П. И. Карпов

Творчество душевнобольных и его влияние на развитие науки, искусства и техники

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 616.89+159.9

ББК 56.14+88.4

К26

Автор:

Карпов П. И.

Эта книга написана почти 100 лет назад психиатром Павлом Ивановичем Карповым на основе собственных исследований. Она стала «русским ответом» на нашумевшую книгу Ханса Принцхорна «Художественное творчество душевнобольных», ранее вышедшую в Германии. Несмотря на то что работа Карпова не получила такого же общественного резонанса, ее научная ценность ничуть не меньше. Он, как и его германский коллега, впервые серьезно исследовал тему, о которой писали еще античные мыслители – близость природы безумия и гениальности.

Сегодня работа автора не только не потеряла своей актуальности, но и, напротив, кажется еще интереснее, ибо современный читатель хорошо помнит, какими путями развивалось искусство в ХХ веке и в какие дебри порой оно забредает сегодня.

УДК 616.89+159.9

ББК 56.14+88.4

© Оформление. ООО «Проспект», 2024

Стойкому спутнику
на тернистых путях нашей жизни
Елене Николаевне Карповой
свой скромный труд посвящаю

ВВЕДЕНИЕ

Часто душевнобольные, находясь на излечении в лечебницах, проявляют себя странным образом, например: рисуют на стенах, лепят из хлеба фигурки, пишут и т. д.; но эти занятия не старались ввести в нормальное русло. В прежнее время эти работы душевнобольных мало обращали на себя внимания, и почти никто не интересовался этими «забавами», скорее ставилось препятствие такому времяпрепровождению, так как предполагалось, что больной утомляет себя работою и тем может повредить своему здоровью или удлинить срок продолжительности болезненного процесса.

Постепенно взгляд на вышеприведенное явление изменялся; врачи стали смотреть на данное явление как на творчество, и, кроме того, было замечено, что такое занятие нередко отвлекало больного от охвативших его идей и служило средством успокоения.

Врач, наблюдая за работою душевнобольного и таким образом уделяя ему больше внимания, чем при обычном обходе, создает условия для проявления со стороны больного большего доверия к лечащему врачу, и, как следствие доверия, больной становится более откровенным с врачом, что дает возможность последнему более глубоко проникнуть в болезненный процесс, и таким образом в распоряжение врача поступает больше мотивов для индивидуализации ухода и лечения.

Душевнобольные в больницах в зависимости от степени возбуждения иногда проявляют разрушительные действия, нападают на окружающих, причиняют повреждения и себе, и другим лицам, а иногда покушаются на самоубийство или на жизнь персонала. Умение заинтересовать больного той или иной работой может отвлечь его от таких намерений.

На разрушения и нападения больных нужно смотреть так же, как на творчество, но последнее имеет отрицательный характер. Многое зависит от внимания и умения врача, который при помощи своего умелого вмешательства может разрушительное творчество превратить в созидательное.

Душевнобольные творят по тем же законам, что и здоровые люди, а потому наблюдение творческого процесса у постели больного, наблюдение самого творца и изучение его самого и творчества, ему присущего, может способствовать освещению темных недр творческого процесса вообще. Творчество душевнобольных, как было сказано выше, дает возможность лечащему врачу наблюдать больного в эти моменты и входить с ним в более интимную духовную связь, способствующую глубокому проникновению в недра психического механизма творческого процесса.

Больницы для душевнобольных до сих пор ведут крайне замкнутый образ жизни, благодаря чему до последних дней о них передаются из уст в уста легендарные сказания о насилиях над больными, проявляемых ухаживающим персоналом. Поверья такого характера являются наследием дореформенных больниц, когда к больным применялось легальное насилие в виде смирительных рубах, изоляторов для буйных больных и т. д., то есть о тех приемах, которые давно изгнаны из благоустроенных больниц; но так как сторонний взгляд редко является свидетелем жизни этих специальных больниц, то творческая фантазия создает легендарные картины, а многоустная молва передает из поколения в поколение сказочные страхи, живущие, по мнению рассказчиков, и по настоящее время за стенами «желтых домов».

Предлагаемая читателю работа, быть может, до некоторой степени будет способствовать рассеянию мрачных туч, сгустившихся над больницами душевнобольных; быть может, эта работа обратит внимание широкой публики и будет способствовать утверждению правильного взгляда и на сущность душевного заболевания. До сих пор на данные заболевания смотрели как на самое большое несчастие, постигшее человека. Но это мнение не имеет в основе своей прочного фундамента, так как душевнобольные, попадающие в специальные лечебницы, поправляются от своего недуга в не меньшем проценте, чем соматические больные. Между тем и родственники, и знакомые душевнобольного, помещенного в лечебницу, считают его заживо погребенным, предполагая, что он уже навсегда потерян и для семьи, и для общества. Больницы для душевнобольных давно уже пережили средневековье, общественное же мнение до сих пор иногда питается историческим прошлым.

Общество должно знать, что душевнобольные представляют собой большую ценность, так как некоторые из них в периоды заболевания творят, обогащая науку, искусство и технику новыми ценностями.

Иногда под влиянием болезненного процесса, в силу каких-то внутренних причин больной впадает в творческое, интуитивное переживание, создающее то новые теории, то практические изобретения, опережающие на много времени обычную жизнь.

Творцы в области науки, искусства и техники почти все страдают нервной неуравновешенностью, характеризующейся отвлекаемостью и способностью обобщения на основе недостаточного количества признаков. Вышеприведенные симптомы могут не доводить субъекта до больницы, но образ его мышления имеет все свойства, присущие циркулярному психозу. Больные и другими формами душевного заболевания также могут создавать новые ценности, что подробнее будет изложено при описании творчества отдельных форм душевных заболеваний.

Среди теорий, поясняющих причины возникновения душевных расстройств, есть одна, заслуживающая широкого внимания. Эта теория сводится к следующему: человечество не закончило цикла своего развития. Скелет, мышцы и внутренние органы сравнительно мало изменяются в смысле прогресса, что же касается центральной нервной системы, то последняя делает большие шаги вперед. На пути развития среди человечества появляются такие индивиды, которые опережают в своем развитии остальное человечество, поэтому эти индивиды представляют из себя неустойчивые формы в отношении заболевания душевным расстройством. Следовательно, человечество в лице душевнобольных приносит жертвы, устилая путь своего развития людьми, впадающими в состояние психического хаоса.

Но ведь не все душевнобольные впадают в состояние психического хаоса. Есть много душевнобольных, которые, перенося заболевание, не переходят грани, связывающей здоровую жизнь с больною, но их настроение, их психическая устойчивость видоизменяются в сторону меньшей сопротивляемости в борьбе за жизненную приспособляемость. Такие неуравновешенные люди владеют особенностями, присущими их психическому аппарату, сводящимися к следующему: под влиянием каких-то внутренних причин больные некоторыми формами психического расстройства могут впадать в особое состояние, свойственное интуитивному переживанию, результатом которого становится творческий процесс.

Циклотимия, по-видимому, является такой психической болезнью, когда не поддающиеся исследованию внутренние причины создают в организме условия наибольшего общения бодрственного сознания с подсознанием, когда синтетический процесс последнего, оформляясь, выкристаллизовывается в потоке бодрственного сознания, сопровождаясь приятными внутренними переживаниями, при испытывании которых у субъекта выявляется очень резкая потребность в дальнейших переживаниях такого порядка. Это приятное переживание свойственно только первому периоду интуитивного процесса, то есть рождению оформленной идеи в потоке бодрственного сознания; в дальнейшем наступает вторая стадия творческой интуитивной работы, заключающаяся в аналитической переработке выкристаллизовавшегося готового решения, дающего возможность из законченного синтетического вывода создавать стройные научные теории, оплодотворяющие жизнь новыми ценностями.

Циклотимики в области искусства дали самые высокие образцы. Почти все высокие творцы несли отпечаток данного болезненного процесса, что легко выявить из их жизнеописаний.

В области техники данные больные или мыслящие по шаблону, свойственному данному заболеванию, дали жизни новые ценности в области как обрабатывающей, так и производящей промышленности.

И другие душевные болезни обладают способностью вскрывать иногда внезапно родники творческого процесса, результаты которого опережают обычную жизнь иногда очень надолго.

Следовательно, душевнобольные, попадающие в больницы, так же как и больные, переносящие свое заболевание дома, представляют большую ценность не только в смысле наблюдения, но и в смысле выявления их положительного творчества, при неумении же использовать последнее некоторые больные расходуют свою энергию на непроизводительную, а иногда и на разрушительную работу. Умение и такт врача могут направить творческую деятельность больного в желательное русло.

Выдержки из данной работы послужили темами для докладов в Российской академии художественных наук, в Государственном институте истории искусства, в Русском музее и Обществе врачей, где результаты, выявленные на образцах творчества душевнобольных, вызвали живой интерес как у ученых, изучающих искусство, так и у психологов, разрабатывающих проблемы творческого процесса.

Внимание ученых к данной работе дало мне смелость обобщить полученные мною результаты и дать нечто цельное из того, что было разрознено по отдельным докладам.

Данная работа предназначается не только для врачей, но и для лиц, изучающих искусство, и лиц, занимающихся вопросами творчества, поэтому мы даем не только описание творчества, присущего той или иной форме душевного расстройства, но предлагаем и краткие сведения о самом заболевании. В данном случае нами руководят следующие соображения. По психиатрии почти нет популярной литературы, специальная же литература недоступна неподготовленному лицу, а потому и пользование ею затруднительно. Без знакомства же с заболеванием трудно связать с ним творчество, ему присущее. Кроме того, как было сказано выше, среди широкой публики циркулируют изустно передаваемые факты из жизни психиатрических больниц, мало или совершенно не имеющие связи с действительным положением и ведением работы в них. Такие сведения пугают лиц, не знакомых с жизнью данных учреждений, а потому боязливое отношение к ним прочно держится и теперь.

Более широкое знакомство с пациентами психиатрических больниц может изменить установившееся мнение, придав ему более правдивый характер.

Многие узнают, что, затрачивая средства на содержание психиатрических больниц, они тем самым создают условия, в которых могут вылечиваться люди, нужные для жизни, так как они могут вносить в жизнь новые ценности, намного опережающие ее течение.

Легко представляю себе недостатки данной работы; но на русском языке больших оригинальных работ по данному вопросу нет. Я работаю по вопросу творчества душевнобольных давно, мною собрана очень большая коллекция работ душевнобольных, состоящая из нескольких тысяч рисунков и рукописей. Благодаря затруднениям с печатанием, я делился своими наблюдениями путем докладов, делаемых в различных научных учреждениях, внося в них те сведения, которые мне удалось выявить благодаря личному наблюдению над реализацией творческого процесса у больных. Эти наблюдения создали прочное убеждение в том, что в этой области есть много интересных фактов, подлежащих изучению.

То, что добыто мною, я и представляю в распоряжение читателя.

Глава I. ТВОРЧЕСТВО ДУШЕВНОБОЛЬНЫХ

Исторические сведения

Душевные болезни столь же стары, как стар и человеческий род. Самые ранние предания, скрывающие свои следы в глубокой, седой старине, самые ранние письмена, вещающие нам о делах давно минувших дней, упоминают об особых болезнях, связанных с проявлением нарушения психической деятельности.

Саул, Аякс, Улисс — уже более поздние лица, страдавшие нарушением психики. Давние гадания (оракулы) были связаны с проявлением нарушения ориентировки при наличии бессвязной речи и других симптомов, свойственных больным психиатрических больниц.

Последнее время лица с так называемыми медиумическими особенностями проявляют вышеприведенные симптомы и заменяют отошедший в область истории оракул. Помимо них, имеются и такие душевнобольные, которые не могут оставаться в обычных условиях жизни и подлежат изоляции, специальному лечению и уходу.

Объяснения причин заболевания

В зависимости от господствовавшего мировоззрения душевные заболевания объяснялись в меру знаний, которыми владело человечество.

В то время, когда добро и зло, представлявшиеся в умах человеческих в виде живых существ, внедрявшихся в организм, являлись причинами, могущими повергнуть психическую жизнь в состояние хаоса, сделать человека неспособным пользоваться преимуществами общежития, так как он вступал в конфликт как с юридическими нормами, так и с обычным правом, регулирующими общественную и индивидуальную жизнь, — в то время люди твердо верили в возможность внедрения злой силы в организм и в ее способность производить душевные расстройства; такое внедрение называли одержанием, то есть внедрившаяся в организм сила одерживала человека и понуждала его изменять поведение в неприемлемом для общежития направлении.

В связи с вышеприведенным пониманием душевных расстройств и меры терапевтического воздействия на душевнобольных сводились к изгнанию их из городов и селений, произнесению над ними заклинаний, а позднее таких больных помещали или в тюрьмы, или в монастыри.

В связи с учением о свободе воли изменился взгляд на душевнобольных: предполагалось, что человек, обладающий свободной волей, или может по своему желанию культивировать в себе добрую волю, не способную вступать в конфликт с существующими юридическими нормами и с моральными устоями, господствующими в обществе и государстве, или он развивает злую волю, неизбежным спутником которой являются проступки и преступления, караемые принудительным законом. Душевнобольные постоянно нарушают законы, следовательно, они виновны в том, что развивают в себе злую, преступную волю, а потому они подлежат наказанию и изоляции, и первое, и второе объединяются тюремным заключением, а потому душевнобольные должны были содержаться в местах заключения. В монастыри помещали больных потому, что одержание их, по тогдашнему мировоззрению, могло уступить только религиозному вмешательству. Живущие в монастыре не приспособляли себя к уходу за душевнобольными и смотрели на эти обязанности как на побочную, им не свойственную работу, а потому весь уход за душевнобольными сводился к их питанию.

Гиппократ за 460 лет до нашей эры видоизменил воззрение на душевное расстройство, введя материалистическое толкование последнего. Гиппократ признавал мозг органом душевной деятельности, а потому он вывел больных из храма Эскулапа с тем, чтобы организовать за ними правильный уход и лечение обычными фармацевтическими средствами.

В Средние века, когда гнет на трудящиеся массы достиг наивысшего напряжения, когда, живший за счет чужого труда, правящий класс имел права не только на имущество трудящегося, но и на осквернение его тела и на его жизнь, психическая жизнь трудящихся часто выходила из нормального русла, погружая людей в больший или меньший психический хаос.

Истерия захватывала целые области и протекала с резким нарушением психической деятельности, при наличии галлюцинаторных переживаний, а частичная потеря чувствительности, являющаяся обычным симптомом при истерии, трактовалась как печать диавола, а потому к таким больным применялись пытки, цепи, темницы и костры — приемы, от применения которых нельзя ожидать хороших результатов.

XVIII век, век расцвета гуманитарных наук, положил конец издевательствам над больным человеком, и для душевнобольных засияло солнце, ибо они были выведены из подземных казематов, их перестали пытать, с них сняли цепи, и имена врачей Пинеля и Эскироля вписаны на беспристрастные страницы истории с тем, чтобы они вещали миру о том, что душевнобольной, как и всякий больной, нуждается в правильном уходе и лечении, что при наличии последних процент выздоровления душевнобольных не меньше процента выздоровления больных соматических.

Успехи анатомии, гистологии, физиологии и химии стали все более и более убеждать ученых, что душевные болезни, так же как и соматические, происходят вследствие внедрения в организм организованных и неорганизованных ядов, нарушения химизма состава сред организма; нарушения физиологических процессов внутри тканей создают условия для проявления душевного расстройства; видоизменение деятельности внутренних органов вовлекает в страдание центральную нервную систему, благодаря чему в клиническую картину болезни ярким и выпуклым явлением вплетаются симптомы нарушения психической жизни.

Границу здоровья и душевного расстройства уловить трудно, а точно формулировать совершенно невозможно. В самом деле, кому придет в голову считать душевнобольным человека раздражительного, с неустойчивым нервным равновесием, злого, без нужды стремящегося к обогащению, к пьянству, ведущему человечество к вырождению.

Здоровому человеку глубоко не симпатичен скупой рыцарь, Плюшкин, Иудушка Головлев, но когда эти типы встречаются в жизни, то никому не приходит в голову помещать их в дом умалишенных.

Многие страдают навязчивыми идеями, сами сознавая их нелепость, не имеют сил бороться с ними, а потому рабски отдают себя их властным причудам, но мы их не изолируем. Но если эти странности отражаются вредно на окружающих, например, у клептоманов, пироманов и других, то меры изоляции являются неизбежными.

Аморальные поступки нередко яркими этапами вплетаются в человеческое поведение, иногда аморальные люди становятся отрицательными историческими личностями, как, например, Аракчеев, Малюта Скуратов, но тем не менее они пользовались не только свободой, но и властью.

Жизнь знает и такие типы, которые, живя в обычных условиях, чувствуют непреодолимое желание причинять страдание другим. Нередко объектами жестокости являются животные, последних мучают самым безжалостным образом, самыми возмутительными приемами. Таких лиц изредка привлекают к ответственности, но душевнобольными не считают. Наши дети летом ловят насекомых, приготовляя из них бесчисленные, никому не нужные коллекции, они же по побуждениям так называемой любознательности вскрывают живыми низших животных, причиняя последним жестокие страдания, но своими действиями они ни в ком не вызывают протеста, наоборот, их поступки нередко радуют любвеобильные родительские сердца.

Но вот выступают на жизненную арену убийцы, которые из-за пустяковой наживы лишают жизни сразу несколько человек. Таковыми убийцами являлись в наше недавнее время Котов, Петров и другие.

Котов совместно с Морозовым убил около 120 человек, но предстал Котов перед судом нищим, ибо он убивал не богачей, а почти таких же нищих, как и сам, отбирая от убитых домашний скарб, носильное платье и другие вещи домашнего обихода, продаваемые им на базаре за гроши. Котов после совершенного им убийства спокойно садился за стол и ужинал, перед убийством никогда не пил, потому, вероятно, и не был долго обнаруживаем, во сне никогда не видел своих жертв, его поступки никогда не вызывали у него раскаяния, у него не было жалости ни к взрослым, ни к детям. Но у него была какая-то особенность, отмечаемая им самим: он говорил, что, выйдя «на дело», он иногда, несмотря на удобные обстоятельства, по неизвестной ему причине пропускал мимо себя некоторых людей, некоторых же спокойно убивал. Котов не воспринимал, не оценивал причиняемого им зла, он совершал убийства, как обычную, повседневную работу, не накладывающую отпечатка ни на его внешность, ни на его внутренний склад, а потому, будучи на скамье подсудимых, он производил впечатление мелкого приказчика, а не злостного убийцы.

То же можно сказать и о Петрове, зашивавшем трупы убитых им жертв в мешки и бросавшем последние в разрушенные дома.

Приведенные примеры указывают на то, что душевнобольными могут называться люди, у которых рефлекторно-психическая деятельность нарушена в такой мере, что наступает опасность как для самого больного, так и для общества в том, что сдерживающие психические тормозы вследствие ослабления не могут удерживать субъекта от нарушения как обычного, так и юридического права, охраняющих индивидуальную и коллективную безопасность, создающих спокойную уверенность и устойчивость жизненных форм, покоящихся на разумных человеческих взаимоотношениях.

Душевнобольным будет не только тот, кто мелет вздор, кто кричит и размахивает руками там, где не нужно, бьет посуду, рвет белье или наносит повреждения, вообще проявляет себя так, что его поведение резко отличается от поведения большинства людей, но и тот, кто по каким-то внутренним причинам нарушает законы или бесцельно, или с целью извлечения индивидуальной выгоды с применением приемов, или вредно, или пагубно влияющих на других лиц.

Наука о психических функциях мозга имеет сравнительно мало точных сведений, а потому душевные заболевания в настоящее время классифицируются лишь по клинической картине, наблюдаемой у постели больного, а не по анатомическим изменениям, свойственным отдельным заболеваниям.

Когда приемы изучения строения и физиологического отправления головного мозга будут более совершенны, тогда накопленные клиникою сведения объединятся с лабораторными данными, и наши понятия о сущности душевных болезней и их локализации в мозгу сделают врачей более ориентированными в области точной диагностики душевных болезней, основанной на мозговой локальности, или нарушении физиологических отправлений головного мозга, или отыскании ядов, вырабатываемых организмом и отравляющих центральную нервную систему.

Изучение материала и способы проекции вовне

Нас интересуют не только больные, место которым в психиатрической больнице, но нас интересует также и механизм мышления отдельных лиц, имеющий трафаретное сходство с мышлением душевнобольных. Правда, в настоящей работе мы мало уделяем внимания лицам, отошедшим в глубь истории, ибо мы настоящую работу не стремились обосновать лишь историческими документами, — наоборот, наша работа сделана на живом материале в стенах больниц.

Живая лаборатория научила нас ценить творчество душевнобольных и выявлять в нем ценные особенности, в изобилии встречающиеся на этом пути.

До сих пор на душевнобольного был установлен, по нашему мнению, неправильный взгляд, заключающийся в отрицании какой бы то ни было ценности за душевнобольным, так как в отношении его до настоящего времени проявлялось одно лишь сострадание. На самом же деле наблюдение над их продукциями и изучение последних вполне убедительно доказывают нам то, что душевнобольные при наличии различных форм заболевания становятся творцами в тех областях, которые ни в какой мере не интересовали их раньше. Следовательно, под влиянием болезненного процесса внутри человеческого организма могут просыпаться возможности, не подозреваемые раньше.

Данные наблюдения и изучения создают условия, при помощи которых облегчается изучение функций подсознания; мы используем и эти обстоятельства, давая в конце работы теоретические сведения о творческом процессе, выкристаллизовавшемся в результате многолетней работы над выявлением последнего.

В тексте данной работы почти нет ссылок на работы других лиц, данное явление происходит потому, что накопленный нами материал столь обширен, что использовать его весь в этой работе не представляется возможным, кроме того, мы потратили много сил и времени на наблюдение за работой самих творцов, так как их творчество протекало под контролем нашего непосредственного наблюдения, укрепившего нас в определенном взгляде на творчество душевнобольных, который мы и проводим в нашей работе. Этот взгляд, быть может, не всегда совпадает со взглядами других авторов, но собранный материал убеждает нас в правоте, а потому мы наши взгляды и проводим в данной работе с полным убеждением и сознанием ответственности, падающей на нас за то, что не следуем слепо за идеями, ранее высказанными по этому вопросу.

Материал, полученный от душевнобольных в виде писаний и рисунков, требует не только демонстрации, но и теоретического обоснования процессов, протекающих в период творчества.

Что касается демонстрации работ душевнобольных, то последние могут оцениваться с точки зрения художественного исполнения, красоты, красочности выполнения, формы и т. д.

Художественная оценка зависит от индивидуального восприятия и того переживания, которое производит художественное произведение на зрителя. Потому наша задача будет заключаться не в личном впечатлении, а в психологическом объяснении данных образцов.

Задача, которую мы ставим себе, является в высокой степени неблагодарной уже потому, что до настоящего времени психологию многие авторы считают не наукой, а лишь ее преддверием; что же касается психологии творчества, то в данной дисциплине есть много обобщений, поставлено много вопросов, исписано много бумаги, но действительных знаний, позволяющих ориентироваться в темной области творчества, почти нет. Меж тем процессы творчества не перестают волновать человечество. Пытливость ума требует ответа на вопросы, как происходит процесс творчества, почему этот процесс всегда индивидуален, можем ли мы оказать влияние на усиление творческого процесса и т. д. Вопросы далеко не праздные, и более или менее удовлетворительное решение их может дать в руки человечества великие средства, при помощи которых творческие процессы могут выявить свою закономерность, становящуюся доступной не только для изучения, но, может быть, и для непосредственного на эту закономерность воздействия.

На первый из поставленных вопросов мы не можем дать категорического ответа, но в дальнейшем изложении постараемся дать объяснение психического механизма, лежащего в основе привычной и творческой работы, теперь же скажем, что процесс творчества рождается внутри нас и проявляется независимо от желания, и если этот процесс активировался в достаточной степени, то он неизбежно реализуется в пребывающую форму: индивидуум же обычно не оказывает тормозящего действия на процесс творчества уже потому, что реализация последнего доставляет субъекту приятные переживания и сознание того, что он творит новые ценности, а потому творец считает себя существом исключительно одаренным, ибо через него в толщу человечества проникают новые идеи, отыскиваются новые пути к овладению истиной. Поэтому каждый мыслящий человек старается более или менее ясно представить себе механизм творчества для того, чтобы разгадать его тайну, оказать на его проявление то или иное воздействие.

Не менее важен вопрос об индивидуальности творчества, ибо коллективного высокого творчества в науке, искусстве и технике не бывает. Творческий процесс индивидуален потому, что он интуитивного происхождения; интуиция никогда не бывает коллективной. Интуитивных людей может быть очень много, но все же они будут значительно отличаться друг от друга своеобразностью творчества. Никогда не будет однообразия в этом явлении. Природа, по-видимому, экономит свои силы, избегая повторяемости в интуитивном творчестве.

Можно указать на эпос как на высокое коллективное творчество. Но необходимо принять во внимание то обстоятельство, что эпос образовался из наслоений индивидуального творчества, так же как и наука обязана своим развитием коллективной работе целого ряда поколений, но эта коллективная работа слагается из отдельных индивидуальных работ. Лица же, объединяющие отдельные интуитивные творчества, сами не творят, а лишь комбинируют и суммируют чужое творчество. Коллектив, обычно, реализует индивидуальное творчество и распределяет его среди потребителей.

Творчество душевнобольных протекает по тем же законам, как и творчество у здоровых людей. Поэтому механизм творческого процесса для всех является одинаковым. Для того, чтобы овладеть творчеством и проникнуть в него и оценить его достоинства, необходимо, чтобы это творчество проявилось через органы воспроизведения. Если человек сидит без движения, если мимика его лица не активирована, если он молчит, тогда у нас нет средств, при помощи которых мы могли бы проникнуть в его психическое содержание. Психическое содержание как человека, так и животных становится доступным для восприятия и оценки лишь тогда, когда оно после возникновения и психического оформления превращается в проекцию.

Психическое содержание проецируется вовне в виде звуков то слабо, то до крайности сложно сочетанных.

Звуковые и словесные продукции воспринимаются в зависимости от организации воспринимающего аппарата то как приятный или неприятный раздражитель, то звуки, слагающиеся в музыкальную мелодию, переживаются как образы; в данном случае происходит процесс овеществления звуков. Последний процесс недоступен большинству слушателей, так как воспринимающий аппарат у большинства людей еще развит слабо; только у музыкантов, слух которых развит значительно выше, чем у музыкально неразвитого человека, возможно овеществление звуков; только музыканты путем звуковых сочетаний могут и выражать, и воспринимать психическое содержание.

Если простые звуки, усложняясь в своем сочетании, возвышаются до высокой музыкальной мелодии, то те же звуки, сочетаясь в более низких тонах, образуют не менее сложную, не менее приятную, выразительную и яркую мелодию обычной разговорной речи, являющейся самым распространенным методом психической проекции.

Помимо этого, психическая проекция может происходить при помощи красок, форм, мимики, жестов и выразительных движений, что принято называть немым языком.

Самой распространенной формой психической проекции для человека является речь, так как без разговорной речи нормальный человек совершенно не может обходиться. Он много веков и сил потратил на то, что в настоящее время разговорная речь может полностью выразить его психическое содержание. Кроме того, эта же речь овладела способностью при помощи печатания сохраняться неопределенно продолжительное время, не теряя своей действенной силы, благодаря чему творчество получило возможность развиваться значительно быстрее, чем оно развивалось в то время, когда письменность или была неизвестна или была до крайности ограниченна. Печатный станок создает бессмертие для слова, так как при помощи печатных букв человек овладел способом, при помощи которого сохраняется действенное влияние слова независимо от того, что оно не произносится, а читается; следовательно, ритм, присущий слову, сохраняет цельность своего влияния.

Ритм есть мерность и созвучность речи; ритм есть плавная, последовательная группировка слов, слагающаяся из повышений и понижений звуковой силы, образование более длинных или более кратких звуковых волн и их сочетаний. Ритм состоит не только из образований различных по длине звуковых волн, но ему присущи и определенной длительности интервалы. Ритму присуще инфицирование слушателя (внушение). Спутниками слушателя являются ожидание и до известной степени творчество, источником коего является ритм. Вот почему каждый человек — не граммофон, а индивидуальность, творящая и привносящая к слышанному что-то свое (например, свидетели, рассказчики, лекторы). Ритм есть созвучное оживление мертвого материала, образное оформление его и более или менее длительная вибрация созданного образа. Ритм осуществляется инстинктивно. Повышение и понижение голоса, ударение, интонация, счет слогов, тембр создают мелодию и темп речи.

Помимо ритма в характеристику слова вплетается его комбинация, имеющая весьма важное внушающее значение. Авторы при помощи комбинации слов создают условия для творчества, характеризующие легко воспринимаемые произведения и произведения, усваиваемые с большим трудом. Как известно, все мы пользуемся одними и теми же словами, но комбинируем их так, что в одном случае получается трудно усвояемые психические продукции, в другом восприятие этих продукций не только не затруднительно, но часто доставляет или удовольствие, или наслаждение. Ученый комбинирует слова таким образом, что имеет круг читателей ограниченный; для восприятия данных комбинаций нужно иметь определенную подготовку, вырабатывающую вкус к общению с произведениями научного характера. Наоборот, литератор комбинирует те же слова таким образом, что его произведения читаются и усваиваются легко.

Слову присущ определенный смысл, и этот смысл сохраняет свое действенное значение и тогда, когда слово является написанным или напечатанным. Благодаря тому, что слово приобрело стереотипный способ своего сохранения, оно обессмертило те мысли, которые остаются нам в наследство от ушедших поколений, благодаря чему человечество не начинает все сначала, а воспринимает прежнее в готовом виде, а свое творчество направляет на дальнейшее развитие. Слово действует на все психические сферы. Печатание даже имеет преимущество перед письмом автора, так как на чтение печатного произведения тратится меньше энергии, чем на письмо, особенно если последнее написано неразборчивым почерком.

Печатный станок создает бессмертие не только идеям, переданным на бумагу, но создает бессмертие и автору; последний может уйти из жизни, но остаться объединяющим началом и руководителем в определенной области для ряда последующих поколений; следовательно, действенная сила слова не рассеивается от размножения, а сохраняет свою жизненную силу в каждом печатном экземпляре.

Музыкальное сочетание, как было сказано выше, в зависимости от музыкального образования слушателя, воспринимается или как приятный, или как неприятный раздражитель или же образно переживается. Что касается музыкальных произведений, то они главным образом действуют на сферу эмоций и активируют творческую фантазию. Звуки не владеют той точностью передачи психического содержания, каковая присуща слову. Звуки каждый слушатель понимает и переживает по-своему, так как в эти понимания и переживания неизбежно вплетается личное, индивидуальное творчество, чего нельзя сказать про слово. Все слушатели одинаково воспринимают речь и те идеи, которые облечены в слова, музыкальные же произведения этого достигнуть не могут. Музыкальные произведения, так же как и слова, обладают методами, при помощи которых они могут сохраняться неопределенно долгое время, не теряя своей действенной силы. Они также бессмертны благодаря сохраняющим их знакам. Помимо этого, слова и музыкальные сочетания овладели и другим механизмом, при помощи которого сохраняется и особенность произношения слов и музыкальных произведений, присущая говорящему, поющему или играющему на музыкальном инструменте лицу. Это достижение осуществляется при помощи граммофона, создающего до известной степени иллюзию человеческого голоса с характеристикой тех оттенков, которые свойственны говорящему.

Краски, так же как и музыкальные произведения, воспринимаются как приятный или неприятный раздражитель; они также оживляются творчеством зрителя, но надо принять в соображение то, что картина всегда говорит больше того, что она содержит на своем полотне; например, картина Репина «Иоанн Грозный и сын» создает впечатление не только той сцены, которая фиксирована на полотне, но оживляемое данной картиной творчество ввергает человека в ту эпоху, в которой этот эпизод произошел. Краски не овладели стереотипными формами, создающими их распространение и сохраняющими ту действенную силу, которая присуща печатному станку для слов и музыкальных сочетаний. Живописное творчество носит вполне индивидуальный характер; как будто картина является конденсатором переживаний, присущих творцу в момент творчества, и только этот экземпляр и является действенным, все же репродукции не сохраняют действенного влияния, присущего самой картине. Поэтому никогда не устраиваются музеи из репродукций. Если бы кому-нибудь пришла в голову мысль устроить музей и наполнить его репродукциями великих и более слабых произведений, то зритель от такого музея получил бы такое же впечатление, какое он получает на кладбище. Это было бы мертвым местом, не создающим тех эмоциональных переживаний, которые присущи галереям, хранящим оригиналы.

Язык красок своеобразен, его тайна лежит в абсолютном единстве. Благодаря же тому, что ритм красочной гаммы лежит непосредственно на продукте творчества, репродукция не дает тождественности восприятия и переживания, получаемых от оригинала.

Только ли при помощи слова, музыки, красок и форм проецируется вовне человеческое творчество? Конечно, нет.

Музыка, краски и форма воспринимаются главным образом, как было сказано выше, сферою эмоций и передают не точное переживание автора, а понуждают воспринимающее лицо к творчеству, чем вносят большую радость в повседневную обыденщину, скупую на яркое веселье и богатую угрюмой тупостью.

Всякое творчество приятно, оно создает радость бытия, оно заставляет вибрировать наш организм так, что вся его многострунная сложность обновляется и обогащается новыми ценностями, часто бессознательно переживаемыми.

Вот почему такие психические продукции могут действовать как лечебное средство, обладают способностью перерождать настроение, владеют магизмом, расцвечивающим цветистой гаммой повседневную, грубую, тупую, тоской давящую действительность.

Образованные врачи пользуются этими силами и предписывают своим больным пользоваться не только прогулками на свежем воздухе, но и посещением театра, концертов, галерей и т. д. В этих случаях бедная впечатлениями действительность скрашивается новыми ценными переживаниями, обогащающими новыми идеями психические будни.

Книга также заставляет творить, но она в то же время обогащает читающего новыми идеями автора; большинство людей, собственно, по последнему признаку и воспринимает книгу.

Идеи, облеченные в слова, разве не требуют для своего усиления, для большей действенности на слушателя оформления психического выражения путем обогащения речи мимикою, жестами, выразительными движениями?

Мы с большим удовольствием посещаем театр и переживаем в нем те эмоции, которых мы или лишены в действительной жизни, или проходим мимо них, не замечая.

Попробуйте лишить артистов возможности расцвечивать свою игру при помощи мимики, жестов и выразительных движений, и театр утеряет все свое обаяние.

Если мимика, жесты и выразительные движения придают большую яркость и выразительность речи, то что получилось бы тогда, когда психическое содержание пользовалось бы одними жестами, мимикой и выразительными движениями?

Оказывается, психическая проекция ничего не потеряла бы от отсутствия слова, если бы лицо, владеющее немым языком, стало бы объясняться при помощи так называемых манер.

Человек, прибывший в страну, языка которой он не знает, никогда не умрет от голода, он в состоянии будет удовлетворить все свои потребности без возможности разговаривать с туземным населением. Этого он достигнет путем применения мимики, жестов и выразительных движений.

Театр-пантомима обходится без словесных продукций, тем не менее он посещается с не меньшим рвением публикой; последняя выносит полное и сильное впечатление от немого языка и совершенно свободно переводит свои переживания с немого языка на словесный.

Большинство читателей, наверно, видали «Покрывало Пьеретты», и, конечно, никто не скажет из видевших эту пьесу лиц, что он не понял смысла игры не только в целом, но и в отдельных моментах каждого движения артиста.

Немой язык интересен еще и тем, что он является доступным для понимания не только людям, но и животным. Домашние животные очень хорошо понимают и мимику, и жесты, и выразительные движения и сами пользуются ими для передачи своих психических переживаний. Правда, у животных мимика менее развита, чем у людей, так как лицевая часть их головы покрыта шерстью, но все же мимика их достаточна для выявления их несложного психического содержания. Хвост животного также помогает ему для реализации психической проекции.

Если немой язык является столь понятным людям и животным, то спрашивается: почему данный язык развит столь слабо, что им люди пользуются только как вспомогательным средством для более яркого выражения своих мыслей при помощи слова?

Словесный язык богато развит потому, что он овладел стереотипными формами, придающими ему пребывающее значение, тогда как немой язык был лишен этой возможности до самого последнего времени. Только несколько лет назад при помощи кинематографических лент реализовалась возможность фиксировать приемы немого языка и придавать им пребывающее значение. Но всякое поступательное развитие проделывает долгий путь, а потому пройдут века, и только накопление опыта на протяжении такого времени даст ощутительные результаты в смысле распространения нового приема психической проекции.

Человечество бессознательно чувствует за этим изобретением великую будущность, и как ни сопротивлялись развитию кино некоторые знаменитые артисты, почему-то увидев в этом приеме возможность конкуренции, но все же из сопротивления и психического натиска их ничего не вышло: кинотеатры охотно посещаются публикой, и последняя бессознательно впитывает приемы немого языка. В конце концов, приемы немого языка сделаются необходимой потребностью, и тогда человечество еще быстрее пойдет по пути своего развития, тогда среди наций будет большая спайка, и национальные границы перестанут представлять собой неприступные цитадели, устрашающие человечество своей неприкосновенностью благодаря присутствию своего языка у каждой нации.

Человечество потратило много сил на то, чтобы искусственным путем создать так называемый всемирный язык. Первую мысль в этом направлении подал Лейбниц в 1666 году, затем эта идея была разработана более подробно в 1794 году Кондорсэ, в 1818 году эта же мысль была выдвинута Бюрие, в разработке этой мысли принимали участие Штейнер, Нейвид и особенно пастор Шлейер; последний построил всемирный язык в столь приемлемой системе, что последняя под именем «волапюка» облетела весь мир, увлекла писателей и других лиц интеллигентных профессий, отдававших свои силы, время и знания на распространение данной идеи, благодаря чему на данном языке появилась как переводная, так и оригинальная литература. Появилась до некоторой степени мода, а потому многие женщины и воспитанные в светских гостиных молодые люди считали своим долгом подержать в руках в течение часа, а иногда и более, книгу, напечатанную на новом языке.

Пропаганда ни к чему не привела, и казалось, что мысль о всемирном языке погребена, но через несколько лет на помощь умирающему «волапюку» создался новый язык «эсперанто»; последний и сейчас имеет ничтожное количество последователей; среди последних есть такие идейно преданные ему лица, которые открывают школы для обучения новому языку, но эти школы насчитывают крайне мало желающих заниматься изучением непригодного в жизни материала.

Если столь безнадежно обстоит дело с созданием всемирного словесного языка, то казалось бы, что эту мысль нужно отбросить как неосуществимую и не тратить силы на ее реализацию. Действительно, в том виде, в каком эта великая идея пыталась реализоваться, она будет обречена на неудачу. К разрешению данного вопроса необходимо подходить с естественной точки зрения, последняя же указывает нам совершенно ясный путь к овладению всемирным языком при помощи развития немого языка.

У немого языка — будущность, прошлое же его невзрачно потому, что благодаря отсутствию способа фиксирования приемов данного языка каждому работающему в этой области приходилось начинать сначала, так как великие образцы прошлого исчезали для потомства. Когда история театра говорила нам о великих артистах, то она была бессильна оживить творцов, ушедших из жизни, поэтому артист не мог обессмертить своего имени, как это делает ученый, музыкант или художник слова и красок. В настоящее время, благодаря фонографу и кино, артист до полной иллюзорности может обеспечить свое бессмертие и оставить потомству те достижения в области развития немого языка, которыми пользовался он в своей работе. Эти образцы, будучи демонстрируемы учащимся, помогут последним быстрее овладеть этими приемами, развить и совершенствовать их в дальнейшем.

Путь развития искусства так же, как и всякого знания, многотруден и тернист, искусство на путях отыскивания истины приносит свои жертвы, устилающие страданием эти пути. Но где есть шипы, там есть и розы... в муках и болезнях рождается радость интуитивного проникновения и овладения новыми духовными ценностями в области искусства.

Высокое интуитивное творчество во всех видах его проявления всегда индивидуально, оно обычно опережает развитие народных масс. Но стать выше толпы, вещать и пророчествовать составляет удел немногих избранных, заставляющих толпу удивляться и преклоняться пред высокими образцами художественного творчества. Только высокое искусство, дающее толчок к образованию нового порыва, создающее новое переживание у наблюдателя, способно обновлять творческую приниженность, рождающуюся как результат повседневных забот и обыденщины, только такое творчество оживляет высокий порыв исканий и заставляет его если не творить вовне, то творчески переживать внутри воспринятое. Такое творчество путем создания новых переживаний оздоровляет духовную мощь и дает силы для выполнения рядовой, повседневной работы. Так действуют выставки, музеи, картинные галереи и т. д. Если бы в этих хранилищах не береглись образцы доступной нам классической красоты, реализованные мифы, сказки и песни, то что будило бы нашу творческую фантазию, что придавало бы мощь творческому переживанию, что скрашивало бы обычную, будничную, скупую на радости действительность?

Так творит человек, и история бесстрастно фиксирует на своих бессмертных страницах человеческие деяния, по которым мысленно может он заглядывать в седую старину своей творческой фантазией ушедших из жизни великих гениев, оставивших потомству идеи, составляющие умственную пищу его, идеи, воссоздающие ушедшую в прошлое действительность. Обычаи, нравы и творцы жизни проходят стройной чередой перед взором изучающего прошлое, исторические картины прошлого развертываются в неприкрашенной, подлинной действительности, последняя же нам указывает на то, что вожаками жизни были не столько здоровые, уравновешенные, буднично настроенные люди, сколько порывистые натуры, лишенные душевного спокойствия, горящие пламенем творческого порыва, сжигающего в своем огне привычные формы, трафаретно-прописные истины. Бурлящий вулкан экзальтированной страсти разрушает привычные устои жизни, погружая последнюю, по мнению обывателя, в хаотическое состояние; но проходят года, и брошенная в жизнь истина начинает мерцать тихим неугасимым светом, с течением времени разгорается в пламя, согревающее сердце человеческое новой живительной теплотой, украшающая жизнь новыми ценностями.

Творчество во всех его видах создается, конечно, не только так называемыми здоровыми людьми, но и больными, людьми с неустойчивым душевным настроением, кладущим отпечаток как на поведение, так и на творчество субъекта.

На душевнобольных в обществе привыкли смотреть как на элемент, подлежащий изоляции.

Не только чужие, но очень часто и близкие родственники стараются как можно скорее отделаться от душевнобольного или потому, что безотчетно боятся его, или потому, что душевнобольной доставляет больше хлопот и забот, нежели соматический больной.

Но душевнобольной представляет определенную ценность, ибо, как это ни покажется парадоксальным, он не редко оплодотворяет науку, искусство, технику новыми ценностями.

В зависимости от душевного склада душевно неуравновешенный субъект может направлять свое творчество то на созидание, то на разрушение. Достаточно взять несколько исторических примеров для того, чтобы пояснить фактами высказанное положение. Иоанн Грозный и Наполеон были, вне всякого сомнения, душевнобольные, направившие свое творчество в сторону разрушения; в их потребностях всегда присутствовало властное желание причинять страдание, может быть, реализация только этой потребности заставляла их переживать минуты наслаждения.

Кто же будет сомневаться в наличии душевного заболевания у Гоголя, Достоевского, Ньютона и других и что они владели высоким творческим импульсом, увенчивающим все человечество лаврами славы и созданием неограниченных возможностей в разнообразных плоскостях творчества?

Кто признает душевно здоровыми типы Андреева, Пшибышевского, Гюисманса и других? Многие думают, что половой инстинкт, столь властно проявляющийся у героев вышеназванных авторов, низводит первых до степени животных. Думается, что такое предположение оскорбительно не для человека, а для животного, так как у животных в этом вопросе нет уродливых форм, так часто проявляющихся у человека.

Последние годы многие авторы стали воспевать нездоровые отношения в области инстинкта размножения, создавая своеобразных героев в этой области. Но такая литература вряд ли может доставить эстетическое удовольствие.

Если обратить внимание на творчество душевнобольных, собранное в обычной больничной обстановке, куда, конечно, профессионалы — художники слова и красок попадают не часто, а в состоянии творчества еще реже, то оказывается, что эти больные не редко превращаются в рабов страсти к творчеству и описывают переживания, свойственные людям, не хуже профессионалов, а также и рисунки, созданные ими во время болезни, могут привлечь внимание и попытку к их изучению.

Душевнобольные были и будут реформаторами во всех областях человеческой жизни, поэтому изучение творчества душевнобольных может дать новые данные для понимания в высокой степени темного вопроса творчества вообще. Эта задача ясно стоит перед нами, и думается, что всякая крупица знания, могущая хоть сколько-нибудь помочь разобраться в этом вопросе, не должна находиться под спудом, так как, будучи выявленной, может создать новые пути к ее дальнейшему уяснению.

Глава II. РАННЕЕ СЛАБОУМИЕ (ШИЗОФРЕНИЯ)

Творчество при раннем слабоумии

Краткие сведения о болезни

Ранним слабоумием заболевают обычно молодые люди, почему и болезнь эта имеет соответствующее название. Болезнь чаще начинается внезапно, когда больной вдруг почувствует, что он теряет нити, связывающие его с действительной жизнью. Ему вдруг покажется, что изменяются его органы, изменяется его лицо, что родственники неправильно к нему относятся. Наконец, могут присоединиться и галлюцинации, под влиянием которых больной может нанести или себе, или окружающим какое-либо повреждение. Нередко приступ болезни заканчивается сравнительно скоро. Родственникам и окружающим кажется, что больной поправился, но это поправление может быть далеко не прочным, и через некоторое время приступ болезни может повториться и затянуться на более долгий срок. Приступы могут повторяться несколько раз, и каждый из них оставляет налет дефекта на личности больного, благодаря чему последнему нередко приходится менять прежний род занятий, если больной сохраняет трудоспособность по окончании приступов. Если молодой человек учился и болезнь застигла его в то время, когда он еще не закончил своего образования, то он его и не закончит. Но случается и так, что болезнь, породившая один или два приступа, заканчивается, но больной поправляется с дефектом. Такие больные входят в практическую жизнь, выполняют очень хорошо обязанности по службе, но в то же время на характер их накладываются определенные черты; о них говорят, что они люди замкнутые, необщительные, что у них не бывает товарищей. Таких больных много в жизни, и все они делают аккуратно свое дело. Потомство таких больных почти неизбежно болеет тою же болезнью, независимо от того, что у родителей данный болезненный процесс уже закончился. Перенесшие приступ данного заболевания получают какие-то особенности, отпечатлевающиеся на лице больного. Эти особенности легко воспринимаются опытным врачом, но они очень трудно облекаются в слова, так как язык наш крайне беден, и тех мимических нюансов, которые свойственны человеческому лицу, облечь точно в слова не может.

Данное заболевание характеризуется следующими особенностями. В сфере чувства наблюдается ослабление эмоциональной реакции, заключающееся в том, что больной реагирует неправильно на раздражителей; эта неправильность выражается или повышением раздражения, или же понижением его, причем понижение может распространяться до полного отупения. Кроме того, в этой же сфере наблюдается так называемая амбивалентность, заключающаяся в том, что больной двояко реагирует на полученные раздражения. Он может смеяться, когда получает неприятное раздражение, и может плакать при наличии веселого раздражителя. В этом случае мы наблюдаем диссоциацию внутренних переживаний и внешних отреагирований. Гармоничность этих процессов распадается. Эдгар По говорит: если вы смотрите в зеркало и сделаете плаксивое лицо, то в это время вам не удастся пережить приятной эмоции; следовательно, как внутренние переживания действуют на внешнюю проекцию, так и внешние отпечатки действуют на внутренние переживания. Связь между этими двумя процессами очень точна. У шизофреников эта связь нарушается или разрывается.

Больные часто бывают крайне раздражительны; они нападают на окружающих и ухаживающий персонал. У них часто наблюдаются страхи, от наличия которых зависит и поведение больного. Больным также присущи так называемые импульсивные поступки. Я помню одного больного, который, придя в Третьяковскую галерею, нанес три поранения ножом картине Репина «Иоанн Грозный и сын». Больной был доставлен в больницу, где он рассказал, что под влиянием каких-то переживаний ему сразу пришла в голову мысль расправиться с данным художественным произведением, что он немедленно и выполнил; при этом он говорил, что в жизни и так много крови, зачем ее еще фиксировать в художественных произведениях.

В сфере интеллекта наблюдаются менее важные нарушения: у больных появляются бредовые идеи, нередко идеи преследования, что они иногда и описывают в своих произведениях.

Один больной пишет врачу, надзирателям и окружающим его больным о том, что к нему все относились хорошо, но он болен уже 8 лет этой болезнью и ему думается, что его хотят убить. Эта ни на чем не основанная мысль причиняет больному большое страдание, и он ищет случая покончить жизнь самоубийством. Другая больная с бредом преследования; она так пишет в своей длинной записке¹: «Со мной поступили ужасно, это было на станции Борки Рязанской ж. д., где я проживала с мужем два года. Нас истязали; сначала истязали мужа, который служил надсмотрщиком телеграфа. Заметила я то, что над нами издеваются в Великом посте, на последней неделе в 1914 г., в марте месяце. С мужем что-то делали, он уходил из дому на станцию, прибегал снова домой, останавливался, о чем-то думал, что-то хотел сообразить, но не мог, брался за какую-нибудь работу, которая ему была не нужна, забывая о службе. Я замечала, что на него идет стороннее влияние. Влияли, вероятно, по аппарату или сгущенным воздухом или электричеством на темя головы или же на все тело, частично останавливая деятельность мозга, устраивая ломоту костей, обжигая руки и ноги и устраивая колотье в груди и спине...» — и т. д. Длинная жалоба заполнена теми воздействиями, которые больной казались действительными.

Больной фельдшер пишет: «Покорнейше прошу Вас, доктор, избавить меня от нечеловеческого образа действия лечение, отравлении газами или же отравление опием эти масляные бумаги благодаря моему исхуданию не дают мне достаточного количества питания (больному ставили компрессы, употребляя вместо клеенки масляную бумагу). Кроме того сонному сверху или снизу бросают такие „кувильки“, которые вызывают горение, сегодня ночью, получил даже ожог верхней губы; всеми действиями глумление настолько уничтожают мое здоровье, что трудно Доктор описать, говорят снизу и верху, что такой доктор умер какой отвечал на просьбы и заявления это такая, Доктор, вопиющая несправедливость, о какой и говорить нечего...» — и т. д. в том же направлении.

Больная с бредом преследования начинает свою тетрадь следующими словами: «Я требую арестовать (следует фамилия одного из профессоров) что сестра понимала, что происходит (он обязан ей объяснить, что он понимает). Он все знал и ей не сказал. Пользуется тем, что я не могу выразиться. Выразить записать на бумагу, продолжает мошенничать. Такой-то должен застрелиться преступник-убийца 200 человек. Когда он застрелится, тогда я сама собой умру. Я абсолютно говорить не могу (повторено несколько раз)». Больная вплела в бред одного из профессоров и считала, что он является виновником ее болезни.

Этой болезни свойственны и идеи величия. Больной, крестьянин по происхождению, вообразил, что он бог-отец, и раздавал благословения, часто в письменной форме. Иногда писал в виде рапорта, например: «Рапорт Мороза Ангел я Исус Христос который состою Мать Щедрот называюсь Андреем фамилия Мороз. Но объясню я вам что я бог больше других богов нет Во всем свете и я объявляю вам другой год. Доношу вам господа начальство и люди, что меня, Бога Отца Христа Андрея висма Обидели в этом Году спалили деревню и жену Детей выгнали по полю и по деревням и полесу Хорошо как было им трудно то я и Бог, не хотел бы этого описать». Такие рапорты и благословения он писал в большом количестве. В писаниях этих больных не всегда легко разобраться, так как они иногда пишут оригинальным способом или же пишут так, что в смысл их проникнуть очень трудно.

Больной писал вперемежку по-латыни и по-французски:

«Вода Aquae destillat

(eau) ou О + H₂ = 18.

Дождевая eau — очень чистая = а

если набр. с крыш = то надо фильтровать, через бумажную фильтру, или гигроскопическую вату).

Еще можно приготовить Aque destillat другим путем.

Охлаждения пора, то же не мешает профильтровать = соль. Natrum chloratum (ou sel de cussin) Cl = 35 + NaOH = 40 делается посредст. химии».

Далее идет бессвязность.

Это писал больной, фармацевтический ученик. Иногда больные произносят одни и те же слова, что известно под именем персеверации, так, например: один больной с утра до вечера в течение нескольких месяцев говорил одну и ту же фразу: «Борух Спиноза жив остался, остался жив Борух Спиноза». Один из больных озаглавил свое произведение «Обсурды», сводящиеся к следующему: «над логикой логика, логика над логикой, под логикой логика, логика под логикой, над логикой логика, под логикой логика, под логикой логика, под логикой логика и т. д. до математичного предела (соединения) соблюдая однако логическую последовательность, иначе может захватить анархия духа. Кто разгадает это тот постигнет тайну философского камня».

Такие заявления подают часто и люди с высшим образованием. Вот, например, врач пишет так: «Поступленье в лечебницу 15-го мая 1915 г. произошло по недоразумению и болезненному состоянию и недоумению лиц, допустивших наглый произвол в отношении меня (свод уложений о наказаньях по Таганцеву, с предусмотрением статей расписания болезней). Врач 10-го медицинского района и его лечебниц Оренбургских, Казацких войск, Оренбургской губернии, действительный статский советник. Следует справка, примечание. Роспись в чинах не по выслуге лет, а по занимаемым должностям».

Еще больной писал: «Вася Сергеев Шустров танcор Филон спитербург Питер Панфил Осипов Филон 1895 г. Гармонь на гармони 5 гармонь гармония петух грамотух медведь на гармонь Васина». Данные писания характеризуют особенность речи, присущую данному заболеванию. Иногда только на основании этого симптома можно поставить точный диагноз, потому что речь данных больных нередко построена грамматически правильно, но не имеет никакого смысла. Врач, о котором шла речь выше, однажды заявил мне: «При рождении в миллион человек в день не успеешь сделать одному ванну». Предложение грамматически правильно построенное, но оно не имеет смысла. Речь этих больных часто характеризуется замещениями, когда одно понятие заменяется другим, а также и сгущениями, когда несколько слов соединяются в одно. При этой болезни очень страдает осмысление, которое характеризуется тем, что больной при предложенье ему, например, описать картину перечисляет подробности, не связывая их между собой. Также страдают и комбинаторные способности. Если больным предлагаются задачи на выявление данных способностей, то больные часто удовлетворяются неправильным результатом. У них быстро наступает утомляемость; память обычно сохраняется, внимание активное, иногда понижено, пассивное же иногда обострено; ориентировка в окружающей действительности чаще сохранена, но в период иллюзий и галлюцинаций нарушается. Больные часто делают нелепые выводы, не смущающие их, что доказывает нарушение критики. Идеи довольно бедны, и те продукции, которые имеются у нас в распоряжении, свидетельствуют об отсутствии глубины творческого процесса. Студент, памятная книжка которого имеется в нашем распоряжении, записал в ней некоторые мысли; так, например, под заглавием «Закон Природы», он пишет: «чтобы прилить кровь в голову, надо втянуть в себя носом воздух и остановить дыхание, надувшись животом, при закрытом рте и надуваньи щек; в то же время, сделав подбородок, надувать живот при закрытом рте. Это и есть секрет здоровья, Система Александра Ивановича начальника 10-го участка служебного пути. Этот секрет сообщен мне 28-го февраля. Сообщен мною моей квартирной хозяйке такой-то. Система Карла Карловича. Система свободных движений всех частей тела, рук, ног и туловища, без малейшей напряженности ходить совершенно прямо. Голову носить прямо, и ни взад и не вперед; головою мотать тихо, как лошадь; по сторонам очень осторожно поворачивать. Система Феофилова: держать голову прямо, а вправо и влево голову поворачивать только на малейший угол, а глазами, если надо, то косить по сторонам. Моя система: так как от встречи скрещиваются взгляды людей, теряется электрическая энергия глаз, то, ввиду этого, когда ты идешь по улице, или разговариваешь лицом к лицу, или идешь тротуаром города и встречаешь на пути разношерстную толпу, то надо взгляд глаз направлять в уровень рта людей, то есть найти известную линию взгляда. Почему животные не обладают умом? Потому что весь магнитизм у них уходит на силу мышц. Почему они ходят в горизонтальном положении. Когда голова опускается на грудь то слезы увеличиваются и рот закрывается; когда голова поднимается, то слезы уменьшаются и голос увеличивается; а следовательно система Симеона Лаврентьиевича верна; он заика и когда начинает говорить, то, заикаясь, голову опускает вниз, а говорит, то поднимает голову».

Другой больной написал curriculum vitae, в котором проявляется большая замкнутость; он хочет рассказать о своей болезни, но говорит в столь туманных выражениях, что составить понятие о его внутренних переживаниях является делом весьма трудным.

Больной молодой человек, пишет стихи следующего содержания: «Гром победы раздавайся. Приуныл ты, храбрый Росс, но германец не сдается, в тылу врага идет смятенье, мы не рады тому, что сами в недоуменье. Вы люди совесть потеряли и теперь хотите мстить, сохраните вы скрижали...» — и т. д. Бедность мысли выражается также стереотипными произведениями: больные иногда в течение долгого времени или рисуют, или пишут все одно и то же ежедневно.

После нескольких приступов болезни интересы больных иногда падают до минимума, и у них отмечается большая замкнутость, выражающаяся тем, что больные не делятся своими внутренними переживаниями, а на все расспросы дают формальные ответы, не стоящие в связи с интересами больного. В дальнейшем у больных появляется особое состояние, известное под именем аутизма; это состояние заключается в том, что больные как бы порывают всякую связь с действительной жизнью и уходят в мир миражей и грез; действительная жизнь перестает привлекать больных, их внутренние переживания теряют связь с реальной действительностью. Больной может думать очень много, но все его думы не имеют решительно никакой реальной почвы; он живет в мечтах, он строит воздушные замки, он уходит из действительной жизни.

Очень часто больные понуждаются к творчеству, но так как больной считает свои переживания крайне интимными, то он свою творческую продукцию старается затушевать так, чтобы стороннее лицо не проникло в ее содержание. Для этого больные выдумывают особые буквы, при помощи которых стремятся зашифровать внутренний смысл своего творчества. Примеры будут приведены ниже.

Зашифровывание смысла может все более и более углубляться, и, несмотря на то, что больной пользуется буквами известного алфавита, он комбинирует последние так, что проникнуть в смысл написанного не представляется возможным. Для примера приводится снимок с одного из таких писаний, автор которого представлял себя не тем лицом, каковым он являлся на самом деле (см. рис. 3).

Некоторые больные исписывают целые тетради стереотипным почерком, в смысл которого невозможно проникнуть. Творческая фантазия у больных богата, но она не имеет реального значения. Эстетика значительно страдает.

В сфере движений у больных наблюдается негативизм, заключающийся в том, что больные производят не те движения, о которых их просят, а противоположные; то же отмечается и в речи больного, когда он дает ответы не по существу предлагаемого вопроса. Стереотипия наблюдается в писаниях и рисунках, она же наблюдается и в двигательной сфере, когда больной изо дня в день производит одно и то же движение. Иногда у больных наблюдается восковая гибкость, дающая возможность больному сохранить неопределенно долгое время неудобно созданную позу. Поступки больных нередко имеют театральный характер, так как их позы носят отпечаток незаконченности, как будто больной живет не в действительной жизни, а играет на сцене. Иногда больные не произносят ни одного слова, и все вопросы, обращенные к ним, остаются без ответа. Личность больного иногда значительно изменяется.

Творчество и писание

Душевнобольные творят по тем же законам, как и здоровые люди, но на их творчество налагаются симптомы того заболевания, которое присуще данному больному. Раннее слабоумие, описанное выше, характеризуется определенными симптомами. Эти симптомы накладывают отпечаток на творчество больных, и разгадку в творчестве их нужно искать в тех симптомах, которыми данная болезнь в данное время проявляется.

Переходя к образцам данного творчества, разберем писания, которые имеются в нашем распоряжении в большом количестве. Прежде всего, больные очень часто пишут письма, причем в этих письмах они обычно просят родственников взять их из больницы и всегда считают, что они здоровы, думая, что держат их в больнице понапрасну.

Некоторые больные пишут дневники, но эти дневники не представляют почти никакого интереса, так как больные считают свои переживания настолько интимными, что редко делятся ими с окружающими. Поэтому дневники таких больных носят формальный характер, и по ним нельзя проникнуть в психическое содержание больного.

Больше интереса представляют сочинения больных в виде прозы или стихов. В этих произведениях уже явно выражается творчество, сопровождающееся нередко различными украшениями, которыми больные снабжают свои произведения.

Больная девушка, окончившая институт, очень часто просила бумагу и обычно при этом просила дать что-нибудь такое, с чего она могла бы или списать, или срисовать. Ее творчество не распространялось настолько, чтобы она могла сделать что-либо оригинальное. Вот записка, которая в значительной мере дает понятие о творчестве, присущем данной болезни. Обычно она переписывала знакомые стихи и украшала эти записи какими-нибудь незатейливыми виньетками (см. рис. 1, 2).

Рис. 1

Еще больной, казак по происхождению, также вспоминал стихи раннего периода. Часто эти стихи он помнил не целиком и сопровождал их обычно объяснительной запиской: по какому поводу он эти стихи учил и сколько он из них помнит.

Стих № 2

В кругу облаков, высоко
Чернокрылый воробей,
Трепеща и одиноко,
Парит быстро над землей;
Он летит ночной порой,
Лунным светом освещенный
И, ничем неудрученный,
Все он видит под собой.
Гордый, хищный, разъяренный
И летая словно тень.
Глаза светятся, как день.
В след несется ястреб жадный.
Воробей тому счастливый,
Улетая в дальность прочь...
Но ведь ястреб быстрокрылый
Увидит его небось.
Его мелких крыл журчанье
Нарушает тишину.
Ястреб носится отчайно,
Но не найдет путь к нему.
Сколько же осталась фут
Пролететь и где заснуть
Ему придется наедине.
В лесу ль.
В роскошной ли долине
Увы, придется ль отдохнуть?

1890–1907 г.

Рис. 2

«Стих под № 2 есть вечный враг стиха под № 1. Этот враг выражается в следующем: он не имеет непосредственной причины, откуда возникают внешние источники движения продукта мозга и крови, следовательно, и стиха; а главное, он имеет прямо обратное направление движения, встречное направлению движения стиха о коборде; он не публичен, не задуман ни с чем и ни с кем не объединен, он появился и проявился неожиданно, с желанием быть проявленным, на бумагу записанным; он внутренний, замкнутый, неизвестный ни с какой точки. Если он во мне, а я в пространстве; если, следовательно, не может не иметь косвенности с внешностью, какая влияла на мой организм, то этакая законность подлежит другому вопросу, который не подлежит помещению в эту тетрадь, вследствие требования большого распространения о себе, а такие требования опасны даже, в силу всего окружающего, природного явления кругом моего организма, значит опасны для моего организма при его настоящей, прошедшей и будущей явственности, наличности. Опасность такую же определяет во всех временах и самый стих под № 2 в противоположность стиха под № 7, потому что последний уже известен в этой тетради. Чем не осложняется эта опасность для такого явления, как воля какая бы то ни была, которому законом фактическим служит не что-либо вещественное, отражающееся от вещества органического или неорганического, а неизвестность одна, которая никому и никогда не нужна, потому что она неизвестность, ни для опасного или неопасного, ни для чего другого и раз неизвестная материя, то и опасного для нее не может ничего, никогда и ни откуда быть. Мой организм, воля могут нуждаться в боязни, небоязни, но как в этом может нуждаться стих в его отвлеченном, отрожденном роде, потому воля, инстинкт без стиха имеет законы обходить, избегать опасности и если они в безвыходности, то они знают о том, в чем и стих не поможет. Между тем появляется стих так это не равное, обыкновенное, прирожденное, человеку, его бессознательной воле соразмерение, сопоставление, само нахождение себя самое и устранение и приобретение чего полезного или неполезного, влекущего через кратчайший путь ко всякой скорейшей развязке, а непременно секущее, прыгающее, не имевшее никогда достижения к цели успеха уже в самом основном зачатке своего рода: и в полагаемых плодах, рождающихся от этого зачатка в тех стихах и молитвах, национализме, психиотризме, скромности, терпении, церкви, во всех таинствах существующих вокруг человека, одним словом — в глубочайшем корне гуманитарности; и так как же надо говорить, пророческое чувство не знало о том спасении, о той самой опасности, какую само оно считало опасностью. Это пророческое чувство. Если же посчитать, что органический мир моего организма в совокупности духовного с телесным в своей микроорганической видимости вело войну между собою; производило погоню между элементаризмом своего разнородного вещества то зачем же воробей предполагает отдых, спасение так как он уже съеден, переварен, и следовательно вечен и тогда когда микроб-ястреб съест его. В ястребиной крови, в ястребином