Понятие права: история и теория

К 300-летию со дня рождения Иммануила Канта

Монография

Ответственный редактор
доктор юридических наук, профессор
Е. А. Фролова

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340.12

ББК 67.0/.1

П56

Рецензенты:

Аубакирова И. У., профессор Высшей школы права Университета КАЗГЮУ имени М. С. Нарикбаева (Республика Казахстан), доктор юридических наук, профессор;

Клименко А. И., начальник кафедры теории государства и права Московского университета МВД России имени В. Я. Кикотя, доктор юридических наук, профессор.

Редакционная коллегия:

Фролова Е. А. (председатель), Жуков В. Н., Козлова Н. В., Корнев В. Н., Кроткова Н. В., Масленников Д. В.

Ответственный редактор заведующий кафедрой теории государства и права и политологии юридического факультета Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова, доктор юридических наук, профессор Е. А. Фролова.

Монография посвящена правопониманию. В историческом и теоретическом контекстах раскрывается философия права основоположника немецкой классической философии Иммануила Канта (1724–1804). Его идея категорического императива нацелена на создание модели правового государства, в которой человек выступает не средством, а целью. Показаны влияние Канта на русскую и европейскую философию права, значение его идей для современности.

Книга адресована юристам, философам, историкам и всем, кто интересуется вопросами соотношения личности, права, государства.

УДК 340.12

ББК 67.0/.1

© Коллектив авторов, 2025

© ООО «Проспект», 2025

ВВЕДЕНИЕ

Философия права Иммануила Канта, актуальная более двух столетий, продолжает оставаться востребованной в наше время, выступая предметом пристального внимания философов, юристов, социологов, историков, политологов, психологов и др. Во многом такой интерес к основоположнику немецкой классической философии объясняется его выдающейся ролью в формировании философии права. Идея категорического императива Канта нацелена на создание модели правового государства, в которой человек выступает не средством, а целью. Кант – один из тех, кто создавал метафизическую философию права – отрасль знания, формирующую смысловые модели в мире политико-правовой реальности.

В европейской правовой науке XX в., ориентированной на кантианскую методологию (Г. Кельзен, Г. Коген, Г. Радбрух, Ц. Торбов и др.), поднимаются проблемы обоснования идеи права. Масштаб теоретических и социальных проблем, заданный этой философией, сложно переоценить и в XXI в. – как продемонстрировали авторы этой монографии, вопросы объективности знания, сознания и бытия, моральности и легальности, сущностных качеств права, прав и свобод человека, правового государства по-прежнему остаются в центре внимания политико-правовой мысли.

И. Кантом и сторонниками его философии было показано, что право – это очень сложный феномен, относящийся к сфере причинной обусловленности явлений и одновременно являющийся продуктом логической и этической деятельности человека. Эта двойственность предполагает объяснение права не только в причинной, но и в телеологической (целевой) зависимости. Согласно этой философии, для целостного познания права как телеологического и эмпирического явления важно определить методы, которыми должна пользоваться наука о праве.

В силу природного дуализма права необходимо разграничить его фундаментально-теоретическое и юридико-догматическое изучение. Разница между общей теорией права и догматической юриспруденцией, по мысли неокантианцев, заключается не в степени и обширности производимых ими обобщений, а в принципиально различных методах, применяемых в этих науках. Задача общей теории права – научно познать реальную сущность права; для решения этой задачи описательных методов юриспруденции недостаточно – здесь необходимы объяснительные методы. Догматическая юриспруденция исследует право как систему правовых норм, правовой порядок конкретного общества. Для изучения этой относительно замкнутой системы права достаточно применять принципы формальной логики, востребованные в описательных науках (обобщение, классификация по группам, видам, родам и др.).

Возможность рецепции идей немецкого мыслителя в настоящее время, как утверждают авторы данной монографии, определяется не только идеологическими запросами общества, но главным образом методологическими и ценностными установками самого исследователя. Для социальных наук, к которым относится юриспруденция, методология кантианской философии представляет особый интерес, поскольку при изучении права – важнейшего социального регулятора – неизбежно встает вопрос о его оценке, а значит, привносится в предмет познания субъективный момент его восприятия. На таком характере исследования наук в наибольшей степени настаивали последователи философии Канта – неокантианцы¹. Согласно их взглядам, социальные науки, оперирующие общими понятиями (в отличие от естественных наук), всегда содержат субъективный компонент. Данный алгоритм взят за основу этого исследования – авторы, интерпретируя понятие и содержание права в исторической ретроспективе и контексте современности, показывают разные возможности кантианской и неокантианской философии права. Надеемся, что такой подход будет благожелательно воспринят читателями и придаст новый импульс широко известному призыву «Назад к Канту!», обогатив его новыми задачами и теоретическими направлениями.

Е. А. Фролова

Юридический позитивизм: пересмотр позиций

Жуков Вячеслав Николаевич

Юридический позитивизм – теория, рассматривающая право как формально-логическую систему норм в отрыве от их содержания. Для юридического позитивизма также характерно: 1) сведение права к позитивному праву (право есть приказ государства, за нарушение которого оно накладывает санкции); 2) отрицание естественного права (оно – метафизическая фикция, не существующая в реальности), отождествление права и закона; 3) отказ от поиска социальной сущности права (природа права – исключительно юридическая, она коренится в его форме, форма и есть сущность права); 4) игнорирование ценностных свойств права, поскольку они не связаны с формальной природой права и их рассмотрение только уводит от истины; 5) истина есть установление непротиворечивости норм как формально-логической конструкции. Основные свойства права юридический позитивизм видит в формализме, принудительности и непротиворечивости норм.

Юридический позитивизм формируется в Западной Европе в эпоху буржуазных революций, когда появляется государство современного типа. Особенность данного государства – теснейшая связь с правом. Усиление связи государства с правом идет по двум линиям. Во-первых, право (особенно в континентальной Европе) становится наиболее эффективным инструментом социального регулирования. В эпоху Средневековья господствовало обычное право – рыхлое аморфное образование, к которому государство имело лишь косвенное отношение. Большинство правовых обычаев возникало помимо государственной власти, она лишь фиксировала факт их появления и, если считала неизбежным и необходимым, поддерживала их своей принудительной силой. Обычное право выражало не столько волю государства, сколько уклад народной жизни. Картина принципиально меняется с появлением буржуазного государства, которое доводит до логического конца идею государственного суверенитета. Под лозунгами свободы и равенства создается государство, стремящееся к тотальному всевластию. Одним из важнейших инструментов качественно нового государственного господства становится законодательство, позволяющее власти максимально точно формулировать свою волю и добиваться ее исполнения. В XIX–XX вв. массив законодательства растет с огромной скоростью, доводя его до высочайшей плотности. В таких условиях у юристов создается впечатление, что государство как бы растворяется в праве, является его модусом, а само право одновременно представляется как одна из граней существования государства. Во-вторых, буржуазное государство, провозгласив идеи прав человека, разделения властей и ограничения власти правом, создает правовое государство, что также могло говорить о доминировании права. Правовое демократическое государство, ставящее своей целью защиту прав человека, демонстрировало единство права и государства, что также рождало мысли об этатизме права. Таким образом, юридический позитивизм формируется в условиях такой правовой культуры, где позитивное право рассматривается как самодовлеющий феномен, хотя и связанный (генетически и функционально) с государством. Юридические позитивисты, беря на вооружение логику догматической юриспруденции, отталкиваясь от нее, рассматривают государство, право, свободу, равенство, справедливость и другие социальные явления догматически, т. е. с преимущественным использованием догматического метода. В этом смысле юридический позитивизм есть теория, обобщающая и выражающая существо догматической юриспруденции.

Тезис о производности права от государства в явственной форме присутствует в сочинениях Т. Гоббса и И. Бентама, никакой развернутой теории при этом не создается. Основателем юридического позитивизма считается Дж. Остин, вводящий термин «философия позитивного права». По-другому его теорию называют аналитической философией, имея в виду предмет и методологию изучения права: предмет юридической науки – позитивное право, метод – формально-логический (аналитический). Право, по Остину, есть приказ суверенной государственной власти. Суверен не связан принятыми законами (в любой момент может их отменить или изменить), в противном случае он не будет сувереном, его власть ограничена лишь Божественными законами и законами морали. Существование отрасли конституционного законодательства отрицается на том основании, что суверен не может издавать законы, которые возлагали бы на него правовые обязанности. Международное право также не является правом и составляет отрасль морали, поскольку в нем нет предписаний, исходящих от суверена. Прецедентное право содержит нормы «косвенного законодательства». Судебные прецеденты, поскольку они приняты с молчаливого согласия суверена и обеспечены его принудительной санкцией, обладают всеми признаками юридических норм. Обычаи, утверждает английский юрист, относятся к нормам морали, но, когда их начинают применять в судебных решениях, обеспеченных государственным принуждением, они становятся правовыми.

Динамичное развитие юридического позитивизма наблюдается в Германии в XIX – начале XX в. (К. Бергер, П. Лабанд, К. Бергбом). Философия права переходит от философов к юристам, естественно-правовая философия и немецкий идеализм сменяются общей теорией права, отвергшей всякую метафизику и взявшей на вооружение догматический метод отраслевой юридической науки. Одно из проявлений такого подхода – введение термина «правовое государство», под которым подразумевалось некое умозрительное государство, встроенное в категории юридической догматики. Отрасли публичного права стали той сферой юридической науки, где раньше всего обкатывались идеи юридического позитивизма. В России юридический позитивизм имел своих сторонников прежде всего в представителях отраслевой юридической науки, что вполне естественно вытекало из их представлений о своей отрасли. Русские юридические позитивисты (М.Н. Капустин, Н.К. Ренненкампф, С.В. Пахман, Г.Ф. Шершеневич, Е.В. Васьковский, Д.Д. Гримм, Н.И. Палиенко) развернутой теории юридического позитивизма не создали. Догматический компонент, представленный в учебниках по энциклопедии права и общей теории права, представлял собой не столько теорию, сколько обобщенный материал из общей части отраслевых наук (формы права, система права, правоотношение, правоприменение).

Подлинный расцвет юридического позитивизма происходит в XX в. и находит свое выражение в работах Г. Кельзена и Г. Харта. В отличие от немецких и русских юристов XIX – начала XX в., развивавших юридический позитивизм, как правило, в рамках отрасли, которой занимались, они создавали свои теории независимо от конкретных отраслей. Их концепции представляют собой модель политико-правовых явлений, созданную на основе догматического метода. Политико-правовая реальность предстает у них как проекция юридико-догматического сознания, социальное бытие, пропущенное сквозь призму юридического формализма, становится формально-логической конструкцией, где главное – не фактические отношения людей, а их формальный, нормативный, юридический срез. Так, для Кельзена государство и право есть элементы единого правопорядка, основанного на некоей юридической фикции (идее должного, «основной норме»). Его не смущает метафизическая природа так понимаемого правопорядка (хотя, казалось бы, как юридический позитивист он должен принимать в качестве единственной реальности исключительно позитивное право, где нет и не может быть никакой мистики), так как главное здесь – дать формально-логическую, непротиворечивую (с точки зрения иерархии норм) картину социального бытия. Метафизическая категория основной нормы, по логике Кельзена, не может помешать смотреть на социальный мир глазами юриста-догматика, поскольку главное для последнего – мир должного, мыслимый в понятиях юридической догматики (субъективное право, юридическая обязанность, юридическая ответственность и т. п.). Кельзен отвергает любые неюридические компоненты для своей теории именно потому, что фактическая природа социальных отношений его не интересует (она выводится за скобки исследования), объект его внимания – формальные связи людей, отраженные в логике позитивного права. Примерно такой же подход, но со своими особенностями, демонстрирует и Харт. Его концепция первичных и вторичных норм есть попытка создать непротиворечивую модель действующего позитивного права. Он также стремится показать механизм функционирования норм права как логически мыслимый, непротиворечивый нормативный порядок. Природа первичных норм излагается весьма туманно, по существу, уходя в метафизику, но это не имеет существенного значения, поскольку не мешает смотреть на социальный мир формально-логически, через призму права.

Главное в юридическом позитивизме – не исходная этатистская посылка (право – приказ власти), а метод исследования. Понимание права как приказа власти универсально, оно есть не только в юридическом позитивизме, но также в марксизме, социологии права, экзистенциализме и, наконец, в массовом, обыденном сознании. Типичный юридический позитивист XIX–XX вв. занимается не обоснованием зависимости права от государства, а догматическим исследованием политико-правовых явлений. Юридико-позитивистская платформа предполагает создание модели общественных отношений на основе применения догматического метода. Цель теоретика-догматика состоит в том, чтобы показать формально-логический срез социальных институтов, ценностей и принципов, входящих в сферу правового регулирования. Поскольку позитивное право – область должного, конечный результат исследования юридического позитивиста – создание умозрительной системы, где мир человеческих отношений представлен в формальном, абстрактном, логически не противоречивом виде. Так, основоположники баденской школы неокантианства (В. Виндельбанд, Г. Риккерт) в основу классификации наук положили именно метод исследования: генерализирующий (поиск законов) для наук о природе и индивидуализирующий (описательный) для наук о культуре. Кельзен в основу классификации наук также кладет используемый метод: каузальный метод лежит в основе естественных наук (изучают мир сущего), нормативный – в основе нормативных (исследуют мир должного).

Генетически юридический позитивизм восходит к отраслевой юридической науке. Юридический позитивизм возникает во второй четверти XIX в. и оформляется в развернутую теорию в последней трети XIX – начале XX в., т. е. в то время, когда отраслевые юридические науки уже окончательно сформировались. В советской и постсоветской общей теории права распространено ложное представление о том, что догматический метод вырабатывается общей теорией права (в форме юридического позитивизма) и привносится затем в отраслевую юридическую науку, что общая теория права (юридический позитивизм) является теоретико-методологической основой для отраслевых юридических наук и юридической науки в целом. На самом деле догматический метод переносится из отраслевой юридической науки в общую теорию права, но никак не наоборот. Отраслевик-догматик, стремящийся, опираясь на материал своей науки, выйти за ее пределы и перейти в сферу общей теории права, начинает применять догматический метод к гораздо более широкому кругу вопросов, чем принято в данной отрасли. Отраслевику-догматику незачем обращаться к общей теории права, если он сосредоточен на своих, специфических для данной отрасли вопросах. Каждая классическая отрасль юридической науки (особенно гражданское право) имеет свой понятийный аппарат, свой методологический инструментарий, свои традиции, свою научную литературу. Отраслевая юридическая наука ничем не обязана ни юридическому позитивизму, ни общей теории права, тогда как обратного утверждения сделать никак нельзя. Теоретико-правовая наука и юридический позитивизм как ее разновидность и составная часть, напротив, опираются на материал отраслевой науки, используют ее понятийный аппарат и разработанный ею догматический метод.

Среди теоретиков права распространена ложная позиция, что в основе догматического метода и юридического позитивизма лежит философия позитивизма (или какая-либо другая философия). В действительности в основе догматического метода нет никакой философии (в том числе позитивистской). Догматический метод рождается практикой, методом проб и ошибок, в его основе всегда лежала не философия, а практическая целесообразность и законы формальной логики. Шесть-семь веков, в течение которых производилась рецепция римского права, были посвящены совершенствованию юридической догматики, которая к XIX в. достигла своих зрелых форм. На протяжении всего этого периода догматический метод представлял собой набор технических средств, необходимых для стыковки юридических норм, принципов и конструкций с практикой. Догматический метод совершенствовался, но подводить под него философскую базу никто не торопился. В общем было понятно, что догматический метод необходим, его надо и дальше разрабатывать, но серьезной теории из этого факта никто не делал, юристы-отраслевики в основном занимались тем, что применяли догматический метод. Только Р. Иеринг во второй половине XIX в. попытался объяснить содержание догматического метода и системно его изложить.

С юридическим позитивизмом ситуация примерно такая же, как с догматическим методом. Классический юридический позитивизм (Дж. Остин, К. Бергбом, П. Лабанд, Г.Ф. Шершеневич, Г. Кельзен, Г.Л.А. Харт) использует, конечно, какие-то философские идеи, но его существо определяется не ими, а догматическим методом. Так, Г.Ф. Шершеневич по своим философским взглядам был позитивистом в духе О. Конта, Дж. Ст. Милля и Г. Спенсера, но это никак не было связано с обоснованием им юридической догмы. Его «Общая теория права» демонстрирует классический набор методов (исторический, социологический, философский, догматический), которые впоследствии будут взяты на вооружение теоретико-правовой наукой. Происхождение, социальная природа, назначение государства и права даны с позиций социологии, тогда как темы формы и системы права, правоотношения, юридической ответственности изложены в догматическом плане. Шершеневич, написавший работу по социологии и высоко ценивший философию позитивизма и социологию, был категорически против того, чтобы социология и позитивистская философия проникали в ткань юридической догматики, в частности в науку гражданского права. Ему было понятно, что позитивистскую социологию и догматику смешивать нельзя, это могло привести к разрушению последней. «Чистое» учение о праве Г. Кельзена еще более показательно. В своем фундаменте оно вроде бы построено на неокантианстве баденской школы (деление наук на нормативные и каузальные), но основное содержание создается не благодаря неокантианству. Главный метод, который использует Кельзен, – догматический, его труд – образцовый пример догматического изучения политико-правовых явлений. Философия неокантианства здесь не играет решающей роли, юрист использует ее в роли некоей фикции (мир должного, основная норма), дающей возможность далее проводить исследования в юридико-догматическом духе. Та же картина с Хартом: аналитическая (лингвистическая) философия (Дж. Э. Мур, Л. Витгенштейн и др.) есть только респектабельный фон, высказанные, а точнее, повторенные наспех идеи выдающихся философов, основное же содержание, например, «Понятия права» – догматические исследования политико-правовой реальности. Таким образом, теория (философия) юридического позитивизма – это прежде всего и в основном итог применения догматического метода, отдельные философские добавки (в виде позитивизма, неопозитивизма, неокантианства, феноменологии, аналитической философии), как правило, случайны и не меняют природу данной теории.

Юридическому позитивизму часто ставят в вину, что он гипертрофировал догматический метод, блокировал изучение социальной и ценностной природы права, чем серьезно ограничил горизонт научных исследований, что юридический позитивизм – описательная наука, дисциплина низшего теоретического уровня, вступившая в полосу устойчивого кризиса. Критика юридико-догматического подхода в изучении права имеет в России давнюю историю. Она началась с конца XIX в. и велась тремя основными силами: юристами-социологами, юристами-философами, юристами-марксистами. Все они в той или иной мере признавали ценность догматического метода, но считали необходимым подчеркнуть его ограниченность. Юристы-социологи (С.А. Муромцев, Ю.С. Гамбаров, Л.И. Петражицкий) осуществляли критику с общенаучных позиций, полагая, что подлинная наука начинается там, где государство и право изучаются как социальные явления. Догматический анализ права, настаивали они, есть искусство, а не наука. Юристы-философы (П.И. Новгородцев, И.А. Ильин) усматривали существенный изъян догматического подхода в его игнорировании смысловых и ценностных аспектов права. Наиболее последовательной в этом отношении была школа возрожденного естественного права, провозгласившая необходимость возврата к идеализму и религии. Догматическое понимание права, с точки зрения представителей этой школы, мешало воспринимать право как нравственную и религиозную ценность, способную привести к духовному преобразованию России (после длительного господства позитивизма и марксизма). Марксистская критика (она берет начало главным образом после прихода к власти большевиков) в основном сводилась к тому, что догматический метод маскирует классовую природу государства и права, консервирует сложившиеся институты власти и действующий правопорядок, а значит, способствует укреплению системы эксплуатации. Так, теория государственного суверенитета, целиком построенная на догматическом методе, объявлялась ранними советскими юристами проводником буржуазной идеологии, поскольку камуфлировала классовую природу государства.

В советский период сложилась парадоксальная ситуация: с одной стороны, новая власть, нуждаясь в эффективных средствах правового регулирования, активно занималась кодификацией, требовавшей применения догматического метода, с другой – критиковала последний за устремленность к деидеологизации юридической науки. Данный абсурдный параллелизм воспринимался большинством научного сообщества юристов как нечто самой собой разумеющееся: догматический метод продолжал оставаться главным в отраслевой юридической науке, большинство исследований по общей теории права и государства имели догматический характер (поскольку они были политически нейтральны, заниматься ими было безопасно), а сам метод критиковался за ограниченность, однобокость, неспособность дать анализ политико-правовых явлений с партийных позиций. В постсоветский период ситуация вроде бы меняется, но абсурда меньше не становится. Догматический анализ государства и права критикуется социологами права и философами права, они требуют выйти за рамки догмы, чтобы, как считают первые, приступить к исследованию социальной природы права или с целью, как полагают вторые, выявить метафизические основания политико-правовой действительности.

И в советское время, и сейчас к догматическому методу предъявляются претензии, которые к нему предъявлены быть не могут. Задача теоретика-догматика состоит в том, чтобы, выявив логику позитивного права, создать на ее основе модель государства и права как единой непротиворечивой нормативной системы. Юридический позитивист стремится понять и выстроить логику государства и права исходя из нормативной природы права. Исследования в области философии права, социологии права и догмы права абсолютно равноценны, каждое из направлений имеет свои специфические задачи, собственную методологию исследований, свои познавательные рамки. Критика юридического позитивизма с позиций социологии или философии права есть проявление методологической некорректности, нельзя брать критерии научности из одной отрасли знания и механически переносить их в другую.

В постсоветской теории права распространена позиция, согласно которой юридический позитивизм несет ответственность за апологию власти, за апологию авторитарных и тоталитарных режимов XX столетия. Обычно сторонники данной позиции приводят в пример гитлеровскую Германию и СССР. Так, известный юрист К. Шмитт дал догматическую трактовку политической системы Третьего рейха, а советские юристы (прежде всего представители теоретико-правовой науки и конституционного права) догматически обосновывали коммунистическую диктатуру в форме советской власти. Все это действительно имело место, но претензии тем не менее высказаны не по адресу. Если и предъявлять обвинения в теоретическом обосновании советского тоталитаризма, то это следовало бы делать в отношении социологов и философов права. Типичный советский социолог права всегда доказывал классовую природу государства и права, их связь с экономикой и политикой. Советская социология права сначала доказывала необходимость пролетарской диктатуры, затем – общенародный характер советского государства и социалистическую природу советского права. Марксистская социология права возвела партийность в ранг научного принципа, т. е. такой методологической установки, согласно которой научными являются все те положения, которые соответствуют интересам рабочего класса. Примерно то же следует сказать и о советском варианте философии марксизма, который встроил теорию государства и права в диалектический и исторический материализм. Так, проблему политического отчуждения предлагалось решать, идя по пути коммунистического строительства, создавая институты самоуправления и передавая им властные полномочия. Именно эта политико-юридическая демагогия и прикрывала всевластие партийного и советского аппарата и его руководителей. Вместо расширения демократии и приближения власти к народу страна все сильнее ощущала пропасть, отделяющую народ от партийной бюрократии.

Ничего подобного не было в юридико-догматических исследованиях советских юристов, особенно отраслевиков. Да, всегда делались необходимые ссылки на классиков марксизма-ленинизма, на решения партийных органов и выступления партийных вождей, но к существу рассматриваемых проблем все это имело мало отношения. Догматический анализ советского государства и советского законодательства по большей части находился вне политики, что и обусловило, кстати, такое обилие работ в области общей теории государства и права догматического характера. Наученные горьким опытом, советские юристы предпочитали не лезть в вопросы теории социалистического и коммунистического строительства, чтобы не оказаться «левым» или «правым» «уклонистом». Область догматики – сфера в политическом отношении нейтральная. Советские юристы рассуждали примерно так: к власти пришли большевики, за ними стоит сила государственного принуждения, в стране господствует идеология большевизма, всякое инакомыслие могли расценить как проявление вражды к советской власти, поэтому лучше всего не лезть в политику, а заниматься своим прямым делом – создавать модель существующих социальных отношений в форме юридико-догматических конструкций. Здесь для советского юриста не было какого-то насилия над самим собой и своими принципами. Да, ему мог не нравиться советский тоталитаризм, но он делал лишь то, что требовала от него его профессия. До революции юрист создавал догму, отражавшую позитивное право Российской империи, после революции работал над догмой, выражавшей принципы советского права и государства. Обвинять юриста-догматика в том, что он зарабатывал на жизнь своей профессией и при этом не стремился быть борцом с режимом, нелепо. Современные отечественные критики юридического позитивизма, по сути, стоят на позициях советской науки. Советские юристы обвиняли юридико-догматический подход в вуалировании классовой природы государства и права, современные его критики делают то же самое. Скрытая логика их рассуждений (явно об этом не говорится) сводится примерно к следующему: юрист-догматик вместо того, чтобы оформлять советскую действительность в юридическую догму и тем самым ее как бы оправдывать и легализовывать, должен был бы вскрыть фактическую природу советского режима, показав его тоталитарный характер. Иными словами, юрист-догматик обвиняется в том, что он не социолог и не философ права, что он при помощи юридико-догматических конструкций замазывает социальные и ценностные аспекты советской политико-правовой действительности. На самом деле юрист-догматик только выполнял свою работу, соответствующую его специальности.

ИММАНУИЛ КАНТ И ИДЕЯ ПРАВОВОГО ГОСУДАРСТВА В РОССИЙСКОЙ ЮРИСПРУДЕНЦИИ (ВТОРАЯ ПОЛОВИНА XX – НАЧАЛО XXI В.)

Кодан Сергей Владимирович

22 апреля 2024 г. исполнилось 300 лет со дня рождения Иммануила Канта, политико-правовые идеи которого определили общую постановку идеи правового государства и дальнейшее движение политико-правовой мысли к ее обоснованию и воплощению в конституционном строительстве. В рамках данной статьи обозначу лишь одну проблему – движение к проблематике правового государства и ее значение для современности. В основу статьи положены некоторые положения тезисов выступления на Международном Кантовском конгрессе «Мировое понятие философии» (г. Калининград, 22–25 апреля 2024 г.)².

* * *

Хотя, как известно, «рукописи не горят», но великие идеи под влиянием различных обстоятельств идеологического и политического характера могут уходить на второй план, долгое время оставаться невостребованными и даже стать идеологически вредными, запретными – и тогда уже книги изымаются из библиотек и переходят в них на «специальное хранение». Во многом такова была и судьба идей о правовом государстве, правовых законах и правах человека в России, которые стали одной из основ концептуальных подходов к осмыслению этих явлений в европейской и отечественной государственно-правовой мысли в конце XIX – начале XX в., но были востребованы лишь в середине 1980-х гг. в «перестроечное время» – в постсоветской философии права и теоретической юриспруденции, а также оказали определенное влияние на реформирование юридической политики, российской государственности и конституционализма и в конечном итоге отразились в развитии государства и права в России на новом этапе развития страны в 1990-х – начале 2000-х гг.

В этих процессах особое значение имеют труды российских юристов «перестроечного периода» середины 1980-х и начала 1990-х гг. и времени формирования новой российской государственности, конституционализма и права с ориентацией именно на правовое государство в постсоветский период. Это поколение советских правоведов сформировалось в послевоенное время и во многом под влиянием идеологической оттепели 1960-х гг. Оно прекрасно осознавало необходимость вначале корректив, а затем и коренного пересмотра основных постулатов «единственно верной» марксистско-ленинской (а до второй половины 1950-х гг. преимущественно сталинской) теории государства и права с ее формационным подходом и безусловной классовой направленностью.

Идеи формирования правового государства в «перестроечное время» не сформировались на пустом месте – для этого была в наличии достаточно основательная проработка этой проблематики в отечественной юриспруденции во второй половине XIX – начале XX в. Творческое наследие Иммануила Канта, как и других философов и правоведов прошлых эпох, активно изучалось в рамках энциклопедии права и философии права, анализировалось в истории политических учений и нашло преломление в теоретических построениях относительно понимания политики, государства и права как общественных и юридических явлений. Кантовская сентенция – «Государство – это объединение множества людей, подчиненных правовым законам» – прочно вошла в осмысление действительности и поиски способов перестройки российской самодержавной и имперской государственности на принципах построения конституционного, основанного на праве государства.

Труды отечественных правоведов показывают широту рассмотренных проблем правового государства, правового закона, конституционализма и конституции, представительного правления и др. Их проанализировали в исследованиях В. М. Гессен – «О правовом государстве» (1906), «Теория правового государства» (1913); Б. А. Кистяковский – «Власть и право. Проблема правового государства» (1901); П. И. Новгородцев – «И. Кант и Гегель в их учениях о праве и государстве» (1901), «Кризис современного правосознания» (1909), «Об общественном идеале» (1919); Н. И. Палиенко – «Правовое государство и конституционализм» (1906); И. А. Покровский – «Государство и человечество» (1919); Б. И. Чичерин – «Конституционный вопрос в России» (1906) и др. Такое «взрывное» внимание к указанной проблематике было вызвано необходимостью осмысления путей развития Российского государства и его правовой системы в контексте происходивших политических процессов перехода от абсолютной монархии к ее конституционному варианту и формированию парламентаризма.

В итоге к 1917 г. в России в философии права, теории права и государственном праве в целом сложились концептуальные подходы к пониманию правового государства и осознание того, что для этого необходимы основанная на праве и правовых конституционных законах организация государственной власти и государственного управления, демократические институты принятия законов, механизмы обеспечения верховенства права. В юриспруденции сложились предпосылки для перевода философских и теоретических наработок в практическое русло – перехода к форме правления в виде конституционной монархии или демократической республики с опорой на правовой закон.

Тем не менее история распорядилась иначе – февральские и особенно октябрьские события 1917 г. повлекли слом государственно-правовой системы Российской империи с установлением советской власти с диктатурой пролетариата, что кардинально изменило вектор направленности развития российской государственности и права. В 1919 г. в статье «Пролетарское право» Д. И. Курский подчеркивает, что «на месте сметенного в мусорную корзину истории буржуазного права пролетариат стал строить новое здание революционного права и в первые же дни советской власти заложил прочные и незыблемые основы, крепкий железобетонный фундамент для новой юридической надстройки»³.

Одновременно начался и слом «буржуазной» юридической науки и образования, что отбросило сложившиеся в дореволюционной юриспруденции идеи правового государства и правового закона на периферию юриспруденции, а затем и повлекло их полное отрицание. Как указывает Н. В. Крыленко, «первый предрассудок, с которым пришлось бороться Ленину при проведении и обосновании революционного права и закона, был предрассудок о „правовом“ и „неправовом“ характере революционного правотворчества, происхождении революционной власти и революционного права или о праве революционного права именоваться „правом“… <…> Революционная законность, учил Ленин, есть законность революции. Она теснейшим образом связана с революцией, порождается революцией и в то же время выражает революцию, оформляет общественные отношения, создаваемые революцией. Источником революционной законности является поэтому только революция, никаких других источников революционного права быть не может. Вот почему в момент своего возникновения никакими формальными признаками революционное правотворчество связано быть не может, и ни в каких внешних санкциях оно поэтому не нуждается»⁴. В. П. Антонов-Саратовский с пафосом подчеркивает: «Высший закон революции формулировался так: все, что полезно революции, все, что полезно пролетарской диктатуре, – законно; все, что им вредно, – незаконно»⁵.

Пролетарское право строилось на идеологии большевизма и носило политико-инструментальный характер, что нашло отражение в политическом предназначении законодательства, которое В. И. Ленин выразил в известном формуле, выражающей доминирование политики над правом и законодательством, – «Закон есть мера политическая, есть политика»⁶. При этом право выполняло и идеологическую функцию – стало одним из главных средств трансляции партийно-мировоззренческих установок и политических ориентиров в обществе и являлось орудием установления и осуществления диктатуры пролетариата, обеспечивало классово-пролетарскую законность и соответствующий ей правопорядок.

Законодательство с первых дней существования советской власти опиралось на классовый подход в понимании права. Изданный 22 ноября (5 декабря) 1917 г. первый Декрет о суде определял: «Местные суды решают дела именем Российской Республики и руководствуются в своих решениях и приговорах законами свергнутых правительств лишь постольку, поскольку таковые не отменены революцией и не противоречат революционной совести и революционному правосознанию»⁷. Руководящие начала по уголовному праву РСФСР от 12 декабря 1919 г. подчеркивали, что «советское уголовное право имеет задачей посредством репрессии охранять систему общественных отношений, соответствующую интересам трудящихся масс, организовавшихся в господствующий класс в переходный от капитализма к коммунизму период диктатуры пролетариата»⁸. В этих документах обозначена ярко выраженная тенденция формирования и развития советского правопорядка через отрицание и слом предшествующего права с опорой, как подчеркивает В. С. Нерсесянц, на «классовое насилие, пропущенное через фильтр „революционной совести и революционного правосознания“, которое выступает непосредственно как классовое, революционное правотворчество»⁹. Он также указывает и на то, что закрепляется «революционная репрессия как орудие перехода к новому строю, использование которой расширилось в первые годы функционирования советского государства и которая становится сущностной чертой советского права и именно классовое „правопонимание“ идеологически и теоретически обосновывает правомерность не только всех прежних репрессий (от революции до „военного коммунизма“), но по существу – и всех возможных будущих репрессий, лишь бы они носили классовый характер»¹⁰.

В советской юридической науке общетеоретическое классовое понимание права сформулировал А. Я. Вышинский, и оно было поддержано первым совещанием по вопросам науки советского государства и права (16–19 июля 1938 г.). «Право – совокупность правил поведения, установленных государственной властью, как властью господствующего в обществе класса, а также санкционированных государственной властью обычаев и правил общежития, осуществляемых в принудительном порядке при помощи государственного аппарата в целях охраны, закрепления и развития общественных отношений и порядков, выгодных и угодных господствующему классу»¹¹. Это определение права оставалось практически неизменным до начала 1960-х гг. и явилось базой для появления феномена советского легизма, который как тип правопонимания «отождествляет право и закон (позитивное право), сводит право к закону, отрывает закон как правовое явление от его правовой сущности, отрицает объективные правовые свойства, качества, характеристики закона, трактует его как продукт воли (и произвола) законоустанавливающей власти. Поэтому специфика права, под которым позитивисты имеют в виду закон (позитивное право), неизбежно сводится при таком правопонимании к принудительному характеру права. Причем эта принудительность трактуется не как следствие каких-либо объективных свойств и требований права, а как исходный правообразующий и правоопределяющий фактор, как силовой (и насильственный) первоисточник права. Сила власти здесь рождает насильственное, приказное право», – отмечает В.С. Нерсесянц¹². В этих условиях вопрос о правовом характере государства и законодательства не ставился, да и не мог быть поставлен на уровне официальной юридической науки (в сталинский период он был чреват репрессиями для ученых, его обозначивших), а сама концепция правового государства подвергалась резкой критике и рассматривалась в качестве сугубо буржуазной и антисоциалистической.

В 1960-е – начале 1970-х гг. в условиях политической и идеологической «оттепели» и отхода от сталинских постулатов восприятия государства и права вопросы их понимания и соотношения, их социальных и регулятивных функций постепенно входят исследовательское пространство юриспруденции и в тех или иных теоретических проекциях начинают осуждаться. Но и в этих обстоятельствах идеологический диктат и требования безусловной опоры на марксистко-ленинское понимание государства и права с жесткой цензурой всех издающихся научных произведений продолжали оставаться и подкреплялись партийным и цензурным контролем за содержанием научных произведений. При этом проблематика правового государства по-прежнему оставалась в зоне лишь критического анализа буржуазных теорий государства и права, хотя появление научных работ такой направленности с обильным цитированием произведений западных исследователей политико-правовых явлений и институтов позволяло получать некоторую информацию о развитии зарубежной науки вне «спецхрана» центральных библиотек.

В этот период активно формируются подходы к характеристикам государства и законодательства именно как правовых явлений. И в этом отношении значительную роль начинает играть история политических учений как наука, через призму которой в историко-теоретическом ключе общие идеи относительно правового государства (пока без упоминания такового) начинают изучаться в рамках исследования научного наследия отдельных мыслителей с выходом на общие характеристик развития политико-правовой мысли и ее значения для современности. И особое место в происходящем начинает играть сектор истории политических учений Института государства и права АН СССР.

В программной статье заведующего сектором истории политических учений Института государства и права АН СССР В. Е. Гулиева в 1976 г. были определены задачи перевода истории политических и правовых учений из области учебных дисциплин идеологического характера в полноценную юридическую науку с выходом на проработку ее основополагающих проблем – предметной направленности, функциях, методологии и др.¹³ В том же году увидела свет и монография «Политические учения: история и современность. Домарксистская политическая мысль»¹⁴. В этой работе впервые были представлены теоретико-методологические вопросы изучения политико-правовой мысли и очерки об отдельных и наиболее выдающихся мыслителях прошлого, произведения которых в силу поднятых проблем оставались актуальными и в контексте современного развития государства и права. Юридической научной общественностью монография была оценена как «заметное явление в советской науке» и «начало нового этапа в исследовании политической мысли прошлого и настоящего»¹⁵.

В Институте государства и права во второй половине 1970-х – начале 1980-х гг. сформировалась научная школа изучения развития политико-правовой мысли, в составе которой вошли В. Е. Гулиев, В. С. Нерсесянц, Л. С. Мамут, В. Г. Графский, Е. А. Скрипилев, П. С. Грацианский и др. В ее рамках активно обсуждались проблемы доктринального понимания государства и права в проекции различных подходов в произведениях мыслителей прошлых эпох и современных процессов государственно-правового развития. Соответственно, в этих дискуссиях так или иначе обозначается и проблематика, связанная с правовым государством.

Особый вклад в изучение правопонимания, включая и кантовские ориентиры на правовые основы государственности и законодательства, внес в философию и теорию права В. С. Нерсесянц. В данном плане выделим концепцию различения права и закона. Еще в 1976 г. ученый определяет общий подход к этой проблеме и указывает: «В качестве общего принципа, присущего различным представлениям и доктринам естественно-правового характера, можно, на наш взгляд, выделить принцип различения права и закона и первичности права по отношению к закону в рамках этого различения. При всем своеобразии различных вариантов естественно-правовых доктрин право в них трактуется как нечто естественное (как безусловная природа вещей и отношений, их разум и т. п.), а закон – как нечто искусственное (условный̆ продукт человеческого творчества, произвола или усмотрения). Надлежащее, безусловное основание закона и есть естественное право – право в его отличии от закона. Понятно, что под правом в этих доктринах имеется в виду не юридическое право (совокупность законов), а тот неюридический (точнее, метаюридический, неюридический и доюридический) комплекс идей, отношений и явлений, которые в силу своей безусловности должны определять государственно-политические и юридические феномены вообще и закон (и законодательство) в особенности»¹⁶. Сама постановка указанной проблематики уже была значительным шагом к постижению одного из главных аспектов понимания права.

В начале 1977 г. В. С. Нерсесянц свое теоретическое видение указанной проблемы представил в статье «Право и закон: их различение и соотношение», которая была направлена в редакцию журнала «Советское государство и право» и получила отрицательные отзывы рецензентов. В начале 1979 г. ученый представил основные положения указанной статьи на круглом столе «О понимании советского права», который был проведен журналом «Советское государство и право» и в котором приняли участие ведущие теоретики советского права – М. И. Пискотин, С. Н. Братусь, И.Е. Фарбер, В.А. Туманов, И.С. Самощенко, В.П. Казимирчук, Л.С. Явич, Н.С. Малеин, А.В. Мицкевич, Ю.А. Тихомиров, В.Д. Зорькин, В.К. Бабаев, Л. С. Мамут, В.Г. Графский, В. М. Сырых и др.

В докладе на указанном круглом столе В. С. Нерсесянц подчеркнул: «Для дальнейшего совершенствования как общего определения права, так и понимания советского права важное значение имеют различение и соотношение права и закона, учет диалектических взаимосвязей свободы, права и закона (законодательства). Понятие „свобода“ диаметрально противоположно понятиям „произвол“, „своеволие“, „насилие“ и тесно связано с понятиями „право“, „правопорядок“, „законность“ и т. д.» Положения доклада завершались «крамольным» заявлением ученого о том, что «более полный учет взаимосвязей свободы, права и закона будет содействовать преодолению волюнтаристских представлений о праве, обогащению трактовки права как социальной ценности и дальнейшему углублению понимания права как системы норм (мер) свободы, которые объективно обусловлены соответствующим способом производства и приобретают законную силу посредством их официального признания»¹⁷.

Концепция различения права и закона В. С. Нерсесянца подверглась массированной и жесткой критике, звучали даже абсурдные обвинения в том, что ученый «призывает граждан не исполнять неправовые законы, подрывая таким образом социалистическую законность, уважение граждан к закону и т. п.» И лишь после выхода в 1983 г. в издательстве «Наука» монографии В.С. Нерсесянца «Право и закон», в которой соотношение права и закона прослеживается на основе проработки политико-правовой мысли прошлого, данная проблема вышла на уровень обсуждения. В конце 1983 г. В.С. Нерсесянц получил возможность опубликовать в журнале «Советское государство и право» (№ 10) статью «Право: многообразие определений и единство понятия»¹⁸.

В условиях изменения политического курса в СССР в середине 1980-х гг. и последующих попыток «реанимации» советской политико-правовой системы проявился явный дисбаланс между сложившимся официальным пониманием «социалистического государства и права» и накопившимся в юридической науке потенциалом постижения исторического опыта концептуального осмысления правового государства и закона в истории политико-правовой мысли и зарубежных практиках. XIX Всесоюзная партийная конференция (1988 г.) довольно осторожно обозначила проблему трансформации советского общенародного государства в правовое, а КПСС выдвинула программу очередной правовой реформы. Это вызвало дискуссии по вопросам формирования «социалистического правового государства».

Особый интерес представляют материалы проведенного в 1989 г. издательством «Юридическая литература» круглого стола «Социалистическое правовое государство: концепция и пути реализации», в котором приняли участие ведущие советские правоведы – В.С. Нерсесянц, В.Д. Зорькин, Г.В. Мальцев. В. М. Савицкий, Л. С. Мамут, В. Г. Графский, В. А. Власихин и др. И именно здесь оказались востребованными идеи И. Канта. По результатам проведенной дискуссии был издан сборник докладов – яркий пример и показатель реакции и включенности правоведов в перестроечные процессы в юридической сфере жизнедеятельности советского общества¹⁹. При этом заметим, что материалы круглого стола представляют значительный интерес с точки зрения понимания концептуальных основ формирования правового государства, и они ждут своего обстоятельного анализа. Выделю лишь три доклада из всего спектра блестящих по форме и сути выступлений.

В. С. Нерсесянц, выступая на круглом столе, анализирует формирование идеи правового государства в истории политико-правовой мысли, детально представляет кантовское видение проблемы – и подчеркивает: «С философским обоснованием теории правового государства выступил И. Кант. Благо государства, по Канту, состоит в высшей степени согласованности государственного устройства с правовыми принципами, и стремиться к такой согласованности нас обязывает разум через категорический императив. Этот категорический императив разума в сфере права выступает в виде требования всеобщего правового закона, гласящего: „Поступай внешне так, чтобы свободное проявление твоего произвола было совместимо со свободой каждого, сообразной со всеобщим законом“. Реализация требований категорического императива в сфере государственности предстает у Канта как правовая организация государства с разделением властей (законодательной, исполнительной и судебной). В соответствии с наличием или отсутствием принципа разделения властей он различает и противопоставляет две формы правления: республику (это и есть по существу правовое государство) и деспотию. <…> Правовое государство (республика) выступает в трактовке Канта не как эмпирическая реальность, а как та идеально-теоретическая конструкция (модель), которой следует руководствоваться как требованием разума и целью наших усилий в практической организации государственно-правовой жизни». В докладе также был представлен обстоятельный экскурс в формирование идеи правового государства в мировой зарубежной и отечественной политико-правовой мысли и основные его характеристики, показаны и раскрыты предпосылки формирования конструкции организации государственной власти в СССР на основе анализа основных тенденций ее формирования в советский период развития государства и права и др.²⁰

В. С. Нерсесянц предложил четко выраженную философско-правовую и теоретико-правовую концепцию создания социалистического правового государства на основе народного суверенитета, верховенства правовых законов и правовой законности, правовой обоснованности и очерченных полномочий государства, его органов и должностных лиц, развитости права и государственности, определения правового характера взаимоотношений личности и государства, верховенства представительных органов, установления конституционно-правового контроля, независимости суда и др. Особенно ярко прозвучало указание на то, что «требования господства законов и законности, при всей их важности, все же недостаточны для концепции правового государства, для которой необходимо господство именно правовых законов и правовой законности. Надо, чтобы не только по названию, но и по своему содержанию законы и соответствующая законность выражали идеи господства права, не нарушали правовые начала и требования. Иначе закон и законность могут выродиться во вспомогательные средства организации, поддержания и оправдания антиправовых порядков»²¹.

В выступлении В. Д. Зорькин отметил, что «к теории и практике правового государства человечество пришло постепенно в борьбе за свободу. Концепции правового государства Канта и других прогрессивных мыслителей XVIII–XIX вв. были направлены против абсолютистского, полицейского государства, тирании, автократии и произвола и находились в общем русле освободительной идеологии», и подчеркивает: «Формирование правового государства предполагало замену авторитарной, «закрытой» политической системы, основанной на патернализме и личном усмотрении, системой демократической, «открытой», покоящейся на принципах господства права и законности. Правовое государство как рациональная политико-юридическая форма социальной жизни принадлежит, таким образом, к фундаментальным общечеловеческим ценностям, таким, как права человека, конституционализм, демократия». В докладе на основе экскурса и оценки предшествующих периодов развития советского социалистического государства и права был обозначен и обстоятельно рассмотрен широкий круг проблем формирования правового государства с выходом на их практическое решение – господство права и верховенство закона, освобождение закона от ограничений подзаконными актами, роль конституционализма и конституции, необходимость обеспечения господства права в правотворчестве и правореализации, законодательное закрепление и реальное обеспечение прав человека, восстановление правовых принципов экономики, развитие гражданского общества, разграничение партийных и государственных функций с безусловной суверенностью государственной власти, разделение властей, подчеркнута роль правовой культуры и правового сознания общества, обозначено место и роли юридической науки в политико-правовых процессах и др.²²

На круглом столе была поднята еще одна злободневная проблема, которую достаточно четко обозначил Л. С. Мамут. Это был вопрос о разграничении деятельности и полномочий КПСС и Советского государства. Он подчеркнул, что «правовым может стать только суверенное государство. Но наше государство покуда во внутриполитическом плане вполне суверенным не является. Это трагедия нашего историко-политического развития, но это факт. Высшей властью у нас на протяжении семи десятилетий обладает вовсе не государство, а внегосударственная структура – партия. И это общеизвестно, общепризнанно… Пока подмена представительных, исполнительно-распорядительных и иных органов Советского государства аппаратом правящей у нас в стране партии будет сохраняться, пока будет оставаться ущемленным верховенство его власти, оно не начнет эволюционировать в сторону социалистического правового государства»²³.

Материалы дискуссии показательны попыткой соединить «трудно соединимое» – сделать социализм с «человеческим лицом» в совокупности правовым государством и правовым законом, но и это бы значительным шагом вперед в условиях сохранявшегося идеологического и партийного диктата. Проблематика правового государства и правового закона в исходных ее положениях, во многом связанная с учением И. Канта, становится основанием поиска путей создания социалистического правового государства.

Мощный пласт проблем относительно строительства социалистического правового государства обозначил советский теоретик права С. С. Алексеев и своих работах «Право и перестройка: вопросы, раздумья, прогнозы» (1987) и «Правовое государство – судьба социализма. Научно-публицистический очерк» (1988) обращается к вопросам реформирования советского государства и права, их месту в «перестройке» советского общества и переходе к социалистическому правовому государству, определяет теоретические основания места и роли последнего в судьбе социализма. В 1989 г. С. С. Алексеев становится депутатом вновь сформированного высшего органа государственной власти – Съезда народных депутатов СССР и председателем комитета по вопросам законодательства, законности и правопорядка Верховного Совета СССР, а также и возглавлял в 1989–1991 гг. Комитет конституционного надзора. Его идеи относительно реформы государственно-правовой системы СССР получили политическое и законодательное пространство для обсуждения и реализации.

Коренные изменения в советской политической системе в начале 1990-х гг. в связи с уходом с политической арены КПСС как партии-государства и появлением возможности свободного обсуждения проблем государственно-правового развития России выдвинули на первый план вопросы философского и теоретического обоснования построения правового государства. И именно в этот период идеи Канта получили не только «второе дыхание», но и стали предметом серьезного анализа его подходов в философии и теории права с выходом на реальное конституционное строительство. После ликвидации монополии на власть КПСС и распада СССР в начале 1990-х гг. проблемы понимания и выстраивания механизмов правового государства в России выдвигаются в число приоритетных и находят свое обсуждение в деятельности Конституционного совещания в период с 29 апреля по 10 ноября 1993 г. Материалы совещания дают интересный материал для изучения доктринальных оснований конституционного строительства и оформления идеи и механизмов обеспечения деятельности правового государства и издания правовых законов в постсоветской России.

Заметим, что внимание к наследию И. Канта не ослабевало и постсоветский период и было реализовано в исследованиях в различных контекстах понимания государства и права. Кантовские подходы к анализу указанных явлений, например, представлены в работах В.С. Нерсесянца – «Наш путь к праву. От социализма к цивилизму» (1992): «Право – математика свободы» (1996), «Философия права» (1997), «Юриспруденция» (1998), «Общая теория права и государства» (1999), «Национальная идея России во всемирно-историческом прогрессе равенства, свободы и справедливости. Манифест о цивилизме» (2000) и др.

К вопросам кантовского наследия в контексте развития постсоветского государства и права обращается и один из создателей Конституции Российской Федерации 1993 г. С. С. Алексеев, который в монографии «Самое святое, что есть у Бога на земле. Иммануил Кант и проблемы права в современную эпоху» (1998) осмыслил место и роль идей мыслителя прошлого в поисках философской и теоретической конструкции нового российского конституционализма. Этот, пожалуй, наиболее полный и обстоятельный разбор идей Канта с позиций теоретика права в контексте современного периоду написания работы философско-теоретических представлений о государстве и праве с экскурсами в историю дореволюционной и особенно советской юриспруденции требует специального анализа и показателей с точки зрения современного звучания кантовского наследия уникален и требует специального изучения и осмысления.

Проведенный С. С. Алексеевым в качестве своеобразного диалога двух мыслителей анализ кантовского наследия через призму его значения для российского постсоветского государственно-правового развития прямо или косвенно присутствует и в других его работах – «Философия права: история и современность. Проблемы. Тенденции. Перспективы» (1999), «Право: азбука – теория – философия. Опыт комплексного исследования» (1999), «Право на пороге нового тысячелетия: Некоторые тенденции мирового правового развития – надежда и драма современной эпохи» (2000), «Восхождение к праву. Поиски и решения» (2001), «Тайна права. Его понимание, назначение, социальная ценность: Резюме с претензией» (2001), «Таина и сила права. Наука права: новые подходы и идеи. Право в жизни и судьбе людей» (2009) и др. Именно сочетание и связь философско-правовых и теоретико-правовых концептов в научном творчестве С. С. Алексеева прослеживает те ценностные основания права, которые были представлены в работах Канта и которые особенно значимы для понимания сущностных характеристик правового государства и правового закона в современной России. Заметим, что и само творческое наследие С.С. Алексеева (в этом году 100-летие со дня его рождения) в указанной «кантовской проекции» требует изучения.

Идеи перехода от социалистического государства и права к государству и праву социальной и правовой направленности, к основанному и действующему на основе права государству была закреплены в ст. 1 Конституции Российской Федерации 1993 г. и содержащимся в ней конституционном положении – «Российская Федерация – Россия есть демократическое федеративное правовое государство с республиканской формой правления». Здесь указание на правовое государство несет в себе глубокий историко-теоретический смысл, прошедший от И. Канта через историю мировой и российской юриспруденции и получивший воплощение в действующей и конституции. И не случайно в комментариях к данной статье Б. С. Эбзеев – член Конституционного Суда Российской Федерации в 2011 г., отмечает: «Основные принципы правового государства – легитимность публичной власти, взаимная ответственность государства и личности, разделение властей, новый, более высокий уровень законности, единство естественного и позитивного права и связанная с ним тенденция сближения права и морали – оказывают решающее влияние на его организацию и функционирование. Конституционному государству присуща определенная организация власти: не подавление властью как индивида – отдельной личности, так и совокупного человека – народа, а участие их в организации власти в правовом государстве. Отдельная личность, а также ассоциации индивидов, народ в целом выступают при этом не только объектами власти, но и субъектами ее и участвуют в ее осуществлении в различных формах, включая выборы и народное представительство, референдум, народную инициативу, петиции и институт конституционной жалобы, собрания и сходы граждан, институты народных и присяжных заседателей и пр. Именно народоправство лежит в основе правового государства»²⁴.

* * *

В итоге подчеркнем, что доктринальные подходы Иммануила Канта о правовом государстве и законе имели в нашей стране непростую судьбу, прошли более чем полуторавековое восприятие и осмысление, получили развернутую характеристику в трудах российских правоведов дореволюционного, советского и постсоветского периодов развития юриспруденции. Именно они заложили прочный фундамент философского понимания правового государства и закона и вместе с другими наработками мыслителей прошлого составили идейную основу создания Конституции Российской Федерации 1993 г.

КАНТОВСКАЯ ФИЛОСОФИЯ КАК ТЕОРЕТИЧЕСКОЕ ОСНОВАНИЕ НОВОЙ ПАРАДИГМЫ ПРАВОВОЙ МЫСЛИ

Масленников Дмитрий Владимирович

К середине XVIII в. в теории права сложилось несколько основных парадигм, определявших понимание того, чем является право.

Классическая парадигма естественного права, наиболее последовательно представленная в учении Фомы Аквинского, восходила к платоновскому пониманию закона и государства как воплощения субстанциальной идеи абсолютного блага, воспринятой в форме идеи справедливости. Свободный человек осознает идею справедливости не только как образ вселенской справедливости и не только как образ справедливости государства, но и как строй своей души, стремящейся к нравственному идеалу, т. е. осознает субъективную идею справедливости полностью совпадающей с объективной идеей. Благодаря этому справедливость выступает для него в качестве ценности. Вторую парадигму определяла идея позитивного права, выведенная из действия субъекта в результате общественного договора.

Рационализм Нового времени отсылал к идее права как к вечной и неизменной объективной субстанции, а потому оставался в рамках естественно-правовой парадигмы. Эмпиризм обращался к идее права как к производной от комплекса субъективных воль, что укладывалось в парадигму общественного договора. Таким образом, на одном полюсе правовой мысли концентрировалась идея чистой объективности права, однако лишенной начал субъективности. На другом полюсе – идея субъективности этих начал, не ведущая к обоснованию объективных определений права.

Третий вариант – немецкая классика, которая понимала основу права как активную единую «субстанцию-субъект». Кант сформировал совершенно новую парадигму правовой мысли, не сводимую к господствовавшей парадигме общественного договора и лишь отчасти соответствовавшую парадигме естественного права. Ее можно определить как парадигму свободы, идейно связанную с патристическим пониманием свободы как абсолютного дара Бога человеку.

Полемика отцов Церкви с гностическими ересями первых веков нашей эры показала, что ни идея Бога, ни идея мира как гармоничного целого, ни идея человека не могут быть мыслимы, если само мышление не достигает понимания свободы как абсолютной сущности человека, данной ему Богом как абсолютный дар, а потому связывающей его с Богом. Свобода как высший дар Бога человеку является формой конкретного единства всеобщего бытия и бытия единичного, «абсолютного максимума» и «абсолютного минимума». Исторически проблема возможности осмыслить эту диалектику выступила как проблема теодицеи, в конечном итоге – как проблема значимости для морали онтологического статуса добра и зла.

Основание свободы – субъективность. Философия, поставившая в центр своего предмета идею субъекта, по сути, решала задачу христианизации мышления, вне зависимости от своего намерения. Однако, хотя познание субъекта и субъективности является условием экспликации идеи абсолютной свободы, все же саму идею свободы нельзя вывести только из деятельности субъекта, поскольку она объективно есть единство единичного и всеобщего бытия. Это обстоятельство ограничило возможности кантовской философии в отношении истолкования объективных форм деятельности человеческого духа в сфере морали и права. Ведь для этого требовалось прежде показать переход от чистой субъективности самосознания к объективности, что для Канта составляло проблему.

В стремлении ее разрешить Кант пытался обосновать присущность субъекту идеи Бога. То есть речь идет о решении той задачи, которую лишь обозначил Декарт: обнаружить в субъективном тождестве мышления и бытия (в будущем определившем себя в форме фихтевского «Я») идею Бога, которая посредством онтологического доказательства позволила бы перейти от субъективного тождества мышления и бытия к тождеству объективному, с перспективой определения их единства как абсолютного тождества. Однако абстрактность тождества мышления и бытия в форме субъективности cogito не дала Декарту возможности обосновать присутствие в субъекте идеи Бога. А значит, онтологическое доказательство, занимавшее место среднего термина в «абсолютном умозаключении» Декарта, оказывается у него лишь вектором логического движения к объективности, но не самим движением.

Кант в «Критике чистого разума» впервые представил декартовский абстрактный субъект как аналитически делимый субъект и благодаря этому получил определенную степень конкретности в его содержании. Это позволило Канту обосновать необходимость присутствия в идее субъекта идеи Бога, хотя только в пределах субъективности. Таким образом, кантовское доказательство бытия Бога имеет значение не доказательства самого Его бытия, а только доказательства необходимой присущности субъекту идеи Бога. Это доказательство выступает у Канта как космологическое в развитии содержания «Критики практического разума» (идея причинности), как телеологическое в «Критике способности суждения» (идея целесообразности) и как онтологическое в «Критике чистого разума» (идея тождества мышления и бытия).

В конкретности взаимосвязи идеи Бога и деятельности субъекта обретает конкретность и идея свободы. Поскольку, однако, Кант настаивает на том, что эта взаимосвязь присутствует лишь в тождестве субъекта и отвергает переход к объекту (а на том уровне конкретности субъекта, который достигается в философии Канта, такой переход, в самом деле, еще невозможен), постольку идея свободы не является актуальной ни для философии с ее задачей дедукции объективного содержания из абсолютного субъекта, ни для учения об объективных формах бытия человека, т. е. о морали, праве, государстве, всемирной истории.

Первую задачу, т. е. задачу дедукции определений объективности из основоположений субъективности, решил Фихте в своем учении о «Я» и его внутренней отрицательности («Не-Я»). Вторую решил Гегель – в учении о духе как объективном единстве субъективности и субстанциальности того содержания, которое мы находим уже в фихтевском «Я», в учении о духе как о субъективированном содержании истории (Geschichte).

И все же возможность развития учения о морали и праве в философии Канта не была столь жестко обусловлена необходимостью обосновать переход от субъективности к объективности, как, например, в области наук о природе. Дело в том, что в учении о морали и праве именно субъективное начало, в отличие от сферы природы, играло ведущую роль. А значит, и вопрос о возможности или невозможности дедукции перехода от чистого субъекта абсолютной свободы к объективности норм морали и права не имел столь решающего значения.

Поэтому и сам Кант имел все основания считать своим главным достижением именно философию права, а его исследование природы абсолютного в праве, исходя из определений субъективности, было вполне оправданным и продуктивным. Исходя из этого, автор «Критики практического разума» дедуцирует понятие нравственности и вслед за этим понятие права путем аналитического разделения понятия свободы, суть и конкретность которого определялась идеей субъекта: «Если предполагают свободу воли, то достаточно расчленить понятие свободы, чтобы отсюда следовала нравственность вместе с ее принципом»²⁵.

Важно, что само понятие свободы, согласно Канту, актуализируется в императив практического действия, а значит, актуализируется в формы права и морали, только через полагание идеи абсолютного блага. Условием последнего, по Канту, является идея Бога и идея бессмертия души. Хотя в определении идеи блага, идеи бессмертия и идеи Бога Кант не считает возможным выйти за пределы сферы субъективности, все же, апеллируя к этим понятиям, он продолжает традицию естественного права, но уже на новой почве чистой субъективности, которой не знало ни античное мышление, ни метафизика Нового времени.

Нигде так не чувствуется влияние Канта в XX–XXI вв., как в сфере правовой мысли. Неокантианство продолжает оставаться основной формой правовой мысли, по крайней мере в ее романо-германском варианте. Идеи Канта и неокантианства «могут быть рационально использованы для современных исследований в области методологии права, теории государства и права, философии и социологии права»²⁶. Кантианство сохраняет свой потенциал прежде всего в вопросе об обосновании абсолютного в праве. Абсолютное как единство объективного блага и субъективной свободы фиксируется и осознается здесь в форме ценности. Поскольку, однако, возможности в понимании свободы в кантовской философии имеют пределы, обозначенные нами выше, постольку имеет пределы и кантовское толкование права, раз оно основано на понятии свободы.

Пределы кантовского метода в праве особенно отчетливо видны, когда мы сравним способы решения Кантом и Фихте ключевой задачи философии права: дедукции определения и норм морали и права из деятельности субъекта как абсолютной формы и содержания идеи свободы²⁷.

Расхождения между двумя классиками философии права начинаются с трактовки самих возможностей трансцендентальной рефлексии. Для Канта ее пределом было внутреннее содержание понятия свободы, полагание которого тем не менее декларировалось в качестве последнего условия дедукции достоверного знания. Для Фихте уже само осуществление свободы субъекта в единстве с рефлексией самосознания относительно этого осуществления составляло действительное содержание первого основоположения науки.

Для Канта рефлексия только фиксирует источник познания – активность свободного субъекта. Но она не может сама быть формой познания, поскольку не может быть дана в формах чувственности. По Канту, познание возможно только в форме опыта, соединяющего категории рассудка с содержанием созерцания. Поэтому Кант в силу своего понимания опыта как единственно возможной формы познания не может дедуцировать право в качестве формы реализации свободы субъекта из самого же субъекта, например, из его деятельности. В таком случае он получил бы чистую форму реализации свободы – то есть получил бы право. Кант оказывается вынужденным абстрагировать эту форму реализации свободы субъекта от целостного единства формы и содержания процесса реализации свободы. А поэтому он не может уйти от содержания этого процесса. Но в таком случае первичным с необходимостью оказывается единство формы и содержания реализации свободы (мотива, как обозначает это содержание сам Кант), т. е. мораль. Хотя Кант и не выводит непосредственно право из морали, мораль все же оказывается у него первичной, так как именно ее понятие доставляет материал для постулирования понятия права.

У Фихте, напротив, деятельность субъекта свободы обнаруживает себя в рефлексии в качестве объекта познания, не нуждаясь для этого в формах чувственного созерцания. В итоге для Фихте исходный пункт активности субъекта – это не абстрактная «вещь-в-себе», а деятельность абсолютного самосознания, процесс осуществления его свободы, хотя и нуждающийся в некоем первотолчке. Именно из этой деятельности Фихте стремится дедуцировать главные основоположения науки, которые могут быть развиты до конкретных определений естественного права. Эти определения получаются, как мы видим, путем рефлексии над свободной деятельностью абсолютного «Я» с последующей трансформацией результатов этой рефлексии в форму логических суждений, т. е. мы «продвигаемся в нашей рефлексии до построения естественного права» (Фихте).

Фихте полагал, что та определенность, которая у Канта фиксировалась как чистая (лишенная содержания) форма реализации свободы (т. е. право) или же как форма в единстве с содержанием мотивов объективации (т. е. мораль), должна была выводиться непосредственно из самого субъекта свободы. Устанавливать их различия еще и на уровне объективной реализации субъекта (как это делал Кант) для Фихте представлялось совершенно бессмысленным. Поэтому Фихте вполне оправданно мог утверждать, что он дедуцировал право непосредственно из деятельности самополагания субъекта свободы и не нуждается в опосредствовании этого дедуцирования через понятие права. А это, в свою очередь, доказывает, что мы имеем дело с действительным, а не декларативным, развитием той парадигмы философско-правовой мысли, которая была задана Кантом, а именно – парадигмы свободы.

Фихте, а в особенности Гегель, отталкиваясь от теоретических достижений кантовской мысли, обосновали метод развития субъективной формы идеи свободы до уровня объективной субстанциальности идеи права. Согласно Гегелю, субстанция – субъект духа есть свобода. Понятие духа у него – это в первую очередь методологическое «средство» экспликации в мышлении идеи абсолютного, в том числе в формах идеи абсолютного блага и абсолютной свободы. А значит, это – метод духовного прочтения идеи права, путь к достижению конкретности его понимания.

Напротив, понятие права у Канта, поскольку он настаивал на невозможности выйти в его трактовке за пределы сферы субъективности, неизбежно страдало абстрактностью. Это проявилось, в частности, в его трактате «К вечному миру», где предлагались правовые формы «обуздания» исторических процессов. Если бы идеи этого трактата могли быть реализованы, то следствием была бы вечная война, а не вечный мир. Полемизируя с Кантом, Гегель писал: «Это вечный обман – заключать трактаты, брать на себя обязательства и вновь забывать об этих обязательствах. Всеобщий союз народов ради вечного мира был бы господством одного народа, или же этот союз был бы только одним народом: индивидуальность их [была бы] стерта: универсальная монархия»²⁸. Эти слова актуальны и в наши дни.

Философия права Фихте и Гегеля представляет собой более высокий уровень развития правовой мысли по сравнению с философией права Канта. Однако нужно признать, что здесь мы прежде всего имеем дело с прогрессивным движением мысли именно в рамках «парадигмы свободы», заданной Кантом и сохраняющей потенциал развития также в пределах собственно кантовского трансцендентализма.

ПРАВОПОНИМАНИЕ: ВЕЧНЫЙ ПОИСК СУЩНОСТИ ПРАВА

Рыбаков Олег Юрьевич

В юридической науке есть вопросы, которые продолжают решаться на протяжении длительного времени. Исследователи находятся в вечном поиске и не приближаются в полной мере к их разрешению. Таким вопросом предстает определение понятия права, его сущности, смысла, назначения. Количество предположений о том, что есть право, с каждым годом увеличивается. Иногда такие предположения предлагаются в качестве теорий правопонимания. В многочисленных публикациях авторов приводятся версии понимания права, которые сравниваются, иногда классифицируются. Это показывает внимание ученых к основным проблемам постижения права и одновременно невозможность универсального определения этого феномена.

Отсутствие единого общепризнаваемого концепта и определения понятия «право» является закономерным, так как невозможно дать универсальный ответ на вопрос, который неодинаково поставлен перед сообществами его исследователей. Существуют различия в подходах к праву, связанные со спецификой социокультурной среды, особенностями исторического развития стран, в рамках которых исследователи формируют свои представления о нем. Различие мировоззренческих оснований в правопознании предстает совершенно очевидным обстоятельством разнохарактерного отношения к праву.

Сами исследователи, при всей убежденности в правоте своего восприятия права, находятся в состоянии познавательной неопределенности. Аксиологическая точка отсчета для каждого ученого различна. Исследователи обладают неодинаковым пониманием смысла и цели жизнедеятельности человека, в которую встроено право. Ценностная социокультурная иерархия каждой правовой системы может сводить его понимание к исторической школе правопонимания, но одновременно фиксирует гиперболизацию внимания к какой-либо одной его стороне. Особенности общественно-государственных процессов, уровни развития культуры исторически породили различные правовые семьи, системы. Соответственно, право не могло пониматься везде и всегда одинаково. Учения о праве исторически развивались во взаимном диалоге, дискуссионности, но и это важнейшее историко-социокультурное обстоятельство не объясняет отсутствие его универсального определения, установления его сущности. Человек с его социоприродными свойствами одинаков всегда и везде, но существуют институты, которые невозможно игнорировать ни в одной социальной системе. Право может быть неодинаковым по аксиологическому наполнению, но не может быть различным по своему назначению, сущности. Абсолютизация истоков права как априорной идеи, выводящей его из чистого разума по Канту, при учете его аффилированности к области практической деятельности, т. е. признание положительного права, не смогли обеспечить его универсального признания в качестве феномена трансцендентального, надсоциального, данного извне, но присутствующего в бытии индивида.

Основной причиной невозможности универсального определения права предстает бытийственная неопределенность индивида, порождающая комплекс нерешенных вопросов его самоопределения, в том числе по отношению к институту права. Взаимообусловленность индивидуального и социального бытия предполагает наличие рационалистических критериев определенности как состояния индивида и общества. Право, по существу его назначения, выполняло именно такую задачу: максимально рационализировать бытие индивида на тех условиях, которые для него приемлемы. Право не смогло оказаться институтом минимизации неопределенности, так как индивид не справился с задачей онтологической определенности и не смог создать реализуемую модель общеприемлемых взаимоотношений. Отсутствие гармонии индивида и мира невозможно преодолеть посредством нормативного установления. Право как нормативная система обеспечивает лишь часть гармонизации. Но гармония социального миропорядка едина, и поэтому право заслуживает именно той оценки, которая дается ему как практико-ориентированному феномену реальности.

Итак, неопределенности права не существует автономно от неопределенности индивидуального бытия человека. Право сформировалось исторически как общеприемлемый способ конструирования рациональных отношений между различными субъектами. Целеполагающая деятельность индивида встроена в неопределенность его бытия, онтологическую загадку, которую он не оказался способен разгадать на протяжении своей эволюции. В таком понимании неопределенность права есть выражение индивидуальной и общесоциальной неопределенности субъекта общественных отношений, субъекта познания. Как отмечал Кант, «искушение расширять свои познания столь велико, что в своих попытках мы останавливаемся только пред ясным противоречием, на которое наталкиваемся. Но его можно избежать, если поступать осторожно со своими фантазиями, хотя и при отсутствии противоречия они все-таки остаются фантазиями»²⁹. Познание ради познания, определение своего авторского места в цепи познания и получение признания со стороны части научного сообщества в обосновании той или иной теории правопонимания есть уже некоторый гносеологический результат.

По мнению Г. Л. А. Харта, существует три постоянно возникающих вопроса: чем право отличается от приказов, подкрепленных угрозами и как оно связано с ними? Чем правовая обязанность отличается от моральной? Что такое правила и в какой степени право есть дело правил? Основной целью при их рассмотрении было развеивание сомнений по этим трем вопросам. Можно видеть, почему эти попытки предпринимались обычно как поиск определения права, а также почему (по крайней мере известные) формы определений, сделали так мало для разрешения насущных трудностей и сомнений³⁰. Исследователи находят и другие неразрешаемые задачи с одинаковой успешностью их неразрешения. Вряд ли можно объяснить неразрешимость вопроса правопонимания только сложностью процесса его познания. Многие столетия ушли на то, что идентифицировать право как феномен общекультурной социальной реальности. Действительно, столетия протекли после первых попыток систематизации естественного права, и до сих пор оно состязается с позитивным правом. По мнению Канта, «вопрос о том, что такое право, представляет для юриста такие же трудности, какие для логики представляет вопрос, что такое истина. Конечно, он может ответить, что согласуется с правом, т. е. с тем, что предписывают или предписывали законы данного места и в данное время. Но когда ставится вопрос, справедливо ли то, что предписывают законы, когда от него требуется общий критерий, по которому можно было бы распознать справедливое и несправедливое, – с этим он никогда не справится, если только он не оставит на время в стороне эти эмпирические начала и не поищет источника суждений в одном лишь разуме… Право – это совокупность условий, при которых произвол одного совместим с произволом другого с точки зрения всеобщего закона свободы»³¹. Данное положение, даже при его тезисной привлекательности, мало что проясняет. Точно и определенно неизвестно, существует ли всеобщий закон свободы, т. е. закон для всех и каждого, одинаковый в своем проявлении. Кроме того, совмещение «произволов» не обязательно может регулироваться правовыми нормами, существуют и другие механизмы. Право выступает как инструмент обязательного принуждения, что также не увеличивает реализацию свободы для индивида, но способно устанавливать пределы возможной свободы. Откуда взяться праву из системы «чистого разума», если оно неодномерно реализуется в различных социальных порядках и в то же время претендует на универсальные свойства. По существу право в исторически сложившихся формах есть явление и институт, показывающий неспособность человека организовать жизнедеятельность на началах всеобщей нравственности, равенства, справедливости и свободы. Эта неспособность самого человека и право не может быть произвольной формулой нравственности, равенства, справедливости и свободы, автономно существующей от его волевой деятельности. При этом справедливость и равенство не укладываются в единую парадигму, так как имеют взаимные логические, смысловые противоречия.

Философско-правовые взгляды Канта получили многоаспектное исследовательское внимание на протяжении последних почти трех столетий. Однако ни априорность идеи права, имеющая своим источником чистый разум, ни развитие идеи права как состояния свободы в полной мере не могут прояснить обязательность и одинаковость права для всех и каждого индивида. В идеалистической конструкции право есть условие если не обеспечения, то попытки соединения права со справедливостью, моралью, свободой, разумностью, в конечном итоге верой в человека, руководствующегося нравственными основаниями и осознающего свой долг перед другими людьми, обществом. Возможно, ответ находится в самой методологической парадигме Канта, отмечавшего, что «явление предполагает действительность как предметов, так и свойств, усвояемых нами первыми; дело только в том, что так как эти свойства зависят, собственно, от способа представления субъекта, то мы должны различать предмет как явление от вещи в самой себе»³².

Моделирование всеобщей победы разума и нравственности над несправедливостью, как основание для объяснения права, заслуживает безусловного внимания, хотя бы потому что отсутствует другой путь поиска гуманистического подхода к праву. Вместе с тем очевидно, что ни данное объяснение подхода к праву, ни любое другое не исчерпывает его сущностных характеристик как явления, неотрывного от социального бытия человека.

По мнению Д. Ллойда, право является одним из основных институтов социальной природы человека, без которого он был бы совершенно другим существом. Несмотря на все философские сомнения, опыт показал, что право – это одна из самых мощных движущих сил цивилизации в человеческом обществе. В свою очередь развитие цивилизации повсеместно сопровождалось постепенным развитием системы правовых норм и одновременным созданием механизма для их регулярного и эффективного применения³³. Каким же существом был бы человек без права, если следовать приведенному выше пониманию? Иного варианта, кроме состояшегося, не случилось и не могло случиться, и поэтому право в форме закона или принципов юснатурализма или в иной форме остается необходимым элементом организации социальной жизни. Существует ли изначально нравственная природа человека, продемонстрировавшего, что без взаимного ограничения, принуждения он обойтись не может и, может быть, не хочет? Иными способами, кроме испытанной веками потенциальной угрозы оказаться в состоянии несвободы от имени публичной власти, он не может организовать свое бытие как социально-биологическое и культурно-историческое существо. Соответственно, право выступает как вынужденный способ социального обустройства жизни человека, мера спасения от негативного воздействия других людей и стремление обрести минимум того качества жизни, которое он назвал свободой.

Обращение человека к праву оказалось не только вынужденной, но и выгодной мерой, которая способствовала удержанию власти властвующими и наказанию тех, кто оказался подвластным. Экономическая детерминанта, отношения дифференциации собственности, охрана частной (личной) собственности явилась следующим фактором разделения людей с помощью нормативного воздействия на общественные отношения.

Право исторически рождается не как одинаковое и равнозначное средство, выражающее общее благо, а как способ культирования отношений приемлемых для данного социума, организации власти в нем. Поэтому право всегда учитывало специфику организации публичной власти и ее защиту от возможных посягательств. Появление права в виде первых источников нормативного регулирования не предполагало ни свободы, ни равенства, ни справедливости для всех и каждого.

Человек не оказался способным обустроить свое бытие вне права, и, соответственно, он был вынужден прибегнуть к нему (его свойствам) в силу рациональной мотивации, необходимости. Право изначально выступает в качестве, во-первых, одной из созданных человеком систем организации своей жизнедеятельности, социально универсального механизма взаимодействия многих субъектов; во-вторых, по мере дифференцированного использования его нормативно-ограничительной силы, использующей организованность принуждения со стороны государства как средства реализации интересов одних людей в соотношении с реализацией интересов другими людьми³⁴.

Единство двух исходных начал права подтверждается в процессе эволюции права и государства: право равнозначно, но неравномерно реализуется общесоциально (имеет значение для всех) и одновременно индивидуально (используется в зависимости от статусных возможностей и преференций).

Легатимация неравенств и превосходств одних людей над другими представляет формализацию их изначально несправедливого состояния³⁵. Теории социальных неравенств существуют в истории социально-политических идей и философской мысли прошлых и современных поколений исследователей. Важно подчеркнуть, что право на протяжении всей истории способствовало формализации неравенств, используя арсенал нормативно-обязывающего принуждения. Процесс демократизации политических организаций различных обществ, признавших европейские модели прав человека, способствовал минимизации открытого использования в личных целях правящих элит возможностей права. Оно продолжает использоваться в политических и личных интересах носителей власти, как и на прежних этапах истории, но с соблюдением этического минимума, который не тождественен кантовскому нравственному категорическому императиву. Ресурсные преимущества влияния на право и его использования стали латентными и трудноразличаемыми на уровне обыденного сознания.

В таком контексте право как продукт деятельности человека, использующего его в определенных целях, не может не претерпевать изменений. Оно, как и ранее, выражает стремления, интересы, потребности тех социальных сил, которые способны на него влиять.

Действительно, становление нормативного регулятора, которое впоследствии именовали правом, происходит в жизни индивида, народности, класса, социальной группы: 1) в качестве средства обеспечения общеустановленных правил, необходимого условия обеспечения основных форм жизнедеятельности индивида и общества; 2) в качестве средства обеспечения интересов одних людей (носителей власти, аристократических и олигархических групп) над интересами, потребностями других людей от имени государства; 3) в качестве средства, заменяющего мораль и нравственные регуляторы, этические парадигмы, но по необходимости использующего их для обеспечения целей, потребностей и интересов в первых двух случаях.

Право имеет различное нормотворческое и правоприменительное воплощение и, соответственно, неодинаковое осмысление его сущности, его понимания, поскольку было и остается продуктом деятельности конкретных людей, обладающих различным целеполаганием и состоянием индивидуальной нравственности. Неодинаковым оказался, сформулированный Кантом нравственный императив для различных социально значимых и индивидуальных жизненных ситуаций. Итак, неопределенность права, отсутствие единства его понимания, проникновения в его сущность следует признать как факт. Какова же смысловая дезорганизация права, его неизменный статус неопределенного феномена с точки зрения наличия универсальной общепринимаемой дефиниции?

Первая группа вопросов: неопределенность права как результат целеполагающей деятельности человека. Право – продукт деятельности человека, и ничего сверхъестественного, неординарного в нем нет. Высший Божественный закон (Августин Аврелий; Фома Аквинский) создает условие для всего земного человеческого бытия, но не обязывает создавать то право, которое люди сами для себя создают. Создание положительного права прямо не предполагает учет предписаний Создателя, содержавшихся в Священных Писаниях. Процесс нормотворчества имеет множество факторов, его детерминирующих, которые состязаются между собой в конкретных исторических ситуациях и находятся под прямым влиянием политики, идеологии, культурно-исторических традиций, необходимости решения задач, стоящих перед обществом. Но первый фактор, определяющий создаваемый эталон взаимодействия физических и юридических лиц, исторически состоял во влиянии носителей власти, обеспечивающих свои статусы, их неприкосновенность. Ожидать в такой ситуации всеобщего учета в праве справедливости, юридического равенства, свободы было бы весьма наивно.

Шанс идентификации себя в мире человечеству был дан, но им же в большой степени игнорирован. Августин Аврелий утверждает: когда человек живет по истине, он живет не сам по себе, а по Богу. Когда же он живет по самому себе, т. е. по человеку, а не по Богу, он, несомненно, живет по лжи. Это не потому, что сам человек – ложь, а потому, что человек сотворен правым при том условии, чтобы жил не по себе самому, а по Тому, Кем сотворен, т. е. исполнял Его волю, а не свою. Жить же не так, как он сотворен, и есть ложь. Ибо он хочет быть блаженным, не живя так, чтобы быть блаженным³⁶. Августин Аврелий размышляет о том, каким образом установления Создателя, заповедовавшего любить ближнего своего, могли бы быть приняты людьми, желающими обрести от Бога «такую силу слова, чтобы те, которым не дано понять, как творит Бог, не могли бы не принять слов моих, ссылаясь на то, что они превосходят их разумение; те же, которым это дано, находили бы в кратких словах раба Твоего любую верную мысль, до которой они дошли собственными размышлениями. А если бы кто другой усмотрел в свете Истины другую мысль, то и ее он должен был бы найти в этих словах»³⁷. Августин видит возможности силы слова и разума довести до людей замысел Бога и для тех, кому сложно воспринять его в силу особенностей собственного разумения, так и для тех, кто дошел собственным разумением. Но люди выбирают разные пути в пределах собственной жизни, руководствуясь личностными мотивами, среди которых целый спектр аксиологических предпочтений и доминант. По мысли Августина, это приводит к тому, что люди живут в двух различных и противоположных друг другу градах, так как одни стали жить по плоти, а другие по духу, что может быть выражено и так, что одни живут по человеку, а другие по Богу³⁸. Одни осуществляют свой жизненный мирской путь, ориентируясь на Божественные установления, а другие – на те, которые порождаются самим человеком. Среди первых – заповеди о принципах устройства жизни человека, живущего по правде, а не по лжи, в том числе «не убий», «не прелюбодействуй», «не укради», «не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего», «не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего; ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего». В данных установлениях нет ни одного предписания о принципах устройства мира на основе обязательности позитивного права, его необходимости. Достаточно соблюдать предписанные истины мироустройства. Однако такого не случилось, и потому право усилиями носителей светской публичной власти занимает вполне определенное место как условие организации социальной жизни, сохраняя неопределенность своего определения и сущности.

Право как методология решения проблем развития человека возникает как ответ на вызов, исходящий от самой действительности, сложно устроенной системы человеческих коммуникаций. Ценностно-методологический исток права – необходимость устранения неопределенности, внесения ясности, создания правил, которые формируются на условиях данного социума. Подчеркнем, что ничего надчеловеческого в праве нет. Какова личность человека в данном обществе, каково само это общество, таково и право. Именно поэтому общество, как и индивид, «получают» ту степень неопределенности, которая ими же исторически и создана, получают то, что они заслуживают. Это еще раз подтверждает невозможность формулирования единой сущности права, его однозначной предметной определенности.

Гуманистическая линия в поисках справедливости, равенства, свободы и в целом уважения к человеку в соединении с правом получила многие века назад фиксацию в идее естественного происхождения права. Естественное право как теоретический, философско-мировоззренческий постулат есть придуманная идея, выражающая многовековое недовольство значительных по объему и количеству социальных слоев своим неравным положением по отношению к тем, кто право использовал в своих целях. Имущественное и политическое неравенство, различия людей в их возможностях и стремлениях на сословия, касты, классы, группы всегда сопровождались имитацией наличия права как общесоциального регулятора, которое способно разрешать на общеприемлемых условиях конфликты и противоречия.

Естественное право не в состоянии способствовать преодолению того, что невозможно преодолеть, опираясь только на правовые средства и формы. Лишь на основе правовых средств невозможно преодолеть политические и экономические противостояния, свойственные обществам, государствам как прошлого, так и современным. Людьми продолжают создаваться преграды и различия во взаимопонимании, имеющие под собой вполне материальное объяснение, появляются санкции как искусственные формы ограничения интересов физических и юридических лиц.

Вторая группа вопросов: неопределенность права как условие сохранения неравенства субъективных воль и возможностей.

К первому вопросу о разделении людей, живущих в граде Божьем и граде мира сего (по Августину Аврелию), следует присоединить вторую группу значимых вопросов об экономическом, имущественном, политическом, интеллектуальном, культурном разделении людей, имевшем место на протяжении всей истории человечества. Вторая группа вопросов вытекает из неразрешенности основного первого вопроса. Познающему себя человечеству, а точнее его части, очень многое известно: существует наука, философия, литература, искусство, иные формы общественного сознания. Человек смог осуществить многие научные открытия, осуществить технико- технологические изобретения, но они в совокупности не приблизили его к постижению собственного назначения и смыслополагания жизнеустройства. Природа человека обладает некоей константной составляющей, которая не позволяет человеку претерпеть принципиальное качественное преобразование. В этой константе, к сожалению, находится то, что позволяет человеку в современном культурно-организованном мире продолжать совершать преступления против здоровья населения и общественной нравственности, общественной безопасности и общественного порядка: человек продолжает оставаться противоправным существом.

В научной литературе отмечается, что «агрессия человека заложена в природе самого человека, т. е. он может, если это будет нужно, если его вынудят обстоятельства, нанести вред кому-нибудь или чему-нибудь, либо самому себе. Точно так же в нем заложены способности видеть, слышать, думать, творить и т. д. Но агрессии у одного больше, у другого – меньше, у третьего – совсем мало, и это является ее акцентуацией»³⁹. Если обратить данную особенность природы человека к ее отражению в праве, то мы должны иметь в виду, что ни один источник права, будь то уголовный кодекс или любой другой закон, не может учесть все характеристики неопределенного состояния и поведения индивида. Поэтому право связывают с пониманием общего правила, общей меры для всех, что и дает по существу ответ на вопрос о невозможности абсолютно определенного состояния права. Исторически человек не смог в полной мере предотвратить агрессию: ни в масштабе планетарном, осуществляя бесчеловечные, негуманные войны, ни в масштабе одной личности, избавив потенциального преступника от агрессии и тем самым спасая его от наказания, а жертву от преступления.

На общезначимом для индивида и общества уровне, в качестве социального института право призвано обеспечивать в обществе не краткосрочные перемирия, а долговременный мир. Однако истории известны случаи не только стабильного права и правопорядка, но и периоды меняющегося, неавторитетного права и нестабильного правопорядка. При таком порядке человек не может быть свободным – он становится зависимым от непостоянной, неопределенной, неизвестной самовластной воли другого человека. Основная опасность для личности здесь заключается в ничем не сдерживаемом самовластии лиц, облеченных верховной властью⁴⁰. Данная мысль акцентирует внимание на зависимости права от волеустановления носителей власти, отмечает принципиальную невозможность создания на все времена неизменяющегося правового порядка, что в очередной раз демонстрирует неопределенность права как производную политических и личностных решений и действий. Право в краткое время может становиться антиправом, не имеющим никакого соотношения со свободой, справедливостью, равенством.

Если считать предназначением правового регулирования полное преодоление социальной неопределенности, тогда можно утверждать, основываясь на многовековом опыте человечества, что эта задача оказалась праву не по силам. Вновь подчеркнем, что право не может осуществить то, для чего его используют: тотальное устранение неопределенности. Перед человеком как существом родовым в очередной раз возникает проблема, которую он не смог разрешить исторически. Он продолжает жить в условиях, когда доминантными ориентирами, прямо или опосредованно, открыто или латентно, как и многие века назад, оказываются в основном материальное благополучие, собственность, власть, превосходство над другими, почести, положение в обществе. При этом, безусловно, нельзя не учитывать, что в тех же обществах живут, думают, верят, познают люди, ориентированные на нематериальные ценности как доминанту своей жизни.

Право остается объектом изучения в современных условиях динамичного усиления влияния цифровых технологий на все стороны бытия индивида и общества. Оно не меняет своего назначения. Как и в предшествующие периоды всемирной истории, право встраивается в доминирующие технологические решения, придуманные людьми. Современное информационно-технологическое общество, цифровизация, алгоритмизация и внедрение искусственного интеллекта пока не уменьшают степень неопределенности бытия индивида. Соответственно, результаты пятой промышленной революции не способствуют и установлению дефинитивной и сущностной определенности права, в том числе потому что право и его постижение не является целью Индустрии 4.0.

Правопонимание, постижение сущности, смысла, назначения права в условиях любого социального порядка остается задачей для инициативных исследователей. Человек, не имеющий отношения к философии и теории права, хорошо понимает, что право – это то, что им реализовано с помощью действующих юридических норм. Именно данное положение актуализирует социологическое понимание права. Постижение права остается уделом мыслителей-правоведов, философов права как самодостаточная деятельность по поиску его универсального определения.

КАНТ И НЕОКАНТИАНЦЫ: ОТ «ДОЛЖНОГО» К «СУЩЕМУ»

Фролова Елизавета Александровна

Философия И. Канта определила границы познания: отношения людей не являются предметом естествознания, как полагало большинство позитивистов до немецкого мыслителя, социальная сфера относится к миру должного, в основе которого лежит моральный закон. В структуре знаний, согласно кантианской философии, необходимо строго различать элементы, привносимые мышлением и рассудком, и элементы, воспринимаемые с помощью органов чувств из природных явлений.

Центральной темой философии неокантианцев являлось учение о научном методе. Они предложили различать природу и культуру: в природе все явления строго закономерны и необходимы, они происходят согласно законам причинно-следственных соотношений. В культуре решающую роль играют сознание, воля, ценности и цели, привнося тем самым в общественные отношения категории этики (свободу, равенство, справедливость). Социальные отношения исследуются двумя способами, одинаково логичными и потому равнозначными: 1) с помощью суждений о добре и зле, т. е. через призму справедливых или несправедливых результатов; 2) с помощью суждений о причине и действии. Оба вида этих суждений заключают в себе истину и необходимы для понимания социальных отношений. Оценочные характеристики, как и суждения о причинно-следственных соотношениях, обладают характером неотъемлемости и общеобязательности. Категории необходимости и справедливости – предмет исследований неокантианской философии: «необходимость» одинаково применима к естественным и социальным явлениям, «справедливость» применяется только к социальным явлениям. Категории необходимости и справедливости сходны тем, что они, во-первых, одинаково присущи сознанию и обязательны для него, во-вторых, образуют основу объективного знания. Их различия состоят в том, что категория необходимости используется в целях познания, при помощи категории справедливости даются оценки, на ее основе выносится нравственный приговор результату социального развития.

Согласно неокантианской философии, существуют два принципа, различных по содержанию и не выводимых один из другого: принцип безразличия (принцип необходимости, исходит из естественного хода вещей) и принцип установления различий и оценок (принцип долженствования, применяется к сфере нравственности). Наряду с принципами логического и методологического долженствования неокантианцы выделили принцип этического долженствования. Нравственный принцип – это принцип оценки, устанавливающий различие между добром и злом: все, согласное с добром, представляется как нравственно должное, все, несогласное с добром, выглядит не должным. Добро и зло естественно необходимы, так как природа безразлична к оценкам. Только сознание человека в силу нравственного принципа устанавливает это различие.

По мысли И. Канта и его последователей, законы логического мышления, законы природы, принципы нравственности не подвержены эволюции, нормы нравственности представляют собой нечто постоянное и неизменное. Этические нормы по аналогии с законами могут быть в известное время сформулированы, под влиянием определенных обстоятельств распространены и применяться в конкретных условиях, но значение нравственных предписаний не зависит от их применения. Нравственное имеет ценность само по себе независимо от какой-либо другой, даже самой благой, цели. Поэтому познавать нравственность возможно не в эмпирическом мире, а только практическим разумом, закон добра не может основываться на принуждении какой-либо гетерономной (внешней) воли, а должен иметь источник в собственном внутреннем законе, в автономной воле.

Осознание внутреннего морального закона в философии Канта – это основа индивидуализма, который затрудняет переход к «объективной» этике, к общению людей друг с другом. Кантианская идея самозаконности личности не дает полноценного представления о действительной связи людей в обществе, связи, учитывающей их различия и способы общения в интересах целого. Последнее у Канта подразумевается и требуется категорическим императивом, но обосновано недостаточно⁴¹.

Категорический императив – понятие этики Канта, представляющее собой высший принцип нравственности, и обозначает безусловное веление или запрет. Понятие категорического императива сформулировано в «Основах метафизики нравственности» (1785) и подробно исследовано И. Кантом в «Критике практического разума» (1788). В отличие от гипотетического (технического или условного) императива предписания категорического императива раскрывают закон этики. Требования категорического императива имеют формальный характер, т. е. не содержат указаний, каким образом необходимо поступать человеку в каждом конкретном случае⁴². Этот вид императива выражает только идею «долга перед лицом человечества» и является всеобщим общеобязательным принципом, которым каждый человек должен руководствоваться независимо от своего происхождения, общественного положения и иных условий. По содержанию он неизменен и безусловен, устанавливает не то, что совершается с необходимостью, а то, что создается человеком при исполнении долга. Так же, как и научные истины, категорический императив не может эволюционировать.

Категорический императив имеет две формулы. Первая гласит: «Поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом»⁴³. В другой интерпретации всеобщий императив долга может быть выражен следующим образом: «Поступай так, как если бы максима твоего поступка посредством твоей воли должна была стать всеобщим законом природы». Вторая формула предписывает: «Поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице, и в лице всякого другого так же, как к цели, и никогда не относился бы к нему только как к средству»⁴⁴. В этом положении проявляется аксиологическое отношение И. Канта к личности.

Формальный характер категорического императива предполагает, что этические законы должны обладать всеобщей значимостью, однако формальность предписания не означает отсутствия его содержания: содержанием нравственного принципа является обязанность признания каждого человека самоцелью, всех лиц – равноценными. Долженствование как продукт внутреннего мира человека выражает возможное действие, основанием для которого является чистое понятие. В акте нравственного сознания воля человека автономна: она определяется не извне, а изнутри, самопроизвольно. Ценностное понимание личности и связанность членов общества проявились, как было отмечено, во второй формуле категорического императива. Помимо аксиологического компонента в этой формуле выражена важная мысль о необходимости достойного поведения самого лица: веди себя так, чтобы в тебе могли видеть эту «цель». Свободная воля позволяет человеку делать необходимый выбор – это дело каждого индивида в отдельности.

Согласно Канту, никто (ни какое-либо отдельное лицо, ни общество, ни государство) не может принуждать человека быть счастливым по какому-либо известному им образцу. В этом требовании заключается понимание свободы членов общества в условиях правового государства. Благодаря своей свободной воле каждый человек вправе искать счастье на том пути, который он для себя выбрал, с единственным ограничением: если только он не наносит этим ущерб свободе других лиц. В этой связи Кант крайне негативно относился к «отеческому правлению» (при котором подданные, как дети, неспособны решать, что для них хорошо, что плохо, лица принуждаются к пассивному состоянию ожидания от главы государства рецепта надлежащего для них поведения, правитель, разъясняя подвластным, как именно надлежит им быть счастливыми, уничтожает свободу и права граждан), считая его «величайшим деспотизмом»⁴⁵.

Одна из задач этики Канта – показать долженствование в чистой форме, т. е. отделить поведение от субъективных предположений о желаниях других лиц, от собственных интересов, сиюминутных настроений и т. п. Человек должен поступать нравственно независимо ни от каких причин, руководствуясь только принципом долга – в этом состоит суть нравственного долженствования как мотива морального поведения. Этот формальный принцип требует, чтобы желания и действия подчинялись норме, но ничего не говорит о ее содержании⁴⁶.

Неокантианцы баденской школы (В. Виндельбанд, П. И. Новгородцев, Б. А. Кистяковский, В. М. Хвостов и др.) полагали, что в отдельных этических предписаниях наряду с общим принципом должно находиться частное содержание нравственного сознания, которое определяется эмпирическими условиями (а не выводится из принципа). Нормы материальных обязанностей должны быть определены независимо от формального принципа (например, содержание нравственных целей не может быть найдено посредством общего для всех понятия человека, оно всегда принадлежит конкретным людям; абстрактный «естественный» человек не существует, живет лишь исторический, общественный человек). Существование само по себе не имеет нравственной ценности. Для возможности этических суждений об обществе (и о человеке) необходимо иметь задачу, от выполнения или невыполнения которой зависела бы их ценность. Если материальный принцип нравственности следует искать в отношении личности к обществу, то последнее должно мыслиться не просто как сосуществование массы людей, а как телеологическая система, выполняющая свой долг и определяющая долг его членов. Этика имеет социальную природу: обязанности отдельных людей вытекают из обязанностей общества. Согласно В. Виндельбанду, «уважение к чужой жизни и собственности, подчинение индивидуальных желаний общественным потребностям, повиновение единичной воли закону целого», – эти и другие веления «с телеологической последовательностью вытекают из требования социального настроения, как необходимые частные условия реализации этого настроения в отдельных областях общественной жизни»⁴⁷. Нравственные и правовые предписания не основаны на каких-либо «прирожденных правах» личности. По сути, это обязанности личности по отношению к обществу и его отдельным членам: мое право заключается в том, что другие имеют обязанности по отношению ко мне. Социальные обязанности наполняют содержание нравственности.

Неокантианцы считали необходимым приблизить формальный подход И. Канта к действительной жизни. «Задача нашего времени, – отмечал П. И. Новгородцев, – как и эпохи непосредственных преемников Канта, состоит в том, чтобы понять связь двух областей и их конечную гармонию. Эта задача выводит нас за границы как положительной науки, так и моральной философии: мы вступаем здесь в область метафизики»⁴⁸. В этом синтезе науки и этики, в поиске конечной объективной цели русские правоведы видели соединение принципов долженствования с началами бытия.

Согласно неокантианской философии, мораль должна стать осуществляющимся законом жизни. Поэтому основной метод восполнения учения И. Канта у неокантианцев – это реализация должного перехода от формальной этики к философии права, в которой соединяются предписания нравственного закона и политико-правовые явления. По мысли П. И. Новгородцева, автономный закон личной воли сам собою переходит в нравственную норму общения, а эта последняя становится основой личной жизни⁴⁹. Общество, государство, право – не объективные «вещи в себе», а трансцендентально-логические построения познающего субъекта. Конкретно-историческое явление всегда есть результат пересечения различных причинно-обусловленных рядов в известный момент времени и определенном пространстве. Правовой механизм есть сложный аппарат, для эффективной работы которого требуется целенаправленная духовная активность всех членов общества. Каждая личность своим участием в осуществлении права претворяет в социальных отношениях необходимое в должное. Долженствование предполагает свободу личности. По своей сути долженствование всегда обращено к воле лица, оно с необходимостью предполагает возможность «нравственного желания», возможность выбора, следовательно, оно не может рассматриваться без свободной воли лица. В то же время все поступки человека мотивированы, подчинены законам причинности. Телеологический метод устанавливает систему этики, которая не исчерпывается абстрактными конструкциями, а проецируется на потребности и интересы людей в обществе, создавая регулятивные идеи и социально-правовые идеалы.

Этический принцип более содержателен, чем соответствующие логические принципы тождества, противоречия, достаточного основания, исключенного третьего. Однако это не означает, что из данного принципа можно вывести все содержание этической жизни: для создания научной системы этики должна сформироваться культурная общественность со свойственной ей социальной, государственной, правовой организацией. Этическая система, как и наука, творится человечеством в его историческом развитии, она создается не только действиями отдельных лиц, но определяется степенью культуры общественности, объединяющей несколько факторов: развитые экономические и социальные области, государственные и правовые учреждения, формирующие стабильность общественных связей. Этот процесс представляет собой результат сознательных действий людей, нацеленных на выполнение формул категорического императива⁵⁰.

Юристы-неокантианцы наполняли понятия права и морали содержательным моментом, что обусловило теоретические и практические конструкции соотношения «общественного» (теоретический разум) и «идеала» (практический разум). Согласно неокантианцам, право относится к различным сферам человеческой жизни и деятельности, следовательно, его понятия должны быть различны⁵¹. Природа права имеет двойственный характер: оно есть явление (социальное, психическое) и понятие (государственно-организационное, нормативное). При этом право не сливается с какой-либо одной из этих областей, а сохраняет свою автономность, самобытность и самоценность.

Большое значение в неокантианской философии уделялось нормативному понятию права (право как норма, противопоставляемая природным законам). Согласно неокантианцам, область должного, к которой относится право, противостоит сфере необходимого, безраздельно господствующего в природе. Для представителей баденской школы неокантианства такое правопонимание получает идеальное обоснование в идее «чистой ценности» и проявляется в понятии «культурного блага». По мнению Б. А. Кистяковского, нормативное понятие права определяет его правовую значимость и ценность, оно смыкается с областью чистых этических ценностей, оставаясь одним из важнейших культурных благ. Понимание права как «этически должного» методологически противостояло сторонникам юридического позитивизма и социологам права.

Согласно неокантианскому подходу, категории «возможность» и «долженствование» в нравственной сфере и в области права проявляются по-разному. То, что с позиции нравственности «можно», одновременно и «должно». Нравственность требует ясности и определенности. В силу этого нравственное поведение оценивается как добродетель, т. е. как способность добра, реальное осуществление должного. В праве «возможность» не означает долженствование. В этой области присутствует свободный выбор вариантов поведения, право не всегда и не обязательно требует добродетели. Кроме того, в сфере нравственности в большей степени проявляется эмоциональное отношение к ценностям, а право предполагает скорее рассудочный выбор линии поведения.

Развивая идеи западноевропейских юристов и философов, русские правоведы показали, что «науки о культуре» (к которым относится наука о праве), в отличие от естественных наук («наук о природе»), стремятся к синтезу. К 70-м гг. XIX в. в правоведении было выдвинуто требование создать общее учение о праве. Однако, по мысли неокантианцев, создание общей теории права не означает методологический монизм в исследовании права. Его научные понятия (государственно-организационное, социологическое, психологическое, юридико-догматическое, юридико-политическое) не могут и не должны быть сведены друг к другу, так как между ними нет логической подчиненности. Обнаружение синтетического понятия права возможно только в метафизике⁵². Право двойственно: с одной стороны, оно – предмет логики, существует в сфере мысли, с другой – социальное явление, включенное в общественные отношения в качестве их регулятора. Эта двойственность создает трудности для уяснения содержания права, в котором выделяются рациональный и иррациональный элементы. Поскольку право состоит из норм, оно есть нечто рациональное: подобно понятиям, создается разумом, без которого нормы не могут быть ни созданы, ни сформулированы. Норма представляет собой правило поведения, результат сознательной (разумной) деятельности человека. Нормы права выражают нормальное (типичное) сознание и поведение лиц. Нормативный характер права заключается в его независимости от каких-либо внешних авторитетов или внутренних мотиваций поведения человека. Правовой норме присуща общность: нормы права заключают в себе правило, согласно которому при определенных обстоятельствах необходимо действовать известным образом; общность имеет логический характер: правовые нормы устанавливаются для лиц, определяемых видовыми признаками (граждане, супруги, несовершеннолетние, военнослужащие, пенсионеры и др.). Логическая общность норм права сближает ее с логическим понятием, однако правовая норма сложнее ввиду ее двойного характера: общности положения и общеобязательности характера.

Право включает в себя не только правовые нормы, но является фактом социальной жизни. Правовые отношения реализуются через субъективные права и юридические обязанности, которые всегда конкретны, единичны и индивидуальны. Такой же характер носят и правовые отношения. В этой индивидуализации процесса правовой реализации проявляется иррационализм права. Если взять субъективное право в действительной жизни, а не в теории, то оно представляет собой конкретную совокупность единичных правоотношений и индивидуальных прав и обязанностей, существующих в том или ином обществе в определенный момент времени. По своей логической природе субъективное право противоположно объективному: объективное право – это совокупность рациональных продуктов духовной деятельности человека, субъективное право – совокупность жизненных фактов, имеющих правовое значение. Юридические факты, влияющие на движение правовых отношений, индивидуальны, неповторимы и потому иррациональны. В постоянном процессе меняющихся правовых явлений постепенно возникают новые правовые образования. Это фактическое право существует какое-то время в виде иррациональных правовых фактов; рационализация социальных отношений с помощью правовых норм наступает позднее. С этих позиций русские неокантианцы критиковали юридический позитивизм, представители которого отождествляли субъективное и объективное право. Применение права, по мнению позитивистов, сводится к простому подведению частного случая под общую норму – логическую операцию построения известного силлогизма, где норма права – большая посылка, случай, к которому она применяется, – меньшая посылка, само применение – заключение.

Право относительно, его содержание определяется изменчивыми социальными условиями. Поэтому понятие права, полагал Б. А. Кистяковский, нельзя сопоставлять с научной истиной, нравственным совершенством, религиозной святыней, имеющими абсолютный характер. Вместе с тем из всех формальных ценностей (логика, методология) право в наибольшей степени воздействует на поведение человека. Являясь социальным регулятором, оно создает внешние условия для проявления внутренней свободы человека: духовная свобода возможна только при существовании свободы внешней. Во многом благодаря этому социальному регулятору справедливость превращается из душевного настроения в жизненное дело. Основываясь только лишь на этических предписаниях, нельзя построить конкретных общественных учреждений. Любая общественная организация с необходимостью воплощается в правовых нормах, регламентирующих ее деятельность. Право должно иметь силу и действовать совершенно независимо от того, какие политические направления господствуют в стране и правительстве. По своему существу право стоит над политическими партиями, его авторитет должен заключаться в неуклонном соблюдении правовых норм, а не в каких-либо внешних влияниях.

Под воздействием кантианской философии особое значение получила аксиология, составив важную часть философии права. Ценности представляют собой род идеальных объектов, между которыми устанавливается независимый от опыта (априорный) порядок. В юридической науке второй половины XIX в. считалось бесспорным фактом, что в составе оценивающей деятельности человека проявляются мотивации не только служебного (производного) характера, но и первичные (самодовлеющие): многое мы считаем ценным не потому, что оно чему-то соответствует, а потому, что оно ценно в себе (самоценно), и именно в этих оценках проявляются безусловные ценности⁵³. Неокантианцы отмечали, что данность, с которой усматриваются безусловные ценности, имеет характер истинной достоверности, поэтому познание ценностей обладает характером самоочевидности. Высказывая оценочные суждения («этот поступок – подвиг», «данное дело – справедливо» и т. п.), мы представляем их не субъективными мнениями, а объективными истинами. Теория ценностей предполагает их иерархию, распад на положительные и отрицательные, которые можно трактовать различным образом, однако наличие некоего объективного порядка в отношении ценностей сомнению не подлежит⁵⁴.

Важная тема неокантианской философии – познание сущности государства. Представители этой философии утверждали, что различие методов социальных наук обусловлено не разностью предметов, а целями, которые ставит перед собой ученый: одну и ту же действительность можно рассматривать с позиции различных научных стилей, следовательно, содержание предмета зависит от того, с какими целями подходить к его изучению⁵⁵. В таком понимании методология представляет собой предварительную науку о целях познания или о тех принципах, которые предшествуют науке.

Наука о государстве в конце XIX – начале XX в. находилась в состоянии кризиса, причина которого заключалась в недостаточной ясности ее целей и задач. Преодолеть кризисное состояние в государствоведении неокантианцы предлагали с помощью правильно выбранного метода. Предмет науки о государстве не содержит необходимой законосообразности. Как отмечалось, баденская школа выделила два рода опытных наук: обобщающие и индивидуализирующие. Первые из них – науки о законах, учат тому, что имеет место всегда, вторые – науки о событиях, изучают то, что случилось однажды. Науки о законах (науки об общем) являются науками «номотетическими» (или «номологическими», «номографическими»), а науки о событиях (исторические науки) – «идиографическими» (науки об индивидуальном, единичном). Согласно неокантианцам, эта методология классифицирует только приемы познания, а не его содержание: один и тот же предмет может одновременно являться объектом как номотетического, так и идиографического исследования (например, язык, который во всех отдельных проявлениях подчинен законам своих форм, носящих неизменный характер, все же есть единичное явление в общей эволюции человеческого языка).

Этот подход оказал существенное влияние на государствоведение. С точки зрения неокантианцев, государство может быть предметом исследования как номотетических (государство – факт повторяющийся), так и идиографических (государство – явление уникальное) наук. Государственные явления не относятся к числу механически повторяющихся событий, отдельные закономерности в проявлениях государства носят характер тенденции. От кантианской философии в юриспруденцию проникла мысль, согласно которой социальные явления, в том числе государство, определяются индивидуальными моментами деятельности человека. Каждое социальное явление (даже среди сходного рода событий) обладает качеством неповторимости.

Задача и цель государствоведения заключается не столько в отыскании общих законов, сколько в обнаружении аналогичных явлений и установлении типов для последующих классификаций политико-правовых явлений. В науке о государстве неокантианцы выделяли две части: одна – историко-описательная (предмет изучения – индивидуально-определенный вид государства, дается описание государства во временной последовательности), другая – обобщающая (исследуются типичные характеристики государства и явления его повторяемости). Согласно этому подходу, государство – сложный феномен, предполагающий различные уровни исследования, его нельзя познать, используя только какой-либо один метод (социологический, исторический, юридический). Познание идеи государства возможно в двух основных направлениях: во-первых, размышляя о понятии государства и формируя государственно-правовые теории; во-вторых, воплощая эти теории в историческое бытие политических, государственных, правовых институтов.

Государство – не эмпирически данное явление или элемент социально-политической жизни (государство «сословий и классов»), а идеал, в связи с чем его понятие расценивалось неокантианцами как понятие культуры (Г. Коген). Основоположник марбургской школы настаивал на связи государства с нравами людей, что, по его мнению, создает идеал правового государства. Государство не самодостаточно и должно сообразовывать свою деятельность с вышестоящими требованиями права. Отсюда – особое отношение неокантианцев к разработке темы связанности государства правом и проблемам правового государства, основой которого должна выступить самодостаточная полноправная личность.

Идея человечности в смысле цели становится идеей социализма – чтобы каждый человек определялся как конечная цель, как «самоцель». В социалистическом государстве появится новый перечень прав на услуги со стороны государства: право на труд, на развитие каждым индивидом своих способностей, на удовлетворение своих неотъемлемых потребностей. Эти права, по оценкам Кистяковского, являются социалистическими и образуют единую формулу «права на достойное человеческое существование». Русские неокантианцы восприняли социализм как недостижимый нравственный идеал (отсюда и его критика), путь к которому лежит через реформирование общества.

Стремясь соединить идеальные формы права и государства с эмпирикой общественных явлений, представители европейской и русской неокантианской философии последовательно выступали против насильственного уничтожения существующего общества и радикальной замены его новым порядком, который обеспечил бы гармонию безгосударственного будущего. Одна из практических задач виделась ими в отыскании мирных путей развития общества в условиях столкновений интересов различных классов для сосуществования в организованном социуме⁵⁶. Основу неокантианских концепций создавала уверенность в позитивном значении традиции, права, государства, хотя эти начала нуждаются в отыскании разумной меры своего влияния на человека и общественный порядок. Поэтому, как ни абстрактна, на первый взгляд, тема поиска общественного идеала, она задает необходимые границы деятельности государства.

К числу проблем, подлежащих исследованию в связи с концепцией общественного идеала, неокантианцы относили вопросы преемственности и заимствования, личного и общественного. Из истории и современности хорошо известно, что правовые порядки борются между собой за господство в государственной жизни, новое право стремится уничтожить противостоящее, бывшее право. Получается, что внутри одного государства сталкиваются друг с другом два правопорядка, из которых каждый претендует на роль действующего, а не только долженствующего быть созданным правом. Основываясь на противоположных принципах и желая по существу регулировать одни и те же области, они вступают между собой в конфликт, который нельзя разрешить формулой «последующий закон отменяет предыдущий», здесь имеет место конфликт не законов, а идей, принципов, где победу одерживает не юридическая сила правовых актов, а их ценность. Прав Г. Еллинек, считая, что в таких спорах стоят «не закон против закона», а «идея против идеи», «принцип против принципа»⁵⁷. На это же обращал внимание русский неокантианец В. М. Хвостов: «Истинные идеи рано или поздно пролагают себе дорогу в народные массы, овладевают ими и, в конце концов, одерживают победу над упорной традицией»⁵⁸.

Провозглашая автономию воли, юристы-неокантианцы считали важным в рамках несовершенной действительности личный протест и поиск прогрессивных форм участия в деятельности государства через представительство и референдум (П. И. Новгородцев). Ценность различных обществ определяется сознательным выражением духовной жизни. Задача каждого общества заключается в создании и развитии своей системы культуры, поскольку именно в ней содержится нравственная ценность каждого общества. Уровень культуры определяет содержание индивидуального нравственного сознания, которое не зависит от исторических особенностей. Согласно неокантианцам, принцип, определяющий содержание этики, гласит: делай все от тебя зависящее, чтобы общество, к которому ты принадлежишь, сознало и укрепило в себе свое общее духовное содержание. Из этого принципа вытекает ряд культурных обязанностей (правдивость, симпатия, благожелательность), которые оказываются необходимыми телеологическими выводами из основной идеи, а в качестве реализации системы культуры выступают наука, искусство, правовой порядок.

По силе своего влияния неокантианство во второй половине XIX – первой четверти XX в. преодолело рамки философии, выступив социальной программой политических учений, доктринальным мировоззрением, определившим области культурной и социальной жизни. Русское неокантианство в основных своих проявлениях стремилось к выделению нравственно-онтологических основ жизни и национальной независимости и развивалось преимущественно под эгидой баденской школы. Причина этого явления заключалась в близости установок и запросов русских правоведов к ценностным принципам неокантианства В. Виндельбанда и Г. Риккерта. Гносеологизм марбургской школы как философского течения в «чистом» виде, за редким исключением (В. А. Савальский⁵⁹), не был востребован юридической мыслью в России. Первоначальный интерес русских мыслителей к сугубо философским проблемам постепенно сместился в сторону онтологии права и государства (к исследованию актуальных социальных проблем, стремлению реализовать на практике политико-правовые идеальные построения).

Духовным и юридическим стержнем русской неокантианской философии права стала идея Канта о свободе личности, ее автономии и самодостаточности, о внешней охране всех членов общества со стороны государства с помощью правовых норм и невмешательстве во внутренний мир человека. Аксиология Канта была экстраполирована на условия исторической действительности конца XIX – начала XX в. в виде требований юридического обеспечения прав и свобод личности нового поколения в условиях социально-правового государства.

В целом социальная философия неокантианства характеризуется как философия гуманизма и просвещения. В ее основе лежит вера в человека как существа разумного (разум существует только там, где есть действительное добро, зло же проистекает от неведения и невежества людей). Разумными существами, а значит и нравственными, делает людей не внешнее принуждение, а просвещение их мысли и формирование воли, т. е. целесообразное воспитание. Установить объективные цели рационального воспитания может только этика, основанная на требованиях, вытекающих из природы автономного разума, а не на противоречивых эмпирических наблюдениях, субъективных настроениях, догматической вере в авторитеты.

ФИЛОСОФСКИЕ ИДЕИ И. КАНТА В СВЕТЕ СОВРЕМЕННОЙ ЮРИДИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ

Горбань Владимир Сергеевич

Философское творчество И. Канта еще при его жизни стало не только заметным, но чрезвычайно влиятельным феноменом в европейской интеллектуальной культуре. На протяжении уже более чем двух столетий редкое обсуждение сущностных вопросов права и значимых правовых сюжетов обходится без обращения к тем или иным идеям, высказанным Кантом в его разнообразных и весьма познавательных сочинениях. Давно сформировалась апологетика философии Канта, направления и школы среди приверженцев его идей – в виде кантианства и неокантианства, не говоря о многочисленных преломлениях важнейших, прежде всего гносеологических, установок его философского учения в анализе права и его проявлений.

Философские размышления Канта оказались настолько созвучными чаяниям и основным запросам своего времени, что почти сразу превратились в образец современного мышления, пример для подражания; они способствовали переустройству философских исследований с учетом тех познавательных принципов, которые стали визитной карточкой кантовского критицизма. Привлекательность философии Канта, как представляется, связана в первую очередь с тем, что она стремится не к познанию мира, чем по преимуществу занималась философия во все времена, а к изучению сознания, которое вновь становится чуть ли не микрокосмосом, охватывающим все философские заботы. Как говорили его современники: Кант заставил весь мир вращаться вокруг сознания. Однако, как верно заметил С. Франк, «понятия „сознания“, „разума“ и т. п. употреблялись Кантом в столь многозначном и мало выясненном смысле, что, как известно, весьма трудно уловить подлинное значение соответствующих утверждений Канта»⁶⁰.

В смысле интереса к природе самого человеческого сознания Кант схож с Сократом или Декартом, прорывное значение представлений которых было также во многом связано с изменением вектора внимания, а именно к вопросам самого познания, его характера и природы. Представляется, что и современная, особенно юридическая, наука может существенно выиграть от того, что обратит свой пристальный взор к вопросам природы собственной науки, в том числе ее прочных и достоверных историографических оснований. Можно было бы сказать, что у каждой правовой идеи, правового понятия есть своего рода интеллектуальный паспорт. Они меняют время от времени прописку, приобретают новые черты, но в целом можно установить генетическую родословной компонентов словаря юридической науки или философии права. А это есть важнейшее условие для ее уверенного развития и раскрытия ее собственного мышления как науки.

Кант, в том числе в России, стал настолько большой величиной в философии, что многие еще в начале ХХ в. даже не отваживались взглянуть дальше Канта. Весьма примечательно эту ситуацию описывал знаменитый русский филолог Г. Г. Шпет⁶¹. В своей диссертации «История как проблема логики» он писал: «Эпидемия новокантианства распространилась с молниеносной быстротой, – и много ли философски настроенных представителей нашего поколения избежали ее более или менее острой заразы? С вершин кантианства мелким и ничтожным представлялось то, что располагалось по обе стороны этого философского кряжа: догматическая и, – что еще хуже, – скептическая докантовская философия; философия эпигонов – послекантовская…»⁶²

Наряду с апологетикой, в русской философской литературе имеется и глубокая критика философского учения Канта, которая, на наш взгляд, в целом точно характеризует нацеленность и характерные черты размышлений немецкого философа-идеалиста – например, в работах Н. А. Бердяева⁶³ или еще более основательно у П. Флоренского⁶⁴. Первый называл философию Канта «образцом чисто полицейской философии», которая «имеет некую связь с полицейским государством, с обществом секуляризированным», т. е. «из священного гнозиса превратилась философия в полицейский распорядок отвлеченной мысли, в охрану, в градостроительство, к которому обращаются за разрешением устроить то или иное в царстве мысли и познания»⁶⁵. «Поэтому, – пишет Н. А. Бердяев, – философия и зашла в тупик, поэтому кризис ее и представляется таким безысходным…»⁶⁶ Второй еще более резко и небезосновательно охарактеризовал философию Канта: «Нет системы более уклончиво-скользкой, более „лицемерной“, по апостолу Иакову, более „лукавой“, по слову Спасителя, нежели философия Канта: всякое положение ее, всякий термин ее, всякий ход мысли есть: ни да, ни нет»⁶⁷. Несмотря на это философия Канта, особенно неокантианства, оказала большое влияние на оттачивание логического инструментария, в частности правового мышления, основных юридических понятий в их, так сказать, теоретической и методологической чистоте.

Природа, характер и место юридического неокантианства в русской литературе очень удачно, полно и точно проанализированы и обобщены в трудах Е. А. Фроловой⁶⁸, а оценки значения юристов-неокантианцев, данные ею, например, о том, что они «подняли на новый теоретический уровень аксиологию (ценностный подход к личности) и деонтологию (в виде формального критерия построения правовых систем)»⁶⁹, совершенно справедливо могут быть применены к определению роли юридического неокантианства вообще – и в зарубежной литературе.

Для юридической науки, как ни странно, действительное значение имеют не столько размышления Канта о праве, высказанные прежде всего в его одной из последних работ «Метафизические начала учения о праве», а вообще его гносеология, изложенная в первую очередь в его «Критике чистого разума». Хотя на тему понимания права и его назначения он высказывался и в других работах. Так, в сочинении «О религии в пределах только разума» Кант рассуждает о том, как возможна на земле «победа доброго принципа над злым» или, – что то же самое, – об «основании царства Божьего на земле»⁷⁰. «Господство же доброго принципа, – как пишет Кант, – …достижимо… только посредством создания и распространения общества, устроенного согласно законам добродетели…»⁷¹ Моральный закон должен, по Канту, обращаться не только к каждому в отдельности, но и «обозначить сборный пункт для всех тех, кто любит добро, дабы объединиться под этим знаменем и таким образом впервые получить перевес над неустанно воинствующим злом»⁷². Такое объединение людей будет называться «этически-гражданским» или «этическим общежитием». Однако для этого нужно государство или политическая общность, которая есть «юридически-гражданское общежитие»⁷³. В политической общности люди подчинены «публичным правовым законам (целиком принудительным)». В «этическом государстве» люди соединяются добровольно, на началах свободы. При этом юридическим или правовым в чистом смысле слова, по Канту, признается «юридически естественное состояние», которое вслед за Гоббсом Кант характеризует как «состояние войны каждого против каждого»⁷⁴. Публичные законы люди могут издавать сами, а вот этическое состояние только и «возможно мыслить как народ, руководствующийся божественными заповедями»⁷⁵. Темы эти, конечно же, не новы. Они постоянно повторяются в истории политической и правовой мысли. Аналогичные по характеру размышления мы можем найти, например, у одного из основателей русской традиции политико-правовой мысли митрополита Илариона в пасхальной проповеди «Слово о Законе и Благодати»⁷⁶. Еще более глубокие и пока совершенно не изученные корни большой сквозной темы в истории политико-правовой мысли о роли внешнего приготовления, инициации и пр. ритуальных представлений об испытаниях, связанных с вхождением взрослеющего человека в состав общины, через суровые и принудительные испытания, мы найдем в народном фольклоре древнейших периодов истории⁷⁷, мифологии, религиях, философских учениях. В связи с этим и представление о праве как средстве обуздания эгоизма, принуждения к порядку, через которые человек и общество достигают необходимых условий для обретения нравственного, добродетельного состояния, легко уживается в общественном сознании и в литературе, становятся сквозной темой, которая присутствуют у многих мыслителей разных эпох: от глубокой древности до наших дней.

Давно было замечено, что правовые взгляды Канта – далеко не самая сильная сторона его творчества и они плохо связаны с его критицизмом. Поэтому обсуждая Канта, философы права и юристы обычно много уделяют внимания основам его философского учения, а собственно юридические размышления приводят лишь в определенной очередности, да и то, как правило, лишь воспроизводя их, а не анализируя и критикуя.

Кант в своих философских построениях – это глубоко религиозный философ, как бы ни хотели утверждать противоположное. Он просто не может быть другим. Другое мнение возможно было бы признать убедительным только в том случае, если протестантизм не рассматривать как инославную версию христианства, не как религию. В своей «Критике чистого разума» в качестве главных вопросов философии он сам называет: о Боге, свободе и бессмертии⁷⁸.

Так что если подойти к изучению Канта, первоначально внимательно изучив отличительные черты протестантизма, то с легкостью можно будет убедиться, что все основные базовые постулаты протестантизма стали основной философского учения Канта. Поэтому в Германии, с доминирующим в ней протестантизмом, учение Канта было популярно, но часто воспринималось не так возвышенно, как это нередко представляется внешнему наблюдателю.

Автор одного из наиболее авторитетных и популярных в Германии современных изданий по философии права А. Кауфман пишет, что в XIX в. философские учения немецких идеалистов или марксизм почти не оказали никакого существенного влияния на философию права и правоведение, за некоторыми небольшими исключениями⁷⁹. Хотя при этом, называя Фихте, Шеллинга, гегельянство в целом, автор загадочным образом не упоминает Канта в основном по причине личной симпатии к творчеству протестантского философа. А вот «в современной философии, – пишет А. Кауфман, – все удивительным образом изменилось; философы немецкого идеализма… все больше привлекают к себе внимание»⁸⁰. Эта точка зрения весьма познавательна. Однако в полной мере с ней согласиться нельзя. На самом деле в трудах немецких юристов и философов права идеи философов-идеалистов проявлялись многообразно и способствовали возникновению теоретического каркаса того, что теперь понимается под собственно теорией права.

То, что содержит в себе протестантизм как форма общественно-религиозного сознания, уже безотносительно к его основным положениям, так как у Канта излагается понятийным языком философии, и является, по существу, тем моментом притягательности, который вызывал симпатии современников и потомков, а именно протест против догматики, ее инертности, избыточности авторитетных мнений и комментариев⁸¹, господства логики, основанной на чистом силлогизме, схоластики, оторванной от жизни и субъективного мировосприятия, – все это в итоге привело самого Канта к идеи автономии личности – в протестантизме это звучит как «Личность сама себе есть церковь», а субъективное чувство личности, ее сознание представляет собой достаточный источник для богопознания и миропонимания.

П. Флоренский, критикуя Канта, дал ему такую характеристику: «Единственная осмысленная реальность для него сам он, и поставление себя в безусловный центр мироздания…» создает «два царства: царство субъективных истин и царство вне-истинных объективностей»⁸².

Однако, читая Канта, современники и потомки услышали призыв к индивидуальной свободе, автономии воли, освобождению сознания от инертного догматизма, не подвергающего сомнению способность познать мир исчерпывающим образом. Кант скорее оживил известный еще с античности субъективизм в философии и придал ему такую логическую форму, которая в конкретно-исторических условиях эпохи Просвещения, возвышения роли национальных языков и культур, совпадала с базовыми структурами общественного сознания.

Считая невозможным существование метафизики как науки только в виде догматизма, присущего и доктрине естественного права в том виде, в каком она сформировалась в XVII и XVIII вв., Кант своим критицизмом, а именно точкой зрения, что метафизика как наука возможна только как догматика и критика (самой способности суждения), нанес, как пишут в немецкой литературе, «смертельный удар» по доктрине рационального естественного права⁸³. А дальнейшую работу доделала историческая школа права.

Философские представления Канта остаются и поныне привлекательными для научных исследований. Например, идея свободы, на которую опирается он в своих размышлениях, учитывая ее прямую связь с пониманием свободы (свободы воли) в протестантизме, отнюдь не исчерпывает ее понимание в различных традициях философии и с позиции общественно-религиозного сознания. Так, православие никогда не отрицало свободу воли, подчеркивая, что Божественная воля не может реализоваться без соучастия самого человека. Яркий пример того, как раскрывается эта тема, демонстрирует русская литература (у Ф. М. Достоевского персонаж по фамилии Ставрогин в романе «Бесы», у него же во вставной новелле «Великий инквизитор» в романе «Братья Карамазовы» целый трактат о свободе), которая предлагает даже самому отчаянному грешнику выбор пути спасения, правильного пути. И только сам человек принимает решение о выборе. В этом смысле русская литература в обсуждении свободы исходит из назидательно-поучительного разъяснения одной из основополагающих идей христианства в его ортодоксальной (православной) версии. Трактовку свободы в русской культуре и литературе можно почерпнуть в трудах Д. С. Лихачева как так называемое пространственное понимание свободы⁸⁴. Она может быть раскрыта с точки зрения морфемной природы русского языка, выражающей совершенно определенный образ бытийно-лингвистической связи. Так, например, основываясь на природе английского аналитического языка, поступает Г. Харт, называя признаками права и свободного «открытого» правового мышления собственно признаки самого английского языка⁸⁵.

Напротив, протестантизм начинается с того, что в лице своего основателя М. Лютера полностью отрицает свободу воли у человека. И поэтому вся протестантская философия, в том числе философия права, на протяжении многих веков занималась свободой воли: при каких условиях воля свободна, что есть свободная воля.

Для всех версий протестантизма, особенно для кальвинизма, центральной становилась тема предопределения. Да и сам Кант, пиетист, пишет о том, что свобода, которая названа им всеобщим законом, в своей наиболее полной ипостаси оказывается раскрытой только как вещь в себе, не в реальности. Как он решает основную и обязательную проблему протестантской философии о свободе воли? В «Критике чистого разума» Кант пишет: «…волю в ее проявлении (в наблюдаемых поступках) можно мыслить, с одной стороны, как необходимо сообразующуюся с законом природы и постольку не свободную, с другой же стороны, как принадлежащую вещи самой по себе, стало быть, не подчиненную закону природы и поэтому как свободную. Если свою душу, рассматриваемую как вещь саму по себе, я не могу познать посредством спекулятивного разума (и еще менее – посредством эмпирического наблюдения), следовательно, не могу даже познать свободу как свойство сущности… то я все в состоянии мыслить свободу»⁸⁶, т. е. не впадая в противоречия. Какой подарок для укрепления протестантской философии! Оказывается, воля свободна только в интеллектуальном осмыслении, как вещь в себе, но не в реальности, в которой она совершенно не свободна. А как же звучит определение права по Канту? В «Метафизических началах учения о праве» Кант пишет: «Итак, право – это совокупность условий, при которых произволение одного (лица) совместимо с произволением другого лица с точки всеобщего закона свободы»⁸⁷. В оригинальном тексте используется слово Willkühr⁸⁸, т. е. произвол. И надо сказать, что, например, в переводах на русский язык Гегеля предлагается именно этот вариант. А для языка Канта предлагается загадочное «произволение», так как оно у него как бы не связано с необоснованностью, как отмечают переводчики имеющихся переводов. Этим словом обозначается изъявление воли, акт воли. Это в целом верное замечание. Названное слово, действительно, употребляется Кантом в оттеночном значении, не содержит ясного определения. Однако в приведенном смысле слово «произволение» также не отражает в полной мере суть кантовских размышлений. Произвол – это и воля, которая сама себе определяет содержание. Это отнюдь не только акт изволения, проявления воли, принятия решения. Поэтому «свобода произвола» и объясняется самим Кантом как «независимость ее», т. е. свободы, в определении своего назначения, направления. Хотя в одном из переводов почему-то независимость отнесена не к свободе произволения, а к самому произволению⁸⁹. Отсюда и такие специфические формулировки, как «свобода проявления… произволения»⁹⁰. Для «чистого разума» свобода произвола означает собственную практичность, осуществимость, которая возможна, по мысли Канта, только через всеобщий закон. Далее, получается, что свобода воли, по Канту, возможна только как интеллектуальный образ, вещь в себе. В природе свобода воли невозможна, она подчинена необходимости. Отсюда и всеобщий закон свободы есть такая же чисто мыслительная категория, а не реальный принцип; «понятие свободы – это чистое понятие разума… ему не может соответствовать ни один пример из возможного опыта»⁹¹. Из понятия свободы, как из понятия права, опирающегося на первое, Кант поэтому исключает любые чувственные побуждения, мотивы и цели поступков. Да и речь, по сути, идет не о свободе и равенстве (формальном), а лишь о совместимости свободы. А требование справедливости и вовсе признается только в форме древнего права, по принципу талиона. Поэтому как мыслительный образ представление о праве в качестве выражения всеобщего закона свободы кажется весьма привлекательным. Однако на самом деле вопрос ставится о совместимости свободы каждого друг с другом, притом сама свобода и свобода воли, в строгом соответствии с постулатами протестантизма, есть нечто невозможное, недоступное познанию в более мягком варианте. Кант дал возможность логически представить себе свободу воли, не отрицая при этом базовых начал общественно-религиозного сознания, и таким образом открыл для философии, особенно в Германии, путь широкого обсуждения свободы.

В трудах Р. Иеринга, тоже протестанта, мыслятся схожие категории, особенно в его сочинении «Цель в праве»⁹². Воля свободна в трактовке Иеринга только в сознании, в ее внутреннем состоянии. Но как только она проявляется вовне, то сталкивается с множеством препятствий. Отсюда и рождается формула права как защищенного интереса (в «Духе римского права»), а затем возводится на уровень общества – обеспеченных государством условий жизнедеятельности общества.

Большое влияние на всю последующую юридическую мысль оказало представление Канта, что подлинная наука подобна математике и что в каждой науке столько науки, сколько в ней математики. Отсюда следовало, что идея правовой формы, как единственно закономерной для познания, в отличие от непостоянной эмпирии, и должна составлять настоящий предмет учения о праве, так как наиболее достоверной формальной наукой является математика. Тем самым эта форма права сводилась отныне к формам представлений о нем, формам логического описания, представления и осмысления права. До Канта, особенно в XVII в., крайне популярны учения о пантометрии, с помощью которой философы намеревались измерить математическими приемами весь мир⁹³.

В отечественной литературе различные трактовки центрального значения понимания задач учения о праве, теории права или философии права, которые сосредотачивались на поиске закономерностей правовой формы, предпринимались многократно. Идеей учения о праве, которое постигает закономерности правовой формы, занимались русские юристы-неокантианцы, гегельянцы, шеллингианцы или, например, Е. Б. Пашуканис⁹⁴, выделяясь тем самым среди первых советских правоведов (он даже название «Опыт критики основных юридических понятий» копирует с работ Р. Бирлинга 1870 гг., автора психологически ориентированной формальной теории права⁹⁵), на этом принципиально строились работы В. С. Нерсесянца⁹⁶, в постсоветский период С. С. Алексеева⁹⁷ и многих других.

Другим наиболее привлекательной показалась идея о том, что единственное доступное нашему познанию – это только средства и формы мышления. На этой почве возникли в последующем разнообразные версии, в которых проблемы выхода за пределы сознания, а также сознания «другого», ставшие ахиллесовой пятой субъективизма, компенсировались ссылкой на общение, коммуникацию, язык.

Кант, четко разделивший познание как логико-гносеологический процесс и как реально-психологический, в неменьшей степени способствовал развитию психологии права, формированию различных психологически-ориентированных концепций понимания права. Решающей здесь была идея субъекта и его автономного сознания, представление о способности индивидуума в принципе творить новое, что, несомненно, не могло не вдохновлять на возобновление поисков мира права именно в сознании, вокруг которого крутится теперь весь мир. Это даже несмотря на то, что Кант полностью исключил из понятия права мотивы и цели поступков. Девятнадцатый век показал, что это была ошибочная точка зрения и что мотивы и цели давно стали важнейшей частью предметного поля юридической науки.

Философские идеи Канта были и остаются познавательным объектом для изучения и научного интереса. Они характеризуют не только свою эпоху, но и во многом основные направления развития мысли на протяжении последних двух столетий. Очевидно, что многие его размышления могут служить для развития современных приемов анализа права и государства. Критицизм Канта, на наш взгляд, безусловно, является значимым этапом в развитии гносеологии, в том числе в сфере правопознания. Однако он не может быть принят в кантовской трактовке, которая не учитывает другие важные аспекты развития философии права и ее эвристические возможности. Он скорее интересен как общий принцип, как насущное требование, что догматизм должен непременно сопровождаться адекватной, критически оцениваемой и верифицируемой программой изучения познавательных приемов и средств, что попытки исчерпывающим образом объяснить основные вопросы философии, отреагировать на животрепещущие заботы настоящего времени и спрогнозировать правовой образ будущего всегда оказываются скромнее, чем реальная жизненная практика во всем ее разнообразии. Кант предупреждал об опасности, что философия может превратиться в филодоксию, т. е. в любовь к мудрости, в любовь к мнениям. Имел в виду он прошлое, т. е. филодоксию как любовь к авторитетным мнениям в противоположность рассудительности и субъективному мировосприятию. Однако учитывая, что в условиях современного общества, где навязчиво утверждаются принципы отказа от классического мышления и распространяются представления о дискурсивной «правде» и постоянно отодвигающейся современности с загадочным обозначением ее французским эквивалентом (модерн), где сам разговор и его средства или субъективные переживания его участников (околонаучный экспрессионизм) подменяют собой предмет разговора, любовь к мнениям (любым, не только авторитетным) вновь стала во главу угла, впору некоторые течения в современной юридической мысли называть не философией права, а именно филодоксией права.

Инертность и закостенелость догматизма могут быть опасны и вредны для развития общества, но предаваться каким-то случайным и произвольным мнениям в ответах на сквозные вопросы философии права – тоже весьма простовато и неубедительно. Так, например, в юридических науках повсеместно звучат различные и бесконечные мнения по тому или иному вопросу, в научных работах и выступлениях часто ссылки на мнения, перечисляемые, так сказать, столбиком, становятся чуть ли не решающим аргументом. Нередко конкретная юридическая наука – общетеоретическая или отраслевая – выглядит не как построенная на учениях, концепциях, доктринах система теоретических положений, позволяющих по возможности точно объяснить изучаемые закономерности правовых феноменов и явлений, а как разбросанная совокупность разнообразных мнений, часто не связанных между собой, подвигающих современного исследователя лишь присоединиться к тем или иным из них.

Вот, например, в начале 2024 г. в ЕС была принята резолюция «О европейском историческом сознании», в которой в виде доктринального политического акта предлагается отказаться от принципа достоверности в истории, а на место вопроса «Что?» поставить вопрос «Как?» Это означает, по замыслу авторов данного акта, что в истории они будут сознательно не замечать любые иные культуры, события и факты, если любые исторические сведения не будут соответствовать неким мифическим логическим условиям, при которых те или иные факты будут признаваться (кем-то?!) существующими или несуществующими. В документе вовсе не ставится задача сделать историческое познание более точным и верифицируемым, расширить сравнительные исследования, уважать разнообразие культур и традиций. Напротив, как будто в виде атавизма прошлого сохранившееся со Средневековья некое патентное ведомство будет раздавать логические лицензии, а может, и индульгенции, на право иметь историю. Весьма опасная тенденция, которая способна сильно исказить культурный облик европейской истории и основания культурной идентичности европейских стран. В центре внимания оказывается голый метод субъективного мироощущения.

Кант явно не хотел отменить достоверность в науке своей ссылкой на агностицизм и необходимость чистой гносеологии. Они должны были дополнить догматику, а не заменить ее, побороть инертность догматизма, связанного прежде всего с католицизмом и господствовавшей со Средневековья схоластикой. Рационализм сам не мог преодолеть ее логические ограничения. Однако уже возникшее в тесной связи с неокантианством новое прочтение «чистого учения о праве» – популярное и расхожее название ориентированных на философию Канта работ немецких ученых конца XVIII – начала XIX в. – в работах Г. Кельзена из-за «бесцельного должного» и «чистых» форм интерпретации права называли «правовая пустота»⁹⁸.

Попытки борьбы с историей в ХХ в., популярные в западной науке, привели к культу чистого метода, который может быть использован в любых целях, и часто идеологических. Вероятно, следует предположить, – и для этого есть все основания, – что кантовское требование сочетания догматизма с критицизмом может быть дополнено еще и здравомыслящим историзмом. Как писал Д. С. Лихачев, «человек – существо нравственно оседлое, даже и тот, кто был кочевником, для него тоже существовала «оседлость» в просторах его привольных кочевий. Только безнравственный человек не обладает оседлостью и способен убивать оседлость в других»⁹⁹.

ФИЛОСОФСКО-ПРАВОВАЯ СИСТЕМА И. КАНТА КАК СИНТЕЗ ЕСТЕСТВЕННЫХ И СОЦИАЛЬНЫХ НАУК

Корнев Аркадий Владимирович

Любой человек, который касается персоны великого мыслителя, порой испытывает противоречивые чувства. Мы не всегда можем их понять в силу самых разных причин, о которых нет смысла дискутировать в данном случае.

Иван Сергеевич Тургенев, великий русский писатель, описывая одного из своих литературных героев, замечает, что он «в веселый час объявляет себя поклонником Эпикура, хотя вообще о философии отзывается дурно, называя ее туманной пищей германских умов, а иногда и просто чепухой»¹⁰⁰.

Немецкая классическая философия – явление особого рода в интеллектуальной истории человечества. Можно только гадать, почему такой мощный взрыв мысли произошел именно в Германии. Одно не подлежит сомнению, что эта страна долгое время была эталоном системы образования. Все дело в том, что в Англии и тех странах, которые входили в орбиту ее влияния, политику в сфере образования определял бизнес, деловые круги. В Германии же все было не так – скорее государство определяло перспективы университетского образования. Такая политика была вполне оправданной. Деловые круги ориентированы на скорое получение прибыли. В силу этого ликвидность всегда была основным мотивом деятельности бизнес-сообщества. Поэтому с известной периодичностью обнаруживалось отставание английских, даже американских университетов от немецких научных и образовательных школ. Возникла даже поговорка, что «нужно время от времени посидеть у ног немецкого учителя». Иными словами, ехали в немецкие университеты для того, чтобы выстраивать образовательную политику по-иному. Стоит вспомнить и еще одну поговорку «Ученый – означает немец, а немец означает – ученый». Это было абсолютно справедливо для девятнадцатого столетия, которое прошло при полном господстве немецкой науки и университетского образования.

Российская юридическая научная школа более других формировалась под влиянием немецкой традиции. М. М. Сперанский, когда занимался отбором кандидатов на стажировку в немецкие университеты, подходил к этому очень щепетильно. Он предпочитал выходцев из духовного сословия, делал ставку на воспитанников духовных учебных заведений. Расчет реформатора был предельно ясен. Русский человек в массе своей не склонен к напряженному умственному труду. Поэтому нужно командировать тех, кто привык к муштре, заучиванию наизусть огромных по объему текстов, быстро осваивал языки. Учащиеся «гражданских» высших учебных заведений такими качествами в массе своей не обладали. Нужны были люди, которые быстро освоятся в иной языковой среде, а дальше дисциплинированность немецких учебных заведений сделает свое дело. В качестве шутливой угрозы иногда говорили: «Пошлем тебя в Гейдельберг, посадим на кашу и логику».

Кенигсбергский философ был продуктом определенной системы. Как считал И. Кант, образование включает в себя два компонента: дисциплину и обучение. Обратим внимание на то, что дисциплину великий философ ставил на первое место. И это не случайно. Сам Кант был образцом дисциплинированности. Распорядок дня он соблюдал неукоснительно. Вставал непременно в пять утра, принимал пищу один раз в день, отходил ко сну в одно и то же время. За счет дисциплины он рассчитывал прожить восемьдесят лет вопреки довольно слабому здоровью. Практически так и случилось. Познать Канта как человека можно, обратившись к работе известного советского и российского философа А. Гулыги «Кант», которая выдержала несколько изданий. По всеобщему мнению, это едва ли не лучшая биография великого философа. Сей факт признают даже на его родине.

И. С. Тургенев не случайно коснулся данной темы. Увы, это довольно часто встречающееся отношение к философии, особенно на бытовом уровне. Существует легенда, согласно которой Н. Бонапарт повелел изложить ему буквально на нескольких страницах основные идеи Канта, прочитав которые, великий полководец признался, что он ничего не понял. И даже был разочарован, усомнившись в значимости философских идей мыслителя из Кенигсберга.

Пожалуй, в этом и кроется почти всегда трагическое одиночество героев мысли, идеи которых порой очень далеки от исканий среднестатистического человека. Но от этого они нисколько не теряют свою притягательную силу.

Кант, разумеется, прекрасно понимал, что своим творчеством он навсегда будет вписан в интеллектуальную историю человечества. В России его трехсотлетний юбилей отмечался на государственном уровне. И дело даже не в том, что он был некогда русским подданным и однажды направил прошение русской императрице Елизавете Петровне с просьбой принять его на профессорскую должность. Балтийский федеральный университет по праву носит его имя. Вся его жизнь была связана с Кенигсбергом и университетом. Идеи великого немецкого философа пережили свое время и принадлежат всему человечеству. Кстати, он сам не считал себя немцем. Его отец, Иоганн Георг, по одним источникам, пивовар, по другим – шорник, едва говорил по-немецки. Мать, Анна Регина, целиком посвятила себя воспитанию детей. При поступлении в университет юноша выдавал себя за шотландца. Времена были такими, что приходилось многое скрывать. И. Кант считал себя пруссом, представителем одного из балтийских племен, которые были вырезаны немцами в процессе освоения данного географического региона. Мы до настоящего времени точно не знаем, какой факультет закончил И. Кант. В то время, когда он поступал, философский считался «низшей» ступенью и представлял собой нечто общего курса наук. По его окончании студенты могли выбирать между теологическим, медицинским и юридическим факультетами. Судя по тому, что И. Кант считал своим учителем доктора теологии Франца Альберта Шульца, есть косвенные основания считать его выпускником теологического факультета.

Книга И. Ньютона «Математические начала натуральной философии» предопределила философский путь мыслителя. Он стремился подвести под свою философскую систему строгую научную основу. В этом проявилось его желание увести философию из-под жесткой опеки богословия. Кстати, проблема «Кант и религия» до настоящего времени вызывает многочисленные споры. Его родители – люди крайне религиозные. Во всяком случае, атеистом он точно не был. Кантовские доказательства бытия Бога до настоящего времени являются предметом обсуждения в философских кругах. Метафорическое высказывание Канта «Две вещи более всего поражают меня: звездное небо надо мной и нравственный закон внутри меня» довольно часто некорректно используют в том смысле, что нравственный закон якобы свидетельствует о том, что он имеет Божественное происхождение в интерпретации И. Канта. С этим сложно согласиться. По всей видимости, все значительно проблематичней в этой части. Нередко мы воспринимаем максимы великих людей в той интерпретации, которая нам более всего удобней.

Научное и философское становление И. Канта было очень логичным. Его долгая творческая карьера четко делится на два периода – докритический (догматический) и критический. Первый период его научно-преподавательской деятельности связан с естественными научными дисциплинами. Он во многом предопределил авторскую философскую систему. Его магистерская диссертация называлась «Об огне». Критический же период связан с попытками формирования теории познания и, соответственно, познавательными способностями человека. Докторская диссертация «Новое освещение первых принципов метафизического познания» была уже чисто философской работой. Его также не отпускали вопросы этики и целесообразности. Философ называл свою систему «трансцендентальным идеализмом». Суть такого подхода состоит в том, что окружающая действительность, мир как он есть и то, как мы их воспринимаем, – это совершенно разные категории.

Научная и педагогическая карьера И. Канта в этой части очень показательны. Философы довольно часто искали подтверждение своих мыслей в работах естественников. К примеру, тогда, когда механика была чрезвычайно популярной, Т. Гоббс решил использовать ее подходы для обоснования своих философско-правовых построений. Ничего хорошего из этого не вышло.

Кант же, вынужденно занимаясь всем и вся, предположил, что вселенная обязана своим происхождением взрыву. К слову сказать, подавляющее большинство физиков-теоретиков с этой позицией согласилось. Стивен Хокинг констатирует довольно уверенно: «13,8 миллиарда лет назад, когда произошел Большой взрыв и родилась Вселенная…»¹⁰¹ Именно с этого момента возникает и такой феномен, как время. Кстати, о времени человечество тоже мало чего знает. Мы привыкли лишь к тому, что пространство и время есть форма существования материи. Да и эту формулу можно принять лишь отчасти.

В центре философско-правовой системы Канта находится человек. И это не случайно. Вновь обратимся к С. Хокингу: «Общепризнанно, что самая сложная система, которая у нас есть, – это человеческий организм»¹⁰².

И здесь Кант прав. Конечно, человек – это не только организм. Он, разумеется, мыслил человека не столько с точки зрения медицины и естественных наук,