Д. С. Логинов

Этническая история Рязанской земли в древности и раннем Средневековье

Опыт междисциплинарного синтеза

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 39:94(470.313)"-10/14"

ББК 63.5(234)2/4

Л69

Автор:

Логинов Д. С., кандидат исторических наук, доцент.

Рецензенты:

Акульшин П. Н., доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой гуманитарных дисциплин Рязанского государственного медицинского университета имени академика И. П. Павлова, председатель правления Рязанского исторического общества;

Стрикалов И. Ю., кандидат исторических наук, научный сотрудник отдела средневековой археологии Института архео логии РАН;

Жих М. И., заместитель главного редактора международного научного журнала «Исторический формат».

В монографии впервые обобщены данные имеющихся письменных источников, археологии, исторической лингвистики, антропологии и популяционной генетики для прояснения картины этнических процессов в Рязанском Поочье на отрезке времени от верхнего палеолита до образования Рязанского княжества.

Книга предназначена для специалистов-историков, учащихся высших учебных заведений и аспирантов по специальностям «Отечественная история», «Археология», «Этнология», «Историческое краеведение и музееведение», «Историческая антропология», а также для всех интересующихся древней и раннесредневековой историей России и Рязанской земли.

УДК 39:94(470.313)"-10/14"

ББК 63.5(234)2/4

© Логинов Д. С., 2025

© ООО «Проспект», 2025

ВВЕДЕНИЕ

История — наука, занимающаяся восстановлением событий прошлого, прежде всего на основании письменных источников. Вследствие этого большинство историков-профессионалов достаточно неохотно затрагивают те периоды, регионы или процессы развития человечества, письменных источников по которым либо вовсе нет, либо они слишком отрывочны. Изучением таких периодов, регионов и процессов, как правило, занимаются представители специальных и вспомогательных исторических дисциплин, а также смежных наук: археология, антропология, этнография, историческая филология и т. п. При этом каждая из данных отраслей познания имеет собственный специфический предмет изучения, а гносеологический потенциал любой из них, взятой в отдельности, имеет определенные ограничения.

Так, археология сама по себе нема. Она дает возможность проследить области возникновения и направления распространения определенных элементов материальной культуры, а также некоторых отраженных в ней элементов культуры духовной, но не может исключительно собственными методами ответить на вопрос об этнической принадлежности или языке их создателей.

Антропология позволяет ответить на вопросы, связанные с обликом населения той или иной местности в ту или иную эпоху, его расовой или субрасовой принадлежностью, преемственностью или суперстратностью по отношению к предшествующим эпохам и т. д. Но, применительно к дописьменным эпохам, антропологические данные также практически не бывают полны: определенные ритуалы захоронения, в частности, кремация, исключают соответствующий материал. Кроме того, конкретный антропологический тип отнюдь не обязан напрямую коррелировать с конкретным этносом или, тем более, языком. Как уже достаточно давно отмечали В. П. Алексеев и Ю. В. Бромлей, результаты культурно-языковой ассимиляции местного, коренного населения пришлым довольно часто расходятся с последствиями антропологической метисации и даже сопровождаются иногда полным растворением антропологического типа пришельцев в физическом типе местного населения¹.

Историческая филология во многом заполняет пробелы, оставляемые отсутствием письменных источников. Топонимика, в особенности, применительно к древнейшим периодам — гидронимия, часто позволяет идентифицировать этническую принадлежность населения той или иной территории. Лингвистами разработана сложнейшая методология определения степени языкового родства, генезиса тех или иных языковых явлений и т. д. Большинство профессиональных филологов весьма ревностно относятся к своей науке и очень болезненно реагируют на вторжение в свою сферу непрофессионалов. Такая реакция часто оправдана. Одной из характерных черт квазинауки является произвольная, («ложная» или «народная») интерпретация отдельных языковых фактов, в особенности, сопоставление внешне сходных слов, имен собственных без учета их генезиса и системных характеристик языка. Вместе с тем, следует отметить, что в условиях отсутствия письменных источников, фиксирующих те или иные лингвистические явления, филология способна предоставить исследователю относительную, но не абсолютную хронологию. То есть, филолог может показать, какое языковое явление возникает раньше или позже, но попытки выявления более или менее определенного времени возникновения данного явления средствами исключительно языкознания (например, глоттохронология) очень спорны. Кроме того, сама история развития лингвистической компаративистики такова, что имеется явный диспаритет между разработанностью вопросов, связанных с эволюцией индоевропейской языковой семьи с одной стороны и всех остальных языковых семей — с другой. Последнее, впрочем, отнюдь не означает, что прояснены все вопросы, связанные с индоевропейцами. Просто с прочими семьями пробелов еще гораздо больше. Помимо этого, отсутствие сопоставлений (или, точнее, выборочное, потребительское сопоставление) с данными прочих дисциплин зачастую превращает филологические реконструкции процессов этногенеза в исключительно умозрительные схемы. В этой связи вспоминается известный афоризм Ларошфуко: «Одна из трагедий жизни заключается в уничтожении прекрасной теории вульгарным набором фактов». Такая судьба, судя по всему, постигла, например, очень убедительную и стройную, на первый взгляд, теорию ностратической языковой макросемьи.

Проблема, впрочем, состоит не в самом наличии границ гносеологических возможностей отдельных дисциплин. Они естественны и присущи любому инструменту познания. Неизбежен и процесс углубляющейся специализации между отдельными науками и внутри отдельных наук (накапливаются знания, усложняется методология). Трудность в том, что объективная гносеологическая ограниченность любой специальной научной дисциплины далеко не всегда компенсируется системностью и синтезом в обобщающих исследованиях. Ученые часто ограничены рамками своей специализации, имея весьма смутное представление (а то и вовсе не имея представления) о достижениях даже в смежных отраслях науки. Впрочем, и в рамках одной только исторической науки специализация способна привести к тому, что исследователь, изучающий, например, историю раннего Средневековья на определенной территории, может мало что знать о периоде древности или позднего Средневековья на той же территории.

Определенное влияние на подобное состояние дел в науке накладывает, на наш взгляд, и следование (в рамках современной научной парадигмы) постпозитивистким и неокантианским тенденциям, общей сутью которых является либо полное отрицание возможности глубоких синтетических научных обобщений, либо доказательство их ненужности, либо, в крайних вариантах релятивизма постмодернистской философии, тезис об отсутствии объективной истины в принципе. Общая же мысль, прикрываемая наукообразными рассуждениями, — невозможность познания внутренней сущности явлений; общий посыл — описание без объяснения. Очень часто в современной науке господствует даже не метафизика, а гносеологический пессимизм (естественно, более или менее закамуфлированный, так как гносеологический пессимизм и наука в принципе несовместимы), при том, что истинную потенцию научному знанию дает только гносеологический оптимизм и диалектическое мировоззрение.

Между тем, именно историк, по нашему мнению, должен стать тем ученым, который в первую очередь может взять на себя задачу синтеза данных, предоставляемых смежными дисциплинами. Задача такого синтеза для регионов и периодов, не охваченных или слабо охваченных письменными источниками, очевидно, давно назрела. Синтетический подход к исследованию прошлого в настоящее время, вслед за западной научной традицией, часто называют исторической антропологией, сочетающей данные археологии, этнографии, физической антропологии и языковедения (в последнее время — также генетики и изучения палео-ДНК)². Термин представляется вполне приемлемым, однако несколько расходится как раз-таки с традициями отечественной науки, где антропология исторически рассматривалась как преимущественно естественнонаучный аспект изучения человека. Поэтому в настоящем исследовании мы используем понятие «научный синтез».

Изучению разных аспектов раннего прошлого обширных пространств Центральной России посвящены многочисленные и разнообразные работы археологов и лингвистов, в последние десятилетия к ним прибавились труды популяционных генетиков и исследователей палео-ДНК. Однако сколько-нибудь целостная картина до сих пор не выстроена. Создание же такой картины представляется весьма актуальным, в силу того, что она позволит яснее понять дальнейшую историю данных территорий, также содержащую пока множество белых пятен. Так, не выясненным остается этнический состав местного населения до бесспорного появления здесь индоевропейцев и финно-угров, время и направления древнейших расселений последних, начало колонизации данных территорий балтами и славянами, их генетические взаимосвязи с индоевропейцами эпохи бронзы и т. д.

Вместе с тем представляется, что реконструкция целостной дописьменной и ранней письменной истории всей огромной территории Центральной России в рамках единственного, даже монографического исследования — задача едва ли осуществимая. Поэтому мы решили ограничить географические рамки исследования пределами одного конкретного региона — Рязанской области. Мы осознаем, что пределы эти весьма условны. Рязанская область не является географически изолированной территорией. Она входит в более обширные пределы Поочья, частично — Волго-Окского междуречья, исторически тесно связана с верховьями Донского бассейна. Нам обязательно придется затрагивать явления и процессы, далеко выходящие за ее границы. Тем не менее, на данном этапе подобные территориальные рамки, пусть и не вполне твердые, являются вполне оправданными. Они позволяют избегать поспешных и излишне широких обобщений и излишней размытости предмета исследования.

Сама логика системного, синтетического подхода предполагает, что в дальнейшем тематика исследования должна быть расширена и, в перспективе, как мы рассчитываем, распространена на другие связанные с Рязанской землей территории (Волго-Окское междуречье, Подонье). В данном исследовании мы в меру своих возможностей постараемся наметить пути такого расширения и распространения.

Современные границы Рязанской области, в целом сложились в 1937 г. и имеют серьезные расхождения с территорией дореволюционной Рязанской губернии и Рязанского княжества (окончательно утратило самостоятельность в 1521 г.). Область расположена в центральной части Русской (Восточно-Европейской) равнины, между Среднерусской и Приволжской возвышенностями. Граничит: на севере с Владимирской областью, на северо-востоке — с Нижегородской областью, на востоке — с Республикой Мордовия, на юго-востоке — с Пензенской областью, на юге — с Тамбовской и Липецкой областями, на западе — с Тульской областью и на северо-западе — с Московской областью. Регион протянулась на 220 километров с севера на юг и на 259 километров с запада на восток. Площадь составляет 39,6 тыс. кв. км. По характеру поверхности территория неоднородна. В северной части — Мещерская низменность (120–125 м выше уровня моря), рассеченная вдоль границы с Владимирской областью Касимовской моренной грядой (130–136 м), в Касимовском районе гряда заканчивается на тектоническом Окско-Цнинском валу (высшая точка 171 м), протянувшемся через всю восточную часть области в меридиональном направлении (в понижениях много болот и озер; на северо-западе, у границ с Владимирской и Московской областями располагается система т. н. великих озер Центральной Мещеры), на юго-западе — отроги Среднерусской возвышенности (высота до 236 м). Самая низкая высотная отметка находится на берегу Оки у границы с Владимирской областью — 76 метров. Климат умеренно-континентальный. Средняя температура января −10,6 °C, июля +19,7 °C. Осадков около 550 мм в год, максимум летом, 25–30 % всех осадков выпадает в виде снега. Вегетационный период длится около 180 дней. Главной водной артерией области является р. Ока в ее среднем течении, имеющая глубокую, хорошо развитую долину с широкой поймой, изобилующей старицами и озерами старичного происхождения. Из левых ее притоков наиболее крупными являются рр. Пра, Гусь, Унжа; из правых — рр. Вожа, Проня (с Рановой), Пара, Мокша (с Цной). На крайнем юге области берут исток рр. Мокрая Табола, Кочуровка, Становая Ряса, Лесной Воронеж, входящие в бассейн Дона. К северу от Оки преобладают супесчаные подзолисто-болотные, с участками торфяно-болотных, почвы, на востоке за поймами — глинистые дерново-подзолистые, в южной части области преобладают серые лесные почвы и оподзоленные черноземы и выщелоченные на лессовидных суглинках. Обширные зоны аллювиально-луговых почв в долинах рек особенно благоприятны для молочного скотоводства; на крайнем юге области встречаются небольшие участки тучных черноземов. Рязанская область расположена в подтаежной (левобережье Оки) и лесостепной (правобережье Оки) зонах. Леса занимают около 1/3 территории; они сосновые на северо-западе, широколиственно-сосновые на севере и юго-востоке; на юго-западе — незначительные участки широколиственных лесов. На крайнем юго-западе — степная растительность³.

За нижнюю хронологическую границу исследования нами взято время появления первых следов присутствия человека в регионе в эпоху верхнего палеолита (около 30–35 тыс. лет назад). В качестве верхней мы, в целом, рассматриваем период образования самостоятельного Муромо-Рязанского княжества (конец первой трети XII в.). Более поздняя история, опирающаяся уже на относительно многочисленные письменные источники, освещена учеными значительно полнее (что, впрочем, не говорит об отсутствии в ней белых пятен). Кроме того, применительно к позднейшему периоду, в связи с развитием производственных отношений и соответствующей им «надстройки», следует уже говорить о примате в последней политических процессов по сравнению с этническими, а они все-таки являются самостоятельным предметом изучения. Впрочем, в некоторых случаях нам придется выходить за обозначенные границы, касаясь этно-политических сюжетов, относительно слабо освещенных в историографии исследований Рязанской земли. Последние, прежде всего, затронуты в последнем параграфе заключительной главы. Обусловлено это тем, что излагаемые в этом параграфе процессы, видимо, имеют непосредственную связь с предыдущими эпохами (речь, в частности, идет о т. н. «Пургасовой Руси»).

Освещение в письменных источниках рассматриваемых нами вопросов, как уже отмечалось, довольно отрывочно, хотя какие-то сведения о территории современной Центральной России, видимо, содержатся уже в описании Скифии Геродотом⁴. Несколько чаще жизнь удаленных от традиционных античных центров цивилизации районов начала интересовать авторов первых вв. н.э. и эпохи Великого переселения народов. Так или иначе, этническая картина Центральной России первой половины I тыс. н.э. отражена в сочинениях Тацита, Плиния Старшего, Иордана и др.⁵ Беря к сведению данные античных и позднеантичных авторов, естественно, следует иметь в виду объективную ограниченность их информации, а иногда ярко выраженную (как, например, в случае с Иорданом) тенденциозность. Полностью сбрасывать со счетов приводимые ими представления о географии и этническом составе населения Русской равнины нельзя, даже при кажущейся фантастичности некоторых из этих представлений (в особенности это касается Плиния Старшего). Ясно, однако, что для изучения рассматриваемой нами темы они могут играть лишь вспомогательную роль, хотя бы вследствие обилия возможных трактовок.

Отрывочность сведений и многовариантность толкований (с большей или меньшей степенью аргументированности) характеризуют и раннесредневековые иностранные письменные памятники, содержащие сведения по этнической истории Рязанского Поочья, будь то арабские, византийские, западноевропейские или североевропейские документы⁶.

Основным источником по эпохе начала славянской колонизации Средней Оки остаются летописные своды и, в первую очередь, «Повесть временных лет». Но удаленность Рязанских земель от основных центров составления домонгольских летописных сводов, естественно, не могла не сказаться и на их полноте.

В целом, приходится признать, что для изучения взятого нами периода письменные источники не могут претендовать на первенствующее значение. Таковое, особенно применительно к древнейшим временам, принадлежит, прежде всего, археологии.

Изучение археологами отдельных аспектов древнейшей истории Рязанского края имеет давние традиции. Оно началось почти два столетия назад⁷ и так или иначе затрагивалось в большом количестве монографических исследований и статей. В разное время в нем участвовали такие признанные корифеи археологии, как В. А. Городцов, А. В. Арциховский, О. Н. Бадер, А. Л. Монгайт, В. П. Даркевич, А. В. Чернецов и многие другие. Во введении нами не ставится цель показать полную историографию проблемы (мы еще неоднократно будем к ней возвращаться, рассматривая отдельные периоды прошлого региона).

На данный момент написано несколько монографий, непосредственно посвященных археологии Рязанской области⁸. Однако, как правило, они преимущественно сконцентрированы на периоде не ранее славянской колонизации, в особенности, на археологии столицы Рязанского княжества. Это понятно: в отличие от большинства крупнейших центров Древней Руси Старая Рязань, после XIII в. перестала являться крупным городом, и значительная застройка этой территории с тех пор не производилась. Поэтому она является уникальным археологическим памятником как с точки зрения сохранности археологических слоев, так и с точки зрения удобства проведения плановых раскопок. Не случайно довольно распространенное именование Старой Рязани «Русской Троей». Лишь в одной из специальных монографий более или менее подробно и системно рассматриваются вопросы досредневекового прошлого региона. Это уже давно ставшая классической книга А. Л. Монгайта «Рязанская земля» (1961). Но и здесь автор не сдвигает хронологические границы исследования ниже раннего железного века — периода образования городецкой культуры, которую А. Л. Монгайт датирует VII в. до н.э. V в. н.э. Кроме того, за более чем полвека после выхода монографии был накоплен обширный материал, позволяющий трактовать многие из положений А. Л. Монгайта, как имеющие лишь историографическую ценность.

Особо стоит отметить издания из серии «Археологическая карта России», посвященные Рязанской области⁹. В них приведены и систематизированы основные данные обо всех археологических памятниках региона, известных к моменту появления трехтомника. Несмотря на то, что с момента выхода последней из книг прошла уже почти треть века, они и сейчас остаются неоценимым подспорьем для исследователей. Во введении к Части 1 также изложена историография изучения и краткая история археологического прошлого Рязанской земли¹⁰. Но издание носит именно справочный характер, и его авторами в принципе не ставилась цель раскрытия целостной ранней истории Рязанского Поочья.

Нельзя не упомянуть обобщающие издания из серии «Археология СССР» (после 1991 г. «Археология»), содержащие целостную трактовку археологами этно-культурных процессов на Русской равнине (и шире) начиная с палеолита и заканчивая Средневековьем¹¹. В томах серии собран широчайший и разнообразный материал, однако следует учитывать, что публикации начались еще с 1981 года, и в свете открытий последних более чем сорока лет многие данные уже серьезно устарели. Среди обобщающих трудов также следует выделить коллективную монографию «Восточная Европа в середине I тысячелетия нашей эры»¹², часть разделов которой, в особенности Гл. III, непосредственно касаются этнической истории изучаемого нами региона в раннем Средневековье.

Ряд археологических исследований специально посвящены или включают в свою проблематику отдельные периоды археологического прошлого Рязанского Поочья. Так, эпохе бронзы в Поочье посвящен труд О. Н. Бадера «Бассейн Оки в эпоху бронзы»¹³. Основные вехи археологической истории территорий, ныне включающих в свой состав и Рязанскую область рассматривались в монографии П. Н. Третьякова «Финно-угры, балты и славяне на Днепре и Волге»¹⁴. Этническая колонизация Поочья вятичами специально рассматривается в монографиях А. В. Арциховского и Т. Н. Никольской¹⁵.

Во многом пересекается с тематикой нашей работы исследование Е. И. Горюновой «Этническая история Волго-Окского междуречья»¹⁶. Автор рассматривает прошлое народов Волго-Окского региона, начиная с эпохи бронзы. Однако стоит отметить, что, во-первых, основное внимание уделено, все-таки, соседним с Рязанщиной регионам: — землям, некогда составлявшим территорию средневекового Ростово-Суздальского княжества, во-вторых, период до начала раннего железного века освещен все-таки весьма обзорно (автор уделила ему всего 14 страниц из 242), а, во-вторых, многие построения Е. И. Горюновой к настоящему времени объективно устарели в связи с накоплением археологической наукой за истекшие годы большого нового материала.

Следует также отметить недавно изданную монографию А. П. Гаврилова и А. С. Семенова «Ундрих: Рязано-окский импульс формирования Руси. История, археология, ДНК-данные»¹⁷. Будучи специально посвящена культуре рязано-окских могильников (≈ II/III–VIII вв. н.э.), она, при очень большой дискуссионности ряда положений авторов, касающихся, в частности, трактовки социально-политической характеристики рассматриваемой ими общности, содержит уникальные данные по определению гаплогрупп двух захороненных на могильнике Ундрих. Ценность этой информации весьма высока, учитывая плохую сохранность останков носителей рязано-окской культуры.

Антропологические данные о доисторическом прошлом рассматриваемого региона достаточно отрывочны. Обряд ингумации, единственно предоставляющий их исследователям соответствующий материал, начал хождение здесь лишь в эпоху развитого неолита, характеризуя рязанскую и волосовскую археологические культуры. На этапе раннего железа, в период распространения в регионе городецкой культуры, ингумации снова неизвестны. Они опять появляются в культуре рязано-окских могильников, однако антропологических данных практически не дают, вследствие отмеченной чуть выше крайне плохой сохранности костных останков. Позднее, у славян до начала их активной христианизации господствующим обрядом, как известно, являлась кремация. Как следствие, антропологу приходится прибегать к ретроспекции и к сравнению с данными о населении смежных территорий, где соответствующие материалы есть. Естественно, это не может не отражаться на прочности и обоснованности выводов.

Тем не менее, значение антропологических данных невозможно недооценить. Нам не известны работы антропологов, специально посвященные рассматриваемому нами ареалу на столь длительном временном отрезке, как палеолит — раннее Средневековье (это и понятно, учитывая трудности, обозначенные нами в предыдущем абзаце). Однако тематика нашего исследования непосредственно отражена в обобщающих трудах по антропологии Центральной России. Среди наиболее значимых, несомненно, должны быть названы работы В. В. Бунака, В. П. Алексеева и Т. И. Алексеевой¹⁸. Несмотря на то, что в названиях их книг часто говорится только о восточных славянах или русском народе, они содержат глубокие экскурсы в предысторию сложения антропологических типов славян и русских, имеющие прямое отношение к нашей теме.

Вопросы происхождения рязанской топонимики неоднократно затрагивались как в обобщающих филологических исследованиях Центральной России, так и в справочниках, монографиях и статьях, специально посвященных региону. Не претендуя на полную историографию проблемы, назовем лишь наиболее значимые для нашей темы.

Среди справочных изданий следует отметить фундаментальный труд Г. П. Смолицкой «Гидронимия бассейна Оки. (Список рек и озер)»¹⁹. Кроме того Г. П. Смолицкая подготовила издание «Топонимический словарь Центральной России»²⁰. Данные о ныне существующих топонимах Рязанского края содержит «Топонимический словарь Рязанской области»²¹.

Значительный вклад в исследование языков древнейших жителей региона внесли исследования Н. П. Милонова, уже упоминавшейся выше Г. П. Смолицкой, Ю. П. Чумаковой, И. Н. Хрусталева²². Отдельно следует упомянуть, как примеры междисциплинарного синтеза, работы, в которых делались специальные попытки соотнесения данных лингвистики и археологии в вопросе о дописьменной этнической истории региона. Таковы, в частности, статьи П. Н. Третьякова («Волго-окская топонимика и вопросы этногенеза финно-угорских народов») и В. В. Седова («Гидронимические пласты и археологические культуры центра»)²³, а из более поздних — ряд статей Ю. Ю. Гордовой 2010-х годов²⁴. Работа исследовательницы с топонимическим материалом также отражена изданием «Топонимического атласа Рязанской области», представляющего несомненную ценность для изучения прошлого Рязанского края²⁵. Ряд полемических замечаний к первой из указанных работ Ю. Ю. Гордовой содержит статья известного археолога В. В. Ставицкого «О топонимической стратиграфии Рязанского Поочья в работах Ю. Ю. Гордовой»²⁶. В 2021 г. результаты изучения рязанской топонимии и антропонимии были обобщены Ю. Ю. Гордовой в монографии «Ономастическая реконструкция. Поэтапное воссоздание рязанской топонимии и антропонимии»²⁷.

Вместе с тем нельзя не заметить, что подавляющее большинство филологов-исследователей обращают внимание на межъязыковое взаимодействие лишь трех этнических компонентов на территории Рязанского Поочья — финно-угров, славян и иногда балтов. В связи с этим обращают на себя внимание немногочисленные статьи, авторы которых рассматривали возможность присутствия в регионе, а шире в Волго-Окском междуречье и на русском Севере некоего этнического элемента, не связанного напрямую с вышеназванными. Это достаточно давние, но не утратившие своего научного значения статьи Б. А. Серебренникова, В. А. Никонова, А. К. Матвеева, Т. В. Марадудиной и Г. И. Ледовской а также более поздняя, небольшая по объему, но, по нашему мнению, весьма содержательная статья И. В. Купцова²⁸. Пока ограничимся обозначением данных работ, оставив их более подробный разбор для основных глав нашего исследования.

Несомненно, требуется остановиться и на относительно молодых отраслях знания, объективно мало знакомых и слабо освоенных современными историками. Между тем, они открывают перед исследователями прошлого совершенно новые перспективы. Речь идет о популяционной генетике и ДНК-генеалогии. Следует отметить, что отношения между представителями этих двух дисциплин достаточно напряжены, если не сказать открыто враждебны. Популяционные генетики и вовсе отказывают ДНК-генеалогии в статусе самостоятельной науки, называя ее лженаукой, а его основоположника — А. А. Клесова, соответственно, лжеученым²⁹. Попробуем разобраться, что конкретно могут дать историку обозначенные отрасли знания, и в чем суть расхождений между ними.

Основная номенклатура популяционной генетики и ДНК-генеалогии — общая. В силу специфики дисциплин, относящихся, собственно к естественнонаучной сфере, необходимо разъяснить здесь суть их основных понятий.

Как правило, для реконструкции прошлого человека изучаются мутации Y-хромосомы. Y-хромосома определяет мужской пол человека и передается исключительно по прямой мужской линии от отца к сыну. Она не рекомбинирует (рекомбинация — процесс обмена генетическим материалом путем разрыва и соединения разных молекул) в процессе мейоза (мейоз или редукционное деление клетки — деление ядра эукариотической, то есть, собственно, содержащей ядро, клетки с уменьшением числа хромосом в два раза), и таким образом, изменяется только в результате мутационных процессов. Y-хромосома накапливает мутации на том или ином участке структуры ядра клетки на протяжении многих поколений, что дает с помощью молекулярных методов возможность восстановить молекулярную эволюцию генотипа человека за период в десятки тысяч лет.

Учитывая частоту мутаций на поколение и малочисленность человечества на его начальном этапе развития, генетики предполагают, что замена отдельных нуклеотидов (нуклеотид — структурная единица ДНК или РНК) в Y-хромосоме (так называемые генетические маркеры) были уникальны, а все современные миллионы носителей каждой мутации являются потомками одного общего предка.

В 2002 году сообщество генетиков (Y Chromosome Consortium) выработало общую классификацию и номенклатуру по линиям Y-хромосомы. Выделено 18 основных мутационных кластеров (однородных единиц) в хромосоме, так называемые клады, обозначаемые латинскими буквами от A до R (названия и численность субкладов периодически уточняются). Порядок букв отражает последовательность возникновения мутаций. Эти клады в свою очередь разветвляются на гаплогруппы, которые нумеруются цифрами и буквами.

Для уточнения истории бытования гаплогрупп и их распространения важны их варианты — субгаплогруппы, субклады. Внутри отдельной гаплогруппы удается выделить мутации микросателлитных локусов (микросателлитный локус — участок ДНК с определенной геномной локализацией, содержащий короткие тандемные повторы), используемые для детальной реконструкции участка хромосомы. Анализируя количество микромутаций, возможно грубо оценить время появления исходного гаплотипа, то есть когда возникла уникальная мутация локуса.

Женские (митохондриальные) гаплогруппы также выявляются и изучаются, но в силу объективных причин они менее информативны и интересны для исследователей прошлого. Относительно небольшой размер митохондриальной ДНК (около 16 500 пар оснований, в отличие от 60 млн Y-ДНК) не позволяет достаточно точно отслеживать происхождение и миграции. Митохондриальные гаплогруппы примерно связаны с этническим происхождением только на континентальном уровне. Глубокие субклады могут быть связаны с более конкретными регионами, но не обязательно совпадают с историческими, этническими и языковыми группами. Одной из возможных причин является то, что женщины, через которых мтДНК передается, как правило, женятся за пределами своей этнической группы чаще, чем мужчины (например, чтобы обеспечить союз между двумя племенами или царствами).

Потенциально распространение гаплогрупп в современном мире при сопоставлении с постепенно накапливающимися данными об ископаемых ДНК позволяет прослеживать время и направления основных миграционных потоков в прошлом, что в перспективе открывает огромные возможности исследователям этнической истории.

Принципиальные расхождения между популяционной генетикой с одной стороны и ДНК-генеалогией — с другой — обусловлены, по нашему мнению, объективно разным пониманием соотношения гаплогруппы и популяции. Популяционные генетики исходят из принципиального несовпадения определяемых данными терминами явлений, и пытаются изучать целостную картину популяций. Основатель ДНК-генеалогии А. А. Клесов и его последователи при всех многочисленных оговорках de facto данные явления отождествляют. Изучение истории той или иной популяции для них — прежде всего, исследование прошлого основной (или нескольких основных) из составляющих ее гаплогрупп. Скажем, происхождение славян и русских увязывается, прежде всего, с происхождением гаплогруппы R1a.

Нельзя не согласиться с тем, что отождествление гаплогруппы и популяции (за редкими исключениями), гаплогруппы и этноса (практически всегда) и, тем более, гаплогруппы и языка (всегда) неправомочно. Этнос — факт, прежде всего, а язык — полностью — социальный, а не естественнонаучный. Вызывает вопросы и претензия А. А. Клесова на выделение ДНК-генеалогии в самостоятельную науку: принципиальные отличия предмета исследования генетической генеалогии, как раздела популяционной генетики, и ДНК-генеалогии требует дополнительных обоснований (все имеющиеся на данный момент — спорны).

Также нельзя, впрочем, объективно отрицать заслуг А. А. Клесова в разработке нового для своего времени метода в определении скоростей мутаций в Y-хромосоме, вошедшего в число тех, которые позволили кардинально пересмотреть и переосмыслить время появления отдельных гаплогрупп и их снипов, и, как следствие, временных границ их миграций. Данный метод при определенных оговорках и ограничениях действительно является рабочим, хотя претензии на его универсальность и уникальность и вызывают зачастую обоснованную критику.

А. А. Клесов и его последователи гораздо охотнее популяционных генетиков идут на освещение вопросов, связанных с истоками современных этносов, что и понятно: популяционная генетика изначально была нацелена скорее не на реконструкцию генезиса популяции, а на ее целостное описание.

Данные как о современном этно-географическом распределении гаплогрупп и их снипов, так и, тем более, о древнем положении дел в любом случае дают бесценную информацию. Проблема в ее правильной интерпретации. Проблема имеет две стороны. Первая — это то, что большинство историков просто не знают данных исследования ДНК человека или не разбираются в них. Вторая — незнание или непонимание большинством тех же ДНК-генеалогов историографии и основ методологии исторической науки в частности, и базовых оснований общественных наук в целом. Последнее ведет к целому ряду негативных последствий.

Так, А. А. Клесов неоднократно демонстрировал неспособность отличать собственно научные исторические гипотезы и теории от околонаучных или лженаучных измышлений. Не зная историографии вопросов древнейшего прошлого человека, он под видом критики «академической исторической науки» критиковал маргинальные или давно устаревшие научные представления (например, о происхождении индоевропейцев с территории северо-западного Индостана), заново «изобретая велосипед». Показательна в данном смысле книга А. А. Клесова «Происхождение славян»³⁰, в которой вся историческая (а заодно и филологическая) наука, фактически, сведены к нескольким статьям Л. С. Клейна (далеко не исчерпывающим современную историографию происхождения индоевропейцев или Руси), докладу президента Таджикистана Э. Рахмонова «Арийские ценности в мировой цивилизации», его же статье «Арии и познание арийской цивилизации (размышления накануне празднования Года арийской цивилизации)» и теории Б. Г. Тилака (начала XX в.!) об арктическом происхождении ариев (отражена в книге «Арктическая родина в Ведах»). Подвергнув совершенно справедливой критике все указанные работы, из которых одни (взгляды Л. С. Клейна) критикуются и многими современными профессиональными историками, другие вовсе не являются научными (опусы Э. Рахмонова), а третьи уже лет семьдесят как утратили научную значимость (суждения Тилака), А. А. Клесов как бы продемонстрировал ошибочность традиционных представлений о происхождении ариев, славян и русов. Комментарии, надеемся, излишни. Призывы А. А. Клесова к пересмотру всей основной номенклатуры исторической науки и лингвистики (например, к отказу от термина «индоевропейцы») также можно объяснить лишь незнанием ее истоков и реального содержания.

Хотелось бы надеяться, что речь идет о «болезнях роста» молодой дисциплины (или перспективного направления более старой — популяционной генетики), преодолев которые она лишь упрочит свои позиции. Однако пока как сам А. А. Клесов, так и большинство его последователей демонстрируют скорее упорство в заблуждениях. Приходится констатировать веру некоторых восторженных неофитов во всемогущество новой науки, ее способность решить все вопросы прошлого человечества исключительно своими силами, пренебрежительное отношение к историкам, археологам, филологам академической школы (причем ко всем сразу) при полном незнании или сознательном игнорировании основ данных наук, их новейших достижений и простом непонимании их аргументации.

Данные популяционной генетики и ДНК-генеалогии, конечно, уже не могут игнорироваться современными историками. Но вот их интерпретации должны серьезно уточняться.

***

Вышесказанное, по нашему мнению, является подтверждением необходимости комплексного, синтетического анализа рассматриваемой темы с учетом последних достижений науки.

Несмотря на несомненные успехи отдельных дисциплин, открытыми остаются следующие вопросы:

— этнические корни культур Рязанского Поочья эпохи камня;

— роль индоевропейских культур эпохи бронзы в дальнейшем этногенезе Центральной России;

— этническая дифференциация внутри индо-европейской общности в дописьменный период в истории Рязанского Поочья;

— время и направления проникновения финно-угров на территорию Поочья (несомненно, неразрывно связанные с вопросами финно-угорского этногенеза в целом);

— факт наличия, происхождение и возможная этническая привязка неизвестных языков Поочья;

— уточнение времени, предпосылок и направлений расселения в регионе собственно славянского населения, а также особенностей его взаимоотношений с предшественниками.

В рамках отдельно взятой монографии невозможно исчерпывающе ответить на все поставленные вопросы. Но мы рассчитываем обозначить и обосновать пути их решения и спровоцировать дальнейшее их научное обсуждение.

Глава I. ЗАСЕЛЕНИЕ РЯЗАНСКОГО КРАЯ В ЭПОХУ КАМНЯ

1. Первые поселенцы эпохи палеолита

Первый параграф нашего исследования носит скорее характер пролога к дальнейшему изучению темы. Это связано с тем, что, во-первых, археологические материалы на данный момент явно фрагментарны, во-вторых, этно-лингвистические реалии раннего камня (пусть и в его верхней стадии) не могут быть сколько-нибудь прочно и уверенно соотносимы с известными нам народами, в-третьих, имеющиеся данные пока не дают возможности говорить о какой-либо непрерывной линии преемственности между палеолитическим населением изучаемой нами территории (тем более, что имеют место лишь несколько дискретных памятников, относящихся к самомý верхнему палеолиту) и последующими эпохами. В такой ситуации любые построения, касающиеся этно-языковой принадлежности населения, оставившего свой след на территории Рязанского Поочья в эпоху древнего камня, носят почти исключительно спекулятивный характер и не могут, к сожалению, получить ранг полноценных научных гипотез. У археологов нет единства мнений по поводу соотношения палеолитических культур или историко-культурных областей с одной стороны и этносов — с другой³¹. У лингвистов в принципе отсутствует общепринятое представление о характере языковых процессов и явлений в столь глубокой древности. Имеющиеся теории о предшествующих известным языковым семьям общностях (скажем, «ностратической») продолжают оставаться во многом спорными и умозрительными³². Изучение ДНК в данном случае также пока нельзя считать надежным подспорьем, тем более, что данные в этой области, применительно к столь удаленным от нас временам также пока отрывочны.

Хронологические рамки верхнего палеолита четко не определены. Они варьируют в зависимости от региона. Нижняя граница — от 50 до 30 тыс. лет назад, верхняя — около 10 тыс. лет назад. В период верхнего палеолита происходило активное освоение людьми центральных районов Русской равнины. Климат обозначенного времени определялся последним по хронологии валдайским оледенением и был значительно холоднее, чем в наши дни. Весь северо-восток Европы был покрыт льдами. Окский бассейн занимали холодные степи с небольшими сосново-березово-еловыми перелесками. Фауна представляла собой совокупность ныне вымерших видов (мамонт, шерстистый носорог, дикая лошадь), тундровых (мускусный овцебык, северный олень, песец), степных (сайгак, байбак) и лесных (волк, заяц) животных. Основу хозяйства верхнепалеолитического человека составляла коллективная загонная охота на крупных животных³³.

Верхнепалеолитических памятников на территории Рязанского края на данный момент обнаружено немного. Это стоянки Шатрищи-1, Шатрищи-2 и Ясаково у с. Троица (в Спасском районе), а также местонахождения остатков четвертичной фауны и кремней у с. Польное-Ялтуново и д. Верхние Подсосенки (в Шацком районе). Первые три, таким образом, расположены в центре, а две последние — на юге области.

Изучение палеолитических памятников Рязанского края началось в 1930-х гг. Значительный вклад в него внесли археологи П. И. Борисковский, Н. П. Милонов, А. В. Трусов³⁴.

Стоянка Шатрищи-1 обнаружена на северном правом коренном берегу р. Ока, на мысу, образованном отрогами глубокого Шатрищенского оврага, по дну которого протекает ручей Черная речка (в полукилометре от впадения его в Оку). Высота стоянки — 5–8 м над дном оврага, над Окой — до 25–28 м. Культурные остатки залегают в иловатых серых суглинках на глубине 0,8–2,0 м. Мощность слоя с находками — 0,2–0,6 м. Находки представлены кремневыми резцами с ретушированной площадкой скола, и на углу сломанной пластины, пластинами с притупленным ретушью концом, крупной пластиной из бивня мамонта, костяной фигуркой, напоминающей фаллическую, обломком пястной кости лошади с рядами коротких насечек, костями мамонта, шерстистого носорога, бизона, дикой лошади, северного оленя, сайгака, песца. Радиоуглеродный анализ дал дату 14 360±150 лет назад³⁵.

Стоянка Шатрищи-2 расположена в непосредственной близости от стоянки Шатрищи-1. Высота над дном оврага — 8–14 м, над ручьем Черная речка — 10–16 м, над Окой — до 30 м. Выявлены четыре горизонта культурных отложений, залегающие на глубине 0,85–4,55 м. В трех верхних горизонтах культурные отложения обнаружены в первоначальном залегании, в четвертом — в переотложенном (нарушенном более поздними слоями). Находки представлены кремневыми скребками, резцами на углу облома заготовки с ретушированной площадкой скола, пластинами с притупленным ретушью краем и другими орудиями, костями мамонта, шерстистого носорога, дикой лошади, северного оленя и песца³⁶.

Стоянка Ясаково расположена к юго-юго-востоку от с. Троица в двух километрах к юго-востоку от станции Ясаково на мысу правого коренного берега р. Ока при впадении в ее долину оврага, по дну которого протекает ручей Нетес. Высота над ручьем — 15 м. Культурные останки залегают на глубине 4,35 м от поверхности. Слой относительно тонкий. Находки представлены костями животных позднеледникового периода, в том числе мамонта, кремнями со следами вторичной обработки, обломками кремня, углем³⁷.

Местонахождение Польное-Ялтуново расположено на западной окраине села, по которому и получило свое название, на левом коренном берегу р. Цна на западном берегу оврага Алферов (на высоте до 20 м над дном оврага). Культурный слой залегает на глубине 5,42–5,60 м от современной поверхности; наблюдается его падение по склону оврага до глубины 6,57 м. Представлен фрагментами расколотых костей крупных животных, в том числе мамонта, шерстистого носорога, ископаемого бизона, дикой лошади, северного оленя, кремневыми орудиями и отщепами, поделкой из кости мамонта с прорезанными на ее поверхности параллельными линиями³⁸. Памятник по геологическим условиям может быть отнесен к началу верхнего палеолита³⁹ и датировано временем около 30–35 тыс. лет назад⁴⁰.

Наконец, местонахождение Верхние Подсосенки расположено в 0,38 км к западу от центра села, по которому получило свое название, на левом высоком (до 30 м) коренном берегу р. Алешня (левого притока р. Цна) к северу от заболоченной старицы. В обнажениях оврага, на глубине 3,5–4,2 м от современной поверхности обнаружены кости мамонта, северного оленя, зайца, а также кремни, часть из которых имеют следы искусственной обработки⁴¹.

Как в Польном-Ялтуново, так и Верхних Подсосенках предполагают наличие палеолитических стоянок.

К вышеприведенным данным следует также добавить находки атрибутированных как палеолитические фрагментов человеческих черепов в овраге Бочар у села Дядькова близ восточной окраины Рязани (лобная кость) и в Стерлигове в Шиловском районе (фрагмент черепной крышки)⁴². Первая из них была датирована в начале нынешнего столетия возрастом примерно 12750 ± 60 л.н.⁴³

В научной литературе высказывалось мнение о том, что заселение Поочья в верхнем палеолите происходило с юга, из районов Подонья⁴⁴. А. А. Чубур, однако уточняет данную гипотезу. Он отмечает, что заселение с территории Подонья справедливо предполагать для первой половины осташковского времени (до максимума похолодания)⁴⁵. Возможный маршрут миграции в таком случае — верховья Дона — р. Осетр — р. Ока. Однако в период постмаксимума ситуация была иной. Стоянка Шатрищи 1 находит ближайшие аналогии в памятниках типа Тимоновка-Юдиново, относящихся к т. н. деснянской (или деснинской) культуре. Миграции деснинского населения в Поочье, скорее всего, происходили из верхнего Подесенья. Наиболее вероятный путь: через водораздел по р. Снежеть или Навля и далее по р. Ицка, Крома, Цон, Орлик или Нугрь в долину Оки. Автор рисует такую картину, опираясь на данные о распределении останков мамонта в «коридоре» между верхней Десной и верхней Окой от 52°40ʹ до 53°10ʹ северной широты. Дальнейшее продвижение деснинского населения по долине Оки вдоль верхнеокской ветви «мамонтового коридора» приводит его в район Рязани и Спасска-Рязанского. С новым похолоданием возможна ремиграция населения Поочья на Дон по р. Проня и далее по рр. Ряса и Воронеж⁴⁶.

Можно предполагать (впрочем, пока довольно умозрительно), что стоянка Польное-Ялтуново и, возможно, другие верхнепалеолитические находки Шацкого района связаны с костенковско-стрелецкой археологической культурой. Традиционная датировка большинства принадлежащих к ней находок — 32–23 тыс. лет назад. Однако в свете последних исследований был поставлен вопрос о необходимости удревнить хронологию нижних слоев некоторых памятников Костенковского комплекса до 50–43 тыс. лет назад⁴⁷.

Обычная до 60–70-х гг. в отечественной археологии точка зрения генетически выводила происхождение древнейших слоев костенковско-стрелецких стоянок из вариантов исконно европейской мустьерской культуры⁴⁸. Однако в последние десятилетия она была поколеблена, а затем и сведена на нет. Выяснилось, что «автохтонистская» трактовка строилась на неверной посылке постепенной эволюции Homo sapiens neandertalensis в Homo sapiens sapiens с соответствующей эволюцией типично неандертальской мустьерской культуры в культуры раннего верхнего палеолита. Между тем генеалогическая преемственность неандертальцев и людей подвида sapiens sapiens не подтвердилась. Выяснилось, что они являлись параллельными линиями эволюции рода Homo, долгое время сосуществовавшими в Европе и конкурировавшими.

М. В. Аникович отмечает, что наиболее ранние находки среднедонских стоянок не обнаруживают следов влияния культуры мустье. Типично европейские черты начинают проявляться позднее⁴⁹. В конце статьи «Пути становления верхнего палеолита Восточной Европы и горного Алтая» он делает следующее заключение: «Вероятно, в Костенковско-Борщевском районе произошла “встреча” двух или нескольких потоков переселенцев — носителей мустьерских и верхнепалеолитических культурных традиций. Первыми, скорее всего, были выходцы из Крыма. Вторыми… кто знает? Быть может, переселенцы из той же Южной Сибири? Сегодня трудно сказать что-то определенное о месте их “исхода”. Поэтому любые, даже самые рискованные предположения на этот счет заслуживают внимательного рассмотрения и анализа»⁵⁰. Предположение М. В. Аниковича о сложном и неоднородном происхождении населения Костенок на разных этапах верхнего палеолита в настоящее время находит подтверждение и в данных антропологии. Судя по останкам человека со стоянки Костенки 14 (датирован примерно 37 тыс. лет назад) древнейшее население комплекса напоминало современных папуасов или меланезийцев. Его отличал невысокий рост (около 160 см), узкое лицо, широкий нос, прогнатизм. Однако позднее население стоянки имеет уже кроманьоидный облик⁵¹. Анализ ДНК скелета из Маркиной Горы показал наличие Y-хромосомной гаплогруппы C. Сегодня наибольшая концентрация гаплогруппы C наблюдается среди коренного населения Монголии, Дальнего Востока России, Полинезии, аборигенов Австралии, а несколько меньшая частота – среди корейцев и маньчжуров. Однако наибольшее разнообразие данной гаплогруппы обнаружено среди населения Индии, из чего некоторые исследователи предполагают, что она либо произошла, либо существовала наиболее длительное время в своей истории на территории побережья Южной Азии. Возможно, что костенковская культура на ее древнейшем этапе отмечает западное направление древнейшего расселения гаплогруппы C. В дальнейшем происходит смена населения европейским кроманьоидным. О характере взаимодействия древнейшего, условно азиатского, и кроманьоидного европейского населения, впрочем, на данном этапе развития науки можно только догадываться. Во всяком случае, данных о некоей жестокой конфронтации и истребительных столкновениях в настоящее время нет.

Что касается стоянки Шатрищи 1 (а не исключено, что и других стоянок Спасского района), то деснянская культура, к которой ее относят, — явление типично европейское, связанное с синхронными памятниками как Центральной Европы⁵², так и Среднерусской возвышенности⁵³.

Подытоживая, отметим, что имеющиеся, хотя и очень неполные, данные позволяют предполагать, что уже на древнейшем этапе заселения Рязанского Поочья оно шло с разных направлений, и участие в нем принимали разные этнические группы (при всей сложности определения понятия «этнос» применительно к реалиям каменного века). Пока нет оснований полагать, что заселение рассматриваемого региона в верхнепалиолитическую эпоху было непрерывным процессом (скорее, можно говорить все-таки о спорадических проникновениях людей, разделенных между собой многими тысячелетиями). Кроме того не обнаруживается непосредственная преемственность между рязанским палеолитическим и мезолитическим населением.

Нет сомнений, что дальнейшие исследования принесут еще массу открытий в понимании верхнепалеолитических этнических процессов Центральной России. В частности, следует ожидать уточнения данных об уже имеющихся стоянках Рязанской области и открытия новых верхнепалеолитических комплексов.

2. Мезолит Рязанского Поочья

Эпоха мезолита на территории Рязанской области представлена значительно большим числом известных археологических памятников по сравнению с предшествующим периодом. При этом она является наименее изученным этапом каменного века⁵⁴. Абсолютной датировки среднего камня, применимой ко всем регионам обитания человека, естественно, нет, и не может быть. Однако наиболее распространенными хронологическими границами применительно к реалиям Восточной Европы являются IX – первая половина VI тыс. до н.э. Нижняя дата, в целом, приближается к окончанию последнего ледникового периода.

Несмотря на общее потепление климата в постледниковый период в рассматриваемое время он продолжал оставаться более холодным, чем современный. Леса, преимущественно сосновые и березовые, заняли основную часть Поочья, несмотря на сохранение реликтов ландшафтов холодных степей⁵⁵. По сравнению с предшествующей эпохой серьезно изменилась фауна. В частности, исчезли крупнейшие представители местной мегафауны — мамонты и шерстистые носороги. Животный мир постепенно приобретал характер, типичный для современной лесной зоны Евразии⁵⁶. В связи с этим изменились и способы охоты: на смену коллективной загонной охоте на крупных животных пришла индивидуальная, объектами которой стали лесные животные и птицы. Последней способствовало широкое распространение лука и стрел, изобретенных еще в конце верхнего палеолита. Именно в мезолите целенаправленным, а не эпизодическим становится рыболовство, что подтверждается изобретением лодок, сетей, верш и других рыболовных снастей. Именно к мезолиту, по мнению некоторых исследователей, относится зарождение доместикации некоторых животных, во всяком случае, были распространены домашние собаки⁵⁷.

Новые способы охоты привели к уменьшению численности человеческих коллективов и к увеличению их подвижности⁵⁸. Считается, что продолжает существовать раннепервобытная родовая община, началось формирование племенной организации⁵⁹.

Мезолитические памятники на территории Рязанской области представлены стоянками и остатками кремнеобрабатывающих мастерских. Они обнаружены преимущественно в долинах рр. Ока, Мокша и Цна, а также в Мещере. Располагаются они в большинстве случаев на мысах, краевых участках или останцах первых надпойменных террас рек и озерных котловин, на дюнообразных всхолмлениях и пойменных гривах, на высотах до 5–6 м над современным уровнем стояния вод, редко — на высоких террасах. Площадь мезолитических стоянок невелика, что соответствует небольшим охотничьим коллективам. Культурный слой имеет небольшую мощность, иногда не выделяется, что свидетельствует о временном характере поселений, большой подвижности населения⁶⁰.

В кремневой индустрии мезолитических памятников Поочья отмечается ряд сходных черт: преобладание среди заготовок для орудий пластин правильной геометрической формы, частое использование таких пластин без дополнительной подправки, преимущественно односторонняя обработка орудий краевой ретушью, одинаковые формы резцов на углу сломанной пластинки, близкие формы наконечников стрел из ножевидных пластин с частичной подработкой черешка и пера и т. п.⁶¹ По мнению исследователей, культурная близость отражает как единство хозяйства, так и технических традиций мезолитического населения рассматриваемой территории, свидетельствующих о единстве происхождения и тесных культурных связях⁶².

Основными находками являются орудия и другие изделия из местного валунного кремния: нуклеусы, наконечники стрел, скребки, острия, скобели, вкладыши для составных орудий, грубо оббитые топоровидные и тесловидные орудия и т. п. На некоторых памятниках (Борисово 1, Шагара 4 в Клепиковском районе) исследованы остатки жилых построек площадью до 40–45 кв. м с углубленным в землю полом и остатками костров на нем⁶³.

Однако несмотря на многочисленные сходные черты в материальной культуре, мезолит Рязанской области не представляет полного единства. Исходя из некоторых особенностей техники раскалывания кремния, мелких различий в технике его обработки, типов орудий и их сочетаний на отдельных памятниках, здесь выделяют стоянки бутовской, иеневской и культинской культур, а также памятники типа нижнего слоя стоянки Исток 1 и типа стоянки Пургасово 3⁶⁴.

В качестве наиболее ранних рассматриваются мезолитические памятники типа нижнего слоя стоянки Исток I в Клепиковском районе. К более позднему времени (VIII–VII тыс. до н. э.) относится бутовская культура, ареал которой охватывает обширную территорию от Верхней Волги до Верхней и Средней Оки (на территории Рязанской области — верхний слой стоянки Исток 1, Борисово 1, Заднепилево 1, 2, 4, 8 и др.). С поздними памятниками бутовской культуры хронологически совпадают ранние стоянки иеневской культуры, обнаруживаемые в западных и центральных районах Волго-Окского междуречья (Шильцева Заводь 5 и др.). Памятники типа Пургасово 3 известны в бассейне р. Цна и в Мещере (Шагара 4). Позднемезолитическая культинская культура представлена в восточной части Рязанской области (Барашево на р. Мокша)⁶⁵.

По предположению А. Н. Сорокина, часть мезолитического населения Волго-Окского бассейна была представлена потомками верхнепалеолитического населения, оставившего археологические памятники типа Хотылево 2 — Гагарине (с центром на территории современной Брянской области). Эта группа известна по памятникам рессетинской культуры. Другая часть населения являлась пришлой из Западной Европы — она известна по памятникам культур Федермессер (Заозерье) и Аренсбург (Подол III, Гремячее). Культура Федермессер — верхнепалеолитическая культура, восходящая, возможно, к азильской культуре Северной Испании и Южной Франции. Культура Аренсбург — верхнепалеолитическая культура севера Центральной Европы (в частности, Северной Германии). Каменная индустрия первой группы получила свое развитие в кундской и бутовской культурах, второй — в иеневской культуре, а также, видимо, культуре типа нижнего слоя стоянки Исток 1⁶⁶.

На генезис бутовской культуры известное влияние оказало пришлое позднесвидерское (свидерская культура была распространена в эпоху финального палеолита преимущественно на территории Польши, Литвы и Белоруссии) население. Бутовская культура возникает в результате слияния коренного населения рессетинской культуры с пришлым свидерским. С бутовской культурой, в свою очередь, возможно, связана пургасовская⁶⁷. Судя по имеющимся разрозненным и пока немногочисленным фактам, группы разнокультурного населения не были изолированы друг от друга и эпизодически контактировали. Свидетельства таких контактов фиксируются по присутствию синкретических черт в каменном инвентаре⁶⁸.

Памятники позднемезолитической культинской культуры (распространенные в восточной части Рязанской области) исследователи склонны связывать с проникновением населения из Прикамья⁶⁹. Впрочем, территории Среднего Поволжья и Прикамья в период мезолита также были заняты культурами автохтонно-европейского происхождения. В частности, усть-камская культура увязывается специалистами с продвижением на восток иеневского населения⁷⁰. Кроме того, в регионе обнаружены памятники постсвидерского типа⁷¹.

В целом, говоря о периоде мезолита, можно подытожить, что на территории Рязанской области он археологически напрямую не связан с предыдущей эпохой (и местным палеолитическим населением). Вернее, отсутствовала непрерывная линия преемственности. Ее, впрочем, достаточно сложно было бы проследить ввиду отрывочности верхнепалеолитических данных, а также серьезной подвижности мезолитического населения, обусловленной характером его занятий и образа жизни. Однако все мезолитические насельники Рязанского Поочья очевидно имели европейское происхождение, уходящее корнями в европейский палеолит.

Основной Y-хромосомной гаплогруппой, характеризовавшей палеолитических (и в целом доиндоевропейских) европейцев, в настоящее время часто считается I. А. А. Клесов отмечает: «Гаплогруппа I — очень древняя, образовалась более 40 тысяч лет назад, где — пока неизвестно, но скорее всего в Европе. Около 30 тысяч лет назад она разошлась на субклады I1 и I2, и последняя разошлась на субклады I2a, I2b и I2c-L596 примерно 21300 лет назад. Гаплогруппы I и I2 обнаружены в древних ископаемых костных останках в Центральной Европе и в Швеции с датировками 7 тысяч лет назад. Немногим позже жил общий предок трех ветвей I2c-L596, потомки которого живут в настоящее время от Британских островов до Турции»⁷².

Гаплогруппа I1 в настоящее время является преобладающей в северо-западной Европе; с наибольшей частотой встречается у датчан, норвежцев, шведов, исландцев, немцев северной Германии, англичан северо-восточной Англии. I2 преобладает у современных албанцев, боснийцев, македонцев, сардинцев, сербов, хорватов, болгар, румын, молдаван, греков Эпира и греческой Македонии. Исходя из вырисовывающейся на основе археологических данных картины европейского происхождения всех известных мезолитических культур Волго-Окского междуречья и, в частности, Рязанского Поочья, можно предполагать в местных жителях рассматриваемого периода преимущественно именно носителей гаплогруппы I1⁷³. Впрочем, само по себе данное предположение не так уж много дает для этнической атрибутации данного населения или интерпретации местных этнических процессов. Следует еще раз повторить, что прямой корреляции между гаплогруппой и этносом, как правило, не существует. В настоящее время носители гаплогруппы I1 не представляют собой компактного этнического единства, и, собственно говоря, у нас нет серьезных оснований полагать, что таковое имело место в мезолите, особенно учитывая небольшие размеры охотничьих коллективов, их значительную подвижность и отсутствие серьезных хозяйственных связей.

Также необходимо отметить еще один момент. В 2015 г. автором настоящего исследования была опубликована статья «“Палеоевропейцы”, индоевропейцы и финно-угры в Рязанском Поочье в досредневековую эпоху. (Опыт междисциплинарного синтеза)». В ней, в частности, указывалось, что для рассматриваемого региона обращает на себя внимание высокая доля северной европейской гаплогруппы I1 (14%). Это третье место среди российских регионов — после Вологодской (18%) и Архангельской (14,2%) областей⁷⁴. Далее отмечалось, что у истоков палеоевропейского населения территории Рязанской области «логично предположить значительную долю населения с гаплогруппой I1, хотя вполне вероятно, что уже в мезолите она не была единственной»⁷⁵. Уже после того, как статья увидела свет, к нам обратился исследователь А. Штрунов. Он обратил наше внимание на свою работу 2010 г. «Происхождение гаплогруппы I1-М253 в Восточной Европе»⁷⁶. В ней А. Штрунов также увязывал современных представителей гаплогруппы I1в Восточной Европе с потомками палеоевропейцев. В то же время исследователь пояснил в ходе личного общения, что пересмотрел свои прежние представления: есть некоторое географическое деление по ветвям I1, которые сейчас обнаружены в Восточной Европе, которые А. Штрунов условно делит на «северные» и «южные»; первые связаны со Скандинавией, вторые — с Центральной Европой. К тому же не наблюдается каких-то специфичных восточноевропейских ветвей I1, а если бы они были здесь с каменного века, то мы бы их видели. Таким образом, в настоящее время происхождение современных восточноевропейских I1 увязывается А. Штруновым с значительно более поздним временем, чем изначально. Отметим, что в свое время с критикой статьи А. Штрунова выступил А. А. Клесов⁷⁷. Он указал на то, что «гаплогруппа I1-M253 во всей Европе прошла жесткое бутылочное горлышко популяции примерно 500 лет назад, так что все “частоты” этой гаплогруппы по [современным] регионам Европы… не имеют к древним популяциям I1 ровно никакого отношения»⁷⁸. В настоящее время следует принять как изменившуюся позицию А. Штрунова, так и данные А. А. Клесова. Гаплогруппа I1 у значительной части древнейшего населения территории Рязанской области весьма вероятна, однако прямой линии преемственности к современным ее носителям на этих землях никак не прослеживается. О предполагаемом «вторичном» появлении I1 в интересующем нас регионе еще пойдет речь в дальнейших главах.

В настоящее время гораздо легче говорить о том, кем точно не являлось коренное мезолитическое население Восточно-Европейской равнины, чем о том, кем оно являлось (при сопоставлении с известными этническими реалиями).

Ясно, в частности, что в верхнем палеолите и мезолите (по крайней мере, на большей части территории) здесь отсутствовало финно-угорское или, шире, уральское население. В целом, в настоящее время является достаточно общепризнанным, что уральский язык — основа для позднейших финно-угорских и самодийских — был распространен в обширном и малонаселенном регионе, в целом приходящемся на окрестности Южного Урала. Из современных уральских языков с достаточной степенью надежности восстанавливаются всего около 150 общих корневых морфем, восходящих к языку-основе. Распад уральского языкового единства, по всей видимости, произошел не позже 6 тыс. лет назад (в дальнейшем будет показано, что, возможно, даже на несколько тысячелетий раньше).

В мифологии уральских народов фигурирует Мировая река (Тобол-Иртыш-Обь), текущая с юга на север, поэтому есть все основания полагать, что прародина прауральцев находится в водосборном бассейне Северного Ледовитого океана. Как бы то ни было, распространение финно-угорских племен на территорию Европы должно отражаться в неких культурных влияниях с востока или юго-востока. Таковые полностью отсутствуют в Волго-Окском регионе в период мезолита (о возможностях проникновения финно-угров в другие области Европы в те же тысячелетия речь пойдет в других разделах настоящего исследования).

В начальной части верхнего палеолита, как мы видели из предшествующего параграфа, определенная антропологическая и, нужно думать, этническая, неоднородность на Восточно-Европейской равнине имела место. Однако еще до окончания эпохи каким-то образом была преодолена. Да и весьма смело было бы увязывать австралоидов нижних слоев Костенок с выявленной Y-гаплогруппой C с одной стороны и позднейших финно-угров, в целом, представляющих собой в антропологическом плане самые разнообразные вариации сочетаний европеоидных и монголоидных черт, — с другой. Добавим к тому же, что расселение финно-угров традиционно маркируется как популяционными генетиками, так и ДНК-генеалогами субкладом N1c. Ниже будет показано, что, возможно, такая увязка также небесспорна в некоторых случаях, но Y-гаплогруппа С в качестве определяющего маркера уральских или финно-угорских племен и вовсе невероятна.

Далее, едва ли можно говорить о принадлежности древнейшего населения Рязанского Поочья, и, шире, Волго-Окского междуречья к индо-европейской языковой семье. Во-первых, достаточно проблематично помещать ее в столь отдаленное прошлое. В сравнительном языкознании очень много догадок (причем все небесспорные) о времени распада индоевропейской общности, но практически нет сколько-нибудь внятных предположений о начале ее существования. Кроме того, сами понятия «индоевропейская» общность и, тем более, «праиндоевропейцы» продолжают оставаться достаточно неопределенными (подробнее об этом мы также будем говорить в последующих разделах). Во всяком случае, ни одна из современных теорий, за исключением околонаучных и совсем уж маргинальных, не связывает происхождение индоевропейцев с североевропейским или центральноевропейским верхним палеолитом или мезолитом. «Нордическая» теория происхождения индоевропейцев была достаточно распространена в историографии рубежа XIX–XX вв., но не нашла научного подтверждения в дальнейшем. Согласно некоторым представителям науки указанного периода, в основном германским (К. Пенка, Г. Коссина и др.), прародину индоевропейцев (индогерманцев, ариев) следовало искать в северных и северо-западных областях Европы (Скандинавия, Германия)⁷⁹. О влиянии подобных теорий в первые десятилетия XX в. свидетельствует, например, факт, что такой объективный и далекий от германофильских настроений исследователь как Г. Чайлд, приводящий в своих работах 20-х гг. XX в. систему доказательств, не оставляющих, по сути, камня на камне от аргументации Г. Коссины по основным спорным вопросам, диссонансом собственным доводам заключает, что «первые индоевропейцы были скандинавами»⁸⁰. В популярном изложении (практически не связанном, впрочем, с учеными кругами), нордическая теория возводила истоки «арийской расы» к ледниковому периоду. Однако, несколько забегая вперед, отметим, что она вступила в прямое противоречие как с археологическими, так и с лингвистическими данными: прочно увязываемые с индоевропейцами археологические культуры не обнаруживают корней в североевропейском или центральноевропейском мезолите, а данные языка не позволяют поместить «индоевропейскую прародину» севернее Балкан или причерноморских степей. Скорее можно рассматривать причастность к складыванию индоевропейских языков кого-то из древних носителей носителей гаплогруппы I2.

Таким образом, обитатели Рязанского Поочья периода мезолита могут рассматриваться как племена, отличные как от финно-угров, так и от индоевропейцев. Условно можно назвать их палеоевропейцами. Нам мало что известно об их языках. Можно лишь высказать предположение, что представление о них в какой-то степени поможет дать изучение палеосубстрата в известных европейских языках, а также субстратной дофинно-угорской и доиндоевропейской топонимики Европы, в том числе и Рязанского Поочья. Впрочем, подробнее об этом речь будет идти ниже.

3. К вопросу об этнических процессах в Рязанском Поочье в эпоху неолита⁸¹

Период неолита лесной зоны Европы в целом датируется исследователями V–III тыс. до н.э. (иногда рассматривается возможность углубления нижней даты до VI тыс. до н.э.)⁸². Неолитические памятники Поочья достаточно многочисленны. Неолит данного региона хронологически совпадает с атлантическим и началом суббореального климатических периодов. Первый датируется разными исследователями 5300–3000 или 5000–2500, а второй — 3000–750 или 2500–500 гг. до н.э.⁸³ Климат в указанные временные отрезки был более теплым, чем современный, но в атлантический период — более влажным, а в суббореальный — более сухим, чем теперь. В период климатического оптимума, который одни исследователи относят к атлантическому, а другие — к суббореальному периодам, средние июльские температуры в Европе были примерно на 3°–4°, а средние годовые — на 1,5°–2° выше современных. Вся территория области входила тогда в подзону широколиственных лесов лесной зоны⁸⁴.

На Ближнем Востоке, Балканах, в Закавказье, Средней Азии начало неолита хронологически соответствовало возникновению производящего хозяйства в виде примитивного земледелия и скотоводства, что привело к оседлости населения, созданию избыточных пищевых ресурсов и, как следствие, росту народонаселения, возникновению поселений городского типа, архитектурных сооружений и т. п.

В то же время лесная зона Евразии, в силу объективных причин еще не знала земледелия и скотоводства, и основой экономики местных племен еще долго оставались присваивающие формы хозяйства — охота, рыболовство, собирательство и морской промысел⁸⁵. Однако по сравнению с мезолитом орудия и способы рыболовства и охоты значительно усовершенствовались. Наряду с луком и стрелами неолитические охотники применяли копья и метательные дротики, использовали собаку. Появились лодки, были изобретены рыболовные сети. Развитие производительных сил вновь привело к увеличению численности коллективов, упрочению оседлости. Важным техническим новшеством, в целом характеризовавшим неолит, явилось изобретение керамики — обожженной глиняной посуды. К неолиту относят расцвет первобытнообщинного строя. Формируется позднепервобытная родовая община, высокого развития достигает племенная организация⁸⁶.

Неолитические памятники Рязанского края представлены стоянками, кремнеобрабатывающими мастерскими и грунтовыми могильниками (захоронения предшествующих эпох, как уже упоминалось, в Рязанском Поочье не обнаружены). Они располагаются на возвышенных участках пойм, дюнообразных всхолмлениях, останцах и краевых участках первых террас речных долин и озерных котловин, на небольшой (как правило — до 5–6 м) высоте над уровнем рек и озер, нередко имеют мощные (до 1,5–2 м) культурные напластования. В некоторых случаях неолитические слои непосредственно перекрывают остатки мезолитических поселений, выше них располагаются напластования эпохи бронзы и более позднего времени⁸⁷. Последнее, судя по всему, может быть свидетельством либо длительной и последовательной культурной эволюции местного населения, затронувшей сразу несколько археологических эпох, либо, по крайней мере, о непрерывной заселенности рассматриваемого региона и тесном взаимодействии между разными этническими группами.

К раннему неолиту в Рязанской области относят стоянки верхневолжской культуры, обычно датирующейся в настоящее время второй половиной VI–IV тыс. до н. э. Ее ареал охватывает все Волго-Окское междуречье, несколько выходя за его пределы. Рязанская область — южная окраина этого ареала.

Для верхневолжской культуры характерны так называемая гребенчато-накольчатая керамика (представлена остродонными, слабо обожженными и тонкостенными сосудами с орнаментацией из мелких ямок-наколов, оттисков узкого гребенчатого, зубчатого и других штампов, нередко нанесенных в технике «отступающей лопаточки», нарезок и т. п.), изготовление каменных орудий из пластин и, реже, отщепов с сохранением многих элементов мезолитических традиций в обработке кремния, в том числе — техники односторонней ретуши. Двусторонняя обработка кремния появляется в конце периода существования верхневолжской культуры.

На территории Рязанского края верхневолжские памятники известны в рязанском и шиловском течении Оки, а также в озерной Мещере, где они исследованы наиболее полно. К числу самых изученных памятников относят стоянки Владычинская-Береговая 1 и 2 Владычинская-Боровая, Шагара 1 и 4 в Клепиковском районе. Слои с накольчато-гребенчатой керамикой являются здесь основой для позднейших неолитических напластований⁸⁸.

К развитому и позднему неолиту в рассматриваемом ареале относятся памятники (стоянки и грунтовые могильники) рязанской и волосовской культур. Хронологически поздние слои распространения данных культур соответствуют уже началу бронзового века в регионе. Но на соответствующих памятниках медные и бронзовые изделия неизвестны (они впервые проявляются в культурах боевых топоров или шнуровой керамики, параллельных верхним слоям рязанской и волосовской).

Ареал рязанской культуры охватывает среднее течение Оки, нижнее течение Мокши, центральную и южную Мещеру. Она входит в культурно-историческую общность ямочно-гребенчатой керамики (вместе с льяловской, балахнинской и др.; в современной научной номенклатуре все они иногда значатся не как самостоятельные, пусть и близкие, культуры, а как варианты культуры ямочно-гребенчатой керамики⁸⁹). Общность в целом характеризуется находками остродонных и круглодонных сосудов с открытым горлом, орнаментированных по всей поверхности зональным орнаментом из рядов крупных ямок, перемежающихся полосами оттисков гребенчатого, зубчатого, полулунного и других штампов. Особенностями рязанской керамики считаются преобладание ямочного элемента орнамента в виде неглубокой ямки округлой и овальной формы с плоским дном, широкое распространение в орнаментации оттисков веревочки, так называемых «лапчатых отпечатков», нарезок, наличие у сосудов утолщенного венчика, своеобразного «воротничка», а на поздних памятниках — уплощенного или плоского дна и примесей шамота в глиняном тесте. Каменные орудия изготовлялись преимущественно из отщепов с применением техники двухсторонней обработки, отличаются разнообразием форм, широкой дифференциацией по назначению, совершенством и изяществом форм. На некоторых памятниках найдены многочисленные и разнообразные костяные орудия и украшения. На поселениях выявлены остатки полуземляночных жилых построек округлой и прямоугольной в плане формы площадью от 15 до 50 кв. м со следами кострищ на полу⁹⁰.

И. К. Цветкова выделила в развитии рязанской культуры три этапа. Первый был датирован ей концом IV – серединой III тыс. до н.э. Возможно, он был частично синхронен верхним слоям верхневолжской культуры. Второй этап отнесен ко второй половине III тыс. до н.э., а третий — к концу III – первой половине II тыс. до н.э. Однако заслуживает серьезного внимания точка зрения Б. А. Фоломеева, который отрицает прямую связь памятников «третьего этапа» с рязанской культурой. Он выделяет их в особую дубровичскую культуру, генетически соотносимую им с поздненеолитической верхнеднепровской культурой, а также субнеолитической днепро-донецкой⁹¹.

Могильники рязанской культуры располагаются близ поселений или непосредственно на их территории. Обряд погребения — ингумация. Погребенные укладывались в могилы скорченно на боку или на спине с подогнутыми ногами. Отметим, что подобные варианты размещения умерших будут характерны и для большинства индоевропейских и спорных по происхождению культур бронзового века (скорченные на боку — в культурах шнуровиков, срубной и пр.; на спине с подогнутыми ногами — в ямной), что заставляет поставить вопрос о направлении и сущности соответствующих влияний. Ориентировка костяков неустойчивая с преобладанием западной и юго-западной. Погребальный инвентарь представлен каменными и костяными украшениями, отдельными кремневыми орудиями⁹².

Волосовская культура распространена на обширной территории Волго-Окского междуречья, верхнего и среднего Поволжья. Начало ее существования (протоволосовский этап) относят не позднее, чем ко второй половине III тыс. до н.э., конец — ко второй половине II тыс. до н.э.⁹³ Протоволосовский этап характеризуется толстостенными круглодонными сосудами с примесями толченой раковины в глиняном тесте, зональным орнаментом из ямчатых вдавлений, оттисков двузубчатого и рамчатого штампов, коротких нарезок. На втором этапе наряду с круглодонными появляются сосуды с уплощенными днищами, в орнаментации которых превалируют оттиски зубчатого и рамчатого штампов, образующие вертикальные и горизонтальные зигзаги, сетку и т. п. Посуда заключительного этапа нередко плоскодонная, преимущественно с растительными примесями в глиняном тесте, орнаментация становится несколько небрежной, иногда присутствует только в верхней части сосудов. Кремневые орудия весьма разнообразны по форме и прекрасно изготовлены, зачастую близки или идентичны изделиям рязанской культуры⁹⁴.

Погребения волосовской культуры, как правило, обнаруживаются на местах поселений. Среди них встречаются коллективные. Обычно покойников ингумировали возле жилищ, а иногда и в самих жилищах. С большой долей вероятности данный факт свидетельствует об огромной роли в религиозных воззрениях волосовцев культа предков, а также об отсутствии четкой границы в их мировоззрении между «миром мертвых» и «миром живых». Большинство погребенных положены вытянуто на спине, реже на животе. В поздних погребениях начинают появляться скорченные положения (возможно, под влиянием фатьяновцев). Ориентировка весьма вариативна: север, северо-восток, восток, юго-восток, запад, юго-запад. Иногда погребенных завертывали в бересту. Во многих погребениях обнаружена красная краска, густо посыпанная по всей могиле или около головы и ног. Очевидно, красная краска как символ крови и огня играла большую роль в обряде погребения волосовцев. Также значительную роль в обряде погребения играл огонь как «очистительная сила». На некоторых стоянках прослежены кострища около погребений. Вероятно, эти костры горели длительное время, так как почва под ними сильно прокалена. Следует отметить частые находки около погребений костей (особенно разбитых черепов) медведей, оставленных здесь преднамеренно при совершении каких-то ритуальных действий, связанных с культом медведя. Для всех погребений волосовской культуры характерно отсутствие посуды и сравнительно редкие находки вещей⁹⁵.

Памятники эпохи неолита, в целом дают исследователям намного больше оснований по сравнению с предшествующими периодами для попыток хотя бы условных этнических соотнесений и атрибутаций: наконец-то появляется антропологический материал, а кроме того, именно в неолите многие филологи-компаративисты склонны искать истоки некоторых современных языковых семей, в частности, индоевропейской и финно-угорской.

Если верны положения, высказанные в конце предыдущего параграфа, а они соответствуют современным научным взглядам на проблему, то проникновение индоевропейцев и финно-угров на территорию центра Русской равнины должно маркироваться серьезными археологическими и антропологическими следами инфильтрации сюда нового населения, не связанного генетически с предшествующими автохтонными обитателями эпохи мезолита. Посмотрим, как обстоит дело с известными неолитическими культурами.

Верхневолжская культура достаточно уверенно увязывается современными исследователями с эволюцией предшествующей бутовской, впрочем, отмечаются следы южного влияния⁹⁶. Высказывается также мнение о культурной и, возможно, этнической близости с неманской, нарвской, волго-камской культурами, северной частью днепро-донецкой, восходящих к общей свидерской подоснове⁹⁷. У представителя верхневолжской общности со стоянки Ивановское VII в Переяславском районе Ярославской области, жившего около 6500 лет назад выявлена Y-хромосомная гаплогруппа R1b1a1. Ее наиболее древним известным носителем в Европе является палеолитический индивид из пещеры Виллабруна (Италия), живший около 14 тыс. лет назад. В период мезолита-неолита указанная субклада и ее дочерние ветви были распространены в популяциях современных Румынии, Испании, Норвегии, Англии, Украины, в Среднем Поволжье⁹⁸. Оговоримся, что в правомочности уверенного отнесения найденного индивида к верхневолжцам есть определенные сомнения: их обряд захоронения обычно не предполагал сохранение останков. В любом случае на роль колыбели индоевропейского и финно-угорского населения центра Русской равнины она не подходит.

Более перспективными в этом плане представляются рязанская и волосовская культуры.

Происхождение рязанской культуры, как и в целом культурно-исторической общности ямочно-гребенчатой керамики продолжает оставаться дискуссионным. Первоначально высказывалась мысль о ее местных мезолитических корнях. Однако данная гипотеза была опровергнута после выделения верхневолжской культуры, хронологически вклинивающейся между мезолитическими общностями и носителями ямочно-гребенчатой керамики⁹⁹. В настоящее время в литературе дискутируются две диаметрально противоположные гипотезы. По мнению сторонников первой, население ямочно-гребенчатых культур, во всяком случае льяловцы, являлись прямыми наследниками верхневолжцев, т. е. были автохтонным населением на Верхней Волге¹⁰⁰. Наоборот, Д. А. Крайнов видел в них мигрантов, а их родиной считал территорию Русского Севера и Карелии, откуда они расселялись в разных направлениях, в том числе, и в Волго-Очье¹⁰¹.

Принять точку зрения сторонников первой гипотезы мешает ряд соображений. Так, исследователями отмечена резкая разница керамики верхневолжской и ямочно-гребенчатой культур, которая создает впечатление смены разных этнокультурных массивов¹⁰². Необходимо отметить и смену похоронного обряда. Культовая практика верхневолжцев, как уже было упомянуто выше, не предусматривала сохранение останков умерших. Племена ямочно-гребенчатой керамики, в частности рязанцы, как известно, практиковали ингумацию. Сама по себе смена похоронного обряда не обязательно свидетельствует о смене населения. Она может являться и свидетельством, например, эволюции религиозно-мировоззренческих представлений в следствие развития социально-экономических отношений. Однако в совокупности с резким изменением технологий материального производства факт перехода населения к новым духовным традициям является достаточно убедительным свидетельством трансформации этнической картины.

В свете имеющихся данных следует, пожалуй, принять гипотезу Е. Л. Костылевой и А. В. Уткина, которые, в целом разделяя точку зрения Д. А. Крайнова, говорят не о массовом переселении на коренные территории ямочно-гребенчатой керамики (прежде всего, ареал льяловской культуры), а о постепенном проникновении отдельных групп разнокультурного северного населения и смешении его с поздневерхневолжским. Подвижки северного населения к югу могли быть связаны как с природно-климатическими изменениями, так и с брачными отношениями¹⁰³. Таким образом, верхневолжцы оказываются субстратом новой общности, а суперстратом, причем определившим ее важнейшие фенотипические особенности — выходцы с севера, переселенцы с территории Русского Севера и Карелии — потомки создателей посуды типа Сяряйсниеми I и, особенно, сперрингс.

Кем же, однако, были сами эти выходцы?

Культура сперрингс (как и, вероятно, памятники типа Сяряйсниеми I) связаны своим происхождением с карельским мезолитом¹⁰⁴. Корни последнего, вместе с тем, до сих пор твердо не установлены.

По мнению некоторых исследователей первичное заселение Карелии происходило за счет продвижения немногочисленного населения из Северного Приуралья, а позже из Карелии была заселена Финляндия. Оппоненты говорят о нестыковках, связанных с указанной гипотезой: отсутствии раннемезолитических археологических находок на территории предполагаемой прародины, отсутствии сходства местных более поздних памятников с Карельскими, неясности мотивов переселения именно в Северную Карелию с условиями жизни, близкими к экстремальным. В итоге делается осторожное предположение о заселении не с востока, а с запада, хотя отмечается, что и в данном случае сколько-нибудь надежные аргументы отсутствуют¹⁰⁵.

Представляется, что вопрос при насущном состоянии материальных источников не может быть решен исключительно в рамках археологии. Факты следует рассматривать в комплексе. Археологами — сторонниками обеих точек зрения признается серьезное отличие мезолитических Карельских памятников от известных палеолитических и других мезолитических современных им находок Восточной и Северной Европы. Кроме того обращают на себя внимание имеющиеся антропологические данные.

Как известно, в мезолите Карелии впервые на территории северо-европейской части нашей страны начинает практиковаться процесс ингумации. Могильники Сямозеро II и Черная Губа I антропологического материала не дают, так как в силу естественных причин костяки не сохранились. Следует отметить, вместе с тем, важную роль охры в похоронном обряде, отсутствие четкой ориентации погребений во втором случае и некоторое преобладание северо-западной ориентации в первом¹⁰⁶. Уникальную информацию в данной связи предоставляет Оленеостровский могильник, расположенный на южном Оленьем острове Онежского озера. Погребения совершены в неглубоких (в среднем, 0,6 м ямах). Основная ориентация захоронения — головой на восток, с большим или меньшим отклонением к северу, значительно реже — к югу. Большинство погребений на спине, но выявлены также трупоположения на боку, скорченные и вертикальные (под 45°). Зафиксирован погребальный инвентарь, зачастую очень богатый для своего времени. Также как и в вышеуказанных могильниках в обряде захоронения широко используется охра¹⁰⁷.

Исследования антропологов свидетельствуют о неоднородности населения, оставившего Оленеостровские захоронения. Скелеты с Южного Оленьего острова изучались многими антропологами (наиболее детально — В. П. Якимовым). Оленеостровцы были довольно высокого роста для того времени — ок. 173 см у мужчин. Антропологический тип большинства захороненных был европеоидным. У некоторых индивидуумов отмечаются монголоидные черты — уплощенность лица и ослабленное выступание носа. М. М. Герасимов реконструировал внешность нескольких оленеостровцев. По его мнению, их физический тип сложился в результате смешения древних европейцев кроманьонского типа с монголоидами, проникшими в северо-восточную Европу из Сибири. Далекими потомками этих людей, возможно, являются современные саамы (лопари)¹⁰⁸.

Происхождение типично монголоидных антропологических черт у части населения древней Карелии остается во многом величиной искомой. В. В. Бунак, склоняясь, видимо, к возможности отнесения данной территории к обширному ареалу древнейших палеоазиатских арктических племен, признавал отсутствие сколько-нибудь достоверных доказательств данного тезиса и, в целом, был достаточно пессимистичен в отношении возможности выяснения генезиса монголоидных черт у населения региона¹⁰⁹. В. П. Алексеев более чем осторожен в своих сопоставлениях антропологических данных с имевшимися археологическими. По сути, он не делает серьезных попыток их соотнесения. Лишь осторожно отмечается связь монголоидных черт в составе современного населения Прибалтики и европейских финно-угров с так называемым катангским низколицым монголоидным типом, берущим начало в западносибирских и среднесебирских древностях¹¹⁰. Впрочем, критиковать вышеназванных исследователей не приходится уже в силу отсутствия достаточного археологического материала в период написания их монографий.

Более определенно высказывается Т. И. Алексеева. Она считает, что говорить об азиатском монголоидном влиянии применительно к эпохе мезолита не приходится. Антропологический тип, к которому она относит и погребенных из Южно-Оленеостровского могильника, характеризуется ей сочетанием долихокрании, крупных размеров мозгового отдела черепа, широкого и относительно невысокого лица, широких орбит и относительно широкого носа. По ее мнению, такие признаки как сильное выступание носовых костей и резкая профилированность в области зигомаксиллярного угла позволяют однозначно считать данное население европеоидным. В то же время, некоторая уплощенность в области назомалярного угла морфологически сближает рассматриваемый антропологический тип с монголоидным. Т. И. Алексеева, однако, высказывается против гипотезы о метисационном происхождении населения с указанными характеристиками. Антрополог полагает, что, судя по локализации этого своеобразного типа и путям его распространения с запада на восток, которые устанавливаются не только антропологически, но и археологическими источниками, его следует рассматривать как совершенно самостоятельный, с архаическими особенностями, тип, связанный в своем генезисе с северо-западными областями Европы¹¹¹. Начало проникновения собственно монголоидного населения в Восточную Европу (предположительно из областей Зауралья) Т. И. Алексеева датирует на основе имеющихся данных ранним неолитом, культурами ямочно-гребенчатой керамики¹¹².

Ряд соображений, в первую очередь, экстраантропологического характера, однако, не позволяет уверенно принять точку зрения Т. И. Алексеевой.

Во-первых, как мы видели выше, если нет данных о восточном, уральском или азиатском, субстрате в мезолитических археологических памятниках Карелии, то и западное происхождение их особенностей обосновывается более чем умозрительно. Фактически, Т. И. Алексеева просто выбирает в данном случае то из двух одинаково гипотетических построений, которое больше соответствует ее антропологической концепции. Критиковать ее за это не приходится: вполне обычная научная практика, но сам факт все-таки следует отметить.

Во-вторых, привязка начала распространения в Восточной Европе монголоидного антропологического типа к раннему неолиту, по сути дела, только усложняет и без того непростой вопрос как о его происхождении, так и о начале распространения здесь финно-угорских (или, шире, уральских) племен. Поясним это соображение.

Дело в том, что, как мы видели выше, археологами не отмечено никаких признаков как раз восточных, азиатских влияний как в верхневолжской, так и в культурах ямочно-гребенчатой керамики. Первая, видимо, автохтонна; во второй отмечен именно северный, в том числе карельский, суперстрат. Если принять гипотезу Т. И. Алексеевой, то вопрос о происхождении монголоидной примеси не решается, а напротив, повисает в воздухе. Если с карельским мезолитом и с автохтонным населением Русской равнины он не связывается (а последняя вероятность исследователями вовсе не рассматривалась), то увязывать ее археологически оказывается вовсе не с кем. Получается, что взаимодействие европеоидного (по Т. И. Алексеевой) северного и европеоидного же местного компонентов на выходе каким-то образом дало население с отчетливо выраженными монголоидными чертами, что, признаем, невероятно.

Кроме того, следует в данной связи обратить внимание на проблему происхождения европейских финно-угров, в особенности, исторических финно-угорских племен Русской равнины. De facto, как мы еще убедимся ниже, в следующих главах, начало финно-угорского этногенеза в Центральной России либо 1) следует отсчитывать с ямочно-гребенчатой керамики, либо 2) предполагать его исконно автохтонный характер с корнями чуть ли не в верхнем палеолите, либо 3) напротив начинать только с первых веков нашей эры — с культуры рязанских могильников. Второй вариант в настоящее время противоречит практически всем основным теориям финно-угорского этногенеза и глоттогенеза и заставляет удревнять начало дивергенции финно-угорских чуть ли не на порядок, причем при отсутствии не просто достаточных, но каких бы то ни было реальных оснований. При всей настороженности нашего отношения к пресловутой «бритве Оккама», которую сейчас принято по делу и не по делу упоминать чуть ли не в любом околонаучном споре, приходится признать, что в данном конкретном случае этот принцип вполне применим (по крайней мере, при насущном уровне развития научных знаний). Полностью исключить вероятность нельзя, но уж слишком много новых неизвестных приходится ввести для обоснования верхнепалеолитической гипотезы проникновения финно-угров в Европу. Проще говоря, не исключено, но маловероятно. Третий вариант, по крайней мере, пока, удовлетворительно не объясняет историческое бытование финно-угорских языков, в особенности, саамских, в Финляндии, Прибалтике и на северо-западе России, поскольку влияние импульса, приведшего к возникновению культуры рязано-окских могильников, так далеко на северо-запад не прослеживается.

Добавляет интриги информация об обнаруженных Y-хромосомных гаплогруппах захороненных в Оленеостровском могильнике мужчин. В исследованных образцах были определены следующие гаплогруппы: R1a1 очень редкого субклада YP1272, R1a2-YP4141>pre-YP5018, R1a1-pre-M459, R1b-P297 (xM269), Q1a2-L54>M1107>M930>pre-L804, Q1a1-F1096* (xM25,F746), Q1a1-F1096>pre-F746 (xM120,YP1500) (обнаружена в двух образцах), а также, казалось бы, совсем неожиданные на севере мезолитической и неолитической Европы J2a, J1-M267 (xY6313,Z2215) и pre-J1-M267 (xZ2215,FT265222,F2306,Y158859,ZS50)¹¹³. Эти гаплогруппы при первом приближении не согласуются ни с тезисом о местных палеолитических корнях населения, оставившего могильник (в частности, гипотетическая Y-хромосомная гаплогруппа I1), ни о финно-угорской составляющей (традиционно отождествляемой с гаплогруппой N1c1). Однако при приближенном рассмотрении может быть предложено по меньшей мере три варианта объяснения. Все они должны быть признаны более или менее умозрительными и спекулятивными. Задача ученого в данной ситуации, видимо, должна быть сведена лишь к выявлению наименее фантастического.

Первый вариант. Случайное попадание обозначенных гаплотипов в популяции мезолитической Карелии.

Второй вариант. Вся выявленная на данный момент популяционными генетиками и ДНК-генеалогами картина распространения гаплогрупп абсолютно недостоверна и нуждается в коренном пересмотре.

Третий вариант. Требуется отказ от некоторых расхожих стереотипов, связанных с пониманием соотношения некоторых гаплогрупп с определенными этноязыковыми реалиями.

Первый вариант, в принципе, не может быть исключен. Можно теоретически допустить, некую флуктуацию, в результате которой потомки вообще-то не характерных для североевропейского среднекаменного века генеалогических линий оказались случайно заброшены в Карелию. Из более поздних периодов подобные флуктуации хорошо известны: хотя бы хрестоматийная история с эфиопским предком Пушкина (правда, по женской линии). Но серьезно относиться к такой возможности мешает то обстоятельство, что из исследованных Y-хромосомных гаплогрупп все (за исключением, разве что, R1b) оказались «атипичными». Это делает подобную вероятность стремящейся к нулю.

Ситуация со вторым вариантом противоположна. Он, по большому счету, предполагает признание флуктуацией всего остального огромного массива данных, противоречащих всего нескольким Оленеостровским фактам. Пожалуй, его вероятность должна быть признана еще меньшей.

Третий вариант требует более подробных разъяснений.

Самое важное — это недопустимость прямых экстраполяций современных этногенеалогических реалий на события многотысячелетней давности, и прямых соотнесений таких разнопорядковых явлений как гаплогруппа (факт чисто биологический), язык (факт лингвистический) и этнос (факт по преимуществу социо-культурный). То обстоятельство, что гаплогруппа R1a в настоящее время наиболее представлена у индоевропейских народов (в особенности, сатемных), не свидетельствует само по себе о том, что R1a всегда и везде маркировала носителей индоевропейских языков. В глубокой древности, когда данная гаплогруппа образовалась, индоевропейских языков не могло быть в принципе. Заметим, впрочем, что и теперь помимо русской, украинской, польской, некоторых индийских и т. п. популяций она также является основной и, например, для тюркоязычных киргизов и монголоязычных ныне хотонов. Точно так же нельзя и однозначно утверждать, что финно-угорские языки всегда распространялись исключительно носителями гаплогруппы N1c1 только потому, что в настоящее время она является преобладающей у финно-угорских народов. Следует иметь в виду и древние миграции гаплогрупп, которые составляли подчас десятки тысяч километров.

Можно, к примеру, допустить, что взаимодействие части носителей R1a с предками финно-угров и их смешение в составе древних племен имело место где-то в Сибири и Зауралье еще в верхнем палеолите, а затем последовало переселение некоторых из них в Северную и Северо-Восточную Европу. Также не исключено, что после разделения восстанавливаемой специалистами Y-хромосомной гаплогруппы IJ соответственно на I и J не все носители последней переместились к югу — на Ближний Восток, Кавказ и т. д. Вовсе не фантастическим представляется допущение, что какие-то субклады (возможно, до наших дней не дожившие) остались в Европе вместе с носителями I1 и I2 (и другими). В таком случае гаплогруппы J1 и J2 (вероятно, и R1b) маркирует именно автохтонный элемент в составе мезолитического населения Карелии, в то время как R1a, и Q1a являются маркерами древнейшего протофинно-угорского (или уральского) субстрата.

Вместе с тем, было бы недопустимым упрощением однозначно говорить о сплошном финноязычии (или уралоязычии) как мезолитического населения Карелии и культуры сперрингс, так и, тем более, общности ямочно-гребенчатой керамики. По имеющимся археологическим данным они имели смешанный характер, и вопрос о соотношении палеоевропейского и уральского (вероятно, предкового по отношению к саамской и, не исключено, прибалтийско-финнской подгруппам¹¹⁴) компонентов при современном уровне развития науки не может быть сколько-нибудь убедительно решен. Остается лишь допускать возможность как чересполосного проживания палеоевропейцев и древнейших финнов в рамках соответствующих ареалов, так и, в некоторых случаях, этно-языковую метисацию, дальними отголосками которой являются современные саамские языки. Одним из подтверждений такого смешанного положения может являться наличие дофиннской Волго-Окской субстратной топонимики, хотя, как будет показано ниже, оно, хотя бы отчасти, все-таки скорее объясняется несколько более поздними реалиями.

За последние годы учеными были получены первые палеогенетические данные, относящиеся к населению культуры ямочно-гребенчатой керамики. В частности, были выявлены следущие Y-хромосомные гаплогруппы: Y-R1a5 (R1a1b~-YP1272)¹¹⁵, K-M9 (K)¹¹⁶; R-M73* (R1b) R1b1a1a(xR1b1a1a2), R-FTA35785 (R1b)¹¹⁷. Отметим, что все исследованные индивиды принадлежали к числу обитателей северо-запада ареала культуры (территория современных Эстонии и Латвии), а постулировать этническую однородность всех ее вариантов, как отмечалось выше, не приходится. Однако представляется, что представленные результаты не противоречат высказанным ранее предположениям. В таком случае R1b оказываются условно «ответственны» за маркировку палеоевропейского субстрата, а R1a (заметим, того же редкого субклада, что и у индивида с Южного Оленьего острова и у еще более древнего образца из могильнака Песчаница 1 на озере Лача в Каргопольском районе Архангельской области, относящегося к мезолитической культуре Веретье¹¹⁸) и K (?) — (уральского) суперстрата.

Каковы же взгляды ученых на происхождение волосовской культуры? Она не вписывается четко в рамки неолита, и переходит в следующий археологический этап — эпоху энеолита. Первоначально господствовала гипотеза о восточном, прикамском происхождении волосовской культуры или культурно-исторической общности. В пользу данной точки зрения высказывались О. Н. Бадер, А. Х. Халиков, П. Н. Третьяков, В. М. Раушенбах, С. В. Студзицкая, отчасти В. В. Никитин¹¹⁹. Но совершенно очевидно, что все названные авторы исходили в своих построениях из попыток объяснить начало финно-угорского присутствия в Волго-Окском регионе иллюзорными неолитическими восточными влияниями в условиях отсутствия на момент написания их работ данных, позволяющих объяснить их влияниями северными.

Позднее возобладало мнение Д. А. Крайнова о формировании культуры на основе смешения местной верхневолжской культуры с культурами ямочно-гребенчатой керамики¹²⁰. Отмечается также влияние восточно-прибалтийских традиций в изготовлении керамики на этапе становления волосовских традиций¹²¹. В формировании восточного ареала культуры приняли участие ямочно-гребенчатая и волго-камская культуры (с преобладанием последней)¹²². Волго-камская культура, в свою очередь, как считается, близка верхневолжской, и сформировалась на местной мезолитической основе под влиянием средневолжской культуры и при возможной инфильтрации суперстрата из Зауралья¹²³. Таким образом, для волосовского населения также приходится предполагать смешанное этническое происхождение. Однако основным компонентом, по крайней мере, для Средней Оки и Волго-Окского междуречья, судя по всему, являлся автохтонный палеоевропейский. Финно-угорский (или уральский), если имел место, в свете данных о происхождении культуры должен был быть очень сильно разбавлен, во всяком случае, в западной и центральной частях ареала распространения. В пользу такого предположения свидетельствуют и антропологические данные, по которым волосовцы являлись северными европеоидами, иногда с лапоноидными чертами¹²⁴. В современной научной литературе можно встретить и предположение о принадлежности волосовцев к северным индоевропейским племенам¹²⁵. С этим можно согласиться в том смысле, что волосовское население внесло вклад в генофонд и отчасти культуру северных индоевропейцев эпохи бронзы. Однако достаточных оснований считать их самих именно индоевропейцами на данный момент не обнаруживается.

Таким образом, в период неолита в Рязанском Поочье следует констатировать, как и в предшествующие эпохи, преобладание палеоевропейских племен. Однако, начиная с рязанской культуры, возможно, наблюдается инфильтрация финно-угров (или, шире, уральцев). Причем инфильтрация происходила не с востока — из Зауралья, а с севера — из Карелии, куда протофинно-угры могли проникнуть не позднее мезолита. Масштабы инфильтрации в настоящее время не могут быть надежно установлены. Ясно, вместе с тем, что о сплошном финно-угорском заселении говорить в любом случае не приходится. Вероятно предположить, что наибольшим присутствие суперстрата могло быть в хронологических пределах рязанской культуры и ослабело в волосовский период (может быть, и вовсе местами сошло на нет). Едва ли можно говорить об однородной языковой картине в неолите как Восточно-Европейской равнины в целом, так и Рязанского Поочья в частности. Более того, невозможно постулировать этно-языковое единство и в пределах отдельных археологических культур, по крайней мере, рязанской.

***

Подведем промежуточные итоги.

В целом, каменный век Рязанского Поочья развивался в условиях преобладания древнейшего коренного населения Европы, условно называемого в научной литературе «палеоевропейским». Считается, что его представители могли являться прямыми потомками кроманьонцев. Возможное проникновение в верхнем палеолите групп населения, родственных людям из захоронения Костенки 14, не сыграло роли в дальнейших этногенетических процессах региона. Нужно подчеркнуть, что «палеоевропейцы» — отнюдь не название некоего одного конкретного этноса. Практически бесспорно, что этим условным обозначением покрывается целая группа этносов каменного века, различавшихся и по языку, и по культурным традициям. Объединяет их, по большому счету, лишь общее происхождение из Европы эпохи последнего межледниковья.

Временем неолита (и энеолита) гипотетически можно датировать начало появления на территории Восточно-Европейской равнины древнейших протофинно-угров, которые своим происхождением, в таком случае, должны быть связаны с мезолитом Карелии. Следует признать, что с началом присутствия финноязычного населения в Европе связано очень много открытых вопросов (речь о чем еще неоднократно пойдет и в последующих главах), ответы на которые исследователям еще предстоит найти. В частности, неясны пути и точное время проникновения уральцев или прото-финно-угров в саму Карелию. Кроме того, по-новому должен быть поставлен вопрос о времени существования прафинно-угорской, или, шире, прауральской языковой общности. В случае признания прихода ее представителей в Восточную Европу уже на закате каменного века приходится предполагать ее очень сильную архаичность — восходящую, в таком случае, еще к верхнему палеолиту.

Впрочем, преобладающими на территории Восточно-Европейской равнины и, в частности, Рязанского Поочья, финно-угорские языки в неолите в любом случае, скорее всего, не были, а к этапу волосовской культуры, возможно и вовсе во многих частях региона угасли.

Сколько-нибудь четких следов пребывания индоевропейцев на рассматриваемой территории в неолите не наблюдается. Некоторые признаки контактов с ними гипотетически не исключены разве что в древностях дубровичской культуры, но и эти предполагаемые контакты, видимо, могли быть только опосредованными.

Однако следующая историческая эпоха коренным образом изменила этно-языковую картину.

Глава II. ЭТНИЧЕСКИЕ ПРОЦЕССЫ НА ТЕРРИТОРИИ РЯЗАНСКОГО КРАЯ В ЭПОХУ БРОНЗЫ

1. Общая характеристика эпохи

Начиная примерно с середины второй четверти III тыс. до н.э. происходят изменения в климате и природных условиях центра Русской равнины, что связано с наступлением суббореального периода. Сокращается ареал широколиственных лесов, увеличивается роль сосняков, березняков и тундровых элементов флоры. Наступление нового периода сопровождалось похолоданием в сочетании с регрессией в гидрологической сети. Климат был суше, но холоднее, чем в настоящее время. Изменения в растительности повлекли за собой перемены и в животном мире. В лесах центра Русской равнины появляются куница, северный олень и другие животные, не известные здесь в атлантический период¹²⁶. Эти условия сохраняются здесь и в бронзовую эпоху.

Природные изменения совпали с крупными этнокультурными и хозяйственными изменениями в регионе. Каменная индустрия продолжает играть определяющую роль в хозяйстве и быту. При этом она достигает совершенства в производстве, обработке и выделке орудий труда. Некоторые орудия из камня археологи называют шедеврами каменной индустрии; они были значительно производительнее прежних. Кроме того, появляются комбинированные орудия, несущие в себе несколько рабочих функций, что экономило труд и давало большой эффект¹²⁷.

Обозначенные перемены вкупе с появлением первых, пока крайне немногочисленных, медных изделий на территории Русской равнины позволяет некоторым археологам характеризовать время III – нач. II тыс. до н.э. здесь как эпоху энеолита — медно-каменного века. К ней, в частности, иногда относят рассмотренную выше волосовскую культуру. Другими авторами отмечена спорность и условность выделения особой энеолитической эпохи в целом и, в особенности, правомочность предоставления ей особого места в археологической стратиграфии Северной Европы¹²⁸. В связи с этим, зачастую, энеолит, как особый период в древности Рязанского Поочья не выделяется, и говорится о смене неолита примерно на рубеже III–II тыс. до н.э. непосредственно бронзовым веком¹²⁹. Верхняя граница бронзового века также варьирует от региона к региону. Как правило, в качестве таковой берется начало I тыс. до н.э.

На рубеже III–II тыс. до н.э. в лесной зоне Восточной Европы, в том числе, на территории Рязанского края появились новые племена, пришедшие сюда с юга и юго-запада. Они стояли на более высокой стадии социально-экономического развития, чем носители предшествующих археологических культур, были знакомы с земледелием и животноводством, выплавкой меди и бронзы. Наблюдались признаки разложения первобытнообщинного уклада. Приток нового населения происходил несколькими волнами и продолжался, по мнению археологов, до конца II тыс. до н.э. Основными путями продвижения пришлых племен являлись бассейны Оки, Цны и Мокши. Отмечается, что контакты пришлого населения с местным и друг с другом имели следствием сложные этнокультурные процессы, отразившиеся в пестрой картине расселения различных групп и формировании новых общностей, выделяемых в археологические культуры. Местное население заимствовало у пришельцев употребление металлов, ряд технологических новшеств в изготовлении керамики, некоторые элементы ее орнаментации и т. д.¹³⁰

Памятники эпохи бронзы в Рязанском крае сосредоточены, в основном, в долине Оки, на Мокше и Цне, а также в озерной Мещере. Они представлены поселениями, грунтовыми и курганными могильниками, располагающимися чаще всего в тех же геоморфологических условиях, что и неолитические стоянки, нередко на местах более ранних поселений, а также на более высоких террасах, иногда на краевых участках коренного берега¹³¹.

Как мы увидим ниже, определяющую роль в этногенетических процессах как территории Рязанского региона, так и лесной зоны европейской части России в целом почти до конца бронзового века играли носители культур, практически однозначно и единодушно признаваемых современными исследователями индоевропейскими. В связи с этим нельзя не затронуть вопрос о происхождении индоевропейской этноязыковой общности, хотя он значительно превышает рамки основной тематики нашего исследования. Не обозначив своего отношения к вопросу истоков индоевропейцев, невозможно обосновать и подход к пониманию природы и взаимодействия их потомков.

2. К вопросу о происхождении индоевропейцев¹³²

Пожалуй, сложно найти более сложный и дискутируемый в отечественной и зарубежной исторической науке, археологии, лингвистике, а теперь и популяционной генетике и ДНК-генеалогии вопрос, чем происхождение индоевропейской общности. Кроме того он является, наравне с проблемой происхождения Руси, и очень благодатной почвой для всякого рода околонаучных, псевдонаучных, а иногда и антинаучных домыслов и спекуляций. В широких интересующихся историей кругах тема индоевропейцев окружена огромным количеством различных мифов и стереотипов, зачастую не имеющих к современной науке никакого отношения.

В рамках работы, посвященной этнической истории одного конкретного региона Центральной России, конечно же, сложно сказать новое слово в обширной области знания, разработкой которой специально занималось множество специалистов в разных областях. Свою задачу в данном случае мы видим главным образом в том, чтобы осветить современное состояние проблемы, а также выявить и отбросить те положения, которые следует считать к настоящему времени отжившими, а также находящимися вне научной парадигмы.

Прежде всего, необходимо отметить, что в понятия «индоевропейская прародина», «праиндоевропейцы» исследователи вкладывают подчас совершенно разный смысл. С чисто научной точки зрения «индоевропейцы» — несомненно лингвистический термин. «Индоевропеец — это тот, кто говорит на индоевропейском языке. Никаких других свойств приписать ему мы не можем»¹³³. Индоевропейцами в этом смысле могут быть названы и современные русские, и англичане, и иранцы, и евреи нового времени, говорившие на идиш, и испано- и португалоязычные потомки южноамериканских индейцев, и англоязычные афроамериканцы. Таким образом, «индоевропейцы» — это не обозначение некоего этнического или расового родства, так же как, например, в естественнонаучной парадигме высокая теплопроводность — не обозначение металлов. «Индоевропейскость» и этническое или генеалогическое происхождение — понятия, лежащие в разных плоскостях. Последнее практически всегда игнорируется в разного рода квазинаучных публикациях, где обнаруживаются подчас самые монструозные и химерические нагромождения и сочетания понятий «язык», «этнос», «раса», «генетическое происхождение» и т. п.

Однако речь выше шла о современном положении дел. Нельзя ли предположить, что в глубокой древности действительно существовала некая общность — носитель древнейшего праиндоевропейского языка, который, дробясь и расселяясь по Евразии, взаимодействуя с другими этносами и языками, оказывая на них влияние и подвергаясь ответным влияниям, создала за тысячелетия современную этно-языковую картину? Если таковая действительно существовала, то с какой известной археологической культурой она может быть увязана, где может быть локализована ее прародина?

Такие вопросы уже вполне логичны и научно оправданны и действительно заслуживают вдумчивого и серьезного ответа.

В монографии В. А. Сафронова «Индоевропейские прародины» перечислено более двух десятков гипотез первоначальной географической локализации праиндоевропейского языка¹³⁴. Здесь мы не будем подробно останавливаться на каждой из них, поскольку это способно увести нас слишком далеко от непосредственной темы исследования. Желающие могут ознакомиться с историографией индоевропейской проблемы в специально посвященной ей литературе, в частности в упомянутой книге В. А. Сафронова. Остановимся лишь, во-первых, на наиболее расхожих точках зрения, в том числе, популярных в околонаучных кругах, а, во-вторых, на действительно наиболее влиятельных в современной научной литературе.

К числу первых следует отнести т. н. «индийскую» (и близкую к ней «гималайскую») и «арктическую» гипотезы.

Появление гипотезы «индийской» прародины стало в свое время естественным следствием развития лингвистической компаративистики, и она является одной из первых по времени. Действительно, в условиях, когда родство санскрита и других индоарийских языков с одной стороны и большинства известных европейских — с другой — уже было доказано, и санскрит считался древнейшим и самым архаичным из всех индоевропейских, apriori довольно логично было предположить, что именно этот, или близкий ему язык был предковым для прочих индоевропейских, а предки современных европейских народов некогда пришли из Индостана или сопредельных с ним территорий. Однако позднейшие открытия полностью разрушили данные умозрительные построения.

Во-первых, был открыт (в конце XIX в.) и дешифрован (в первой четверти XX в.) хеттский язык в Анатолии, оказавшийся индоевропейским, письменная фиксация которого значительно древнее санскрита. В середине XX в. было дешифровано критское Линейное письмо Б. Выяснилось, что уже во II тыс. до н.э. существовали разные индоевропейские языки, причем весьма далеко разошедшиеся по всем основным языковым характеристикам: грамматическим, синтаксическим, фонетическим.

Во-вторых, оказалось, что, например, балтийские языки, при том, что письменно они были зафиксированы гораздо позднее санскрита, и вообще одними из последних среди всех индоевропейских, содержат по крайней мере не меньше архаичных черт.

В-третьих, индийская гипотеза не может быть принята ввиду отсутствия в индоевропейских языках, помимо индоарийских, следов дравидийского субстрата, что крайне маловероятно при допущении, что все они разошлись из Индии.

В-четвертых, не обнаруживается признаков генеалогической преемственности несомненно арийских археологических культур Индостана от предшествующих им автохтонных, в частности, цивилизации Хараппы и Мохенджо-Даро.

В целом, можно было бы отнести «индийскую» гипотезу целиком к области историографии и не останавливаться на ней, если бы она причудливым образом не «всплыла» в настоящее время в российских околонаучных кругах. Оговоримся, что в них муссируется не столько географическая привязка прародины к областям современной Индии (ее, как раз, чаще всего нет), сколько тезис об исключительной архаичности индоарийских языков, которые в подобных штудиях чаще всего прямо отождествляются с санскритом. Соответственно, близость к санскриту рассматривается как признак особой «престижности» языка. Понятно, что делаются попытки показать преемственность от санскрита именно славянских. Естественно, что никакой научной основы они под собой не имеют. Славянские родственны индоиранским, но ни в коем случае не тождественны им и не происходят от них. Любителям истории следует иметь в виду, что а) санскрит не тождествен праиндоевропейскому и б) славянские не являются прямыми родственниками санскрита, или, шире, индоарийских или, еще шире, арийских. Все они имеют близкие истоки (праиндоевропейский язык или, скорее, праиндоевропейские языки), но на генеалогическом языковом древе принадлежат к разным ветвям.

Следует признать, что в последнее время путанице понятий «индоевропейцы», «арии» и «славяне» немало поспособствовали публикации создателя ДНК-генеалогии А. А. Клесова. Ученый, при наличии действительно интересных, на наш взгляд, наблюдений в области выявления времени происхождения и путей миграции представителей различных гаплогрупп (в центре его внимания, прежде всего, гаплогруппа R1a) весьма вольно обходится с устоявшимися в исторической науке и лингвистике терминами, и зачастую смешивает такие разнопорядковые понятия как гаплогруппа, этнос и язык. В частности, в книге «Происхождение славян. ДНК-генеалогия против “норманнской теории”» немало места уделено издевкам над понятиями «индоевропейцы», «индоарии», «ираноязычные племена»¹³⁵. Например, уже на второй странице он пишет: «Последнее (понятие “индоевропейцы”. — Д. Л.) — чудовищно неуклюжий термин. Слово “индоевропейцы” — просто издевательство над здравым смыслом»¹³⁶. Иранцев и индоариев, по Клесову, чудовищно называть «иранцами» и «индоариями» потому, что в Иране и Индии они когда-то были пришельцами, а индоевропейцев «индоевропейцами» потому, что они сами себя никогда так не называли. Можно лишь согласиться с одним из критиков исторических построений А. А. Клесова М. Подгайным, что в данном случае речь следует вести о «неспособности ученого-естественника отделять значение термина от его этимологии»¹³⁷. Право же, не придет ведь в голову ученому-химику А. А. Клесову считать «издевательством над здравым смыслом» название химического элемента «менделевий» на том основании, что создатель периодической системы элементов не имел отношения к его открытию!

Вот еще показательная сентенция из книги А. А. Клесова: «Итак, стало ясно, что род R1a в ДНК-генеалогии — при рассмотрении древних времен, в частности 6000–2500 лет назад — это арии, они же наши предки, праславяне, они же “индоевропейцы”. Свой арийский язык, он же праславянский, они принесли в Индию и Иран 3500–3400 лет назад, то есть за 1400–1500 лет до нашей эры»¹³⁸. Воистину, «все смешалось в доме Облонских»: биологическая сущность «род» и культурно-языковая — «этнос», арии, праславяне и индоевропейцы (три последних понятия ДНК-генеалог достаточно произвольно взаимозаменяет на протяжении всей своей немаленькой по объему книги).

Приходится признать, что безответственная терминологическая эквилибристика очень серьезно дискредитирует труды А. А. Клесова в глазах заинтересованных профессионалов, часто заслоняя собой действительно интересные разыскания о путях древнейших миграций. Одновременно формируется и превратное представление о доисторических процессах этногенеза и глоттогенеза среди интересующихся историей непрофессионалов.

Справедливости ради, следует отметить, что в своих более поздних исследованиях А. А. Клесов стал аккуратнее и неоднократно подчеркивает недопустимость переноса в прошлое современных этнических реалий. В частности, в одном из обсуждений на сайте «Переформат» он прямо пишет: «ДНК-генеалогия не занимается этносами, национальностями, нациями, как и партийностью или расами. Скажем, поляки и русские имеют во многом одинаковые гаплотипы, а этнос разный. Разный язык, разная в целом религия. А рода во многом одни и те же. ДНК-генеалогия занимается родами, поскольку каждый имеет свои характерные метки, по которым можно прослеживать их древние миграции, следовательно, историю»¹³⁹. В новейших работах А. А. Клесов отказался от термина «арии» применительно к древним носителям гаплогруппы R1a в пользу не вызывающего ассоциаций, более нейтрального «эраны». Хотелось бы надеяться, что положительная тенденция в дальнейшем сохранится, однако старые рассуждения об «ариях-праславянах-индоевропейцах», якобы извечном противостоянии «ариев» и «эрбинов» и т. п. свою деструктивную роль уже сыграли, прочно заняв свою нишу в мифологии современной паранауки.

Об «арктической» или «нордической» гипотезе происхождения индоевропейцев уже отчасти шла речь в предшествующей главе. Одним из самых известных ее пропагандистов в начале XX века являлся индийский политический деятель и толкователь ведийских текстов Бал Гангадхар Тилак. Гипотеза Тилака, базируясь практически исключительно на толковании некоторых спорных мест из древнейших санскритских текстов, не получила сразу и не имеет по сей день абсолютно никакой опоры в археологии. Среди исследователей, профессионально занимавшихся археологией северной Европы и происхождением индоевропейцев, она не имеет сторонников, по меньшей мере, со времен нацистской Германии. Не пользуется поддержкой и со стороны профессиональных лингвистов (за исключением некоторых индийских авторов). Однако с 90-х годов прошлого столетия достаточно большой резонанс в околонаучных кругах и определенную популярность получили работы этнографов Н. Р. Гусевой и С. В. Жарниковой. Они сделали попытку реанимировать «арктическую» гипотезу, отыскивая параллели в гидронимах русского Севера и Центральной России с гидронимами «Вед» и индийского эпоса, в особенности «Махабхараты»¹⁴⁰. Особенно большую известность получил т. н. «список Жарниковой» из тридцати гидронимов Поочья, сопоставленных ей с мифологической топонимией третьей книги «Махабхараты» (т. н. «Лесной книги»), переведенной на русский язык как «Хождение по криницам»¹⁴¹. Приведем его здесь целиком:

Криница | Река в Поочье
Агастья | Агашка
Акша | Акша
Апага | Апака
Арчика | Арчиков
Асита | Асата
Ахалья | Ахаленка
Вадава | Вад
Вамана | Вамна
Ванша | Ванша
Вараха | Варах
Варадана | Варадуна
Кавери | Каверка
Кедара | Кидр
Кубджа | Кубджа
Кумара | Кумаревка
Кушика | Кушка
Мануша | Манушинской
Париплава | Плава
Плакша | Плакса
оз. Рама | оз. Рама
Сита | Сить
Сома | Сомь
Сутиртха | Сутерки
Тунши | Тушина
Урваши | Урвановский
Ушанас | Ушанец
Шанкхини | Шанкини
Шона | Шана
Шива | Шивская
Якшини | Якшина.

Большинство приведенных в списке С. В. Жарниковой названий действительно обнаруживаются в списках гидронимов бассейна Оки¹⁴². Правда, некоторые из них в фундаментальном труде Г. П. Смолицкой даны в формах, несколько отличающихся от записанных у С. В. Жарниковой в правом столбце: вместо «Агашка» у Г. П. Смолицкой — «Агашинской», вместо «Апака» — «Апарка» или «Апока», вместо «Арчиков» — «Арчаков», вместо «Асата» — «Асат», вместо «Ахаленка» — «Ахленка», вместо «Вараха» — «Варах» (также «Варакинской», «Варахинской»), вместо «Варадуна» — «Варадунка», «Варадунки», вместо «Кидра» — «Кидро», вместо «Кубджа» — «Кубжеса», вместо «Сить» — «Ситня» (впрочем, гидроним «Сить» и в преведенной Жарниковой форме хорошо известен в соседнем Поволжье), вместо «Тушина» — «Тушинка», вместо «Урвановский» — «Урвановское», вместо «Шанкини» — «Шанка», «Шанкина», вместо «Шана» — «Шанка», «Шаня», вместо «Якшина» — «Якшенка», «Якшинка». Не удалось найти соответствий для гидронимов «Ванша» и «Шивская»¹⁴³.

Однако историко-археологическое обоснование С. В. Жарниковой гидронимических соответствий Поочья с тиртхами (в русском переводе — «криницами»¹⁴⁴) не выдерживает критики.

Прежде всего, серьезные сложности связаны уже с интерпретацией эпических сведений и соотнесением их с реальными историческими событиями. Сложение текстов «Махабхараты» относят ко второй половине I тыс. до н.э., а завершение их редактирования — к первым векам н.э. Большинство исследователей оспаривает приводимые в эпосе датировки описываемых в ней событий (ранее конца IV тыс. до н.э.), и настаивает на том, что историческая основа повествования относится к концу II тыс. до н.э. С. В. Жарникова же склонна всецело доверять хронологии «Махабхараты» и обращаться к наиболее древним событиям индийского эпоса. По ее мнению, в рассказе о войне племен пауравов и панчалов отразились реалии периода мезолита, имевшие место в центре Русской равнины, а именно противостояние носителей бутовской и иеневской культур. Тогда же, если не ранее, сформировалась и арийская топонимика Поочья¹⁴⁵.

Конечно, можно гипотетически предположить, что умозрительно постулируемые стычки эпохи мезолита, в которых, в силу разрозненности и малочисленности тогдашних общностей, с обеих сторон едва ли могло принимать участие более двух-трех десятков воинов, спустя тысячелетия приобрели в памяти потомков воистину баснословный масштаб. Главная проблема не в этом, а в том факте, что преемственность индоевропейских культур вообще и праиндоарийских — в частности от бутовской и иеневской полностью противоречит всей совокупности данных современной археологии, популяционной генетики и исследований палео-ДНК. Если принять позицию С. В. Жарниковой, то придется признать индоарийцев потомками палеоевропейцев (в предшествующей главе было показано, что и бутовцы, и иеневцы своими корнями связаны с европейским палеолитом). Тогда либо среди индоарийцев должен быть значительный процент гаплогруппы I и других доисторических европейских — R1b, G, H и пр. (чего и близко нет), либо следует кардинально пересматривать древнейшую историю гаплогруппы R1а, для чего пока нет серьезных оснований.

Нельзя ли, однако, предположить, что соответствия, обнаруживаемые С. В. Жарниковой, все же верны, но должны относиться к более позднему периоду? Такая точка зрения среди современных историков-любителей тоже представлена¹⁴⁶.

Отметим, что ни Н. Р. Гусева, ни С. В. Жарникова не являются филологами-профессионалами. Само по себе это, конечно, еще не свидетельствует против их языковых построений. В науке есть примеры того, как неспециалисты в какой-либо области вполне плодотворно в ней работали. Можно, скажем, вспомнить исторические труды антинорманиста С. А. Гедеонова, основная стезя занятий которого не была связана с наукой, но который заслужил уважение даже от оппонентов. Но во всех таких случаях имело место упорное самообразование и самосовершенствование в интересующей научной сфере. Открытия совершались не благодаря, а вопреки отсутствию соответствующей академической подготовки, которое компенсировалось сочетанием природного таланта и внимательным изучением специализированной литературы (заметим, впрочем, что университетское историческое образование у того же С. А. Гедеонова все-таки было). Иными словами, для того, чтобы претендовать на открытия в какой-либо области, можно и не заниматься всю жизнь только наукой, но совершенно необходимо разбираться в соответствующих понятиях и хорошо знать методологию. Именно исходя из этих очевидных посылок и должны быть оценены топонимические открытия Н. Р. Гусевой и С. В. Жарниковой.

При научном сопоставлении языков речь не может идти об отдельных лексических или фонетических соответствиях. Их отыскание типично для т. н. «народной» или «ложной» этимологии (хотя и профессиональные филологи иногда не избегают соблазна). Но лексические соответствия при сильном желании всегда отыскиваются при сравнении чуть ли не любых двух языков, вне зависимости от их реальной близости друг другу. Как отмечал в свое время А. И. Попов, «если задаться предвзятой целью объяснить все названия из какого-то определенного языка, то можно быть уверенным, что в конце концов какая-то часть местных имен данного края формально получит желательное объяснение, хотя бы оно и не соответствовало никакой исторической истине»¹⁴⁷. Интереса ради, попробуем найти в Окской гидронимии соответствия для названий крупнейших рек Земли. Пойдем подряд. В левом столбце — крупнейшая река мира, в правом — названия рек все из того же списка Смолитской:

Амазонка | Амжеренка, Амжиренка, Амонка
Нил | Нилка
Миссисипи | Мисеевской
Янцзы | Янков, Ицка, Итцка, Ицки
Хуанхэ | Хухонка
Обь | Абица, Обедня
Енисей | Несевка
Лена | Ленгас, Ленок
Амур | Амонка, Има, Емормолов
Конго | Канда, Кинг, Кинга
Меконг | Маков, Маковка
Маккензи | Мезин, Мезинка, Макеевской
Нигер | Нагоренье, Негань, Нигва
Ла-Плата | Плакса, Лапинской, Лапишна
Волга | Волга

Можно было бы продолжать, но, на наш взгляд, картина вполне наглядная. Sapienti sat. В нашем списке слева реки всех континентов (кроме Австралии и Антарктиды, которым с большими пресными водоемами просто не повезло), из совершенно разных языковых групп, семей и даже макросемей. И всем им, без особенных усилий в Поочье можно найти аналоги. Впрочем, ничто не собьет с заблуждения того, кто хочет заблуждаться. Неудивительно даже, если уже наш список для кого-то станет поводом искать в Поочье истоки человечества. Научные рассуждения рассчитаны на тех, кто в состоянии их адекватно воспринять.

Для того, чтобы соотнесения топонимов из разных частей планеты (в нашем случае Поочья и Индостана) имели право приобрести статус научной гипотезы, необходимо, во-первых, сравнить с отечественными не русифицированные варианты индоарийских названий, а их фонетические оригиналы. Согласимся, что, скажем, русское «Ганг» и оригинальное [′ɡəŋɡaː] — не одно и то же (как и, например, русское «Нигер» и исходное [′naɪdʒər] из нашего списка). Во-вторых, следует разобраться, не являются ли фонетически сходные или даже прямо тождественные слова просто омонимами. Н. Р. Гусевой и С. В. Жарниковой, как и их последователям, для этого, по крайней мере, следовало рассмотреть существующие этимологии современных русских гидронимов, сближающихся с санскритскими, и показать их несостоятельность. Скажем, гидроним Ока имеет омонимы среди названий рек Испании, Бурятии и т. д. (причем все с разными этимологиями). В-третьих, следует обосновать факт фонетической близости современных русских названий с санскритскими многотысячелетней давности. Язык — система динамическая, постоянно развивающаяся. Зачастую случаи буквальных созвучий между современными названиями в одном языке и древними названиями в другом заставляют скорее сомневаться в их едином происхождении. Последнее практически всегда игнорируется ложной этимологией. Приведем простой пример. Современное название Рязань первоначально зафиксировано в форме «Резанъ» — другой гласный начального слога (даже другого ряда), м.р. вместо женского; затем — форма «Резань» (ж.р.) и лишь потом современное «Рязань». И это чуть более чем за 900 лет. В разговоре же о соответствиях в Окской и санскритской топонимике речь о тысячелетиях. То есть естественное развитие языка в случае с указанными Жарниковой топонимами либо прекратилось с эпохи бронзы (такое могло быть при полной этноязыковой смене населения причем при отсутствии фонетической ассимиляции прежних названий), либо они не имеют к санскриту никакого отношения.

Для доказательства близости двух языков или двух разных этно-исторических общностей нужно рассматривать системные соответствия (общность сочетания целого ряда значимых и взаимосвязанных языковых признаков). Как это делается, все желающие могут узнать, изучив, например книгу О. Н. Трубачева «Indoarica в Северном Причерноморье»¹⁴⁸. Практически каждый топоним или этноним там удостаивается если не отдельной статьи, то, по меньшей мере, подробного и всестороннего обоснования. При этом тезис О. Н. Трубачева о Северном Причерноморье как прародине индоариев и сохранении на данной территории вплоть до раннего Средневековья реликтов индоарийских народностей и языков все равно принят далеко не всеми филологами.

Впрочем, указанные выше (и чрезвычайно многие, подобные им) измышления являются прямым следствием метафизического восприятия мира. Развитие систем, в том числе языковых, при нем игнорируется и становится вполне возможным прямое и нерассуждающее соотнесение древней санскритской топонимики с современной российской, а индоевропейцев с ариями и ариев с русами. Для неподготовленных умов такие соотнесения могут показаться убедительными, но ни грана не прибавляют (скорее наоборот) к объективному научному знанию.

Возможно ли в принципе наличие в Поочье арийской топонимики? Как мы увидим из следующего параграфа, по крайней мере, не исключено. Если уж на то пошло, в нашем списке один топоним — Волга — действительно связан общим происхождением с названием одноименной великой реки. Является ли «список Жарниковой» его доказательством? В свете вышесказанного однозначно не является. В любом случае арктическая гипотеза в настоящее время не рассматривается даже большинством тех, кто вышеназванный список в остальном воспринимает некритически.

Какие же гипотезы индоевропейской прародины действительно влиятельны в научной среде?

Большинство современных авторов склонны отыскивать прародину индоевропейцев либо в Малой Азии (Анатолии), либо в Закавказье (в частности, на территории Армянского нагорья; в действительности, данная гипотеза считается вариантом Анатолийской), либо в одном из регионов Центральной или Восточной Европы. Из «европейских» наибольшей популярностью пользуется, пожалуй, вариант В. Г. Чайлда, развитый позднее М. Гимбутас, о Северопричерноморских степях, как прародине индоевропейцев (в интерпретации М. Гимбутас — т. н. «курганная» гипотеза). Конечно же, подробное рассмотрение всех имеющих место концепций не только не входит в задачи настоящего исследования, но и едва ли полноценно может быть осуществлено как «попутная» тема в неспециализированной монографии. Отметим пока лишь несколько моментов, представляющихся нам принципиальными и имеющими непосредственное отношение к предмету нашего исследования.

Прежде всего, обращает на себя внимание факт практически равноценного обоснования всех указанных и многочисленных «промежуточных» построений. Те из них, которые обнаруживают кажущиеся подтверждения в языке, имеют слабые основы в археологии, и наоборот; в зависимости от произвольно выбираемых языковых критериев (общность лексики, обозначающей определенных представителей флоры или фауны, или определенный уровень социально-экономического или технического развития) также возможны очень географически отличные варианты.

Далее, следует отметить тот факт, что антропологические данные или сведения об изучении палео-ДНК не могут играть определяющей роли для решения рассматриваемого нами вопроса. Определение «исходного» антропологического типа индоевропейцев само находится в зависимости от лингвистических и археологических обоснований, то есть в основном вторично по отношению к ним. В значительной мере это может быть отнесено и к выявлению исходной индоевропейской гаплогруппы. Среди ДНК-генеалогов с подачи А. А. Клесова наметилась тенденция считать за таковую гаплогруппу R1a, хотя в последних публикациях исследователь и делает многочисленные оговорки в том смысле, что прямая увязка гаплогруппы с языком или этносом недопустима. Следует, впрочем, обратить внимание на факт, что ближайшие генеалогические родственники R1a — носители гаплогрупп Q и R2 по своему происхождению отнюдь не индоевропейцы. Первая наиболее представлена у кетов, селькупов и коренных народов Америки, вторая — у дравидоязычных телугу. Несколько сложнее обстоит ситуация с гаплогруппой R1b. Она широко распространена как у некоторых народов Кавказа и Закавказья (осетины-дигорцы, армяне), на Урале (у некоторых популяций башкир), так и в Западной и Центральной Европе. То есть, многие современные носители данной гаплогруппы действительно говорят на индоевропейских языках. Однако против «индоевропейскости» R1b выступает уже сам А. А. Клесов, считая их типичными представителями современных басков. Собственно говоря, нет никаких оснований полагать, что древние представители гаплогруппы R1a были «индоевропеязычны» до появления на территории Анатолии и Балканского полуострова (по А. А. Клесову — в VIII–VII тыс. до н.э.¹⁴⁹). На обширных же пространствах Центральной, Южной и Восточной Европы, Малой Азии и Закавказья они не могли не контактировать с носителями других гаплогрупп, прежде всего, I2, J1 и J2, G1 и G2, а несколько позднее (с IV–III тыс. до н.э. по А. А. Клесову¹⁵⁰) — с уже упоминавшимися R1b. В принципе, все они имеют не меньшие основания считаться праиндоевропейцами, чем R1a.

На факт существования нескольких практически равноценных по убедительности и доказательности теорий индоевропейской прародины исследователи обратили внимание достаточно давно. Как следствие стали появляться теории нескольких хронологически последовательных прародин. Примерами можно считать теорию В. А. Сафронова, сочетающую элементы североцентральноевропейской, югоцентральноевропейской, восточноевропейской и отчасти западноанатолийской гипотез¹⁵¹, теорию «циркумпонтийского очага» Е. Н. Черных, объединяющую восточноевропейскую и ближневосточную гипотезы¹⁵², концепцию нескольких последовательных схождений и расхождений разных древнеиндоевропейских диалектных групп на пространствах Восточной Европы, Передней, Средней и Центральной Азии (стартовавших в позднепалеолитическом Иракском Курдистане и Иранском Загросе), обоснованную Л. М. Сверчковым¹⁵³, и др. На наш взгляд, в подобных синтетических обобщениях действительно есть значительный смысл. В определенной мере сближаются с «синтетическими» и гипотезы о чрезвычайно широкой прародине, охватывавшей большую часть Европы, Малую и Переднюю Азию, Кавказ и Закавказье¹⁵⁴: они также исходят из невозможности непротиворечивой идентификации сколько-нибудь узко локализованной области, объяснявшей бы все особенности индоевропейских языков.

По нашему мнению, на взгляды очень многих филологов и археологов, занимающихся индоевропейской проблемой, как ни парадоксально, накладывает отпечаток тот факт, что в историческое время всегда имели место разные, обособившиеся друг от друга языки. Логика рассуждений следующая: имеет место ряд вполне самостоятельных языков, но таких, которые обладают целым набором существенных сходных черт в грамматике, а особенно в лексике и фонетике, необъяснимых иначе, как родственным происхождением. Отсюда делается вывод: некогда существовал единый праиндоевропейский язык, позднее разошедшийся на ветви. При кажущейся логичности подобный вывод, однако, не является единственно возможным, исходя из названных посылок. Он базируется на совершенно априорном, принимаемом «по умолчанию», положении о том, что в древнейшей истории индоевропейских языков имели место исключительно процессы дивергенции, то есть расхождения. Оно и понятно: повторимся, что к самой мысли о родстве индоевропейских языков ученые пришли в свое время именно купируя расхождения, объяснить которые иначе чем дивергенцией никак невозможно. Но очень похоже на то, что увлечение «дедукцией» в данном случае пошло во вред выявлению «индуктивных» процессов.

В связи с вышесказанным следует обратить внимание на позицию О. Н. Трубачева, вслед за рядом других крупных лингвистов отмечавшего: «Образ индоевропейского генеалогического древа с единым стволом и отходящими от него ветвями, очевидно, устарел… Более адекватной кажется сумма этногенезов, или образ более или менее близких параллельных стволов, идущих от самой почвы, т. е. подобие куста, а не дерева; этот образ неплохо передает древнюю полидиалектность, но и он не вполне удовлетворителен, поскольку недостаточно выражает то, что придает индоевропейскому характер целого. Это целое не ограничивается корнями, но существует, существовало и в виде объединяющих слоев»¹⁵⁵. И далее: «…Очень здраво и сейчас звучит суждение, что образование “ветвей” индоевропейской языковой семьи шло преимущественно через интеграционные процессы, как и указание, что образование крупных племен и народов — сравнительно позднее явление»¹⁵⁶.

Действительно, подход к образованию древнейших индоевропейских языков как к результату конвергенции, а не дивергенции, или, скорее, и как конвергенции, так и дивергенции, открывает новые перспективы для решения индоевропейской проблемы. В частности, теряет прежнюю остроту нерешаемый, кажется, вопрос о конкретной локализации «первоначальной общности». Возможно, что таковой в привычном понимании просто не было. Скорее, имело место взаимодействие носителей разных археологических культур, вероятно, имевших первоначально разное этноязыковое происхождение, причем взаимодействие нелинейное и неоднозначное, неоднократно сопровождавшееся схождениями (которые объяснили бы отмеченные О. Н. Трубачевым «объединяющие слои») и расхождениями. Известные нам ветви или, если угодно, слои индоевропейской языковой общности, — лишь отражение финального этапа данного процесса.

Вообще, в определенном смысле, укоренившееся представление о едином праиндоевропейском — отражение метафизического мировоззрения, тяготеющего к восприятию мира в виде неких конечных, неизменных уже фактов или явлений. Между тем, живой язык, особенно реальный, разговорный — это всегда процесс, всегда движение. Попытки восстановления филологами «праиндоевропейского» языкового состояния, конечно же, не лишены научного интереса, как и прочие научные модели, абстракции и идеализации, однако сами по себе не способны дать ответа на вопрос о происхождении индоевропейских языков, так же как «идеальный газ» сам по себе не объясняет свойства всех газов.

Нам представляется, что происхождение индоевропейских языков вероятнее всего связано с достаточно продолжительными межэтническими контактами разных племен на широкой территории юга Центральной (Балканский полуостров, Подунавье) и юго-запада Восточной Европы (лесостепные районы и степи Северного Причерноморья). Скорее всего, несколько позднее (хотя не исключено, что более или менее одновременно) данные процессы охватывают области Кавказа и Закавказья, Малой Азии.

Большую сложность представляет ответ на вопрос о хронологии формирования праиндоевропейских диалектов или языков (такие понятия представляются нам более адекватными, чем «праиндоевропейский язык»). На наш взгляд, это как раз тот случай, когда серьезное подспорье историкам и лингвистам могут оказать естественнонаучные данные, предоставляемые исследованиями палео-ДНК. Действительно, к настоящему времени довольно убедительно показана высокая вероятность связи проникновения индоарийских языков собственно в Индию с распространением там гаплогруппы R1a. В то же время единственным возможным вариантом места перехода носителей R1a на индонвропейские языки при насущном состоянии данных представляется очерченный выше обширный регион. Если следовать датировкам А. А. Клесова (которым, в целом, не противоречат и последние расчеты популяционных генетиков) R1a появляются на Балканах и в Анатолии в VIII–VII тыс. до н.э. С известными оговорками можно предположить, что появление в регионе новых племен, нарушивших привычную этноязыковую картину, могло катализировать и интенсифицировать процессы глоттогенеза. Впрочем, логичнее было бы основные процессы, связанные с началом формирования праиндоевропейских, все-таки перенести на несколько более поздний срок — в неолит, с характерными для него общим ростом народонаселения, численности социумов, интенсификацией их миграций (примерно с VI тыс. до н.э.). Естественно, индоевропейские возникли не на пустом месте, у них должны были быть генеалогические предшественники, в связи с чем любая датировка начала их бытования более чем условна. Речь идет скорее о времени широкого распространения индоевропейских языков, обладающих уже классическими обозначенными для них лингвистами чертами.

Следует в связи с вышесказанным еще раз подчеркнуть, что прямая увязка индоевропейских или праиндоевропейских с какой-то одной конкретной гаплогруппой не только спекулятивна, но антинаучна. Едва ли может быть названа и одна конкретная археологическая культура, про которую уместно было бы уверенно сказать, что в ее границах жили первые индоевропейцы. Скорее следует обратить внимание на целый ряд неолитических культур юга Центральной и Восточной Европы и Малой Азии: Триполье-Кукутени, Винча, Димини, Дудешть, Боян, буго-днестровская, линейно-ленточной керамики, сурская, днепро-донецкая, Чатал-Гуюк и др. Речь, скорее, может идти не о том, что в рамках всех указанных культур говорили на праиндоевропейских, но о том, что в их рамках осуществлялся сложный процесс перехода на индоевропейские, о деталях которого пока можно только строить предположения.

Повторим еще раз, что в данном исследовании мы вовсе не ставим перед собой задачу разрешения индоевропейской проблемы. Сейчас важными для нас являются два момента.

Во-первых, процессы первоначального индоевропейского глоттогенеза и этногенеза до эпохи бронзы, вопреки расхожим в околонаучных кругах мифам, напрямую не затрагивали интересующий нас регион; они проходили южнее.

Во-вторых, к эпохе бронзы указанные процессы, очевидно, зашли достаточно далеко. Уже к началу этого времени можно говорить не просто об индоевропейцах вообще, а уже о складывании некоторых языковых ветвей, известных современным филологам (что, конечно, не означает отсутствия ветвей неизвестных, переходных и т. п.).

Именно на этом этапе, судя по достаточно единодушному мнению современных археологов, начинается проникновение индоевропейских племен на территорию Рязанского края.

3. Племена Рязанского Поочья эпохи бронзы: индоевропейцы, автохтоны и создатели сетчатой керамики

Археологами отмечается недостаточная изученность памятников эпохи ранней бронзы (первой половины II тыс. до н.э.) на территории Рязанской области¹⁵⁷. Однако имеющихся данных все-таки достаточно для того, чтобы говорить о значительных масштабах проникновения сюда различных племен бронзового века из разных регионов и их контактах с местным населением¹⁵⁸.

Довольно многочисленные находки каменных боевых и рабочих топоров, характерных для фатьяновской культуры, обнаружены на территории Касимовского, Клепиковского, Рязанского, Сасовского, Спасского, Шацкого и Шиловского районов. Кроме того, на ряде памятников обнаружена керамика, близкая фатьяновской. Во второй — четвертой четвертях III тыс. до н.э. (собственно, на рубеже неолита и бронзы) на Средней Оке существовала упоминавшаяся в предшествующей главе дубровичская культура (выделена Б. А. Фоломеевым в 1975 г.). На ее поселениях найдены относительно толстостенные сосуды, с круглыми, приостренными и небольшими плоскими днищами. Орнамент, состоящий из ямок, отпечатков зубчатого штампа, коротких оттисков веревки, покрывает всю поверхность сосудов. Обитатели поселений продолжали активно использовать в хозяйстве камень, изготавливая из кремния ножи, резчики, скребки, наконечники стрел, тесла, сверла и т. п. Происхождение дубровичской культуры увязывается с верхнеднепровской и деснинской культурами неолита (в сочетании с местными волосовскими элементами). Последние (деснинские), в свою очередь, возводятся к вариантам ямочно-гребенчатой керамики¹⁵⁹. К эпохе энеолита относятся также находки, относящиеся к имеркской культуре¹⁶⁰ (основной ареал распространения которой располагался в Мордовском Примокшанье и Пензенской области). Последняя, судя по всему, связана с эволюцией дубровичских элементов в сочетании с родственными верхнеднепровскими¹⁶¹. На поселении Шагара 1 у д. Барское Клепиковского района также выделен значительный комплекс оригинальной керамики. Это сосуды с маленькими плоскими днищами, сильно выпуклыми стенками, прямым или отогнутым наружу венчиком, орнаментированные в верхней части пальцевыми защипами, т. н. вафельными отпечатками, треугольниками и ромбами, выполненными мелкозубчатым штампом, оттисками веревочки, прочерченными линиями. Такая керамика близка посуде из поселений Среднего Подонья первой половины II тыс. до н.э. Поселению соответствует, видимо, могильник Шагара 1. Своеобразием отличается также керамика с поселения Шагара 5, (в настоящее время археологами выделяется шагарская культура, которая рассматривается как самостоятельная по отношению к шнуровикам)¹⁶².

Широкое распространение с середины II тыс. до н.э. в рассматриваемом нами регионе имели памятники поздняковской культуры, ареал которой в период расцвета включал весь Окский бассейн, Верхнее и частично Среднее Поволжье. В Рязанской области поздняковские находки являются наиболее многочисленными среди древностей бронзового века. Для данной общности характерны плоскодонные сосуды баночной или горшковидной формы, на раннем этапе иногда острореберные, с орнаментацией главным образом в верхней части. Наиболее распространенные орнаментальные мотивы — горизонтальные зоны и ряды, зигзаги, бахрома, ромбы, меандры, выполненные оттисками зубчатого и других штампов, ямчатыми вдавлениями, веревочными отпечатками, так называемыми «жемчужинами» (выпуклины, образуемые вдавлениями палочки с внутренней стороны сосуда до обжига). Наиболее пышной орнаментацией отличаются сосуды раннего периода культуры. К финальным стадиям ее существования сохраняется лишь узкая орнаментальная полоска под горлом сосудов. На поздняковских памятниках встречаются медные и бронзовые изделия — топоры-кельты, ножи, наконечники копий, шилья, височные кольца, бляхи, браслеты и другие украшения. Большая часть орудий продолжала изготавливаться из камня, высокая техника обработки которого была сохранена. В хозяйстве развитое животноводство сочеталось с ручным (допашенным) земледелием. Существенную роль продолжали играть охота и рыболовство¹⁶³.

Также на территории Рязанского края известны памятники и находки балановской (поселение Канищево 2), абашевской (у с. Земское в Касимовском районе, святилище, получившее резонансную известность в прессе как «Рязанский Стоунхендж» недалеко от Старой Рязани в Спасском районе), примокшанской (в долинах рр. Мокша и Цна, а также близ пос. Шилово на Оке) культур¹⁶⁴.

На поздних памятниках поздняковской культуры (конца II — начала I тыс. до н.э.) появляется своеобразная круглодонная и плоскодонная посуда с отпечатками сетки или ткани на внешней поверхности (сетчатая или текстильная керамика). Иногда посуда характеризуется также орнаментацией из мелких ямочных вдавлений под горлом. Ее появление объясняют контактами поздняковского населения с носителями культуры ранней сетчатой керамики, сформировавшейся, видимо, на обширных пространствах Верхнего Поволжья. Ранняя сетчатая керамика встречается практически на всей территории Рязанской области¹⁶⁵.

Уже из такого беглого обзора вполне очевидна археологическая пестрота региона в бронзовом веке. Она должна отражать сложность этногенетических процессов, совершавшихся во II – начале I тыс. до н.э. Попробуем разобраться в данных процессах хотя бы в первом приближении. Для этого посмотрим, что археология говорит нам о формировании и взаимодействии обозначенных культур (уделив отдельное внимание наиболее значимым из них в контексте истории Рязанского Поочья: фатьяновской, шагарской, абашевской, поздняковской и текстильной керамики), а также какие данные способны дать другие дисциплины.

Фатьяновцы, шагарцы и примокшанцы¹⁶⁶

Происхождение, контакты, исчезновение и влияние на последующие этногенетические процессы Русской равнины фатьяновцев относятся к числу наиболее дискутируемых вопросов отечественной археологии последних десятилетий прошлого и начала нынешнего века. Среди исследователей, в целом, не вызывает сомнений принадлежность фатьяновцев (а также балановцев, иногда рассматриваемых как локальный вариант первых, а в некоторых случаях, как самостоятельную, хотя и близкую фатьяновцам культуру¹⁶⁷) к культурно-исторической общности боевых топоров или шнуровой керамики.

Начало широкого распространения шнуровиков на пространствах Центральной и Восточной Европы (от Волги на востоке до берегов Рейна на западе, от Южной Скандинавии на севере до Швейцарии, Чехословакии, Поднестровья и Среднего Поднепровья на юге) относят к концу IV тыс. до н.э. Ранние памятники приписываемых им культур обнаруживают значительное сходство в формах и орнаментации глиняной посуды, типах каменных орудий, в погребальных обрядах. На огромных пространствах, занимаемых в бронзовом веке шнуровиками, в результате включения в их состав различного местного субстрата возникло более двадцати родственных культур и культурных групп с локальными особенностями¹⁶⁸.

В настоящее время создателей шнуровой керамики характеризуют как оседлых скотоводов и земледельцев. На соответствующих поселениях найдены кости домашних животных и остатки злаков или отпечатки их на глиняной посуде, а также орудия для обработки земли и уборки урожая, свидетельствующие о наличии у них развитого скотоводства и земледелия. В состав домашнего стада входили крупный и мелкий рогатый скот, свинья, лошадь. Выращивались пшеница, ячмень, овес, чечевица и другие злаки. Жили «шнуровики», как правило, на сравнительно небольших поселениях в наземных или немного углубленных прямоугольных жилищах столбовой конструкции. Предполагается и существование у них наземных срубных жилищ¹⁶⁹.

Для племен шнуровой керамики характерны курганные и грунтовые захоронения в скорченном положении, глиняные сосуды эсовидной формы и шаровидные амфоры с короткой шейкой и двумя ручками-ушками в наиболее широкой части тулова, орнаментированные отпечатками шнура и нарезными линиями, а также боевые каменные сверленые топоры.

Отмечается неоднородный антропологический состав населения культур шнуровой керамики. Выделены средиземноморский антропологический тип (является преобладающим), палеоевропеоидный (кроманьоидный), лапоноидный, арменоидный и нордический. Это рассматривается как свидетельство сложного процесса формирования племен шнуровых культур.

Большинство исследователей считают, что культуры племен шнуровой керамики не имеют ничего общего с поздненеолитическими культурами Волго-Окского бассейна, Верхнего Поднепровья, Восточной Прибалтики, Южной Скандинавии и Средней Европы. Их носители являлись пришельцами, расселявшимися среди местного населения¹⁷⁰. Вместе с тем отмечается, что сходство предметов, происходящих из разных мест обитания шнуровиков, несомненно указывает на наличие у всех них общих предков¹⁷¹.

Единой точки зрения о месте обитания предков племен шнуровой керамики нет. Наибольшей популярностью пользуются следующие теории: 1) юго-восточные области Европы, примыкающие к северному побережью Черного моря (Г. Розенберг, П. Глоб, К. Струве, М. Гимбутас, А. Я. Брюсов, В. Н. Даниленко и др.); 2) лесостепная зона Правобережной Украины (И. И. Артеменко, И. К. Свешников, П. Н. Третьяков, С. С. Березанская, Н. Н. Бондарь и др.); 3) область между Днепром и Вислой (Д. А. Крайнов, Р. Я. Денисова и др.); 4) между Вислой и Рейном (У. Фишер, А. Хойслер, К. Яжджевский и др.)¹⁷². Следует признать, что истоки культурно-исторической общности вероятнее всего искать среди восточноевропейских вариантов (пожалуй, самым влиятельным, хотя и не безупречным, в настоящее время является «северопричерноморский»). Воронковидные кубки, наиболее часто рассматривающиеся в качестве предковой культуры сторонниками центральноевропейского происхождения, если и являются свидетельством раннего проникновения индоевропейцев в среднеевропейские области (с чем не согласны многочисленные исследователи, считающие культуры воронковидных кубков генеалогическим продолжением местных неолитических традиций), не объясняют основные особенности дальнейших шнуровых культур. Скорее, создателей кубков следует рассматривать как один из субстратов последних (в западной части ареала боевых топоров). Впрочем, возможно, что вопрос о едином истоке всех шнуровых культур считать однозначно решенным, все-таки, слишком преждевременно. В таком случае логично говорить о нескольких, хотя и близких этнически, истоках и, соответственно, нескольких предковых культурах.

В любом случае нас в свете тематики настоящего исследования интересует, в первую очередь происхождение одной из культур огромной шнуровой обшности — фатьяновской (а также, отчасти, близкой ей балановской), как оставившей непосредственный след на территории Рязанского края.

Как отмечалось в обобщающей монографии «Эпоха бронзы лесной полосы СССР», «Огромная территория распространения фатьяновских памятников в европейской части СССР, влияние фатьяновской культуры на дальнейшие исторические судьбы древних племен Волго-Окского междуречья, ее большой вклад в историю развития культуры народов СССР ставят эту тему в один ряд с важнейшими вопросами нашей исторической науки»¹⁷³. Вопрос о происхождении и судьбах фатьяновцев имеет вполне самостоятельное значение и основывается к настоящему времени на обширной литературе, полный обзор которой целесообразнее оставить для специальных исследований. Здесь достаточно отметить, что, согласно господствующей в отечественной историографии точке зрения (сформулирована Д. А. Крайновым), исходной областью, из которой начинается распространение фатьяновцев, являлась территория между Днепром и Вислой-Одером¹⁷⁴. Распространение соответствующего населения, в целом, происходило в направлении с запада на восток, с юго-запада на северо-восток. Передвижения фатьяновских племен проходили по рекам Западной Двине, Днепру, Припяти, Десне, Оке, Мокше, Волге, Ловати, Мсте, Москва-реке, Клязьме, Суре, Свияге и их притокам (что подтверждается археологическими находками боевых топоров и других вещей фатьяновской культуры). Только в поймах рек можно было вести на первых этапах скотоводческое хозяйство¹⁷⁵.

Относительно недавно с новой гипотезой происхождения шнуровиков в целом и фатьяновцев — в частности выступил А. А. Клесов. Он считал трипольскую культуру «наиболее подходящей по комплексу сведений для истоков арийских (“индоевропейских”) миграций на Восточно-Европейскую равнину в III тыс. до н.э.»¹⁷⁶. В основном А. А. Клесов приходил к такому выводу, исходя из собственного тезиса об уничтожении трипольской культуры (по его трактовке, в дальнейшем не подтвержденной, ее создатели маркировались Y-хромосомной гаплогруппой R1a) носителями культуры колоколовидных кубков (среди мужского населения которой к настоящему времени выявлена Y-хромосомная гаплогруппа R1b). Именно носителей R1b — «эрбинов», согласно терминологии самого исследователя, — он считает разрушителями т. н. «старой Европы» (отражение их проникновения на континент А. А. Клесов видит в распространении культуры колоколовидных кубков) и древнейшими врагами «ариев» или «эранов» (в его же оригинальной терминологии — носители гаплогруппы R1a). Якобы, под натиском эрбинов арии трипольской культуры вынуждены были покинуть насиженные места и переселиться к северу и к востоку, создав шнуровые культуры¹⁷⁷. Очень многие моменты гипотетических построений А. А. Клесова сомнительны. Во-первых, нуждается в обосновании сам тезис об определяющем влиянии трипольской культуры на общность шнуровой керамики (требуется отдельное обоснование хронологической преемственности, которая пока никак не прослеживается), а также следует объяснить резкие изменения в культуре (типах вооружения, хозяйстве, способах изготовления керамики и т. д.)¹⁷⁸. Во-вторых, А. А. Клесов снова не избег биологизаторства: «индоевропейскость» и «неиндоевропейскость» в соответствующей статье у него, фактически, сопряжены с наличием гаплогруппы R1a. Так, ямникам решительно отказано в праве считаться индоевропейцами именно на том основании, что они — R1b. В-третьих, в силу своего увлечения гипотезой о доисторическом противостоянии «эрбинов» с одной стороны и всех остальных древних европейцев, в том числе, «ариев»/«эранов» — с другой, А. А. Клесов просто не рассматривает другие варианты их взаимодействия, которые могли быть значительно сложнее, чем он пытается представить. Однако, по крайней мере в одном построения исследователя несомненно ценны: данные ДНК-генеалогии (как и в целом исследования палео-ДНК) предоставляют дополнительный очень серьезный аргумент против прямого выведения шнуровой керамики (в которой маркер R1b относительно редок) из ямной (в которой он является пока абсолютно преобладающим).

Перечислим далее некоторые наиболее характерные особенности фатьяновской культуры, не углубляясь в детали, не связанные непосредственно с тематикой нашего исследования.

Основными источниками по фатьяновской культуре являются могильники, а также культурные остатки, обнаруженные на многих поздних неолитических стоянках Волго-Окского междуречья и в случайных местах, главным образом сверленные каменные топоры.

Фатьяновские грунтовые могильники представляют собой родовые кладбища. Располагаются они обычно на высоких холмах моренного происхождения или на береговых скатах рек, речек, озер и пр. Наружных признаков, свидетельствующих о погребениях, могильники не имеют, они открыты случайно при земляных работах. Поэтому о большей части могильников ученым становится известно лишь по случайным находкам каменных сверленых топоров и костей людей, и только незначительная их часть исследована археологами. В балановской культуре, близкой к фатьяновской, и трактуемой многими исследователями как восточный локальный вариант последней встречаются также курганные захоронения.

Расположение могильников и число погребений в них различно в разных регионах распространения. Все могильники тяготеют к водоемам и располагаются, как правило, около естественных пастбищ (заливных пойменных лугов, озерных низин, болот и пр.)¹⁷⁹.

В отличие от местных неолитических племен (в частности, волосовцев), у которых погребения совершались прямо на поселениях около жилищ, у фатьяновцев живые строго отделяются от мертвых.

Своих умерших фатьяновцы погребали в грунтовых могильных ямах, устройство которых было общим для всех племен. Глубина могил варьировалась от 10 до 270 см, в большинстве — от 100 до 150 см. Размеры также различались от 150 на 90 см до 560 на 300 см. Устройство и размещение погребений свидетельствуют о серьезной социальной дифференциации: чем почетнее и старше был член коллектива, тем больше размеры и глубина могилы¹⁸⁰.

Как отмечает Д. А. Крайнов, у различных фатьяновских племен при наличии общих черт в ориентировке могил отмечаются и различия. В московско-клязьминских памятниках преобладает направление могил с востока на запад, но вместе с этим существуют направления юго-восток – северо-запад и юг – север. В верхневолжских памятниках основной ориентировкой могил является юго-запад – северо-восток, но встречаются юго-восток – северо-запад, юг – север и восток – запад. В Балановском могильнике господствуют две ориентировки: юго-запад – северо-восток и юг – север, но есть восток – запад и реже — юго-восток – северо-запад¹⁸¹.

В могилах устанавливали особые погребальные сооружения прямоугольной формы с выступающими углами сложной конструкции. Делались они из легкого разнообразного материала: деревянных плах, досок, луба, бересты, плетенки и др. Стенки сооружения иногда обмазывались глиной. Подобные сооружения известны и в других частях ареала шнуровых культур (в частности, в Прибалтике, в Финляндии и Дании). Погребальные сооружения устанавливались после копки могил, а покойника, завернутого в шкуру или бересту, клали в готовое сооружение, верх которого покрывался легким настилом. Почти все погребенные лежали в скорченном положении на правом или левом боку, мужчины в основном на правом боку головой на запад, юго-запад или северо-запад, а женщины на левом боку головой на восток, юго-восток и северо-восток. Соответственно полу погребались и дети. Имели место исключения в положении покойных, особенно в парных погребениях. Так известны единичные случаи расположения тела на спине с раскинутыми ногами, а на памятниках, граничащих со среднеднепровскими, изредка встречаются трупосожжения. Впрочем, уголь играл большую роль в погребальном обряде всех фатьяновцев. В некоторых могилах встречаются скопления углей в виде кострищ и отдельных угольков. Часто находят угли около черепа и ног. Судя по всему, огонь считали очистительной силой. Изредка в погребениях встречается красная краска. Ориентировка лица погребенных направлена в основном на юг, юго-восток и восток, то есть связана с положением солнца. Все фатьяновские могилы сопровождаются погребальным инвентарем, состоящим из каменных, кремневых, костяных и металлических орудий и поделок, глиняной посуды, костей животных, раковин и пр. Количество и качество погребального инвентаря зависит от пола и возраста погребенных, есть более богатые и бедные захоронения, что, по мнению исследователей, указывает на зачатки имущественного или социального неравенства. К наиболее богатым относятся погребения военачальников и вождей¹⁸².

До сих пор остается открытым вопрос о поселениях фатьяновской культуры. Они бесспорно выявлены лишь у балановцев, но последние в некоторых аспектах отличаются по своим культурным традициям от фатьяновцев. Отсутствие внятных находок поселений объяснялось по-разному. В период популярности автохтонного происхождения культуры фатьяновцам приписывали определенные неолитические стоянки, а керамику из могильников считали исключительно ритуальной. Другие исследователи говорили о возможном расположении поселков в неисследованных археологических местах: на торфяниках, распаханных полях, водоразделах. Позднее была сформулирована мысль о кочевом характере фатьяновского быта, не предполагавшем долговременных поселений. Некоторые западные исследователи считали фатьяновцев мобильными боевыми отрядами, которые при частых передвижениях не оставляли стоянок со значительным культурным слоем¹⁸³. В настоящее время, пожалуй, наиболее убедительной представляется гипотеза Д. А. Крайнова, согласно которой фатьяновцы в большинстве случаев использовали поздневолосовские поселения, а позднее — поселения культуры с текстильной керамикой¹⁸⁴. Внешне ситуация представляется несколько схожей с той, которая много позднее, в первой половине — середине I тыс. н.э., сложится во взаимоотношениях городецкой культуры и населения, оставившего рязанские могильники (речь о них пойдет в следующей главе).

По поводу антропологического облика фатьяновцев исследователями высказывались разные точки зрения. Так, Р. Я. Денисова и Г. В. Лебединская характеризовали антропологический тип верхневолжских фатьяновцев как ярко выраженный долихокранный, с большим высотным диаметром, среднешироким, средневысоким и резко профилированным лицом. Тип северный европеоидный, близкий к прибалтийскому типу представителей культур с боевыми топорами; отмечается также некоторое сходство с краниологической серией Средней Европы (Силезия, Чехия). Также обращается внимание на наличие у верхневолжских фатьяновцев трепанаций и искусственных деформаций черепа, что также известно по некоторым прибалтийским памятникам (могильник Каупе в Калининградской области)¹⁸⁵.

В более поздних исследованиях Т. И. Алексеевой фатьяновцы отнесены к долихокранному узколицему и высоколицему типу с резкой горизонтальной профилированностью и сильным выступанием носа, который определяется как южноевропеоидный. Исследовательница пишет, что данный антропологический тип известен в Восточной Европе еще с эпохи мезолита, но его широкое распространение здесь начинается с нач. III тыс. до н. э. (на территории Кавказа и Закавказья — раньше, в V–IV тыс. до н.э. и бытует там до нач. I тыс. до н.э.). К тому же типу Т. И. Алексеева относит значительную часть населения степного Крыма и причерноморских степей первой половины III тыс. до н.э. (проявляется в ямной и кемиобинской культурах), Нижнего Приднепровья, и поздней трипольской культуры на Днестре. При этом Т. И. Алексеева отрицает генетическую преемственность антропологического типа фатьяновцев от населения южных территорий, находя источник южноевропеоидных черт среди племен лесостепной зоны в мезолитическом долихокранном и узколицем населении северо-запада Восточной Европы (в частности, среди населения, оставившего могильник Кирсна)¹⁸⁶. Впрочем, аргументация в данном случае достаточно спорна: «…судя по антропологическим данным большого прилива южного населения в лесостепную зону Восточной Европы во II тыс. до н.э. не наблюдается»¹⁸⁷. При желании как раз-таки распространение южноевропейского антропологического типа и можно рассматривать как антропологические свидетельства такого наплыва.

Вместе с тем, конкретно на земли рассматриваемого нами региона фатьяновцы, по имеющимся данным (прежде всего, по расположению археологических находок по Оке и притокам¹⁸⁸), действительно проникали не с юга, а с запада и северо-запада, из ареала более раннего распространения шнуровых культур. Впрочем, масштабы присутствия фатьяновцев непосредственно на территории, занимаемой в настоящее время Рязанской областью, остаются во многом величиной искомой. С одной стороны, здесь по сей день не известно ни одного фатьяновского захоронения. С другой — отдельные находки, соотносимые с данной культурой достаточно многочисленны практически по всему региону. Сам факт присутствия фатьяновцев несомненен, но на данный момент невозможно однозначно сказать, были ли они в Рязанском Поочье преобладающим или сколько-нибудь значительным населением на каком-либо этапе бронзы. Впрочем, отсутствие бесспорных находок захоронений может объясняться как недостаточной археологической исследованностью, отмечаемой специалистами¹⁸⁹, так и особенностями самих погребений, не имеющих внешних признаков; отметим и плохую сохранность органики в условиях данных мест: даже в рязано-окских могильниках, созданных более чем двумя тысячелетиями позднее, костные останки практически не сохранились. Археологи В. П. Челяпов и Д. А. Иванов высказывали предположение, что возможность мирного продвижения фатьяновцев в регионе была затруднена наличием здесь ранее переселившихся сюда скотоводческих племен — носителей примокшанской культуры¹⁹⁰ (и, добавим, шагарской), речь о которых пойдет ниже.

Интересную попытку соотнесения археологических общностей древности с данными топонимики предприняла недавно Ю. Ю. Гордова в ряде статей 2010-х гг. и в обобщающей монографии 2021 г. «Ономастическая реконструкция. Поэтапное воссоздание истории рязанской топонимии и антропонимии». Следует отметить естественные сложности, связанные с подобными соотнесениями, в первую очередь — напластования в одном и том же ареале разных топонимических и археологических слоев. Но работа в данном направлении, по нашему мнению, должна продолжаться и совершенствоваться. Сама Ю. Ю. Гордова склонна привязывать к памятникам шнуровой керамики названия ряда крупнейших рек региона: Ока, Цна, Мокша, Гусь, Вад, Пет. Она, в частности, пишет: «гидроним Ока сближают с лит. Aka ‘источник’ и другими названиями рек: прус. Akicz, лит. Akis, Akys, латыш. Aca, Ace; Вад — с литовскими апеллятивами со значениями ‘луговой ручей’, ‘болото’ и гидронимами Vãdas, Vad`a; Пет — с лит. Pietus ‘южный’. Название р. Гусь возводят к *guž-/guz-, сравнивая с лит. Gùžas ‘аист’, латыш.Guza, Guzas и др.; Мокша — к *mak-/mok-, представленному в литовских апеллятивах maknùs ‘топкий’, ‘жидкий’, makõnė=makõšė ‘грязь’, mõkšė ‘болото’; Цна — к балт. *Tъsna, сравнивая с прус. Tuseine и др.-прус. tusnan — ‘тихий’»¹⁹¹.

Ю. Ю. Гордова отмечает, что памятники фатьяновской культуры густой сеткой покрывают всю территорию Рязанской области. Особое их сгущение наблюдается в бассейнах Прони, Пары и ее притока Пожвы, Цны и ее притоков Выши и Кермиси, в низовьях р. Гусь. Равномерен и плотен ареал в районе правобережных рек Вожи, Трубежа и левобережной Солотчи, а также в Клепиковском Поозерье, у истоков р. Пра. Она считает, что с данным ареалом сопоставим столь же обширный и плотный ареал топонимов с балтийскими основами, а также районы локализации топонимов на -ас/-ус (Улас/Улус), -ва (Пожва, Ранова), -кша (Вокша, Мокша), -ня (Проня), -ос (Лукмос/Лукос), -ра (Пара), -ша (Выша, Лоша, Наша). Многие названия данных типов трактуются как балтийские либо обнаруживают в своем составе балтийские элементы (корень, формант)¹⁹².

С ареалом шагарской культуры совпадает ареал топонимов на -ус, основная часть которого находится в левобережном Поочье¹⁹³.

Несмотря на перспективность работы, открытой статьей Ю. Ю. Гордовой, следует отметить в ней некоторые небесспорные моменты (впрочем, едва ли в принципе полностью устранимые в такого рода исследованиях). Так излишне прямолинейным является соотнесение фатьяновцев с предками балтов, точнее, соотнесение всех фатьяновцев исключительно с предками балтов. Фактически, исследовательница