучастие в преступлении по международному уголовному праву

Переходя к вопросу о соучастии в преступлении по международному уголовному праву, нужно исходить из того, что его трактовка здесь вытекает из уже ранее сложившихся на этот счет представлений в доктрине, законодательстве и правоприменительной практике многих государств. Благодаря данному обстоятельству в международном уголовном праве к настоящему времени сформировалась собственная система нормативных источников, устанавливающих ответственность за соучастие в преступлении.

Согласно ч. 3 ст. 25 Римского Статута «лицо подлежит уголовной ответственности и наказанию за преступление, подпадающее под юрисдикцию суда, если это лицо: a) совершает такое преступление индивидуально, совместно с другим лицом или через другое лицо, независимо от того, подлежит ли это другое лицо уголовной ответственности; b) приказывает, подстрекает или побуждает совершить такое преступление, если это преступление совершается или имеет место покушение на это преступление; c) с целью облегчить совершение такого преступления пособничает, подстрекает или каким-либо иным образом содействует его совершению или покушению на него, включая предоставление средств для его совершения; d) любым другим образом способствует совершению или покушению на совершение такого преступления группой лиц, действующих с общей целью. Такое содействие должно оказываться умышленно и либо: i) в целях поддержки преступной деятельности или преступной цели группы в тех случаях, когда такая деятельность или цель связана с совершением преступления, подпадающего под юрисдикцию Суда; либо ii) с осознанием умысла группы совершить преступление; e) в отношении преступления геноцида прямо и публично подстрекает других к совершению геноцида…».

Анализируя эти положения, можно сделать вывод, что в них зафиксированы основные «контуры» и содержание института соучастия в преступлении в целом.

Несмотря на отсутствие самой дефиниции «соучастие в преступлении» в ее классическом традиционном виде¹⁸, все же можно выделить неотъемлемые объективные и субъективные признаки соучастия: участие в совершении преступления двух или более лиц, совместность и общий результат их действий, общность умысла, взаимная осведомленность о действиях друг друга. Отсюда несложно (по примеру ст. 34 Модельного УК) сформулировать понятие соучастия в преступлении по международному уголовному праву: это «умышленное совместное участие двух или более лиц в совершении умышленного преступления».

Говоря о видах соучастников преступления, следует сразу отметить, что в международных правовых актах они только называются либо вообще никак не дифференцируются. Так, в ст. 6 Устава Нюрнбергского трибунала от 8 августа 1945 г. выделяются такие виды соучастников преступления, как исполнитель, руководитель, организатор, подстрекатель и пособник. В Конвенции ООН о борьбе с финансированием терроризма от 9 декабря 1999 г. установлена ответственность для лиц, которые участвуют в качестве соучастника, организуют других лиц или руководят ими, а также способствуют (содействуют) совершению одного или нескольких преступлений (п. «a», «b», «c» ч. 5 ст. 2, п. «a» ч. 1 ст. 18). Статья 27 Конвенции ООН против коррупции от 31 октября 2003 г. выделяет такие виды соучастников преступления как сообщник, пособник или подстрекатель какого-либо преступления, признанного таковым в соответствии с данной Конвенцией. В ст. 10 Конвенции СЕ об отмывании, выявлении, изъятии и конфискации доходов от преступной деятельности и о финансировании терроризма от 16 мая 2005 г. говорится о причастности физического лица к преступлениям в качестве соучастника или подстрекателя (ч. 1), а также об ответственности указанного лица, выступающего в роли исполнителя, подстрекателя или соучастника преступлений, указанных в п. 1 Конвенции (ч. 3). В п. «b» ст. 1 Конвенции ООН о борьбе с незаконным захватом воздушных судов от 16 декабря 1970 г. предусматривается фигура «соучастника», а в п. «b» ч. 2 ст. 1 Конвенции ООН о борьбе с захватом заложников от 17 декабря 1979 г., ч. 3 ст. 8 Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности от 15 ноября 2000 г. — «сообщника» любого лица, которое совершает или пытается совершить преступление. В пп. «б» п. 1 ч. 1 ст. 1 Конвенции ШОС о борьбе с терроризмом, сепаратизмом и экстремизмом от 15 июня 2001 г. говорится о том, что терроризм, помимо прочего, образовывают организация, пособничество и подстрекательство к нему. О пособничестве и подстрекательстве к сепаратизму отмечается в п. 2 ч. 1 указанного нормативного правового акта. В данном случае организаторская, подстрекательская и пособническая деятельность позиционируется как самостоятельное оконченное преступление. В этом же виде она рассматривается и при упоминании прямого и публичного подстрекательства к совершению геноцида в рамках п. «c» ст. 3 Конвенции ООН о предупреждении преступления геноцида и наказании за него от 9 декабря 1948 г. Однако представляется, что публичное подстрекательство никакого отношения к деятельности подстрекателя, в классическом его понимании, не имеет, поскольку оказывает свое действие на неперсонифицированный круг лиц. В этом плане данная конструкция схожа с публичными призывами.

Так, Ф. Нахимана, Ж.-Б. Барайагвиза, Х. Нгезе были осуждены МТР за подстрекательство к совершению геноцида. Х. Нгезе основал и был главным редактором газеты «Кангура», а Ф. Нахимана и Ж.-Б. Барайагвиза были учредителями телерадиокомпании RTLM. Примечательно, что Х. Нгезе в своих саркастических статьях называл тутси тараканами и призывал хуту «убить тараканов»¹⁹. С одной стороны, это расширительное толкование критерия «прямого» призыва, с другой — с учетом культурно-языковых особенностей Суд признал метафору «убивать тараканов» именно прямым призывом, поскольку адресаты уяснили в точности тот смысл, который автор вкладывал в свое послание. В случае с Ф. Нахимана и Ж.-Б. Барайагвиза обвинение настаивало на том, что их радиостанция призывала убивать тутси и даже порой сообщала конкретные места их расположения. В итоге МТР признал, что индивиды, подстрекающие к геноциду, реально ответственны за все совершенные злодеяния, подчеркнув, что они без оружия в руках уничтожили сотни жизней²⁰.

Такая же логика прослеживается в содержании понятия публичного подстрекательства к совершению террористического преступления, раскрываемого в ч. 1 ст. 5 Конвенции СЕ о предупреждении терроризма от 16 мая 2005 г., где под таковым понимается распространение или иное представление какого-либо обращения к общественности в целях побуждения к совершению террористического преступления, когда такое поведение, независимо от того, пропагандирует оно или нет непосредственно террористические преступления, создает опасность совершения одного или нескольких таких преступлений.

В Римском Статуте дается более подробная регламентация на этот счет, причем с акцентом не на вид соучастника (он прямо не называется), а на присущий только ему характер действий: «совершает такое преступление» (т. е. исполнитель), «приказывает совершить такое преступление» (т. е. организатор или подстрекатель), «подстрекает или побуждает совершить такое преступление» (т. е. подстрекатель), «пособничает, подстрекает или каким-либо иным образом содействует его совершению или покушению на него, включая предоставление средств для его совершения» (т. е. пособник). Оставляя в «тени» фигуры организатора и руководителя преступления (которые, как представляется, поглощают друг друга), Римский Статут помимо «непосредственного» выделяет еще «посредственного» исполнителя преступления, который совершает преступление «через другое лицо, независимо от того, подлежит ли другое лицо уголовной ответственности» (например, в силу недостижения возраста, невменяемости либо добросовестного заблуждения).

Анализируя формы соучастия в преступлении в международном уголовном праве, становится сразу очевидным, что они могут быть различными²¹. Так, в п. «а» ст. 2 Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности от 15 ноября 2000 г. раскрывается понятие организованной преступной группы как структурно оформленной группы в составе трех или более лиц, существующей в течение определенного периода времени и действующей согласованно с целью совершения одного или нескольких серьезных преступлений или преступлений, признанных таковыми в соответствии с Конвенцией, с тем чтобы получить, прямо или косвенно, финансовую или иную материальную выгоду. В п. «с» ст. 2 названной Конвенции установлено также, что термин «структурно оформленная группа» подразумевает под собой «группу, которая не была случайно образована для немедленного совершения преступления и в которой не обязательно формально определены роли ее членов, оговорен непрерывный характер членства или создана развитая структура».

Следует иметь в виду, что международному уголовному праву известна еще одна форма соучастия в преступлении — преступная организация²². Упоминание о ней (без какой-либо расшифровки)²³ содержится в ст. 9 и 10 Устава Нюрнбергского трибунала от 8 августа 1945 г. Указанный пробел в определенной мере был восполнен на уровне международной судебной практики.

Так, в приговоре Нюрнбергского трибунала было зафиксировано, что преступная организация включает следующие категории лиц: а) члены организации, занимавшие в ней определенные руководящие должности, перечисленные трибуналом; б) другие лица, которые вступали в организацию или оставались в ней, зная о том, что она использовалась для совершения преступных действий; в) лица, которые лично замешаны как члены организации в совершении преступных действий²⁴.

Завершая рассмотрение данного вопроса, важно подчеркнуть, что соучастие в преступлении по международному уголовному праву не предполагает каких-либо особых или иных оснований ответственности. Единственным юридическим основанием такой ответственности здесь является все тот же состав преступления, но совершенного в соучастии. При этом соучастники несут ответственность не за отдельные действия, которые совершены каждым их них непосредственно, а за всю преступную деятельность, в которой участвовали, включая совместное причинение преступного результата. Данное положение нашло четкое закрепление в ч. 4 ст. 6 Устава Нюрнбергского трибунала от 8 августа 1945 г.: «Руководители, организаторы, подстрекатели и пособники, участвовавшие в составлении или в осуществлении общего плана или заговора, направленного к совершению любых из вышеупомянутых преступлений, несут ответственность за все действия, совершенные любыми лицами в целях осуществления такого плана».

Что касается вопросов об ответственности за соучастие в преступлении, которые не нашли непосредственного отражения в международном уголовном праве (в частности, соучастие в преступлении со специальным субъектом, неудавшееся соучастие в преступлении, эксцесс исполнителя преступления и др.), то в перечисленных случаях должны применяться национальные законы государств.

Подытоживая изложенное выше, можно констатировать, что в международных правовых актах понятие «соучастие в преступлении» не раскрывается, однако таковое регламентировано в ст. 32 УК РФ. Оно аналогично тому, которое закреплено в ст. 34 Модельного УК.

В целом международное уголовное право знает все виды соучастников преступления, которые перечислены в ст. 33 УК РФ: исполнитель, организатор, подстрекатель и пособник. Однако, в отличие от российского уголовного законодательства, акты международного уголовного права не содержат дефиниции указанных видов совместно участвующих в преступлении лиц, а УК РФ, в свою очередь, не предусматривает такой вид соучастника в преступлении, как руководитель. Функционал последнего, по смыслу ч. 3 ст. 33 УК РФ, включается в содержание действий организатора: «организатором признается лицо… руководившее его исполнением… либо руководившее ими».

Генерал японской армии Т. Ямасита был признан виновным Военным трибуналом США в военных преступлениях, в частности в убийствах и изнасилованиях мирного населения, которые совершили его подчиненные в Филиппинах во время Второй мировой войны. В основу решения был заложен «принцип ответственности командиров». Ямасита знал или должен был знать о действиях своих солдат и обязан был их пресечь²⁵.

Предельно схожим образом виды соучастников регламентированы в ст. 35 Модельного УК и ст. 33 УК РФ. Отличие сводится лишь к тому, что в понятии исполнителя, данном в ч. 2 ст. 33 УК РФ, перечисляются такие случаи, когда указанный соучастник совершает преступление посредством использования других лиц, не подлежащих уголовной ответственности в силу возраста, невменяемости или других обстоятельств, предусмотренных УК РФ. Модельный УК к таким обстоятельствам относит использование других лиц, в силу закона не подлежащих уголовной ответственности либо совершивших преступление по неосторожности.

Формы соучастия в преступлении в международном уголовном праве различны с теми, которые выделяются в ст. 35 УК РФ. Во-первых, количественно их меньше, и, во-вторых, все они имеют свои сущностные особенности. Так, например, обращает на себя внимание специфика конструктивных параметров организованной группы. Для констатации такой группы в международном уголовном праве требуется участие в ней не двух (как по УК РФ), а трех или более лиц (количественный признак) и наличие специальной цели — совершение одного или нескольких преступлений не любой категории тяжести, а только серьезных преступлений, причем для получения финансовой или иной материальной выгоды (качественный признак).

Наибольшее сходство, при определении форм соучастия, УК РФ имеет с положениями Модельного УК. Однако имеются и отличия: 1) в ч. 1 ст. 35 УК РФ, в отличие от ч. 1 ст. 38 Модельного УК, указывается на такой качественный признак группы лиц без предварительного сговора, как «совместность», и количественный — «два или более» исполнителя; 2) регламентация понятия организованной группы в ч. 3 ст. 38 Модельного УК шире, чем в ч. 3 ст. 35 УК РФ, за счет включения такого признака, как «а равно членом организованной группы во исполнение ее задания»; 3) определение преступного сообщества, раскрываемое в рамках ч. 4 ст. 38 Модельного УК, является более узким, чем то, которое закреплено в ч. 4 ст. 35 УК РФ. Сходство между ними прослеживается лишь в двух признаках — «объединение организованных групп» и специальная цель — получение незаконных доходов.

§ 4. Обстоятельства, исключающие преступность деяния, по международному уголовному праву

В настоящее время в международном уголовном праве обстоятельства, исключающие преступность деяния, чаще именуются обстоятельствами, освобождающими от уголовной ответственности или оправдывающими обстоятельствами, виды которых имеют порой абсолютно разную юридическую природу (например, невменяемость, ошибка в факте, ошибка в праве). С позиции их традиционного понимания в отечественном уголовном законодательстве к таким обстоятельствам следует отнести: 1) необходимую оборону; 2) причинение вреда при задержании лица, совершившего преступление; 3) крайнюю необходимость; 4) физическое или психическое принуждение; 5) исполнение приказа или распоряжения. Перечисленные обстоятельства с разной степенью детализации регламентируются сейчас в нормах международного уголовного права.

Нормативные предписания о необходимой обороне, в рамках действующего для Российской Федерации международного уголовного законодательства, получили свое развитие в ст. 39 Модельного УК. На основании ч. 1 этой статьи не является преступлением действие, совершенное в состоянии необходимой обороны, т. е. при защите жизни, здоровья и прав обороняющегося или другого лица, интересов общества или государства от общественно опасного посягательства путем причинения посягающему вреда.

В соответствии с п. «с» ч. 1 ст. 31 Римского Статута, в котором нашли нормативное закрепление положения о «защите», лицо не несет уголовной ответственности, если в момент совершения им деяния «это лицо действовало разумно для защиты себя или другого лица или, в случае военных преступлений, имущества, которое является особо важным для выживания данного лица или другого лица, либо имущества, которое является особо важным для выполнения задачи военного характера, от неизбежного и противоправного применения силы способом, соразмерным степени опасности, угрожающей этому лицу или другому защищаемому лицу или имуществу». Далее излагается особая оговорка: «то обстоятельство, что лицо участвовало в операции по защите, проводившейся силами, само по себе не является основанием для освобождения от уголовной ответственности…».

Исходя из изложенного, можно заметить, что условиями правомерности необходимой обороны, относящимися к посягательству, являются его: 1) «опасность», 2) «неизбежность» и 3) «противоправность». В свою очередь, условиями правомерности необходимой обороны, относящимися к защите от посягательства, являются следующие: 1) она должна быть «соразмерной» степени его опасности; 2) защищать можно «себя» (самооборона), «другое лицо» либо (в случае военных преступлений) «имущество, которое является особо важным для выживания данного лица или другого лица или… для выполнения задачи военного характера». Представляется, что обозначенное выше условие «соразмерности» защиты степени опасности посягательства вовсе не означает их «эквивалентности» друг с другом, т.е., иначе говоря, не исключает, а, наоборот, допускает возможность превышения пределов необходимой обороны (подробнее об этом см.: ст. 39 Модельного УК).

Важно подчеркнуть, что правом на необходимую оборону обладают исключительно физические лица, индивиды. В этой связи, как уже ранее отмечалось в учебной литературе²⁶, нужно иметь в виду, что подобное право, а именно правомочие на индивидуальную либо коллективную самооборону от вооруженного нападения, предоставлено государству (государствам). Однако такое правомочие делегируется на базе не международного уголовного, а международного публичного права (ст. 51 Устава ООН от 26 июня 1945 г.).

Так, МТБЮ в деле Д. Кордича и М. Черказа подчеркнул, что не всякое участие в оборонительной операции приравнивается к самообороне и является основанием, исключающим преступность деяния. Суд также подчеркнул, что оборонительные операции не могут оправдывать серьезных нарушений международного гуманитарного права²⁷.

Причинение вреда при задержании лица, совершившего преступление, как обстоятельство, исключающее преступность деяния, довольно подробно регламентируется сейчас на уровне Модельного УК. Согласно ч. 1 ст. 40 последнего «не являются преступлением действия, причинившие вред лицу, совершившему общественно опасное деяние, при его задержании с целью передачи органам власти или пресечения возможности совершения им новых преступлений, если при этом не было допущено превышения необходимых для этого мер».

В соответствии с ч. 2 указанной статьи «превышением мер, необходимых для задержания лица, совершившего общественно опасное деяние, признается явное несоответствие средств и методов задержания опасности деяния и лица, его совершившего, а также обстоятельствам задержания, в результате чего лицу умышленно причиняется вред, не вызываемый необходимостью задержания».

Крайняя необходимость как обстоятельство, исключающее преступность деяния, получила свое закрепление в ст. 41 Модельного УК. В ней установлено, что преступлением не является причинение вреда охраняемым уголовным законом интересам в состоянии крайней необходимости, т. е. для устранения опасности, непосредственно угрожающей жизни, здоровью, правам и законным интересам данного лица или иных лиц, интересам общества или государства, если эта опасность не могла быть устранена иными средствами и при этом не было допущено превышения пределов крайней необходимости.

Названное обстоятельство в международном уголовном праве также именуется как «вынужденная ответная реакция». Так, согласно п. «d» ч. 1 ст. 31 Римского Статута лицо не несет уголовной ответственности, если в момент совершения им деяния это «деяние, которое предположительно представляет собой преступление, подпадающее под юрисдикцию Суда, является вынужденной ответной реакцией на угрозу смерти либо неминуемого причинения тяжких телесных повреждений или продолжения причинения таких повреждений для него самого или для другого лица, и это лицо принимает необходимые и разумные меры для устранения этой угрозы, при условии, что это лицо не намерено причинить больший вред, чем тот, который оно стремилось предотвратить». При этом акцентируется внимание, что «такая угроза может: i) либо исходить от других лиц; ii) либо быть создана другими обстоятельствами, не зависящими от этого лица».

Анализ изложенных нормативных предписаний позволяет установить условия правомерности крайней необходимости. Одни из них характеризуют опасность, которая возникает в этой ситуации: 1) она может быть «неминуемой» и выражаться в угрозе жизни, здоровью, правам и законным интересам, смерти, причинения тяжких повреждений; 2) она должна быть направлена против самого лица, находящегося в состоянии крайней необходимости, или другого лица; 3) она может исходить от других лиц либо быть создана другими обстоятельствами, не зависящими от находящегося в состоянии крайней необходимости лица (например, стихийными силами природы, нападением животных, сбоями в технологических процессах и неисправностями механизмов и др.).

Другие условия касаются действий по устранению опасности: 1) их «вынужденный» и «необходимый» характер, т. е. невозможность устранения грозящей опасности иными средствами, чем причинение вреда; 2) «разумный» характер этих действий, т. е. лицо не имело намерения «причинить больший вред, чем тот, который оно стремилось предотвратить». В ст. 41 Модельного УК в качестве еще одного условия правомерности действий при крайней необходимости называется непревышение ее пределов. Согласно ч. 2 указанной статьи под превышением пределов крайней необходимости понимается «причинение вреда, явно не соответствующего характеру и степени угрожавшей опасности и обстановке, в которой опасность устранялась, когда правоохраняемым интересам был причинен вред, равный или больший, чем предотвращенный».

Физическое или психическое принуждение как обстоятельство, исключающее преступность деяния, предусмотрено сейчас в международном уголовном праве в несколько «завуалированном» и «усеченном» виде²⁸.

Согласно п. «b» ч. 1 ст. 31 Римского Статута лицо не несет уголовной ответственности, если в момент совершения им деяния такое «лицо находится в состоянии интоксикации, которое лишает его возможности осознавать противоправность или характер своего поведения или сообразовывать свои действия с требованиями закона, если только это лицо не подверглось добровольно интоксикации при таких обстоятельствах, при которых это лицо знало, что в результате интоксикации им может быть совершено деяние, представляющее собой преступление, попадающее под юрисдикцию Суда, либо проигнорировало опасность совершения им такого деяния».

Другими словами, здесь идет речь о принудительной (в результате физического или психического воздействия) интоксикации, которая, в зависимости от конкретных обстоятельств дела, сама по себе исключает преступность деяния либо посредством дополнительного применения положений о крайней необходимости.

Как показывает изучение практики, важно доказать именно факт принуждения в интоксикации. Добровольное употребление наркотических или алкогольных веществ не исключает преступность деяния. Так, МТБЮ в деле «Прокурор против Квочки и других» отклонил ссылку стороны защиты на состояние алкогольного опьянения З. Зигича, охран ника в концлагере «Омарска», обвиняемого в преступлениях против человечности и военных преступлениях²⁹.

Своеобразный статус рассмотренное обстоятельство имеет в Модельном УК. Согласно п. «з» ч. 1 ст. 62 оно является обстоятельством, смягчающим наказание, а не обстоятельством, исключающим преступность деяния. При этом в ст. 142 предусмотрен самостоятельный состав преступления — принуждение лица к выполнению или невыполнению какого-либо действия путем угрозы в отношении такого лица или его близких насилием, уничтожением или повреждением имущества, распространением клеветнических или оглашением иных сведений, которые потерпевшие желают сохранить в тайне, а равно путем угрозы ущемлением прав и законных интересов этих лиц, при отсутствии признаков более тяжкого преступления.

Например, не причисляет принуждение к обстоятельствам, исключающим преступность деяния, Устав МТБЮ. На практике защитой был «выстроен мост» между исполнением приказа (что не освобождало от ответственности согласно ст. 7 Устава) и принуждением, когда у лица не оставалось альтернативного выбора. В деле Эрдемовича подсудимый, признавая свою вину, заявлял, что участвовал в расстрелах мирных граждан под угрозой расправы над ним самим. Действительно, суд признал, что вне зависимости от действий Д. Эрдемовича упомянутые жертвы были бы убиты, только в противном случае его бы казнили. Данное обстоятельство не явилось исключающим преступность деяния (как уже говорилось, свою вину он признавал), однако было учтено судом при назначении наказания: в итоге его приговорили к 5 годам лишения свободы вместо 10 лет³⁰.

Приказ командира или начальника как обстоятельство, исключающее преступность деяния, имеет в международном уголовном праве свою историю. Первоначально указанное обстоятельство извинительным (т. е. исключающим преступность) не признавалось. Об этом свидетельствует ст. 8 Устава Нюрнбергского трибунала от 8 августа 1945 г.: «Тот факт, что подсудимый действовал по распоряжению правительства или приказу начальника, не освобождает его от ответственности, но может рассматриваться как повод для смягчения наказания, если Трибунал признает, что этого требуют интересы правосудия».

Редким исключением в этом отношении можно считать уголовное дело немецкого режиссера Файта Харлана, обвиняемого в преступлениях против человечности за съемку по приказу Й. Геббельса антисемитского фильма «Еврей Зюсс». Суд Гамбурга оправдал его, сделав вывод, что у Ф. Харлана не было другого выхода, что существовала реальная угроза его жизни в случае отказа создавать фильм³¹.

В последующем статус данного обстоятельства был подвергнут коррективам.

Так, в деле офицера У. Келли, обвиняемого в убийстве мирного населения деревни Май Лай во Вьетнаме, Военный трибунал США признал его виновным, несмотря на четкое следование приказу со стороны У. Келли. Как заключил суд, такой приказ был явно незаконным, базовых знаний У. Келли было достаточно, чтобы оценить законность приказа «взятия деревни любой ценой»³².

В ст. 33 Римского Статута оно, будучи по-прежнему обстоятельством, смягчающим наказание, при совокупности трех условий утрачивало свой прежний преступный характер, а именно когда: а) «лицо было юридически обязано исполнять приказы данного правительства или данного начальника»; b) «лицо не знало, что приказ был незаконным»; и с) «приказ не был явно законным». Однако и при этом особо подчеркивается, что «приказы о совершении преступления геноцида или преступлений против человечности являются явно незаконными» (ч. 2 ст. 33 Римского Статута), т. е. не освобождают от уголовной ответственности.

Еще более категорично данное нормативное предписание сформулировано сейчас в ст. 43 Модельного УК: «Не является преступлением причинение вреда охраняемым уголовным законом интересам лицом, действующим во исполнение обязательного для него приказа или иного распоряжения, отданных в установленном порядке. Ответственность за причинение такого вреда несет лицо, отдавшее незаконный приказ или распоряжение».

В Модельном УК в качестве обстоятельств, исключающих преступность деяния, признаются также обоснованный риск и исполнение закона.

В соответствии с ч. 1 ст. 42 названного кодекса «не является преступлением причинение вреда охраняемым уголовным законом интересам при обоснованным риске для достижения социально полезной цели». При этом согласно ч. 2 названной статьи риск признается обоснованным, если указанная цель не могла быть достигнута не связанными с риском действиями и лицо, допустившее риск, приняло необходимые меры для предотвращения вреда охраняемым уголовным законом интересам. Риск не признается обоснованным, если он заведомо был сопряжен с угрозой гибели третьих лиц, экологической катастрофы или общественного бедствия (ч. 3 ст. 42 Модельного УК).

Согласно ст. 44 Модельного УК не является преступлением причинение вреда охраняемым законом интересам при совершении деяния, предписываемого или разрешаемого законодательством.

Вместе с тем международное уголовное право не относит к числу обстоятельств, исключающих преступность деяния, согласие потерпевшего лица. Это прямо вытекает из смысла ст. 3 Протокола о предупреждении и пресечении торговли людьми, особенно женщинами и детьми, и наказании за нее, дополняющего Конвенцию ООН против транснациональной организованной преступности от 15 ноября 2000 г.: согласие жертвы торговли людьми на запланированную эксплуатацию, о которой говорится в подп. «а» настоящей статьи, не принимается во внимание, если было использовано любое из средств воздействия, указанных в подп. «а», а именно: угроза силой или ее применение или другие формы принуждения, похищения, мошенничество, обман, злоупотребление властью или уязвимостью положения либо подкуп в виде платежей или выгод для получения согласия лица, контролирующего другое лицо.

Таким образом, в актах международного уголовного права получили свое отражение черты всех видов обстоятельств, исключающих преступность деяния, выделяемых в гл. 8 УК РФ. Однако их содержательное наполнение отличается. Так, например, одним из объектов защиты по ч. 1 ст. 37 УК РФ выступает личность, тогда как в ч. 1 ст. 39 Модельного УК его отражение ограничено указанием на жизнь и здоровье. Кроме того, ч. 1 ст. 37 УК РФ содержит конкретизирующее положение: «если это посягательство было сопряжено с насилием, опасным для жизни обороняющегося или другого лица, либо с непосредственной угрозой применения такого насилия». В Модельном УК оно отсутствует. Причем в ч. 2 ст. 37 УК РФ отмечается, что даже если защита от посягательства не была сопряжена с указанными обстоятельствами, то она является правомерной, однако если при этом не было допущено превышения пределов необходимой обороны, т. е. умышленных действий, явно не соответствующих характеру и опасности посягательства. О таком условии допущения необходимой обороны, как отсутствие превышения пределов необходимой обороны, сказано в ч. 1 ст. 39 Модельного УК, а в ч. 3 указанной статьи содержится его понятие — «явное для обороняющегося несоответствие защиты характеру и опасности посягательства, когда посягающему без необходимости умышленно причиняются смерть или тяжкий вред здоровью».

Помимо прочего, в ч. 2¹ ст. 37 УК РФ, в отличие от Модельного УК, закреплено положение о том, что превышением пределов необходимой обороны не являются действия со стороны обороняющегося в том случае, если он вследствие неожиданности посягательства не мог объективно оценить степень и характер опасности нападения.

Регламентация такого обстоятельства, исключающего преступность деяния, как причинение вреда при задержании лица, совершившего преступление, также имеет свои отличия в актах международного уголовного права и УК РФ. Так, например, в ч. 1 ст. 38 УК РФ, в отличие от Модельного УК, среди условий правомерности причинения вреда при задержании лица, совершившего преступление, называется отсутствие возможности задержать лицо иными средствами. Кроме того, в ч. 2 ст. 40 Модельного УК отмечается, что превышением мер, необходимых для задержания лица, совершившего общественно опасное деяние, признается явное несоответствие средств и методов задержания опасности деяния и лица, его совершившего, тогда как в УК РФ акцент на опасности лица, совершившего противоправное деяние, не делается. Однако в ч. 2 ст. 38 указанного кодекса, в отличие от Модельного УК, уточняется, что соответствующее превышение влечет за собой уголовную ответственность только в случаях умышленного причинения вреда. В свою очередь, специфическим положением Модельного УК, в отличие от отечественного уголовного закона, выступает указание на то, что право на задержание лица, совершившего общественно опасное деяние, наряду со специально уполномоченными на то лицами, имеют также потерпевшие и другие граждане (ч. 3 ст. 40).

Практически схожи в актах международного уголовного права и УК РФ нормативные предписания о крайней необходимости, обоснованном риске и исполнении приказа или распоряжения. Исключение составляют два различия. Во-первых, по ч. 1 ст. 41 Модельного УК в качестве объектов, ставящихся под угрозу в рамках крайней необходимости, выступают жизнь и здоровье, а по ч. 1 ст. 39 УК РФ — личность. Во-вторых, по ч. 2 ст. 41 УК РФ «риск признается обоснованным, если указанная цель не могла быть достигнута не связанными с риском действиями (бездействием)…», тогда как в этом же контексте в ч. 2 ст. 42 Модельного УК говорится только о действиях.

Касательно физического или психического принуждения стоит отметить, что оно не регламентировано в международном уголовном праве. Вместе с тем в качестве обстоятельства, исключающего преступность деяния, в нем, в отличие от УК РФ, предусматривается, например, исполнение закона (ст. 44 Модельного УК).

§ 5. Множественность преступлений по международному уголовному праву

Множественность преступлений в международном уголовном праве охватывает случаи, касающиеся одновременного или последовательного совершения нескольких преступлений одним и тем же лицом.

В современный период упоминание о данном понятии в той или иной форме содержится в целом ряде международных правовых актов: особенно это касается лиц, ранее совершавших преступления, что нашло отражение в ст. 41 Конвенции ООН против коррупции от 31 октября 2003 г., ст. 22 Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности от 15 ноября 2000 г., ст. 107 Конвенции СНГ о правовой помощи и правовых отношениях по гражданским, семейным и уголовным делам от 7 октября 2002 г. В них, в частности, обращается внимание на то, что каждое государство-участник может принимать законодательные и другие меры, которые могут потребоваться для учета любого ранее вынесенного обвинительного приговора в отношении лица, подозреваемого в совершении расследуемого преступления.

Нетрудно заметить, что в международном уголовном праве на уровне актов универсального характера множественность преступления представлена лишь фрагментарно, основное же ее правовое регулирование осуществляется в рамках региональных международных нормативных актов.

В частности, нормы о множественности преступлений размещены в гл. 3 Модельного УК «Понятие и виды преступлений». В нем выделяются такие формы множественности, как совокупность (ст. 19) и рецидив (ст. 20) преступлений.

Совокупностью преступлений, согласно ст. 19 Модельного УК, признается совершение двух или более деяний, ни за одно из которых лицо не было осуждено (ч. 1), либо одно действие (бездействие), содержащее признаки преступлений, предусмотренных двумя или более статьями Модельного УК (ч. 2). При совокупности преступлений виновный несет ответственность за каждое совершенное преступление (ч. 3).

Совокупность как форма множественности преступления предусматривается также в ч. 3 ст. 78 Римского Статута: «Если лицо осуждено за совершение более чем одного преступления, Суд назначает наказание за каждое преступление…».

В соответствии с ч. 1 ст. 20 Модельного УК рецидивом преступлений признается совершение умышленного преступления лицом, имеющим судимость за ранее совершенное умышленное преступление. В силу ч. 4 этой статьи при признании рецидива не учитываются только снятые или погашенные судимости.

Модельный УК различает три вида рецидива: простой (ч. 1), опасный (ч. 2) и особо опасный (ч. 3 ст. 20). Так, опасный рецидив имеет место в случаях: а) совершения нового умышленного преступления лицом, дважды осуждавшимся к лишению свободы; б) совершения тяжкого преступления лицом, ранее осуждавшимся к лишению свободы за тяжкое или особо тяжкое преступление; в) совершения особо тяжкого преступления лицом, ранее осуждавшимся к лишению свободы за тяжкое преступление. Особо опасный рецидив образовывают случаи: а) осуждения к лишению свободы за совершение нового умышленного преступления лица, ранее не менее трех раз в любой последовательности осуждавшегося к лишению свободы за умышленное преступление средней тяжести, тяжкое или особо тяжкое; б) осуждения к лишению свободы за совершение тяжкого преступления лица, ранее дважды осуждавшегося к лишению свободы за совершение тяжкого или особо тяжкого преступления; в) совершения особо тяжкого преступления лицом, ранее осуждавшимся за особо тяжкое или дважды осуждавшимся за тяжкое преступление.

Рецидив как форма множественности преступлений упоминается также в иных актах международного уголовного права, однако без достаточного своего обоснования. Так, например, в ст. 6 Конвенции по борьбе с подделкой денежных знаков от 20 апреля 1929 г. отмечается, что страны, которые допускают принцип международного рецидива, признают, при соблюдении условий, установленных их законодательствами по принадлежности, в качестве обстоятельства, создающего подобного рода рецидив, иностранные судебные приговоры, вынесенные в силу совершения одного из преступлений, предусмотренных ст. 3 данного акта. В ст. 7 Конвенции ООН о борьбе с торговлей людьми и эксплуатацией проституции третьими лицами от 2 декабря 1949 г. отмечается, что для установления факта рецидивизма принимаются во внимание приговоры, ранее вынесенные в других государствах за преступления, предусмотренные Конвенцией, с учетом того, что это предусматривается внутренним законодательством. Сходное положение содержится и в подп. 3 п. «a» ч. 2 ст. 36 Единой конвенции ООН о наркотических средствах от 30 марта 1961 г., допускающем, с теми же условиями, учет приговоров иностранных судов за преступления, предусмотренные Конвенцией, для целей установления рецидивизма.

Помимо совокупности и рецидива международному уголовному праву известны и иные формы множественности преступлений, однако об этом говорится несколько в ином аспекте. Так, например, ст. 63 Модельного УК, устанавливая исчерпывающий перечень обстоятельств, отягчающих ответственность и наказание, включает в него наряду с рецидивом преступлений повторность преступлений и их совершение в виде промысла.

Глава 2 данного Кодекса «Действие уголовного закона во времени и в пространстве» содержит ст. 16 «Преюдициальное значение совершения преступления на территории другого государства — участника Содружества Независимых Государств», согласно которой судимость и иные уголовно-правовые последствия совершения лицом преступления на территории одного из государств — участников СНГ имеют уголовно-правовое значение для решения вопроса об уголовной ответственности этого лица за преступление, совершенное на территории другого государства³³, в соответствии с договорами между этими государствами. Такие положения содержатся, в частности, в договорах РФ О правовой помощи и правовых отношениях по гражданским, семейным и уголовным делам с Азербайджанской Республикой от 22 декабря 1992 г. (ст. 76) и Республикой Молдова от 25 февраля 1993 г. (ст. 76).

Таким образом, подводя итог, можно констатировать, что международному уголовному праву известны те же формы множественности преступлений, что и российскому уголовному праву, — совокупность и рецидив. Исключение составляет упоминание в Модельном УК о повторности преступлений и преступном промысле, которые предусмотрены в нем в качестве обстоятельств, отягчающих ответственность и наказание.

Кроме того, дифференциация рецидива преступлений на виды в международном уголовном праве носит более глубокий характер, о чем свидетельствует сравнительный анализ ч. 2, 3 ст. 20 Модельного УК и ч. 2, 3 ст. 18 УК РФ. В отличие от УК РФ (ч. 4 ст. 18), в Модельном УК нет ограничений на включение в рецидив преступлений судимостей за преступления небольшой тяжести, преступления, совершенные в несовершеннолетнем возрасте, а также преступления, по которым имело место условное осуждение или предоставлялась отсрочка исполнения приговора, если последние не отменялись и лицо не направлялось для отбывания наказания в места лишения свободы. Специальный рецидив выступает в качестве квалифицирующего признака в Модельном УК только в составе убийства (п. «о» ч. 2 ст. 111). В УК РФ таких случаев значительно больше (ч. 2 ст. 116¹, п. «а» ч. 5 ст. 131, п. «а» ч. 5 ст. 132, п. «в» ч. 3 ст. 133, ч. 6 ст. 134, ч. 5 ст. 135, ч. 2 ст. 204², ч. 2 ст. 264¹, ч. 2 ст. 264², ч. 2 ст. 264³, ч. 1 ст. 284¹, ч. 2 ст. 291², ст. 321¹, ч. 1 ст. 330³).

Глава 7. ИНСТИТУТ НАКАЗАНИЯ В МЕЖДУНАРОДНОМ УГОЛОВНОМ ПРАВЕ

§ 1. Понятие и цели наказания по международному уголовному праву

Институт наказания, будучи следствием («спутником») института преступления, имеет с ним во многом общую («параллельную») историю. Начиная с самых «древних» письменных памятников международного уголовного права, вопросы, связанные с преступностью и наказуемостью содеянного, всегда регулировались в «тандеме». Например, в Договорах Киевской Руси с Византией (911, 944 гг. и др.) были представлены взаимные обязательства о наказуемости (без какой-либо детализации на этот счет) преступлений (в частности, убийств, причинения телесных повреждений, краж и грабежей), совершенных русскими на территории Византии и греками на территории Руси³⁴.

Гораздо позднее на легальном уровне стали упоминаться конкретные виды наказаний. Из числа действующих до сих пор международных правовых актов в этой связи можно назвать Конвенцию об охране подводных телеграфных кабелей от 14 марта 1884 г. (далее – Конвенция от 14 марта 1884 г.). Согласно ст. 12 данной Конвенции ее государства-участники обязывались подвергать виновных в уничтожении или повреждении подводных телеграфных кабелей личному аресту, денежному штрафу либо тому и другому наказанию одновременно.

Система наказаний в международном уголовном праве впервые (причем хотя и в самой общей, но в кодифицированной форме) получила свое официальное закрепление в Уставе Нюрнбергского трибунала от 8 августа 1945 г., который за совершение преступлений против мира, человечности и военных преступлений предусмотрел смертную казнь либо другое справедливое наказание (ст. 27), а также отобрание у осужденного награбленного имущества (ст. 28).

Что касается регламентации общих принципов и правил назначения наказания, особенностей назначения различных его видов и применительно к отдельным категориям лиц, а также освобождения от уголовной ответственности и наказания, то весьма «урожайной» в этом отношении стала вторая половина XX столетия. В данный период времени была принята целая серия крупномасштабных международных правовых актов универсального характера. Важнейшие из них: Международный пакт ООН о гражданских и политических правах от 10 декабря 1966 г. (далее — Международный пакт ООН от 10 декабря 1966 г.) (ст. 6, 7, 8, 14,15), Конвенция ООН о неприменимости срока давности к военным преступлениям и преступлениям против человечества от 26 ноября 1968 г. (ст. I), Конвенция ООН против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания от 10 декабря 1984 г. (далее — Конвенция ООН от 10 декабря 1984 г.) (ст. 1, 2, 4), Минимальные стандартные правила отправления правосудия в отношении несовершеннолетних (Пекинские правила) от 29 ноября 1985 г. (далее — Пекинские правила от 29 ноября 1985 г.) (ст. 2, 4, 5, 17, 18. 28), Конвенция ООН о правах ребенка от 20 ноября 1989 г. (далее — Конвенция ООН от 20 ноября 1989 г.) (ст. 37, 40), Минимальные стандартные правила ООН в отношении мер, не связанных с тюремным заключением (Токийские правила), от 14 декабря 1990 г. (далее — Токийские правила от 14 декабря 1990 г.) (ст. 8, 9).

В завершение конец XX столетия ознаменовался принятием Модельного УК от 17 февраля 1996 г., в котором впервые на международном (пусть и региональном) уровне институт наказания получил развернутую и завершенную регламентацию³⁵: гл. 9 «Понятие, цели и виды наказания» (ст. 45–60); гл. 10 «Назначение наказания» (ст. 61–73); гл. 11 «Освобождение от уголовной ответственности» (ст. 74–77); гл. 12 «Освобождение от наказания» (ст. 78–83); гл. 13 «Амнистия, помилование, судимость» (ст. 84–86); гл. 14 «Особенности уголовной ответственности и наказания несовершеннолетних» (ст. 87−102).

Таким образом, в настоящее время институт наказания в международном уголовном праве с точки зрения характера и объема своего легального закрепления представлен главным образом нормативными предписаниями о видах наказания, порядке его назначения (общие и специальные правила), а также об освобождении от уголовной ответственности и от наказания.

В современных правовых актах императивного характера по международному уголовному праву отсутствуют дефиниции наказания и его целей³⁶. Поэтому при рассмотрении данного вопроса следует исходить из доктринальных источников, в которых под наказанием предлагается понимать «особую меру принуждения, не только состоящую из карательных элементов, но и ставящую воспитательные (профилактические) цели»³⁷.

Несмотря на наличие явных достоинств, представленная дефиниция имеет существенные недостатки, поскольку не отражает всех признаков наказания в международном уголовном праве. Установление последних возможно исходя из совокупного понимания правовой природы (в том числе порядка применения и содержания) рассматриваемых мер и положенных в их основу идей — принципов международного уголовного права, нашедших свое закрепление в декларациях и конвенциях универсального (концептуального) характера. К числу последних относятся: 1) принцип индивидуальной (личной) ответственности; 2) принципы nullum crimen*, nullum poena sine lege*; 3) принцип non bis in idem*; 4) принцип вины; 5) принцип равенства; 6) принцип гуманизма³⁸.

Вышеназванные принципы, являясь принципами международного уголовного права в целом, оказывают непосредственное влияние на институт наказания, его законодательное оформление и применение. Вместе с тем в рамках названного института их содержание приобретает специфическое (чаще всего более узкое) наполнение в процессе корреляции с задачами и его функциональным предназначением. В связи с этим в доктрине международного уголовного права не только наблюдается разделение отраслевых и институциональных принципов, но и предпринимаются попытки классификации последних по различным основаниям³⁹.

Анализируя универсальные основополагающие начала рассматриваемого института, следует обратить внимание на принципы индивидуализации наказания и экономии мер принуждения. Данные принципы, будучи институциональными, играют определяющую роль в нормативном оформлении института наказания и практике его применения.

Согласно ч. 2 ст. 25 Римского Статута лицо, которое совершило преступление, подпадающее под юрисдикцию Суда, несет индивидуальную ответственность и подлежит наказанию в соответствии с настоящим Статутом. В этой связи ч. 1 ст. 78 Римского Статута предусматривает, что при определении меры наказания Суд учитывает тяжесть преступления и личность осужденного. Кроме того, в соответствии с названным принципом в указанном международном правовом акте уточнены виды наказаний и особенности их применения (ст. 77), а также отдельные правила назначения наказания (ст. 78).

Что касается принципа экономии мер принуждения, то ему в настоящее время в международном уголовном праве уделяется все большее внимание. Сущность данного принципа заключается в ориентации судебной практики на экономию карательного потенциала применяемых мер, выражающуюся в следующем: 1) назначении минимально необходимого и одновременно соразмерного тяжести совершенного деяния наказания; 2) более широком применении мер, не связанных с изоляцией виновного от общества.

Чаще всего положения, отражающие суть названного принципа, содержатся в международных правовых актах, регламентирующих особенности уголовной ответственности несовершеннолетних, беременных женщин, женщин, имеющих несовершеннолетних детей, лиц пожилого возраста. Например, в подп. «б» п. 17.1 Пекинских правил от 29 ноября 1985 г. закреплено, что решения об ограничении личной свободы несовершеннолетнего должны приниматься только после тщательного рассмотрения вопроса и по возможности должны быть минимальными. При этом «несовершеннолетнего правонарушителя не следует лишать личной свободы, если только он не признан виновным в совершении серьезного деяния с применением насилия против другого лица или в неоднократном совершении других серьезных правонарушений, а также при отсутствии другой соответствующей меры воздействия» (подп. «с» п. 17.1). Кроме того, не связанные с тюремным заключением меры должны назначаться несовершеннолетним в соответствии с принципом минимального вмешательства (п. 2.6 Токийских правил от 14 декабря 1990 г.).

Исходя из вышеизложенного, можно выделить следующую систему признаков, характеризующих наказание:

1. Наказание — это мера принуждения, которая по своей сути выражает кару за совершенное преступление (учитывая цель возмездия, о которой будет упомянуто далее).

Несмотря на то, что санкции, как правило, не включаются напрямую (непосредственно) в содержание международной уголовной-правовой нормы, окончательный судебный акт международного или внутригосударственного судебного органа, определяющий наказание виновному в совершении преступления, в обязательном порядке раскрывает его меру через установление вида и (или) размера (срока). В том случае, когда в нормах международного уголовного права санкции не конкретизированы, органы международного правосудия руководствуются общей практикой вынесения приговоров (трибуналов, апелляционных решений), в том числе национальными судами, и исходят из предписаний внутригосударственного законодательства (см., например, п. 1 ст. 24 Устава МТБЮ от 25 мая 1993 г.).

Принудительный характер наказания выражается в его применении вопреки воле осужденного. Его исполнение обеспечивается органами международной и национальной системы уголовной юстиции, для которых характер, размер (срок) назначенного наказания является установленным обязательством. В частности, одним из мест отбывания наказания для лиц, осужденных МТБЮ или МУС, является Центр для заключенных в Гааге. Порядок отбытия тюремного заключения в таком случае определяется в соответствии с «применимым законодательством соответствующего государства, при надзоре со стороны Международного трибунала» (ст. 27 Устава МТБЮ от 25 мая 1993 г.).

2. Наказание назначается по решению (обвинительному приговору, апелляционному решению) международного или внутригосударственного судебного органа и оглашается публично.

Данный признак не только раскрывает процессуальный порядок принятия решения о наказании виновного, но и одновременно отражает его публичный характер. Более того, названный признак корреспондирует пониманию принципа законности в международном уголовном праве, нашедшему свое отражение в том числе в положениях ст. 9 Международного пакта ООН от 16 декабря 1966 г., где закреплено: «Каждый человек имеет право на свободу и личную неприкосновенность. Никто не может быть подвергнут произвольному аресту или содержанию под стражей. Никто не должен быть лишен свободы иначе, как на таких основаниях и в соответствии с такой процедурой, которые установлены законом».

3. Наказание назначается только за совершение международного преступления или преступления международного характера.

В частности, ч. 1 ст. 22 Римского Статута закрепляет принцип ответственности только за такое деяние, которое признано преступлением в соответствующей норме международного уголовного права, и предусматривает принцип nullum crimen sine lege*, согласно которому «лицо не подлежит уголовной ответственности по настоящему Статуту, если только соответствующее деяние в момент его совершения не образует преступления, подпадающего под юрисдикцию Суда». В то же время недопустимо повторное осуждение (в том числе с назначением наказания) за преступление, по обвинению в котором лицо уже было осуждено или оправдано (non bis in idem*) (ст. 20 Римского Статута).

4. Наказание применяется к лицу, признанному виновным в совершении вышеуказанных преступлений.

Виновность лица (признание судом его виновным) является основной предпосылкой и условием назначения наказания. Согласно ч. 1 ст. 11 Всеобщей декларации прав человека от 10 декабря 1948 г. «каждый человек, обвиняемый в совершении преступления, имеет право считаться невиновным до тех пор, пока его виновность не будет установлена законным порядком путем гласного судебного разбирательства, при котором ему обеспечиваются все возможности для защиты».

5. Наказание заключается в предусмотренных нормами международного или внутринационального уголовного законодательства лишениях или ограничениях прав и свобод осужденного. В этом выражается карательная сущность наказания.

Названный признак прежде всего проявляется в запрете применения пыток, жестокого, бесчеловечного или унижающего достоинство осужденного обращения или наказания (ст. 7), а также в запрете назначать осужденному более тяжкое наказание, чем то, которое подлежало применению в момент совершения уголовного преступления (ч. 1 ст. 15 Международного пакта ООН от 16 декабря 1966 г.).

Аккумулируя изложенное, можно заключить, что наказание в международном уголовном праве — это мера принуждения, назначаемая по обвинительному приговору (апелляционному решению) международного или внутригосударственного судебного органа, которая применяется к лицу, признанному виновным в совершении международного преступления или преступления международного характера, и состоит в лишении либо ограничении прав и свобод данного лица.

Несмотря на то, что основные международные акты уголовно-правового характера, по общему правилу, не содержат унифицированного определения целей наказания⁴⁰, их установление имеет не только теоретическое, но и важное практическое значение. Дело в том, что «именно в целях наказания проявляется его внутренняя сущность»⁴¹, благодаря чему возможно осознание смысла его применения.

В настоящее время в международных правовых актах содержатся лишь рекомендации о необходимости учета судом при назначении наказания его целей (п. 3.2 Токийских правил от 14 декабря 1990 г.). Последние в большинстве случаев конкретизируются в резолютивно-мотивировочной части принимаемых решений Международных судов (трибуналов) при обосновании ими избранных виновному мер наказания. В этой связи в качестве таковых в специализированной учебной литературе выделяются: возмездие, сдерживание, реинтеграция обвиняемого в обществе, прекращение безнаказанности, содействие примирению, восстановление мира и правосудия⁴².

Несмотря на довольно широкий спектр называемых целей, и доктрина, и международное уголовное законодательство, а также практика его применения едины в одном: наказание не преследует цели применения пыток, бесчеловечного и унижающего человеческое достоинство обращения с виновными. Этот императивный запрет непосредственно закреплен не только в ст. 7 Международного пакта ООН от 16 декабря 1966 г., но и подробно раскрывается в Конвенции ООН от 10 декабря 1984 г.

Безусловно, сохранение международного порядка и обеспечение мира и безопасности как цель наказания присущи исключительно международному правосудию. В одном из решений МТБЮ особо подчеркивается, что «цели Международного трибунала, как отмечено Советом Безопасности, — общее предотвращение, осуждение, возмездие, так же как общественное примирение, вписываются в более широкую цель Совета Безопасности, а именно поддержание мира и безопасности… Эти цели и функции Международного трибунала… могут составить методическое руководство в определении наказания за преступление»⁴³.

Кроме того, назначение наказания предопределено главным образом необходимостью восстановления социальной справедливости, нарушенной вследствие совершения преступления. Поэтому при назначении наказания суд должен учитывать тяжесть совершенного преступления, личность виновного, смягчающие и отягчающие обстоятельства. Вместе с тем лицо не может дважды нести ответственность за одно и то же деяние (ч. 7 ст. 14 Международного пакта ООН от 16 декабря 1966 г.).

Не менее важной целью наказания в международном уголовном праве является предупреждение совершения преступлений. В частности, на это обращено особое внимание в ч. 3 ст. 2-bis Конвенции ООН о борьбе с незаконным захватом воздушных судов от 16 декабря 1970 г. (с изменениями от 10 сентября 2010 г.) (далее — Конвенция ООН от 16 декабря 1970 г.).

В качестве одной из важнейших целей наказания в международном уголовном праве также признается ресоциализация и реинтеграция лиц, совершивших преступное деяние. В Минимальных стандартных правилах ООН в отношении обращения с заключенными (правила Нельсона Манделы) от 17 декабря 2015 г. закреплено, что социальная реабилитация и реинтеграция лиц, лишенных свободы, должна быть одной из важнейших целей системы уголовного правосудия, способствующей, насколько это возможно, готовности правонарушителей вести законопослушный образ жизни и обеспечивать свое существование по возвращении к жизни в обществе.

Таким образом, к целям наказания в международном уголовном праве следует относить: восстановление справедливости, исправление осужденных, их ресоциализацию и социальную адаптацию, предупреждение совершения новых преступлений, а также обеспечение мирового правопорядка.

Сопоставляя подходы международного и российского законодателя к определению понятия наказания и его целей, можно констатировать следующее. Специфика УК РФ в этом вопросе проявляется в том, что в его содержании представлены названные дефиниции, что, несомненно, способствует единообразию судебной практики и повышает эффективность правоприменительного процесса в целом. Согласно ч. 1 ст. 43 названного кодекса наказание — это мера государственного принуждения, назначаемая по приговору суда. Наказание применяется к лицу, признанному виновным в совершении преступления, и заключается в предусмотренных УК РФ лишении или ограничении прав и свобод этого лица. При этом примечательно, что российский законодатель, закрепляя понятие наказания, не раскрывает его сущность через термин «кара» (в отличие от ч. 1 ст. 45 Модельного УК) и в том числе не признает последнюю в качестве целей наказания.

Вместе с тем следует отметить, что в настоящее время российский законодатель рассматривает ресоциализацию и социальную адаптацию, в отличие от восстановления социальной справедливости, исправления осужденного и предупреждения совершения новых преступлений, не как цели назначения наказания, а как процессы, направленные на изменение поведения осужденного, реализуемые в период отбывания (исполнения) наказания. Подобное воздействие на личность осужденного обусловлено необходимостью его исправления, а также реализации общей и специальной превенции.

Что касается цели обеспечения мирового правопорядка, то она является сложно достижимой в силу юрисдикционной (прежде всего, территориальной) ограниченности действия УК РФ. Вместе с тем привлечение к уголовной ответственности, в том числе посредством применения наказания за совершение международных преступлений, предусмотренных гл. 34 УК РФ «Преступления против мира и безопасности человечества», на локальном уровне, несомненно, способствует ее достижению.

§ 2. Виды наказаний в международном уголовном праве

Исходя из понимания источников и структурных особенностей международного уголовного права (наличие некодифицированной и кодифицированной форм его внешнего выражения), выделить общую (единую) систему наказаний за преступления международного характера и международные преступления пока представляется возможным только на доктринальном уровне.

В большинстве конвенций, посвященных ответственности за преступления международного характера, лишь в самой общей форме указывается на наказуемость или степень наказуемости того или иного деяния («суровые меры наказания»). Яркой иллюстрацией этому служит ст. 2 Конвенции ООН от 16 декабря 1970 г., где отражена обязанность государств-участников применять суровые меры наказания. В ст. 3 Конвенции ШОС о борьбе с терроризмом, сепаратизмом и экстремизмом от 15 июня 2001 г. также зафиксировано, что соответствующие деяния должны влечь наказание сообразно степени их тяжести.

Как исключение, в отдельных международных договорах только упоминается конкретный вид либо виды наказаний. В этой связи можно сослаться на ст. 36 Единой конвенции ООН о наркотических средствах от 30 марта 1961 г. (с поправками, внесенными Протоколом от 25 марта 1972 г.) (далее — Единая конвенция ООН от 30 марта 1961 г.), в которой в качестве мер наказания за совершение предусмотренных в ней преступлений названы: тюремное заключение или иной способ лишения свободы.

Применительно к международным преступлениям наблюдается более унифицированный подход к решению вопроса об их наказуемости. Как уже упоминалось ранее, впервые на официальном уровне виды наказаний за эти преступления в самой общей форме были установлены в Уставе Нюрнбергского трибунала от 8 августа 1945 г., где в таком качестве фигурируют смертная казнь или другое наказание, которое Трибунал признает справедливым (ст. 27), а также предусмотрена возможность отобрания у осужденного награбленного имущества (ст. 28). Затем система таких наказаний была воспроизведена в Уставе МТБЮ от 25 мая 1993 г. (ст. 24) и в Уставе МТР от 9 ноября 1994 г. (ст. 23). Однако в указанных актах вместо смертной казни в качестве наиболее суровой меры наказания предусматривалось тюремное заключение.

Еще более развернутая система наказаний за эти преступления была закреплена в Римском Статуте, ст. 77 которого включает два основных (срочное лишение свободы и пожизненное лишение свободы) и два дополнительных наказаний (штраф и конфискация доходов, имущества и активов, полученных в результате совершения преступления).

Наиболее типичными и часто упоминаемыми в нормах международного уголовного права являются четыре вида наказания, которые могут назначаться как за международные преступления, так и за преступления международного характера. С учетом их карательного потенциала (по мере возрастания последнего) сюда могут быть отнесены: 1) штраф; 2) конфискация имущества; 3) лишение свободы на определенный срок; 4) пожизненное лишение свободы.

Штраф традиционно признается мировым сообществом наименее суровым из числа перечисленных видом наказания, статус которого в различных нормативных правовых источниках определяется неидентично: в качестве основного (ст. 12 Конвенции от 14 марта 1884 г.), дополнительного (ст. 77 Римского Статута) либо смешанного (п. «а» ч. 4 ст. 3 Конвенции ООН о борьбе против незаконного оборота наркотических средств или психотропных веществ от 20 декабря 1988 г. (далее — Конвенции ООН от 20 декабря 1988 г.).

Согласно правилу 146 Правил процедуры и доказывания Римского Статута при назначении штрафа суд должным образом рассматривает вопрос о финансовом положении осужденного лица и преследовало ли и в какой степени лицо, совершая преступление, личную финансовую выгоду. Размер штрафа устанавливается на основе соответствующей шкалы. С этой целью суд, помимо факторов, указанных выше, учитывает, в частности, причиненный ущерб и вред, а также соразмерную выгоду, извлеченную исполнителем в результате преступления. Общая сумма штрафа не может ни при каких обстоятельствах превышать 75% от стоимости поддающихся определению ликвидных или реализуемых активов и имущества осужденного лица после вычета соответствующей суммы, которая пойдет на удовлетворение финансовых потребностей осужденного лица и его иждивенцев. Назначая штраф, суд может в качестве варианта начислять его, используя систему выплат штрафа на дневной основе. В таких случаях минимальная продолжительность составляет 30 дней, а максимальная — 5 лет. Суд определяет размер ежедневной выплаты с учетом индивидуальных обстоятельств осужденного лица, в том числе финансовых потребностей его иждивенцев.

Штраф необходимо отличать от предусмотренного ст. 75 Римского Статута возмещения ущерба в виде реституции, компенсации и реабилитации. Так, МУС в деле лидера группировки «Ансар Ад-Дин» Аль Махди оценил вред, причиненный разрушением охраняемых зданий (мечетей и мавзолея) в Тимбукту, в размере 2,7 млн евро, которые будут выплачиваться из Целевого фонда поддержки жертв⁴⁴.

Конфискация имущества известна международному уголовному праву уже давно. О ней еще упоминается в Международной конвенции о пресечении обращения порнографических изданий и торговли ими от 12 сентября 1923 г., затем в Международной конвенции по борьбе с подделкой денежных знаков от 20 апреля 1929 г. и Единой конвенции ООН от 30 марта 1961 г.

Само понятие конфискации имущества впервые на международном уровне было зафиксировано гораздо позже. Согласно ст. 1 Конвенции ООН от 20 декабря 1988 г. она трактуется как окончательное лишение собственности по постановлению суда или другого компетентного органа». В соответствии с этой Конвенцией в качестве предмета конфискации могут выступать: a) доходы, полученные в результате совершения правонарушений, указанных в ч. 1 ст. 3 указанной Конвенции, или собственность, стоимость которой соответствует таким доходам; b) наркотические средства и психотропные вещества, материалы и оборудование или другие средства, использовавшиеся или предназначенные для использования каким-либо образом при совершении правонарушений, указанных в ч. 1 ст. 3 названной Конвенции. Более развернутое определение понятия конфискации было сформулировано в Конвенции СЕ об отмывании, выявлении, изъятии и конфискации доходов от преступной деятельности от 8 ноября 1990 г., согласно которой это наказание или мера, назначенная судом в результате судопроизводства и состоящая в лишении имущества. Такого рода дефиниции впоследствии были воспроизведены и в других международных актах, например в ст. 2 Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности от 15 ноября 2000 г. (далее — Конвенция ООН от 15 ноября 2000 г.) и в ст. 2 Конвенции ООН против коррупции от 31 октября 2003 г. (далее — Конвенция ООН от 31 октября 2003 г.).

Следует подчеркнуть, что конфискация имущества в международном уголовном праве имеет «двойственный статус», воплощая в себе не только признаки наказания, но и иной меры уголовно-правового характера⁴⁵ (см., например, ст. 1 Конвенции СЕ об отмывании, выявлении, изъятии и конфискации доходов от преступной деятельности от 8 ноября 1990 г.; ст. 2 Конвенции ООН от 15 ноября 2000 г. и ст. 2 Конвенции ООН от 31 октября 2003 г.).

Наиболее распространенным и типичным видом наказания в рассматриваемой сфере является лишение свободы на определенный срок. При этом для его обозначения используется различная терминология: арест (ст. 12 Конвенции от 14 марта 1884 г.), тюремное заключение или иной способ лишения свободы (ст. 36 Единой конвенции от 30 марта 1961 г.)⁴⁶.

При определении конкретных сроков лишения свободы национальные суды должны исходить из внутреннего уголовного законодательства страны, а международные суды могут также руководствоваться собственной практикой вынесения приговоров (ст. 24 Устава МТБЮ от 25 мая 1993 г.).

Интересен пример МТР по делу Нахимана, где адвокат пытался оспорить назначенное наказание в виде 35 лет лишения свободы, ссылаясь на установленную Римским Статутом планку в 30 лет и доказывая обычно-правовую природу данной нормы. Однако судьи Трибунала не разделили позицию защиты и указали, что ст. 77 Статута МУС не отражает сложившуюся и признанную практику сроков наказания⁴⁷.

Наиболее репрессивным видом наказания, связанным с изоляцией лица, является пожизненное лишение свободы. Его применение возможно только тогда, когда это оправдано исключительно тяжким характером преступления и индивидуальными особенностями лица, признанного виновным в его совершении. Такое наказание не применяется к несовершеннолетним, т. е. к лицам, не достигшим восемнадцатилетнего возраста. Согласно опубликованным данным, срочное и пожизненное лишение свободы были применены в отношении 58 обвиняемых МТБЮ и 36 обвиняемых МТР. При этом наказание в виде лишения свободы было назначено в диапазоне, соответственно, от 2 либо 6 лет до пожизненного заключения⁴⁸.

Необходимо отметить, что время под стражей засчитывается при исчислении оставшегося срока наказания. Например, командир Сил патриотического сопротивления Ж. Катанга был приговорен к 12 годам лишения свободы за совершенные им военные преступления и преступления против человечности в районе Итури (Демократическая Республика Конго), при этом 7 лет его нахождения в Центре предварительного содержания во время судебного разбирательства были учтены⁴⁹.

Особым статусом в международном уголовном праве обладает только такой вид наказания, как смертная казнь, роль и сфера применения которой оцениваются далеко неоднозначно. В ст. 6 Международного пакта ООН от 16 декабря 1966 г. провозглашено право каждого на жизнь. Это право охраняется законом, и никто не может быть произвольно лишен жизни. В странах, которые не отменили смертную казнь, смертные приговоры могут выноситься только за самые тяжкие преступления. Это наказание может быть осуществлено только во исполнение окончательного приговора, вынесенного компетентным судом. И ни при каких обстоятельствах смертный приговор не выносится за преступления, совершенные лицами моложе восемнадцати лет, не приводится в исполнение в отношении беременных женщин, тех, кто недавно стал матерью, или невменяемых лиц. В соответствии с п. 6 Резолюции 2857 (XXVI) ГА ООН о смертной казни от 20 декабря 1971 г. приговоренные к указанному наказанию имеют право подавать прошение о помиловании, смягчении наказания или об отсрочке исполнения наказания. В случаях приведения смертного приговора в исполнение эта процедура должна осуществляться таким образом, чтобы причинять как можно меньше страданий и мучений осужденному.

Следует отметить, что практике международных судебных органов известны прецеденты применения наказания в виде смертной казни. В 1945 г. в Нюрнберге из 22 подсудимых 12 (Геринг, Риббентроп, Кейтель, Кальтенбрунер, Розенберг, Франк, Фрик, Штейхер, Заукель, Йодль, Зейс-Инкварт, Борман) были приговорены к смертной казни через повешение. В 1946 г. Токийским Трибуналом к смертной казни через повешение были приговорены 7 японских военных преступников.

На современном этапе позиция международного законодателя к смертной казни существенно изменилась, поскольку, с одной стороны, провозглашается ее отмена в мирное время, а с другой — допускается ее применение в военной обстановке (см., например, ст. 1−2 Второго Факультативного Протокола, направленного на отмену смертной казни, от 15 декабря 1989 г.⁵⁰ к Международному пакту ООН от 16 декабря 1966 г.).

Помимо перечисленных международному уголовному праву известны и другие виды наказания, не связанные с лишением свободы, которые, по общему правилу, могут быть назначены лицам, совершившим преступления международного характера. Систематизированную форму своего легального закрепления они нашли в ст. 8 Токийских правил от 14 декабря 1990 г., в которой предусмотрены также иные меры уголовно-правового характера: 1) устные санкции (замечание, порицание и предупреждение); 2) условное освобождение от ответственности; 3) поражение в гражданских правах; 4) экономические санкции и денежные наказания, такие как разовые штрафы и поденные штрафы; 5) конфискация или постановление о лишении права собственности на имущество; 6) возвращение имущества жертве или постановление о компенсации; 7) условное наказание или наказание с отсрочкой; 8) условное освобождение из заключения и судебный надзор; 9) постановление о выполнении общественно полезных работ; 10) направление в исправительное учреждение с обязательным ежедневным присутствием; 11) домашний арест; 12) любой другой вид обращения, не связанный с тюремным заключением; 13) какое-либо сочетание перечисленных выше мер. Еще одно наказание — в виде лишения на определенный срок права занимать публичную должность либо должность в каком-либо предприятии, полностью или частично находящемся в собственности государства, предусмотрено в ч. 7 ст. 30 Конвенции ООН от 31 октября 2003 г.

Все вышеназванные виды наказаний могут быть дифференцированы на основные (например, срочное лишение свободы, пожизненное лишение свободы, смертная казнь), дополнительные (например, конфискация имущества) и смешанные (например, штраф). Вполне приемлема и их классификация на связанные (например, лишение свободы на определенный срок, пожизненное заключение) и не связанные с лишением свободы (например, устные санкции, штраф, общественные работы). Наконец, исходя из субъективной направленности, наказания могут быть подразделены на общие и специальные (например, для несовершеннолетних и юридических лиц).

Что касается юридических лиц, то разрозненные международные правовые акты, как правило, содержат на этот счет лишь рекомендации о необходимости применения эффективных, соразмерных и оказывающих сдерживающее воздействие уголовных или неуголовных санкций, включая денежные санкции (см., например, ч. 4 ст. 26 Конвенции ООН от 31 октября 2003 г.). Согласно Руководству для законодательных органов по осуществлению Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности от 15 ноября 2000 г. к юридическим лицам рекомендуется применять наказания в виде штрафа, конфискации имущества, возмещения ущерба либо их ликвидации. Вместе с тем государствам-участникам настоятельно предлагается также рассмотреть возможность применения неденежных санкций, таких как лишение определенных льгот, временное лишение определенных прав, установление запрета на определенную деятельность, придание гласности судебного решения и назначение попечителя либо прямое управление корпоративными структурами⁵¹.

В отдельных международных актах рекомендательного характера упоминаются в этой связи меры экономического содержания (например, штраф или иная финансовая санкция; конфискация имущества; лишение финансовых привилегий и субсидий; запрет на рекламу; отзыв лицензии и т.д.), а также меры исключительно предупредительного воздействия (предупреждение; выговор; обязательство, занесенное в судебный протокол, и т.д.). Их назначение возможно как по отдельности, так и совместно, в качестве основных и дополнительных, с отсрочкой или без таковой⁵².

По общему правилу, привлечение юридического лица к уголовной ответственности не освобождает от ответственности физических лиц, виновных в совершении преступления (ч. 2 ст. 5 Международной конвенции ООН о борьбе с финансированием терроризма от 9 декабря 1999 г., ч. 3 ст. 10 Конвенции ООН от 15 ноября 2000 г., ч. 3 ст. 26 Конвенции ООН от 31 октября 2003 г.).

Следует отметить, что к институту наказания в международном уголовном праве тесно примыкают иные меры уголовно-правового характера, в частности: принудительные меры воспитательного воздействия и принудительные меры медицинского характера.

Подтверждением этого является содержание ч. 4 ст. 40 Конвенции ООН о правах ребенка от 20 ноября 1989 г., которым прямо предусмотрено применение в отношении несовершеннолетних таких мер воспитательного воздействия, как уход, опека и надзор, консультативные услуги, назначение испытательного срока, воспитание, программы обучения и профессиональной подготовки и другие формы ухода, заменяющие пребывание в учреждениях, с целью обеспечения такого обращения с ребенком, которое соответствовало бы его благосостоянию, а также его личностным особенностям и характеру совершенного преступления.

Примерный перечень подобных мер представлен также в п. 18 Пекинских правил от 29 ноября 1985 г.: 1) постановления об опеке, руководстве и надзоре; 2) пробация; 3) постановления о работе на благо общины; 4) финансовые взыскания, компенсация и реституция*; 5) постановления о принятии промежуточных и иных мер; 6) постановления об участии в групповой психотерапии и других подобных мероприятиях; 7) постановления, касающиеся передачи на воспитание, места проживания или применения других воспитательных мер.

Что касается принудительных мер медицинского характера, то в п. 82–83 Минимальных стандартных правил обращения с заключенными от 30 августа 1955 г. особо оговаривается, что лиц, признанных душевнобольными, не следует подвергать тюремному заключению, а следует принимать меры для их скорейшего перевода в специально предназначенные для них заведения. В отношении заключенных, страдающих другими психическими заболеваниями или недостатками, рекомендуется устанавливать наблюдение и лечить в специальных заведениях под руководством врачей. Во время их пребывания в тюрьме такие заключенные должны находиться под особым врачебным надзором. В Принципах защиты психически больных лиц и улучшения психиатрической помощи от 17 декабря 1991 г. акцентируется внимание на том, что ко всем лицам, которые страдают психическими заболеваниями, следует относиться гуманно и с уважением к неотъемлемому достоинству человеческой личности.

Как уже ранее говорилось, ввиду отсутствия сроков давности в международной юстиции бывают случаи, когда перед судом предстают лица весьма преклонного возраста, чье состояние здоровья не позволяет им участвовать в процессе (дело Иенг Тирит). В качестве примера можно привести одно из последних дел Международного остаточного механизма для уголовных трибуналов. Ф. Кабуга, 1935 года рождения, являлся основателем телерадиовещательной компании RTLM в Руанде и обвинялся в геноциде*, публичных призывах к геноциду, преступлениях против человечности, совершенных в 1994 г. Однако его арест состоялся только в 2020 г. во Франции. Во время слушаний был сделан вывод, что Ф. Кабуга не может предстать перед судом из-за деменции, однако освобождение его от ответственности нарушает права жертв. Решение первой инстанции о применении к нему альтернативных мер было отменено Апелляционной палатой ввиду противоречия Статуту Остаточного механизма для уголовных трибуналов⁵³.

В свете изложенного нельзя не упомянуть также о совершивших преступление лицах, злоупотребляющих психоактивными веществами. В частности, в п. «б» ч. 1 ст. 36 Единой конвенции ООН от 30 марта 1961 г. закреплено, что Стороны могут предусмотреть либо в качестве замены осуждения или наказания, либо в дополнение к наказанию применение к таким лицам мер, направленных на их лечение, воспитание, наблюдение за ними после окончания лечения, восстановление их трудоспособности и возвращение в общество.

Сопоставительный анализ регламентации видов наказаний и иных мер уголовно-правового характера на международном и внутригосударственном (российском) уровне позволяет сделать ряд выводов.

Во-первых, в международном уголовном праве, в отличие от российского, виды наказаний за преступления международного характера имеют весьма фрагментарное легальное закрепление, не образуя упорядоченную систему с присущей ей дифференциацией наказаний на основные, дополнительные и смешанные. При этом международный законодатель только называет виды наказаний, тогда как в гл. 9 УК РФ раскрывается содержание, основания и порядок применения каждого из них. В то же время УК РФ не признает субъектом преступления юридических лиц и, как следствие этого, не предусматривает для них возможность применения каких-либо наказаний.

Во-вторых, в международном и российском уголовном праве виды наказаний разнятся как по своим количественным, так и качественным параметрам. УК РФ включает 13 видов наказаний, 7 из которых неизвестны международному уголовному законодательству (лишение специального, воинского или почетного звания, классного чина и государственных наград, исправительные работы, принудительные работы, ограничение по военной службе, ограничение свободы, арест, содержание в дисциплинарной воинской части). В свою очередь, в УК РФ не нашли отражения такие предусмотренные в международных актах наказания, как, например, ограничение свободы досуга несовершеннолетнего (ст. 46, 90 Модельного УК), устные санкции (замечание, порицание и предупреждение) и поражение в гражданских правах. Имеются существенные различия в легальном описании отдельных видов наказаний (в том числе одноименных). Например, в ч. 2 ст. 46 УК РФ предусматривается возможность назначения штрафа тремя способами, тогда как в международном уголовном праве двумя — путем разовой либо поденной выплаты. Согласно УК РФ лишение свободы может быть назначено на срок от 2 месяцев до 20 лет (ч. 2 ст. 56), для несовершеннолетних — не свыше 6 лет либо в отдельных случаях не свыше 10 лет (ч. 6 ст. 88)⁵⁴. Международное уголовное законодательство содержит запрет назначения пожизненного лишения свободы только несовершеннолетним. Согласно же ч. 2 ст. 57 УК РФ сфера применения данного вида наказания не распространяется также на всех женщин и мужчин, достигших к моменту вынесения судом приговора 65-летнего возраста.

В-третьих, смертная казнь, несмотря на номинальное присутствие названного вида наказания в УК РФ, не назначается и не исполняется на территории России в связи с объявлением моратория* на ее применение. Согласно совокупному пониманию положений п. 5 Постановления Конституционного Суда РФ от 2 февраля 1999 г. № 3-П и Определения Конституционного Суда РФ от 19 ноября 2009 г. № 1344-О-Р в системе отечественного правового регулирования сложился конституционно-правовой режим, в рамках которого происходит необратимый процесс, направленный на отмену смертной казни как исключительной меры наказания, носящей временный характер («впредь до ее отмены»).

В-четвертых, конфискация имущества в международном уголовном праве, в отличие от отечественного, как уже отмечалось ранее, имеет двойственную юридическую природу: признается не только одним из видов наказания, но и иной мерой уголовно-правового характера. Что касается принудительных мер воспитательного воздействия, то в международном уголовном праве (в сравнении с российским) их перечень носит не исчерпывающий, а примерный (причем более расширенный) характер, включая, в частности, пробацию, постановление о работе на благо общества, постановление об участии в групповой психотерапии и др. Принудительные меры медицинского характера в международном уголовном праве (в отличие от российского) не классифицируются на виды, их содержание не раскрывается. В то же время достаточно точно описываются меры, которые могут быть применены к лицам, признанным больными наркоманией. Среди таких мер предусмотрены как уже известные российскому уголовному законодательству виды (лечение, восстановление их трудоспособности и возвращение в общество), так и те, которые не получили еще в нем официального закрепления (наблюдение за наркозависимыми после окончания лечения).

§ 3. Назначение наказания по международному уголовному праву

Контент-анализ нормативных и доктринальных источников показывает, что алгоритм назначения наказания в международном уголовном праве сводится к следующим основным положениям.

По общему правилу, назначая наказание, суд должен принимать во внимание прежде всего такие факторы, как тяжесть преступления и личность виновного. При этом суду надлежит:

a) учитывать, что в совокупности любое наказание в виде лишения свободы и штрафа, в зависимости от обстоятельств, должно отражать виновность осужденного;

б) в равной степени учитывать все соответствующие факторы, включая любые смягчающие и отягчающие факторы, а также все обстоятельства, характеризующие как лицо, признанное виновным, так и совершенное им преступление;

в) помимо названных факторов, учитывать, среди прочего, степень причиненного ущерба, в частности вред, нанесенный потерпевшим и их семьям, характер противозаконного поведения и средства, использовавшиеся для совершения преступления; степень участия лица, признанного виновным; степень умысла; факторы, касающиеся способа, времени и места совершения преступления; возраст, уровень образования, социальное и экономическое положение лица, признанного виновным⁵⁵.

Вместе с тем, согласно доктрине международного уголовного права, суды при назначении наказания должны исходить из невозможности двойного учета одних и тех же обстоятельств, предусмотренных в качестве признака состава преступления и как обстоятельства, смягчающего либо отягчающего наказание.

Анализ судебной практики свидетельствует о том, что, назначая наказание с учетом тяжести совершенного преступления, суды всегда исходят из обстоятельств конкретного дела. Яркой иллюстрацией этого является приговор в отношении Томаса Лубанги Дьило, признанного виновным в военных преступлениях, связанных с призывом и мобилизацией детей, не достигших 15-летнего возраста, и их активным использованим в боевых действиях в районе Итури в Демократической Республике Конго. Назначая наказание виновному в виде тюремного заключения сроком на 14 лет, Судебная камера учла тяжесть совершенных преступлений, а именно вред, причиненный потерпевшим и их семьям, характер противоправного поведения, способ, время и место совершения преступления; степень реализации преступного намерения; масштабный и распространенный характер совершенных преступлений, значительное количество жертв и др.⁵⁶

Полного перечня обстоятельств, характеризующих личность виновного, в силу объективных причин в международном уголовном праве не предусмотрено. Некоторые из них зафиксированы в п. 5.1 Токийских правил от 14 декабря 1990 г., где указано, что социальный статус, положение в семье, ущерб, нанесенный правонарушителем, и прочие факторы, связанные с личностью виновного, должны оказывать влияние на соразмерность ответных действий (например, принятие во внимание желания правонарушителя компенсировать ущерб, нанесенный жертве, его или ее желание вести полноценную и полезную жизнь). Кроме того, названные выше правила обязывают суд также учитывать при назначении наказания цели приговора и права жертв (п. 3.2).

В качестве смягчающих наказание обстоятельств в международном уголовном праве признаются: исполнение приказа правительства или начальника (ст. 6 Устава Нюрнбергского трибунала от 8 августа 1945 г.); сотрудничество в расследовании и уголовном преследовании совершенных преступлений (ст. 26 Конвенции ООН от 15 ноября 2000 г., ст. 37 Конвенции ООН от 31 октября 2003 г.).

Кроме того, сюда относятся обстоятельства, не дающие достаточных оснований для освобождения от уголовной ответственности, такие как существенная степень умственной неполноценности или принуждение; поведение осужденного лица после совершения деяния, включая любые усилия этого лица по возмещению ущерба, причиненного потерпевшим, и любое сотрудничество с Судом (правило 145 Правил процедуры и доказывания Римского Статута).

Вместе с тем в соответствии со ст. 27 Римского Статута должностное положение виновного как главы государства или правительства, члена правительства или парламента, избранного представителя или должностного лица правительства ни в коем случае не освобождает его от уголовной ответственности и не является само по себе основанием для смягчения приговора.

Что касается обстоятельств, отягчающих наказание, то их подробный и исчерпывающий перечень содержится в ст. 3 Конвенции ООН от 20 декабря 1988 г. К ним отнесены: 1) участие в правонарушении организованной преступной группы, в состав которой входит правонарушитель; 2) участие правонарушителя в других видах международной организованной преступной деятельности; 3) участие правонарушителя в других незаконных видах деятельности, которым содействовало совершение данного правонарушения; 4) применение правонарушителем насилия или оружия; 5) тот факт, что правонарушитель является должностным лицом и данное правонарушение связано с его должностью; 6) вовлечение или использование несовершеннолетних; 7) тот факт, что правонарушение совершено в исправительном учреждении, в учебном заведении, общественном учреждении либо в непосредственной близости от них или в других местах, которые используются школьниками и студентами для проведения учебных, спортивных и общественных мероприятий; 8) предыдущее осуждение, особенно за аналогичные правонарушения, за рубежом или в своей стране, насколько это допустимо в соответствии с национальным законодательством соответствующей Стороны.

Примерный перечень таких обстоятельств предусмотрен также в Правилах процедуры и доказывания Римского Статута: любые соответствующие предыдущие судимости за уголовные преступления, подпадающие под юрисдикцию Суда, или преступления аналогичного характера; злоупотребление властью или служебным положением; совершение преступления при обстоятельствах, когда потерпевший находится в особенно беззащитном положении; совершение преступления с исключительной жестокостью или в отношении большого числа пострадавших; совершение преступления по любым мотивам, связанным с дискриминацией по каким-либо признакам, указанным в ч. 3 ст. 21; другие обстоятельства, которые, хотя они и не перечислены выше, по своему характеру аналогичны упомянутым.

Наглядной иллюстрацией значимости для назначения наказания смягчающих и отягчающих обстоятельств служит приговор Чрезвычайных палат в судах Камбоджи от 16 июля 2010 г. (Дело № 001), в соответствии с которым Канг Кек Иеу был признан виновным в преступлениях против человечности и серьезных нарушениях Женевских конвенций. В качестве отягчающих обстоятельств при назначении наказания были учтены: злоупотребление служебным положением, жестокость совершенных преступлений, беззащитность жертв, дискриминационное намерение при совершении преступлений. Смягчающими обстоятельствами признаны те факты, что обвиняемый действовал, выполняя приказы вышестоящих лиц и под их давлением, а также его сотрудничество в расследовании преступления, раскаяние и стремление исправиться. Вместе с тем Решение Судебной камеры по делу № 001 было обжаловано в Палате Верховного cуда. Удовлетворяя апелляцию, Палата Верховного cуда отменила приговор, назначенный Судебной камерой, предусматривающий тридцатипятилетнее тюремное заключение, и приговорила Канг Кек Иеу к пожизненному заключению. Было установлено, что Судебная камера допустила ошибку, переоценив смягчающие и недооценив отягчающие обстоятельства, поскольку не включила в их число лидирующую роль обвиняемого, совершившего преступления с особой жестокостью и с особым рвением⁵⁷.

Отдельного внимания заслуживает исчерпывающий перечень отягчающих обстоятельств, предусмотренных ст. 63 Модельного УК, включающий такие не имеющие аналогов обстоятельства, как совершение преступления лицом, нарушившим тем самым принятую им присягу или профессиональную клятву (п. «и»), и совершение умышленного преступления в отношении родителей (п. «о»). Следует также заметить, что последнее обстоятельство, а также совершение преступления в состоянии алкогольного, наркотического опьянения или под воздействием токсических веществ (п. «н») имеют весьма специфический статус. Будучи указанными в перечне отягчающих обстоятельств, они тем не менее, в зависимости от характера преступления, могут не учитываться в качестве таковых по усмотрению суда (ч. 2 ст. 63)⁵⁸.

Наряду с общими началами назначения наказания в международном уголовном праве также регламентированы правила зачета срока предварительного содержания под стражей, а также назначения наказания по совокупности преступлений. Они состоят в том, что при назначении наказания в виде лишения свободы суд засчитывает срок предварительного содержания под стражей по постановлению суда при его наличии.

Суд может засчитать любой срок, иным образом отбытый под стражей в связи с деянием, лежащим в основе преступления (ст. 78 Римского Статута). Кроме того, при осуждении лица за совершение более чем одного преступления Суд сначала назначает наказание за каждое преступление, а после этого окончательное (общее) наказание с указанием всего срока лишения свободы. Этот срок не должен быть меньше срока, предусмотренного самым суровым отдельным наказанием, которое было назначено, и не должен превышать 30 лет лишения свободы или меры наказания в виде пожизненного лишения свободы (ч. 3 ст. 78 Римского Статута). С точки зрения международного уголовного права указанное правило допускает назначение наказания по совокупности преступлений как по принципу поглощения, так и по принципу сложения наказаний.

Что касается особенностей назначения наказания несовершеннолетним лицам, то они раскрываются в п. «а», «b» и «с» ст. 37 Конвенции ООН о правах ребенка от 20 ноября 1989 г., а также в Пекинских правилах от 29 ноября 1985 г. и Токийских правилах от 14 декабря 1990 г. В названных международных актах особо подчеркнуто, что ни один ребенок не должен подвергаться пыткам или другим жестоким, бесчеловечным или унижающим достоинство видам обращения или наказания. Несовершеннолетние не могут подвергаться телесным наказаниям. С каждым лишенным свободы ребенком следует обращаться гуманно и уважать неотъемлемые достоинства его личности с учетом потребностей лиц его возраста. Каждый ребенок в данном случае должен быть отделен от взрослых, если только не считается, что в наилучших интересах ребенка этого делать не следует, и иметь право поддерживать связь со своей семьей путем переписки и свиданий, за исключением особых обстоятельств.

При применении мер воздействия к несовершеннолетним в соответствии с правилами, закрепленными в п. 17 Пекинских правил от 29 ноября 1985 г., компетентные органы должны руководствоваться следующими принципами: а) меры воздействия всегда должны быть соизмеримы не только с обстоятельствами и тяжестью правонарушения, но и с положением и потребностями несовершеннолетнего, а также с потребностями общества; б) решения об ограничении личной свободы несовершеннолетнего должны приниматься только после тщательного рассмотрения вопроса, и ограничение должно быть по возможности сведено до минимума; в) несовершеннолетнего правонарушителя не следует лишать личной свободы, если только он не признан виновным в совершении серьезного деяния с применением насилия против другого лица или в неоднократном совершении других серьезных правонарушений, а также в отсутствие другой соответствующей меры воздействия; г) при рассмотрении дела несовершеннолетнего вопрос о его или ее благополучии должен служить определяющим фактором.

В Модельном УК, как и в УК РФ, выделяется самостоятельный разд. V, посвященный особенностям уголовной ответственности и наказания несовершеннолетних, который, в отличие от УК РФ, подразделяется на три главы: общие положения (гл. 14), наказание и его назначение (гл. 15) и освобождение от уголовной ответственности и наказания (гл. 16).

При этом в ст. 89 Модельного УК предусмотрен более широкий, в сравнении с УК РФ, печень видов наказаний, назначаемых несовершеннолетним, включающий арест (который ранее также был указан в УК РФ, но 27 декабря 2009 г. был заменен на ограничение свободы) и ограничение свободы досуга (в УК РФ данная мера рассматривается не как вид наказания, а либо как одна из принудительных мер воспитательного воздействия, либо как составляющая ограничения свободы). Кроме того, Модельный УК предусматривает более дифференцированный подход при назначении несовершеннолетним наказания в виде лишения свободы на определенный срок.

Что касается назначения наказания юридическим лицам, то в данном случае следует исходить из необходимости избрания наиболее эффективной, пропорциональной (соразмерной) и одновременно имеющей сдерживающее воздействие санкции (ст. 10 Конвенции ООН от 15 ноября 2000 г., ст. 26 Конвенции ООО от 31 октября 2003 г. и др.). Суд должен учитывать при этом общеправовые принципы и общественную опасность совершенного преступления, а также принимать во внимание экономическую выгоду, полученную предприятием от своей незаконной деятельности.

Подытоживая все вышеизложенное, можно заключить, что международное уголовное право в настоящее время предусматривает довольно широкий круг нормативных предписаний, посвященных вопросам назначения наказания. Вместе с тем данные предписания имеют недостаточно полный и конкретизированный характер. В отличие от этого, в российском уголовном законодательстве регламентация института назначения наказания носит четко выраженный консолидированный и максимально детализированный характер. Его положения в основном сосредоточены в гл. 10 «Назначение наказания» (ст. 60−72¹) и гл. 14 «Особенности уголовной ответственности и наказания несовершеннолетних» (ст. 88, 89) УК РФ. Преобладающая часть таких нормативных предписаний вообще не имеет аналогов в международном уголовном законодательстве: назначение наказания при наличии смягчающих обстоятельств (ст. 62); назначение более мягкого наказания, чем предусмотрено за данное преступление (ст. 64); назначение наказания за неоконченное преступление (ст. 66); назначение наказания за преступление, совершенное в соучастии (ст. 67); назначение наказания при рецидиве преступлений (ст. 68); назначение наказания по совокупности приговоров (ст. 70) и др. Сходный (достаточно полный и развернутый) подход со стороны российского законодателя наблюдается и при регламентации смежных с наказанием иных мер уголовно-правового характера: принудительных мер медицинского характера (гл. 15 УК РФ), конфискации имущества (гл. 151 УК РФ) и судебного штрафа (гл. 152 УК РФ).

§ 4. Освобождение от уголовной ответственности и наказания по международному уголовному праву

Институт освобождения от уголовной ответственности и наказания достаточно давно известен международному уголовному праву.

Одним из безусловных оснований для такого освобождения является давность. Важно отметить, что давностные сроки распространяются как на преступления, за которые лицо не привлекалось к уголовной ответственности (давность уголовного преследования), так и на преступления, в отношении которых был вынесен обвинительный приговор суда (давность обвинительного приговора). Причем вопросы о давности решаются по-разному в зависимости от вида преступления, т. е. принадлежности его к числу международных или преступлений международного характера.

В соответствии со ст. I Конвенции ООН о неприменимости срока давности к военным преступлениям и преступлениям против человечества от 26 ноября 1968 г. никакие сроки давности не применяются, независимо от времени их совершения: 1) за военные преступления, как они определены в Уставе Нюрнбергского трибунала от 8 августа 1945 г. и подтверждены соответствующими Резолюциями Генеральной Ассамблеи ООН, в том числе за «серьезные нарушения», перечисленные в Женевских Конвенциях ООН о защите жертв войны от 12 августа 1949 г.; 2) за преступления против человечества, независимо от того, во время войны или в мирное время они совершены, как они определены в Уставе Нюрнбергского трибунала от 8 августа 1945 г. и подтверждены соответствующими Резолюциями ГА ООН, за изгнание в результате вооруженного нападения или оккупации и бесчеловечные действия, являющиеся следствием политики апартеида, а также за преступление геноцида, даже если эти действия не представляют собой нарушения внутреннего законодательства той страны, в которой были совершены. Аналогичные правила установлены в ст. 1 Конвенции СЕ о неприменимости срока давности к преступлениям против человечества и военным преступлениям от 25 января 1974 г.

Что же касается преступлений международного характера, то относительно них давность применяется на едином (общем) основании. Суть последнего заключается в том, что в рамках каждой правовой системы эти вопросы регламентируются в соответствии со своими правовыми принципами. Основополагающее нормативное предписание об этом зафиксировано в ст. 3 Конвенции ООН от 20 декабря 1988 г., а также в ст. 11 Конвенции ООН от 15 ноября 2000 г.: каждая Сторона в необходимых случаях устанавливает в соответствии с ее национальным законодательством длительный срок давности для уголовного преследования за любое правонарушение, признанное таковым в соответствии с Конвенцией, и более длительный срок давности в тех случаях, когда предполагаемый правонарушитель уклоняется от правосудия.

Важно подчеркнуть, что международному уголовному праву также известны другие виды освобождения от уголовной ответственности и наказания, которые рекомендуется шире применять с учетом обстоятельств дела, личности виновного и тяжести совершенного преступления. В частности, в соответствии с п. 9.2 Токийских правил от 14 декабря 1990 г. к их числу отнесены: 1) отпуск и помещение в исправительные учреждения полутюремного типа; 2) освобождение в связи с работой или учебой; 3) различные формы освобождения под честное слово; 4) сокращение срока; 5) помилование. Согласно п. 9.2 указанных правил перечисленные виды (за исключением помилования) применяются судом или другим компетентным независимым органом по ходатайству правонарушителя.

Согласно ст. 110 Римского Статута одним из видов освобождения от наказания признается досрочное освобождение, которое возможно при отбытии осужденным 2/3 срока назначенного наказания или 25 лет в случае пожизненного лишения свободы, а также наличия одного из следующих факторов: a) выраженная на раннем этапе неизменная готовность лица сотрудничать с судом в проводимых им расследованиях и уголовном преследовании; б) добровольная помощь со стороны лица в обеспечении исполнения решений и приказов суда в других случаях и, в частности, оказание помощи с целью выявления местонахождения активов, на которые распространяется действие постановлений о штрафе, конфискации или возмещении ущерба и которые могут использоваться в интересах потерпевших; или в) другие факторы, предусмотренные в Правилах процедуры и доказывания, которые свидетельствуют о явном и существенном изменении обстоятельств, достаточном для того, чтобы послужить основанием для уменьшения наказания. В соответствии с Правилом 223 в этом случае правоприменитель должен учитывать следующие критерии: a) поведение осужденного в заключении, свидетельствующее об искреннем раскаянии в совершенном преступлении; b) возможность возвращения осужденного в общество и возобновления нормальной жизни; c) не вызовет ли досрочное освобождение осужденного значительной социальной напряженности; d) любые значимые действия, совершенные осужденным в пользу потерпевших, а также любые последствия досрочного освобождения для положения потерпевших и членов их семей; e) личные обстоятельства осужденного, включая ухудшение состояния его физического или психического здоровья или преклонный возраст.

Так, 13 ноября 2015 г. МУС сократил наказание Ж. Канатги, приговоренному 23 мая 2014 г. к 12 годам лишения свободы и находившемуся под стражей с 17 октября 2007 г., по отбытии им 2/3 наказания до 3 лет и 8 месяцев⁵⁹.

На региональном уровне также значительное внимание уделяется вопросам условно-досрочного освобождения. В частности, этому вопросу посвящены Рекомендации Rec (2003) 22 Комитета министров СЕ от 24 сентября 2003 г. «Об условно-досрочном освобождении», согласно которым минимальный или установленный период для условно-досрочного освобождения должен быть настолько продолжительным, чтобы могла быть достигнута цель условно-досрочного освобождения. В целях снижения риска повторного совершения преступления на условно-досрочно освобожденных с учетом личностных характеристик могут быть возложены следующие обязанности: 1) выплатить компенсацию или возместить вред потерпевшему; 2) пройти курс лечения от наркотической или алкогольной зависимости или другого излечимого заболевания, явно связанного с фактом совершения преступления; 3) работать или заниматься какой-либо иной одобренной деятельностью, например учиться или пройти профессиональную подготовку; 4) участвовать в индивидуальных развивающих программах; 5) не проживать в определенных местах, не посещать определенные места. Кроме того, в названном акте уточняется, что условно-досрочное освобождение должно сопровождаться надзором, состоящим в оказании помощи и проведении контрольных мероприятий.

К изложенному следует добавить, что применительно к несовершеннолетним освобождение их от наказания регламентируется п. 28.1 Пекинских правил от 29 ноября 1985 г. В частности, при освобождении из исправительного учреждения несовершеннолетним должна быть оказана помощь со стороны государства и установлен надзор. При наличии данных, свидетельствующих об удовлетворительном ходе перевоспитания, даже нарушители, которые считались опасными в момент их помещения в исправительное учреждение, могут быть, если позволяют обстоятельства, освобождены условно. Такое освобождение может быть предопределено выполнением условий, поставленных соответствующими органами на срок, указанный в решении, например, условия «хорошего поведения» правонарушителя, участие в общинных мероприятиях, проживание в исправительных учреждениях с ослабленным режимом и т.д.

Что касается амнистии и помилования, то упоминание об этих видах освобождения от уголовной ответственности и от наказания содержится в ч. 4 ст. 6 Международного пакта ООН от 16 декабря 1966 г.: «Каждый, кто приговорен к смертной казни, имеет право просить о помиловании или о смягчении приговора. Амнистия, помилование или замена смертного приговора могут быть дарованы во всех случаях». Однако механизм их реализации в международном уголовном праве пока отсутствует.

Сравнивая позиции международного и российского законодателя по вопросу о видах освобождения от уголовной ответственности и наказания, можно констатировать следующее.

Сходство (но не совпадение) распространяется здесь только на освобождение от уголовной ответственности и наказания в связи с истечением сроков давности, досрочное и условно-досрочное освобождение от наказания, а также на освобождение от уголовной ответственности и наказания в связи с амнистией или помилованием. Явно преобладают по данному вопросу различия.

УК РФ предусматривает более широкий и разнообразный перечень видов освобождения от уголовной ответственности и наказания. В частности, неизвестными для международного уголовного законодательства являются следующие виды освобождения от уголовной ответственности: в связи с деятельным раскаянием (ст. 75); в связи с примирением с потерпевшим (ст. 76); в связи с возмещением ущерба (ст. 76¹); в связи с назначением судебного штрафа (ст. 76²); в связи с призывом на военную службу в период мобилизации или в военное время либо заключением в период мобилизации, в период военного положения или в военное время контракта о прохождении военной службы, а равно в связи с прохождением военной службы в указанные периоды или время (ст. 78¹), а также целая группа специальных видов освобождения, предусмотренных в Особенной части УК РФ.

Вместе с тем предусмотренные в Римском Статуте психическое заболевание или расстройство, состояние интоксикации, необходимая оборона, крайняя необходимость (ст. 31), а также ошибка в факте или праве (ст. 32) и приказ начальника (ст. 33) как основания освобождения от уголовной ответственности в УК РФ имеют иную юридическую природу.

В контексте изложенного нельзя не отметить, что в качестве неизвестных международному уголовному праву видов освобождения от наказания в УК РФ предусмотрены: замена неотбытой части наказания более мягким видом наказанием (ст. 80), освобождение от наказания в связи с изменением обстановки (ст. 80¹), освобождение от наказания в связи с прохождением военной службы в период мобилизации, в период военного положения или в военное время (ст. 80²), отсрочка отбывания наказания (ст. 82), отсрочка отбывания наказания больным наркоманией (ст. 82¹). В свою очередь, в УК РФ, в отличие от Модельного УК (ст. 82), не упоминается об освобождении от наказания вследствие чрезвычайных обстоятельств.

Завершая рассмотрение института наказания в международном уголовном праве, можно констатировать следующее. Регламентация данного института предполагает в перспективе целесообразность хотя бы на региональном уровне интеграции и унификации образующего его нормативного материала. Это позволит гармонизировать санкции норм международного уголовного права, повысить эффективность применения последних на практике и оптимизировать алгоритм их имплементации в национальное уголовное законодательство.

Generalia praecedunt, specialia sequuntur.

Общее предшествует, конкретное следует.

Раздел II. ОСОБЕННАЯ ЧАСТЬ
МЕЖДУНАРОДНОГО УГОЛОВНОГО ПРАВА

Глава 8. ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ОСОБЕННОЙ ЧАСТИ МЕЖДУНАРОДНОГО УГОЛОВНОГО ПРАВА

§ 1. Понятие, система и значение Особенной части международного уголовного права

Изучение истории показывает, что процесс формирования Особенной части международного уголовного права (в сравнении с его Общей частью) носил хотя и постепенный («накопительный»), но более очевидный и четко выраженный характер. Прежде всего обращает на себя внимание тот факт, что нормативные предписания международного уголовного права о преступности и наказуемости конкретных деяний, впоследствии составивших его Особенную часть, в своем подавляющем большинстве появились и получили свое легальное закрепление значительно раньше, чем предписания Общей части⁶⁰. В период рабовладения и феодализма (1296 г. до н. э. — XVIII в. н. э.) были созданы предпосылки для криминализации* самых «древних» общественно опасных деяний — пиратства, а также нарушений правил ведения войны и вооруженных конфликтов. Период капитализма (XIX в. — середина ХХ в.) был отмечен структурным обособлением института уголовной ответственности за военные преступления и образованием определенного массива отдельных видов преступлений международного характера. Новейший период развития Особенной части международного уголовного права (середина ХХ в. — первая четверть XXI в.) был ознаменован ее первой полной официальной кодификацией применительно к международным преступлениям (Уставы Нюрнбергского от 8 августа 1945 г. и Токийского от 19 января 1946 г. трибуналов, Уставы МТБЮ от 25 мая 1993 г. и МТР от 8 ноября 1994 г., Римский Статут от 17 июля 1998 г.) и частичной («мини-») кодификацией применительно к отдельным видам преступлений международного характера (например, преступлений в сфере незаконного оборота наркотических средств (Единая конвенция ООН о наркотических средствах от 30 марта 1961 г.) и должностных преступлений (Конвенция ООН против коррупции от 31 октября 2003 г.))⁶¹.

В современных условиях Особенная часть международного уголовного права с точки зрения своих качественно-количественных параметров приобрела уже заметно консолидированный и представительный характер. В отличие от Общей части международного уголовного права — его философской, методологической части, она имеет ярко выраженный прикладной акцент. Суть и функциональное назначение Особенной части заключаются в том, что она устанавливает круг и признаки конкретных общественно опасных деяний, признаваемых преступлениями по международному уголовному праву.

Таким образом, понятием Особенной части международного уголовного права охватывается совокупность (система) норм (нормативных предписаний), определяющих преступность и устанавливающих наказуемость общественно опасных деяний, посягающих на международный правопорядок в целом либо на отдельные сферы такого правопорядка (экономическую, политическую, социально-культурную и др.).

Переходя к рассмотрению системы Особенной части международного уголовного права, необходимо сразу отметить, что ее образует определенная совокупность взаимосвязанных между собой элементов: институтов (субинститутов) и отдельных норм (нормативных предписаний).

Под институтом понимается предусмотренный в рамках Особенной части международного уголовного права структурный элемент его системы, который представляет собой совокупность нормативных предписаний, предназначенных для регулирования обособленной группы отношений, возникающих по поводу или в результате установления согласно международному уголовному праву признаков преступности и наказуемости отдельных видов общественно опасных деяний.

Нормативное предписание — это закрепление в рамках институтов Особенной части международного уголовного права признаков преступности и наказуемости конкретного общественно опасного деяния⁶².

Особенная часть органически связана и находится в неразрывном единстве с Общей частью международного уголовного права⁶³. Поэтому применение любого нормативного предписания Особенной части требует обязательного обращения к Общей части и наоборот.

Значение Особенной части состоит в том, что именно в ней устанавливается перечень преступлений по международному уголовному праву, определяются границы криминализации и тем самым основные направления консолидированной уголовной политики разных государств в этой сфере.

В настоящее время «каркас» ее системы образуют две основные группы преступлений: международные преступления и преступления международного характера.

Оба указанных вида преступлений нашли свое отражение в Модельном УК и УК РФ. При этом следует заметить, что в первом из названных кодексов разд. VI «Преступления против мира и безопасности человечества», содержащим одну одноименную гл. 17, открывается Особенная часть, в то время как в УК РФ разд. XII (гл. 34) с тождественным названием ее завершает. При этом положения двух указанных кодексов не являются абсолютно совпадающими, что будет рассмотрено более детально применительно к каждому виду преступлений в отдельности далее.

Что касается преступлений международного характера, то здесь также следует констатировать, что в настоящее время они расположены в различных разделах и главах⁶⁴ названных кодексов, поэтому подробный их анализ будет осуществлен в соответствующих главах учебника.

Рассмотрим понятие, признаки и виды каждой из указанных групп преступлений.

§ 2. Международные преступления и их виды

На доктринальном уровне анализируемые преступления иногда именуются преступлениями по общему международному праву или преступлениями против мира и безопасности человечества и характеризуются как наиболее опасные посягательства на основы мирового сообщества и мировой цивилизации, на мир и мирные отношения между народами и государствами, на безопасные условия существования всего человечества⁶⁵.

Система международных преступлений складывается из двух подсистем: кодифицированной (основной) и некодифицированной (вспомогательной). Если рассматривать названные подсистемы в «тандеме», то можно выделить 4 поддающиеся дальнейшей дифференциации группы таких преступлений:

1) преступления против мира;

2) военные преступления;

3) преступления против человечности;

4) преступления, относящиеся к проявлениям международного терроризма.

Первые три из названных видов международных преступлений традиционно имеют такой статус, поскольку впервые были предусмотрены на официальном уровне еще в Уставе Нюрнбергского трибунала от 8 августа 1945 г. (ст. 6). Затем они в таком качестве нашли отражение в Уставе Токийского трибунала от 19 января 1946 г. (ст. 5), Уставе МТБЮ от 25 мая 1993 г. (ст. 1−5), Уставе МТР от 8 ноября 1994 г. (ст. 1−4) и в Римском Статуте (ст. 5−8-bis)⁶⁶.

Что касается четвертого вида — преступлений, относящихся к проявлениям международного терроризма, то они ранее не менее традиционно относились к типичным посягательствам против общественной безопасности, т. е. к преступлениям международного характера, причем независимо от их масштабов и мотивационно-целевой составляющей. Однако в современных условиях стало очевидно, что террористические акты во всех их многообразных проявлениях получили столь широкое распространение, что в силу их исключительной общественной опасности стали представлять реальную угрозу для всего международного порядка в целом. Согласно экспертным оценкам, информация о которых размещена в свободном доступе, в ХХI в. в мире было совершено более 30 000 террористических актов. Наиболее крупномасштабные и резонансные из них:

• 11 сентября 2001 г. (США) — атаки на Всемирный торговый центр в Нью-Йорке и Пентагон в Вашингтоне (погибли 2977 человек);

• 23 октября 2002 г. (Россия) — захват заложников в здании театрального центра на Дубровке во время мюзикла «Норд-Ост» в Москве (погибли 170 человек);

• 11 марта 2004 г. (Испания) — серия взрывов на поездах в Мадриде (погибли 191 человек);

• 1 сентября 2004 г. (Россия) — захват заложников в школе № 1 г. Беслана (погибли 334 человека);

• 7 июля 2005 г. (Великобритания) — взрывы на линиях метро и в автобусе в Лондоне (погибли 52 человека);

• 11 июля 2006 г. (Индия) — взрывы в поездах в пригороде Мумбаи (погибли 209 человек);

• 21 августа 2008 г. (Пакистан) — взрыв у ворот фабрики по производству боеприпасов в Вахе (погибли 70 человек);

• 13 сентября 2008 г. (Индия) — серия взрывов в Дели (погибли 30 человек);

• 22 июля 2011 г. (Норвегия) — массовое убийство на острове Утейа (погибли 77 человек);

• 5−6 мая 2014 г. (Нигерия) — ночная атака на г. Гамбору (погибли свыше 300 человек);

• 31 октября 2015 г. (Египет) — взрыв российского самолета над Синайским полуостровом (погибли 224 человека);

• 13 ноября 2015 г. (Франция) — взрыв возле стадиона «Стат де Франс» в Сен-Дени и нападение на концертный зал «Батаклан» в Париже (погибли 130 человек);

• 14 июля 2016 г. (Франция) — атака на пешеходов на набережной в г. Ницце с использованием грузовика (погибли 86 человек);

• 21 апреля 2019 г. (Шри-Ланка) — серия взрывов в церквях и отелях в Коломбо (погибли 253 человека);

• 22 марта 2024 г. (Россия) — нападение на посетителей концертного зала «Крокус-Сити Холл» в г. Красногорске Московской области (погибли не менее 145 человек).

Оценивая эту фактологию, можно сделать вывод, что сейчас появились все основания для перевода террористических актов в категорию международных преступлений. К тому же такое предложение уже получило не только научную⁶⁷, но и законодательную апробацию путем включения в гл. 34 УК РФ «Преступления против мира и безопасности человечества» ст. 361 «Акт международного терроризма»⁶⁸.

В свете изложенного необходимо учитывать также, что начиная с 1947 г. под эгидой ООН идет процесс разработки Кодекса преступлений против мира и безопасности человечества. Подготовленный Комиссией международного права в 1954 г., проект данного кодекса был принят в первом чтении на сессии этой комиссии в 1991 г. и включал 12 преступлений: 1) агрессию; 2) угрозу агрессией; 3) вмешательство во внутренние и внешние дела другого государства; 4) колониальное господство и другие формы иностранного господства; 5) геноцид*; 6) апартеид*; 7) систематическое и массовое нарушение прав человека; 8) исключительно серьезные военные преступления; 9) вербовка, использование, финансирование и обучение наемников; 10) международный терроризм; 11) незаконный оборот наркотических средств; 12) преднамеренный и серьезный ущерб окружающей среде. Однако во время принятия названного кодекса во втором чтении (1996 г.) круг международных преступлений был существенно сужен до 5 видов: 1) агрессия; 2) геноцид; 3) преступления против человечности; 4) преступления против персонала ООН и связанного с ней персонала; 5) военные преступления⁶⁹.

Системный анализ многочисленных международных правовых актов, их проектов, а также изучение специальной научной литературы свидетельствуют о том, что названным преступлениям присущи следующие отличительные признаки:

1) они представляют наибольшую (общепланетарную) опасность;

2) они посягают на международный правопорядок в целом как самый ценный и комплексный объект, имеющий универсальный характер;

3) им свойственна исключительно умышленная форма вины;

4) в своем подавляющем большинстве они совершаются специальными субъектами, т. е. представителями власти и военного командования того или иного государства либо иными лицами, действующими по их приказу или распоряжению;

5) уголовная ответственность за любое из них наступает независимо от того, признается ли оно таковым на территории государства, где совершено, и независимо от гражданства лица, его совершившего;

6) за их совершение установлен особый режим ответственности — политическая (например, разрыв или приостановление дипломатических отношений) и материальная (например, реституция* или репарация* причиненного ущерба) для государства и индивидуальная уголовная ответственность для физических лиц, непосредственно их совершивших;

7) в отношении них не существует сроков давности привлечения к уголовной ответственности;

8) по общему правилу, уголовные дела по этим преступлениям рассматриваются на уровне международных судов и трибуналов, причем непосредственно на основе норм международного уголовного права.

Завершая характеристику международных преступлений, важно подчеркнуть, что они в абсолютном своем большинстве в той или иной мере нашли отражение в УК РФ 1996 г., прежде всего в гл. 34 «Преступления против мира и безопасности человечества». Однако местом дислокации преступлений, относящихся к проявлениям международного терроризма, стала не только ст. 361 «Акт международного терроризма» гл. 34, но и многочисленные статьи гл. 24 «Преступления против общественной безопасности».

Для наглядности указанные международные преступления, нашедшие отражение в УК РФ, можно представить в виде таблицы:

Виды международных преступлений | Номера статей Особенной части УК РФ, устанавливающих ответственность за международные преступления
I. Преступления против мира | ст. 353, 354, 359, 360
II. Военные преступления | ст. 355, 356, 356¹
III. Преступления против человечности | ст. 357, 358
IV. Преступления, относящиеся к проявлениям международного терроризма | ст. 205¹, 205², 205³, 205⁴, 205⁵, 206, 207, 211, 215, 220, 221, 322, 322¹, 361

В то же время обращает на себя внимание, что УК РФ не охватывает все без исключения международные преступления (например, в нем даже не упоминается об апартеиде⁷⁰ и насильственном исчезновении людей*). Отсюда очевидно, что в контексте ч. 4 ст. 15 Конституции РФ одним из направлений дальнейшего совершенствования отечественного уголовного законодательства в этой сфере является приведение его в соответствие с корреспондирующими международно-правовыми стандартами.

§ 3. Преступления международного характера и их виды

В настоящее время отсутствует общее легальное определение преступлений международного характера. Данный пробел восполняется в теории международного уголовного права.

Согласно последней преступления международного характера — это предусмотренные специальными международными конвенциями общественно опасные деяния, посягающие на нормальное сотрудничество государств в самых различных областях их совместной деятельности (экономической, политической, социально-культурной, экологической, военно-технической, правоохранительной, научно-исследовательской и т.д.) и наказуемые на основе названных конвенций, но согласно нормам внутринационального уголовного законодательства каждого государства — участника таких конвенций.

Указанные преступления, будучи в своем большинстве, по сути, общеуголовными, приобретают свой международный характер именно благодаря тому, что они непосредственно затрагивают разные сферы международного общения и запрещены нормами соответствующих международных конвенций. Кроме того, они могут быть дополнительно (факультативно) осложнены «иностранным элементом» в ситуации, когда совершаются на территории различных государств и (или) с участием граждан различных государств⁷¹.

Переходя к вопросу о классификации преступлений международного характера, необходимо обратить внимание на поливариативность его освещения в специальной учебной и научной литературе. В частности, одни авторы (исходя из родового объекта посягательства) выделяют 4 группы таких преступлений: 1) против прав и свобод личности; 2) экономические; 3) коррупционные и 4) против общественной безопасности⁷². Другие (руководствуясь тем же критерием) дифференцируют указанные преступления на 5 групп, предлагая различные их вариации: 1) против стабильности международных отношений; 2) наносящие ущерб экономическому, социальному и культурному развитию государств; 3) против личных прав человека; 4) совершаемые в открытом море; 5) военные⁷³ либо 1) относящиеся к проявлениям международного терроризма; 2) против свободы человека; 3) против общественной безопасности; 4) против здоровья населения и общественной нравственности; 5) преступления экономического характера⁷⁴.

Представляется, что наиболее перспективной (прежде всего, с точки зрения прикладных, т. е. правотворческого и правоприменительного аспектов) была бы классификация этих преступлений исходя из давно апробированной структуры Особенной части УК РФ 1996 г., в основу которой положены, как известно, родовой, видовой и непосредственный объекты преступного посягательства. Руководствуясь этими соображениями, все преступления международного характера по их родовому объекту целесообразно было бы дифференцировать на следующие четыре блока:

1) против личности;

2) против отношений в сфере экономики;

3) против общественной (общей) безопасности и общественного порядка;

4) против государственной власти.

Каждый из этих блоков может быть разбит на группы (исходя уже из их, соответственно, видового и непосредственного объектов)⁷⁵.

Преступления против личности состоят из пяти групп: 1) против жизни и здоровья; 2) против свободы личности; 3) против половой неприкосновенности и половой свободы личности; 4) против конституционных прав и свобод человека и гражданина; 5) против семьи и несовершеннолетних.

Преступления против отношений в сфере экономики образуют две их подгруппы: 1) против собственности и 2) против отношений в сфере экономической деятельности.

Преступления против общественной безопасности и общественного порядка также дифференцируются на шесть больших групп: 1) против общественной (общей) безопасности; 2) против общественного порядка; 3) против здоровья населения и общественной нравственности; 4) экологические преступления; 5) транспортные преступления; 6) компьютерные преступления.

Преступления против государственной власти включают четыре подгруппы: 1) преступления против основ конституционного строя и безопасности государства; 2) преступления против государственной власти, интересов государственной службы и службы в органах местного самоуправления; 3) преступления против правосудия; 4) преступления против порядка управления.

Вопреки распространенному мнению преступления международного характера не следует отождествлять с конвенционными либо транснациональными (трансграничными) преступлениями. Дело в том, что в современных условиях термин «конвенционные» уже утратил свое былое традиционное значение, поскольку в равной степени распространяется и на все международные преступления (ввиду идентичности нормативного механизма их уголовно-правового запрета). Что же касается транснациональных (трансграничных) преступлений, то они представляют собой не все, а только те преступления международного характера, которые осложнены «иностранным элементом». Согласно ст. 3 Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности от 15 ноября 2000 г. преступление носит транснациональный характер, если:

«а) совершено в более чем одном государстве;

b) совершено в одном государстве, но существенная часть его подготовки, планирования, руководства или контроля имеет место в другом государстве;

c) совершено в одном государстве, но при участии организованной преступной группы, которая осуществляет преступную деятельность в более чем одном государстве; или

d) совершено в одном государстве, но его существенные последствия имеют место в другом государстве».

Таким образом, для обозначения всей совокупности рассматриваемых преступлений предпочтительнее пользоваться словосочетанием «преступления международного характера», а для наименования всех преступлений в международном уголовном праве (в том числе международных преступлений) — словосочетанием «конвенционные» или «конвенциональные»⁷⁶.

Преступления международного характера имеют некоторое сходство с международными преступлениями, что выражается, прежде всего, в наличии у них общего объекта (в таковой роли выступает международный правопорядок) и общего (конвенционного) механизма установления уголовно-правового запрета на их совершение. Однако различия между ними явно превалируют над сходством и сводятся к следующему:

1) преступления международного характера при прочих равных условиях обладают меньшей степенью общественной опасности, поскольку посягают на менее ценный родовой объект охраны: не международный правопорядок в целом или интересы всего международного сообщества, а лишь отдельные его элементы и сферы либо интересы двух или нескольких государств;

2) эти преступления имеют только некодифицированную форму своего внешнего выражения, что не исключает, однако, наличия первоначальных признаков кодификации применительно