Московские скандалы и безобразия

Замечательные уголовные процессы в окружном суде и у мировых судей

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343.13:94(470-25)

ББК 67.411:63.3(2-2Москва)

М82

Изображение на обложке было создано студией «Проспект» специально для настоящего издания.

В книге описываются «замечательные уголовные процессы в окружном суде и у мировых судей», а попросту всевозможные скандалы и безобразия гуляющих мещан и купцов. Подробное изложение 40 уголовных процессов.

УДК 343.13:94(470-25)

ББК 67.411:63.3(2-2Москва)

© ООО «Проспект», 2025

1. ДЕЛО О ПОХИЩЕНИИ СУНДУКА С ДЕНЬГАМИ ИЗ БОГАДЕЛЬНОГО ДОМА МОСКОВСКОГО РОГОЖСКОГО КЛАДБИЩА
(Окружной суд)

11 января 1867 года в московском окружном суде по 2 уголовному отделению разбиралось дело о мещанах: Иване Семенове, Михаиле Герасимове, крестьянах: Козме Счастневе и Константине Ракитине, обвинявшихся в похищении сундука с деньгами из богадельного дома Рогожского кладбища, и мещанине Файвеле Гальперине, обвинявшемся в приобретении украденных из этого сундука акций рязанской железной дороги. Состав суда: товарищ председателя г. Щепкин, члены: Томашевский и Громницкий; обвинял товарищ прокурора г. Громницкий, защищали: Семенова — присяжный поверенный К. Рихтер, Герасимова — присяжный поверенный Костарев, Счастиева — присяжный поверенный Степура-Сердюков, Ракитина — г. Козловский, Гальперина — г. Кольрейф. Свидетели, вызванные в суд, были: 1) конторщик Рогожского богадельного дома Иван Кручинин, 2) эконом Петр Андреев, 3) староста Иван Турусов, 4) Петр Филипов, 5) Иван Горбачев, 6) Агап Иванов, 7) Василий Мнев, служащие при Устинских банях: 8) Василий Крюков, 9) Антип Романов, 10) Дмитрий Ульянов, 11) извозчик мещанин Андрей Иванов, 12) кухарка Семенова — дочь губернского секретаря, Авдотья Вяхирева, 13) дворник дома г. Сущинского Иван Евсеевич Кокорев, 14) мещанка Пелагея Григорьева, 15) сапожник Константин Дмитриев, 16) крестьянин Василий Митрофанов, 17) дворник трактира «Ямки» Семен Иванов Чупин. Эксперты для сличения почерка — гг. Кондырев, Сабинин и Скино. Свидетели, вызванные подсудимым Счастневым, купцы: Семен Ильич Самарин, Шолома Мордухович Залькинд, Григорий Степанович Марецкий, Зильман Нахумович Вильтерн, и вызванный защитником подсудимого Счастнева, Александр Александрович Мерлин. Не явились к судебному следствию свидетели: Романов, Иванов, Кокорев, Митрофанов и Чупин.

Суд, за неявкою этих свидетелей, по выслушании сторон, нашел удобным продолжать судебное следствие. Обвинительный акт, составленный бывшим прокурором Московского окружного суда г. Ланге, прочитанный г. секретарем, состоял в следующем:

В воскресенье, 5-го сентября 1865 г., в 11-м часу вечера, к Рогожскому богадельному дому подъехало двое крытых пролеток. Ворота уже были заперты, почему приехавшие начали стучать и требовать, чтобы их впустили. Стук этот услыхал и староста при доме Иван Иванович Турусов, и сторож Петр Филипов. На вопрос — кто они такие, неизвестные отвечали: «увидите и узнаете». Филипов отворил ворота, и пролетки въехали во двор; из них вышли двое военных офицеров, жандарм и двое людей в русских одеждах. На вторичный вопрос сторожа, что им нужно? один из приехавших, показав на эполеты, спросил: где конторщик и эконом, и велел привести их в контору, а своему жандарму приказал запереть ворота и взять с собою ключи. Турусов побежал к конторщику Ивану Ивановичу Кручинину, думая, что приехали начальники. В прихожей, перед конторой, спали сторожа: Иван Горбачев, Агап Иванов и Василий Мнев.

Конторщик Кручинин спал в это время, и, будучи разбужен Турусовым, наскоро оделся и явился в контору, где застал офицера с густыми золотыми эполетами, который назвал себя жандарским полковником Кузнецовым, на двоих следовавших с ним указал как на добросовестных, приглашенных к обыску, четвертого назвал помощником надзирателя капитаном Ивановым, а у дверей стоял жандарм.

На вопрос Кручинина: «что угодно вашей милости?» полковник Кузнецов показал ему и велел прочесть предписание Московского военного генерал-губернатора, коим Кузнецову поручалось сделать в конторе богадельни обыск, не окажется ли фальшивых билетов и другой какой-либо вредной переписки, и если окажется, то арестовать Кручинина, доставить его на другой день в 7 с пол. часов утра. Приняв приехавших за настоящпх лиц, Кручинин представил Кузнецову все бумаги и деньги 600 руб., бывшие в его столе; на требование же открыть денежный сундук, Кручинин ответил, что ключи находятся у попечителей. Тогда Кузнецов велел добросовестным перевязать ящик веревкой и приложить печать конторы, что и исполнено Кручининым. После этого Кузнецов приказал капитану Иванову составить постановление о том, чтобы пакет с деньгами и сундук взять с собой для представления г. генерал-губернатору, а ему, Кручинину, явиться в 2½ часа пополудни, в чем взята с него и подписка. Во время этого осмотра вошел в контору эконом богадельни, мещанин Петр Андреев, и когда его увидал полковник Кузнецов, то стал на него кричать, как он мог войти без спроса, и хотел его арестовать и отправить к генерал-губернатору, для чего записал на бумагах его имя и отечество; когда же Андреев стал извиняться, то Кузнецов записку свою изорвал.

После всего этого, приехавшие велели снести ящик в пролетку, в чем помогали добросовестным и сторожа богадельни, и уехали, но куда — неизвестно. После их отъезда Кручинин и Андреев, рассуждая между собой о происшествии, пришли в сомнение, и спустя полчаса отправились для удостоверения к помощнику надзирателя Раевскому, а от него к частному приставу, и из слов их удостоверились, что были обмануты мошенниками.

По объявлении Кручинина об означенном происшествии, 6-го сентября был составлен помощником надзирателя Раевским, при добросовестных свидетелях и служащих при конторе, акт, причем найдены 6 кусков записки, писанной рукою полковника Кузнецова, которые и наклеены на особой бумаге.

По объявлению попечителей Рогожского богадельного дома гг. Досужева и Гагина, в похищенном сундуке хранились: 1) государственные непрерывно-доходные билеты на 12 717 р. за №№ 9224 и 22 554; 2) кредитными билетами и сериями 12 000; 3) попечителя Досужева 5% билетов 1-го выкупа на 8000 руб. (один в 3 тыс. и 3 по 1000) и 22 акции Рязанской железной дороги, в 1000 р. каждая.

Во время составления сего постановления явился в контору богадельни сотский деревни Жулебина (1 ст. Моск. уезда) и объявил, что возле деревни Вязовой найден был женщиною Натальею Тимофеевной разломанный сундук с остатками на веревках печати конторы богадельни Рогожского кладбища и возле него 2 шпаги, одна полусабля, три кепи и до 60 различных ключей.

Производство следствия по этому делу было возложено на следственного пристава Реброва, который прямо заподозрил в участии в этом деле московского мещанина Ивана Семенова, судившегося уже за разные преступления, и не задолго перед тем освобожденного из тюрьмы. На этом основании, 10-го сентября, был сделан в квартире Семенова внезапный обыск, при чем найдено у него 323 руб. кредитными билетами и несколько серебряных монет, а также взяты для сличения почерка некоторые бумаги, писанные рукою Семенова.

Независимо от этого поручено разным полицейским чинам секретным образом разыскивать следы преступников. Розысками этими было открыто, что рано утром, после ограбления конторы Рогожской богадельни, какие-то неизвестные люди приезжали в Устинские бани и что-то между собою делили в особом номере. Вследствие чего был сделан допрос содержателю означенных бань Василью Федоровичу Крюкову, который 11-го сентября показал: действительно, 6-го сентября в понедельник, около 5-ти часов утра, приехали на 2 пролетках в Устинские бани пятеро неизвестных людей, потребовали для себя номер, и, взяв три куска мыла, заперлись в оном. Бывший при этом родственник Крюкова, солдат Дмитрий Ульянов, рассказывал, что в щель у двери он заметил, что приехавшие что-то разбирали и считали какие-то бумаги; потом они уехали. В числе этих лиц ему показалось, что находился человек, служивший прежде в Замоскворецких банях, имя и фамилию которого он теперь не может вспомнить. По осмотру указанного номера, где находились неизвестные, действительно имеется щель, через которую видна большая часть передбанника.

Не допуская до свидания с Крюковым, приступлено было к допросу Дмитрия Ульянова, который 11-го сентября вполне подтвердил слова Крюкова, прибавив, что в числе приехавших был знакомый его крестьянин Бронницкого уезда Константин Ракитин, который великим постом служил в банях Мамонтова, что, у Москворецкого моста. По выходе из номера расплатился с ним, Ульяновым, белокурый человек, остриженный по-немецки, без бороды и бакенбардов, с маленькими усиками, в черном пальто и белых брюках. Ульянов расспрашивал извозчиков, откуда привезли гостей, и получил ответ: «из Нового Света». Ракитин же, при спросе о себе, показал, что он живет в гостинице на Петровке.

При банях в это время вместе с ним, Ульяновым, находился Романов, который также знает Ракитина.

Из других посетителей, кроме Ракитина он заметил хорошо только одного, с открытым лбом.

Вследствие этих указаний был командирован надзиратель Генц в Бронницкий уезд, где, при содействии местного исправника и станового пристава был произведен в селении Спасское-Вершково внезапный обыск, 11-го сентября, в доме Ракитина, при котором найдено в разных местах 291 р. кредитными билетами и одежда, похожая на ту, в какой был одет один из грабителей. Ракитин сознался, что, по приказанию Семенова, он явился 5-го числа, в 6 часов вечера, на Таганский рынок, где нашел Семенова с тремя не известными ему товарищами и две приготовленных пролетки, на которых все поехали за Покровскую заставу. Там Семенов и два другие товарища переоделись в военные костюмы; Семенов надел мундир жандармского полковника, другой — костюм полицейского офицера, а третий переоделся жандармом, и в таком виде отправились на Рогожское кладбище. О том, как им отворили ворота, и как грабители вошли в контору, Ракитин показал согласно с объявлением конторщика и сторожей кладбища. По словам Ракитина, он был в тревожном и почти бессознательном состоянии, потому что только теперь понял, что содействовал преступлению. Оставив кладбище, они повернули налево, и, проехав потом около 1½ версты, остановились. Семенов с одетым в костюм полицейского офицера разбили сундук, и, вынув бумаги и деньги, отправились в Устинские бани, где и разделили похищенное. При этом Ракитину досталось 300 рублей, с которыми он и возвратился во вторник в свое село. Деньги он спрятал и о них никому не говорил из домашних. Куда Семенов девал костюмы и кто были извозчики, он не знает. Сколько похищено денег и сколько дано прочим участникам, ему неизвестно.

Следователь Ребров предъявил Семенова в числе других лиц Ракитину, который прямо указал на Семенова, взял его за руку и объявил, что это тот самый, который назывался полковником Кузнецовым, но Семенов не сознался, однако видно смутился и побледнел. Ракитин также был предъявлен конторщику, эконому и сторожам Рогожского богадельного дома, и все они признали его за одного из пяти лиц, бывших в конторе. В тот же самый день мещанин Иван Семенов был показываем в числе 6 человек содержателю бань Крюкову, служителю Антипу Романову и Ульянову, которые прямо указали на Семенова. О бытности Семенова с Ракитиным в банях рано утром 6-го числа подтвердили Крюков и Ульянов под присягой, а Романов, по отводу Семенова, без присяги, но с обещанием подвердить свое показание под присягою.

Иван Семенов во всем заперся и объяснил, что 5-го сентября он был у тещи своей и у жены, вместе с своей свояченицею, и, возвратясь домой к обеду, до 10-ти часов утра следующего дня никуда не отлучался. Относительно имущества он сначала показал, что ничего не имеет, кроме носильного платья, но потом на вопрос следователя, откуда он взял 325 руб., найденные у него при обыске, отвечал, что деньги эти остались у него от торговли.

Кухарка Ивана Семенова, Вяхирева, под присягою подтвердила, что хозяин ее с своей свояченицею действительно куда-то ездили в воскресенье 5-го сентября, и, возвратясь, обедали и ужинали дома, но в 8 часов вечера она ушла на кухню, и отлучался ли после того Иван Семенов — ей неизвестно; но на другой день, вошед в комнаты около 8-ми часов утра, она нашла у хозяина неизвестного ей молодого человека, белокурого, с небольшими усиками, и затем приехали еще какие-то неизвестные два человека, и они все вместе куда-то ушли; провожая их, она, Вяхирева, заметила, что калоши ее хозяина были в грязи, а также подол пальто был замаран грязью, которое она тотчас же очистила. Дворник дома г. Сушинского, где жил Семенов, Иван Кокорев, под присягою показал, что ворота были им заперты 5-го чис. в 12-ть часов ночи, а отворены в 6-ть часов утра; часов же в 7-мь утра он заметил возвратившегося домой Семенова с каким-то молодым человеком, с которым и вошел в свою квартиру, и что этот же самый человек приходил к Семенову и на другой день, т. е. 7-го сентября. По дальнейшим розысканиям оказалось, что молодой человек, которого кухарка Вахирева видела у своего хозяина утром, 6-го сентября, был калужский мещанин Михаил Филиппович Герасимов. На вопрос следователя, — где он был и как провел воскресенье 5-го сентября, Герасимов сначала показал, что ездил к ТроицеСергие, а потом, отменив это показание, сказал, что был дома, на квартире, в доме Гильдебрандта, что может подтвердить и живущий там же сапожник Константин Дмитриев. Последний ссылки Герасимова не подтвердил, а показал под присягой, что он ушел с квартиры в первых числах сентября и до 6-го сентября не возвращался, а 6-го числа опять пришел около 2-х ча-
сов пополудни, для выкупа у прежней хозяйки своих заложенных вещей. Хозяйка Пелагея Григорьева подтвердила это под присягой, с таким изменением, что Герасимов съехал с квартиры в последних числах августа, возвратился недели через полторы и выкупил бывшее в залоге у ней драповое пальто, причем она прибавила, что он жил у нее под именем Михаила Михайлова. При оказании Михаила Герасимова Константину Ракитину этот признал его за того самого, который был с ним на Рогожском кладбище в одежде жандарма.

Содержатель Устинских бань Крюков, банщик Романов и солдат Ульянов при оказании им Герасимова нашли его схожим с одним из тех лиц, которые были 5-го сентября в бане с Семеновым и Ракитиным, но положительно сказать не могут — тот ли это самый человек; но сторожа Рогожской богадельни Турусов, Иванов и Мнев положительно уличили Герасимова в том, что он тот самый, который был одет жандармом.

Остались необнаруженными пока — другой добросовестный, мнимый полицейский офицер и извозчики, возившие грабителей на Рогожское кладбище. Но случай помог к дальнейшим открытиям и к объяснению загадочного приезда 27-го августа неизвестных лиц в Братский дом. Надзирателем Бобровым был задержан 20-го сентября извозчик, подозреваемый в участии в грабеже, сделанном мещанином Иваном Семеновым на Рогожском кладбище, московский мещанин Андрей Иванов, который при допросах показал, что 27-го августа, часов в 6 пополудни кучер трактира называемого «Ямки», Козьма Егоров Счастнев, нанял его в Красное Село, по приезде куда он остановился у деревянного одноэтажного дома рядом с трактиром, на левой стороне, и вошел в дом. Спустя минут пять, из этого дома вынесла ему, Иванову, какая-то женщина 25 коп. (кухарка Семенова, Авдотья Захарова, в чем она после и созналась), сказав при этом: «вот тебе на чай, поди попей и постой у трактира; тогда скажем, еще не скоро». Получивши 25 коп., он сходил выпить водки и дожидался у трактира, а часов в 9 вечера из дома вышли: Иван Семенов с неизвестным человеком, одетые оба в военную форму и кепи с черными султанами; неизвестный был в форме жандарма; за ними Кузьма Егоров, одетый в статском платье, с человеком в офицерской форме; они перешли на другую сторону, крикнув ему, Иванову, чтоб он ехал за ними. Кроме его, Кузьма Егоров нанял другого извозчика, тоже в пролетке, и сел с человеком в офицерской форме, а Иван Семенов с жандармом сели к нему и приказали ехать в Таганку; они приехали в Дурной переулок, и, не доезжая Братского дома, остановились. Кузьма Егоров с своим товарищем пошли прямо, а Иван Семенов с жандармом сидели в пролетке; через несколько времени жандарм пошел туда же, но вскоре возвратился назад, сколько понятно было, вследствие какой-нибудь неудачи, сел в пролетку к Ивану Семенову, и поехали обратно в Красное Село, а Кузьма Егоров с помянутым офицером остались там; извозчик, на котором они ехали, следовал за ним, Ивановым, в обратный путь, но на Землянке его разочли и отпустили, а ему, Иванову, по приезде в Красное Село к тому же дому, Иван Семенов, вместо расчета деньгами, дал бывшее на нем серое военное пальто, сказав: «на, заложи, но после привези назад». Кто такие лица, бывшие с Иваном Семеновым и Кузьмою Егоровым, и где они находятся, он, не знает, а в лицо узнать может; Егоров же, как полагает, теперь находится во Всесвятском, у трактирщика Александра Александрова, который, сдав трактир «Ямки», перебрался туда.

Означенный Александр Александров действительно торгует в трактире, во Всесвятском, и у него находился в услужении крестьянин Рузского уезда Козьма Егорович Счастнев, который был арестован, и по произведенному обыску, в имуществе его ничего подозрительного не оказалось. При поверке показания мещанина Андрея Иванова дознано, что служитель Братского дома Рогожского кладбища, крестьянин Кузьма Васильевич Лакомкин 27-го августа в 12 часов ночи был разбужен сильным стуком в ворота, и когда он вышел на двор, то ночной сторож этого дома, Яков Спиридонов, ему сказал, что на дворе полиция, и квартальный надзиратель сидит около дома на скамейке и ждет какого-то полковника, и при надзирателе находится добросовестный свидетель; но когда Лакомкин вышел за ворота, то уже никого не было, а ночной сторож Дурнова переулка, Афанасий Смирнов, передал ему, что какой-то человек вышел из этого дома, и когда он, Ефимов, его окликнул, то этот человек бросился бежать по направлению к Таганскому рынку, и на свисток, сделанный им, вышел из ворот дома офицер — игравший роль квартального надзирателя — и спросил Ефимова, для чего им подан был свисток; получив в ответ, что от сторожа бежал человек, приказал Ефимову постоять у ворот, пока он сам посмотрит, куда бежавший человек скрылся. Ефимов исполнил это приказание, видя перед собою офицера и принимая его также за квартального надзирателя или помощника, но затем они сели на стоявшего недалеко извозчика и уехали. Полковника никто не видал, а другого офицера и бежавшего человека видели сторожа Ефимов и Спиридонов. Все это подтвердили сторожа Павел Чибисов и Афанасий Ефимов. Андрей Иванов 23-го сентября показал, что во время задержания его при Яузской части приведенный крестьянин Кузьма Егоров подговаривал его отречься от показания, данного частному приставу Яузской части. Мещанин Иван Семенов в числе переодетых пяти лиц был показываем 24-го сентября извозчику Иванову, и он прямо указал на Семенова как на того самого человека, который 27-го августа ездил с ним к дому Братского Общества, о чем и составлен акт при добросовестных; Семенов же во всем отказался. Кузьма Егорович Счастнев был показываем конторщику Кручинину и эконому Андрееву, и они признали его за одного из добросовестных, бывших в конторе, в ночь похищения сундука с деньгами. При допросе 26-го сентября, Кузьма Егорович ни в чем не сознался на очной ставке, данной ему с извозчиком Ивановым; последний уличал его, что он тот самый, который ездил с ним 27-го августа в Братский дом. При очной ставке Счастнева с Ракитиным, последний показал, что Егорова он не знает и за бывшего на кладбище не признает, но конторщик и эконом объявили, что он очень походит на одного из добросовестных, бывшего без бороды, и по обозрении почерка руки его под показаниями признали в нем сходство с почерком подписавшего в конторе постановление. Сторожа же отказались его признать, говоря, что они мало видели называвшихся добросовестными. Сентября 30-го дня Счастнев был показываем в числе 6 лиц Крюкову, Ульянову и Романову, и они все указали на Счастнева как на того, который был в числе 5 лиц в Устинских банях. Иванов потом добавил, что когда Кузьма Егорович нанимал его в Красное Село, то при нем наказывал дворнику Семену — когда приедет хозяин, отложить лошадь и поставить ее на место. Показание это дворник Семен вполне подтвердил под присягой.

При оказании Михаила Филипповича Герасимова извозчику Андрею Иванову, последний не только признал его, но и уличил на очной ставке в том, что Герасимов есть тот самый неизвестный, который 27-го августа ездил с Иваном Семеновым в Братский дом, в платье жандарма.

Приглашенные следователем Ребровым эксперты, по сличении найденной 6-го сентября в конторе Рогожского кладбища записки следующего содержания: «по кладбищу эконом Петр Андреев» с почерком руки Ивана Семенова, находящимся в его показаниях, признали почерк тождественным и заключили, что записка писана рукою Семенова.

Из числа акций Рязанской железной дороги, похищенных вместе с денежным сундуком Рогожской богадельни, оказались проданными из конторы Марецкого Фридрихсгамскому купцу Александру Северинову.

Купец Василий Марецкий объяснил, что проданные им купцу Северинову акции Рязанской железной дороги куплены им 20-го января, 1866 года, у минского мещанина Ф. Галперина, в доказательство чего представил собственноручную его расписку. Еврей Файвель Галперин, подтверждая продажу Марецкому означенных акций, показал, что он купил их в октябре или в ноябре 1865 года в местечке Шклове, у неизвестного человека, которого он с тех пор не встречал и примет его совершенно не помнит. При обыске в квартире минского мещанина Галперина, кроме старого носильного платья и белья в самом незначительном количестве и 25 дюжин бумажных платков, ничего более не найдено. Прокурор московского Окружного суда, принимая во внимание, что купец Северинов вполне оправдался и доказал, что найденные у него акции приобретены им законным путем, не встретил препятствия к возвращению их покупателю. Что же касается до мещанина Галперина, то показание его, будто бы он не помнит, от кого именно были куплены им на значительную сумму акции, особенно при бедном его состоянии, не заслуживает никакого вероятия, а так как вознаграждение кладбища за похищенные акции может быть обращено на него, если на суде он не докажет законности приобретения проданных Марецкому акций, то прокурор предложил следователю 1-го августа, за № 951, на основании 418 и 419 ст. Уст. Улож. Суд., потребовать от Галперина представления залога, равного стоимости по курсу означенных акций.

Изложив главнейшие обстоятельства дела, прокурорский надзор находит, что не подлежит ни малейшему сомнению достоверность следующих фактов, подкрепленных свидетельскими показаниями и другими доказательствами: 1) похищение в ночь с 5-го на 6-е сентября из конторы Рогожской богадельни ящика с денежной казною, 2) прибытие в эту ночь на Рогожское кладбище пяти лиц, из которых трое были переодеты в официальные костюмы, 3) нахождение на рассвете 6-го сентября в Устинских банях пяти лиц, производивших какой-то дележ и 4) что те же самые лица, кроме одного, за несколько дней перед тем, именно 27-го августа, переодетые приезжали к Братскому дому с какою-то преступной целью, но не успели в своем предприятии, будучи напуганы свистком ночного сторожа.

Конторщик Кручинин и эконом Рогожской богадельни Андреев узнали в Счастневе одного из добросовестных, бывших в конторе в ночь похищения сундука с деньгами; а когда Счастнев был показан в числе 6 лиц Крюкову, банщику Романову и Ульянову, то все они указали на одного только Счастнева как на бывшего в банях 6-го сентября. Ракитин же его не признал; но умышленно ли он его скрывает или действительно не мог вспомнить его лица после долгого времени — почти три недели — положительно сказать трудно. Надобно полагать, что последнее предположение более справедливо, если вполне допустить достоверность показаний насчет характера собственного его участия в набеге на Рогожское кладбище. Нет никаких указаний, чтоб Ракитин участвовал в поездке в Братский дом, чтобы принадлежал к составу шайки Семенова и предварительно знал ее цели. Семенов, отваживаясь на такое рискованное предприятие как искусное ограбление Рогожского кладбища, должен был придать своему посещению сколь возможно законную обстановку. С ним был и полицейский офицер, и жандарм, и один добросовестный, но он знал, что при обысках необходимо приглашать не менее двух добросовестных, иначе могли усомниться в официальности его приезда. Поэтому ему нужно было приискать еще одного участника, и случай толкнул его на Ракитина, который, по простоте своей, показался Семенову пригодным орудием. Его не посвящали в подробности дела, велели ожидать в известном месте, а потом повезли, наказав только слушаться во всем; а когда дело сделали, то обочли его при дележе, дав ему из огромной поживы всего только 300 руб. Приняв все это во внимание, становится вероятным, что Ракитин, увидя в конторе Счастнева в первый раз, и не очень долго, мог не вглядеться в его черты и не узнать его после трех недель. Пятый участник, именно лицо, разыгравшее роль полицейского офицера, остался необнаруженным, хотя и были заподозрены двое, но они надлежащим образом не уличены, почему и не привлекаются к суду.

Извозчики, возившие преступников на Рогожское кладбище, остались также неоткрыты. На основании вышеизложенных улик, прокурорский надзор обвиняет мещан Ивана Семенова и Михайла Герасимова, и крестьян: Кузьму Счастнева и Константина Ракитина в преступлении, предусмотренном в 1637 ст. Улож. о наказ., за что и предает их суду с участием гг. присяжных. Независимо от сего, привлекает к настоящему делу еврея Галперина, за приобретение им украденных на Рогожском кладбище акций, к личной ответственности по 14 ст. Улож. и к денежному вознаграждению за покраденное, так как он не представил никаких доказательств того, что акции те были приобретены им законным путем.

По прочтении обвинительного акта подсудимые, кроме Ракитина, были удалены, и г. председательствующий обратился с вопросом к Ракитину — признает ли он себя виновным в участии при ограблении Рогожского богадельного дома? Ракитин отвечал, что признает себя виновным и рассказал обстоятельства дела, согласно с показанием, данным им на предварительном следствии, добавив только, что он никого не знает из участвующих с ним лиц, что главный участник в преступлении был не Иван Семенов, а Иван Петров, но кто этот Петров, он не знает; а что показал он на предварительном следствии не так потому, что следствие было производимо пристрастно. Относительно же участия в преступлении Герасимова, Ракитин показал, что он не может положительно утверждать, участвовал в преступлении Герасимов или нет, потому что все участвующие тогда были одеты в военную форму, а Герасимова он видел одетым в обыкновенное платье.

Остальные подсудимые сказали, что они не признают себя виновными во взводимом на них преступлении.

Затем по предложению г. председателя были приглашены гг. эксперты для сличения почерка записки, писанной мнимым полковником Кузнецовым с почерком Семенова, для чего им дана была находящаяся при деле записка и один том настоящего дела, в котором находились собственноручные показания подсудимого Семенова. Эксперты удалились для совещания в особую комнату, и возвратившись признали почерк руки Семенова сходным с почерком руки полковника Кузнецова. Потом приступлено было к допросу свидетелей и по просьбе одного из защитников, г. Степуры-Сердюкова, вследствие болезни свидетеля Мерлина, бывшего хозяина подсудимого Счастнева, который был спрошен первым. Он показал, что подсудимый Счастнев, бывши у него работником, вел жизнь хорошую, был трезвого поведения и осенью 1865 года всегда ужинал дома в обыкновенное время, т. е. в 12-м часу вечера, и никуда в это время ночью не уезжал. На вопрос прокурора, наверно ли свидетель знает, что Счастнев не уезжал, Мерлин показал, что Счастнев никогда у него по крайней мере не отпрашивался, и Мерлин не замечал, чтобы Счастнев без его просу куда отлучался. Свидетели Кручинин и Андреев показали согласно с показаниями, данными ими на предварительном следствии, прибавив, что они и не подумали подозревать тогда подсудимых, признавая их за настоящих начальников; иначе, они могли их всех перевязать, так как на Рогожском кладбище живет до 500 человек; но они до такой степени испугались тогда, что еще с поклоном проводили их, а Андреев даже два раза поклонился в ноги Семенову, прося у него извинения в том, что вошел в контору без спроса полковника. На Семенова и Герасимова они прямо указали как на переодетых полковника и жандарма; а относительно других двух подсудимых сказали, что те только похожи несколько на бывших у них в качестве добросовестных, наверно же признать их не могли. Относительно Ракитина они сказали, что он был или с бородой, добросовестным, или без бороды, в офицерском платье. Свидетели Турусов, Филиппов, Горбачев, Агап Иванов и Василий Мнев показали согласно с предыдущими свидетелями. Свидетель Крюков, содержатель бань, показал, что к нему в баню 5-го сентября 1865 года приезжали пять человек, из которых он видел четверых, и двоих из них — Семенова и Ракитина признает; 3-й несколько похож на Счастнева, утвердительно же сказать этого не может; 4-го же совсем не признает. Служители бань показали согласно с прежними показаниями. Свидетельница Вяхирева показала, что утром 6-го сентября она действительно вытерла калоши Семенова, оказавшиеся грязными, но калоши те были загрязнены им утром, когда он уходил куда-то, часов в 6 утра, и затем возвратился с молодым человеком, кажется, Герасимовым, которого она видела тогда в 1-й раз; платья же Семенова она совсем не чистила, так как оно было тогда запачкано мокрою грязью; ночью калоши Семенова находились у нее в кухне.

Затем были прочтены показания, данные на предварительном следствии свидетелями Кокоревым, Ивановым, Чуниным и Митрофановым. Свидетельница Пелагея Григорьева, бывшая хозяйка Герасимова, показала, что когда у нее на квартире жил Герасимов, которого настоящей фамилии она не знала, а знала его за Михаила Михайлова, то он был поведения хорошего; когда съехал от нее, то вместо денег оставил ей верхнее свое пальто, которое выкупил 6-го сентября. Свидетель Константин Дмитриев, живший на квартире в одном доме с Герасимовым, подтвердил вполне показание свидетельницы Григорьевой, прибавив, что он не знает, когда выкупал пальто Герасимов, так как его в то время не было дома. Подсудимые Семенов, Герасимов и Счастнев отвергли все показания свидетелей, говоривших не в пользу их. Семенов говорил, между прочим, что все свидетели показывают так потому, чтобы не противоречить показаниям, данным ими на предварительном следствии; что показания на предварительном следствии были вынуждаемы следственным приставом Ребровым. Ракитин же, сознаваясь в преступлении, снова подтвердил свое показание, что подсудимые не были участниками с ним, и что он сам не знал, к какому делу был он привлечен, что был он в качестве добросовестного, и без бороды. Свидетели, вызванные в суд подсудимым Гальпериным; купец Самарин, купец Зубов, Герша Каган, Шолома Мордуков Залькинд показали, что Гальперин — человек честного, хорошего поведения, очень богатый, и они не думают, чтобы Гальперин мог покупать заведомо краденые вещи, но что у них в обыкновении покупать билеты без всякого спроса — чьи эти билеты и от кого. Свидетель Марецкий также показал, что он о Гальперине ничего дурного не знает; каким путем приобрел Гальперин акции — он, Марецкий, не знает, и показал только, что Гальперин, справившись сначала о курсе акций, принес их к нему через полчаса и продал, в чем и дал расписку. Гальперин, прибавил г. Марецкий, знал, что контора без расписки не берет акций. Свидетель Глинтерн, вызванный в суд также по просьбе подсудимого Гальперина, показал, что Гальперин при нем покупал какие-то акции у какого-то приезжающего неизвестного ему человека, но в чем состоял этот торг — он не знает, так как подобными делами он, Глинтерн, не занимался. Г. товарищ прокурора по поводу этого показания заметил, что Гальперин на предварительном следствии ничего не заявил о том, чтобы кто-нибудь был при покупке им акций у неизвестного. Подсудимый Гальперин заметил, что он не знал, что покупает краденые акции и что положительно не мог заподозрить что-нибудь в этом деле, ибо он постоянно так их покупает, а к нему принесли акции продавать потому, что он один во всем городе занимается покупкой их.

Г. товарищ прокурора М. Ф. Громницкий, не касаясь обстоятельств дела, довольно подробно рассказанных уже в обвинительном акте, обратил внимание присяжных на то обстоятельство, что глава шайки грабителей Рогожского кладбища является очень искусным лицом. Лицо это отличается умением выбирать самые искусные средства для выполнения своей цели. «Я охотно признаю за ним, — продолжал г. товарищ прокурора, — и ум, и искусство, но вследствие этих-то именно качеств я и обращаю главным образом на него внимание. Всякая преступность есть общественное зло, но бывают преступления, источником которых является слабость человечекой воли, — зло таких преступлений скоропреходяще. Но вред от преступлений, требующих много времени и ума, громаден, ибо человек, занимаясь таким делом с любовью — год от году делается искуснее. Единственным средством избавляться от таких преступников является строгий и справедливый суд. Послабление таким преступникам давало бы им только средства делаться смелее и искуснее». Затем г. товарищ прокурора обратился к уликам против 5-ти подсудимых, остановившись главным образом на Иване Семенове. «Вы могли заметить, гг. присяжные, — продолжал г. товарищ прокурора, — что Иван Семенов уже очень опытный человек, несколько раз уже бывший в остроге; с небольшим за три недели до ограбления Рогожской богадельни он только что был выпущен из тюрьмы. Главными уликами против него являются свидетельские показания, между которыми показание Ракитина занимает первое место. Ракитин после упорного запирательства сознался, наконец, в своем участии в преступлении, показав, что он был завлечен в него Иваном Семеновым. Я достаточно познакомился, — продолжал г. Громницкий, — с личностью подсудимого Ракитина, и чистосердечному признанию его не могу не верить, по крайней мере, его показание ничем не было опровергнуто. То обстоятельство, что Ракитин на суде изменил свое показание относительно Семенова, объясняется тем, что Ракитин, находясь с Семеновым вместе в остроге, снова попал под влияние Семенова, вследствие чего и отказывается от своего оговора». Относительно показаний жителей Рогожского кладбища, г. товарищ прокурора заметил, что некоторые из этих свидетелей уклоняются от прямых показаний, но не было ни одного свидетеля, который бы показал, что в костюме полковника был не Иван Семенов. Все показания этих свидетелей даются искренно, чистосердечно, как будто с радостию, что они нашли своего грабителя. Содержатель Устинских бань и его служители также все указывают на Ивана Семенова как на приезжавшего к ним в баню 5-го сент. в числе 5-ти человек. Ив. Семенов, разумеется, отказывается от участия в преступлении и говорит, что он 5-го сентября 1865 г. весь день был дома; но это показание его опровергнуто показаниями свидетелей — дворника и кухарки. Правда, Вяхирева здесь на суде изменила свое показание, но со времени происшествия прошло полтора года, и она легко могла забыть обстоятельства того дня, тогда как, спрошенная вскоре после происшествия, она показывала на признаки, по которым можно судить, что Ив. Семенов не ночевал дома 5-го сентября 1865 года. Этих улик, кажется, достаточно бы было, чтобы признать виновность подсудимого Ив. Семенова, но ему не посчастливилось в настоящем деле, и против него много говорит записка, на которой записал он фамилию эконома Андреева, и которую, разорвавши, бросил. Странным, конечно, представляется, что Ив. Семенов сделал такой промах, но это объясняется тем, что он, видя, что дело было совершенно покончено, что все удалось как нельзя лучше, забылся и в забытьи несколько изменил себе. При обыске у Ив. Семенова найдена ничтожная сумма, сравнительно с похищенной, именно 325 р. с., но нужно заметить, что перед обыском он сказал, что у него, кроме носильного платья, ничего нет. Относительно подсудимого Герасимова, г. товарищ прокурора сказал, что уликами против него являются показание свидетелей, признавших его за того, который был переодет жандармом, показания дворника и кухарки, видевших его у Семенова утром на другой день после преступления; кроме того, на него указывал также на предварительном следствии и Ракитин; но особенно важны против него показания сторожей, бывших с ним в передней около 2-х часов, а также то обстоятельство, что он 6-го сентября выкупил заложенное за месяц перед тем свое пальто, и не доказал, откуда он взял для этого деньги. Далее, указав на свидетельские показания против подсудимого Счастнева, г. товарищ прокурора обратил внимание на чистосердечное признание Ракитина, данное им на предварительном следствии. «Я не верю только одному, — заметил г. товарищ прокурора, — что Ракитин до конца не знал, зачем он едет с Семеновым на Рогожское кладбище. Во всяком случае, в существе его показания сомневаться трудно, и если вы, тт. присяжные, признаете его виновным, то окажете ему снисхождение. Верить показанию подсудимого Гальперина, — заметил г. товарищ прокурора, — что он купил акции у неизвестного человека, не зная, что эти акции краденые, — довольно трудно на том основании, что свидетели, выставленные им самим, все показали, что он человек коммерческий, постоянно занимающийся продажею и покупкою кредитных бумаг, и мудрено думать, чтобы такой человек мог поступить так оплошно, не спросив даже имени продавца».

После речи г. товарища прокурора, г. Вениамином, поверенный гг. Северинова и Алеева, по предложению председателя высказал основания, по которым должны быть возвращены его клиенту акции, купленные им в конторе Марецкого.

Защитник Семенова, присяжный поверенный К. А. Рихтер, выставив статьи закона, по которым настоящее преступление признается не грабежом, а воровством-мошенничеством, обратил внимание на пристрастные допросы следственного пристава Реброва и указал на показание свидетельницы Вяхиревой, удостоверяющее, что Семенов ночью с 5-го на 6-е сентября 1865 г. никуда из дому не уходил, и следовательно не мог быть на Рогожском кладбище. Затем г. защитник, указав на противоречивые показания свидетелей относительно примет Семенова, заметил о сходстве почерка руки Семенова с почерком руки полковника Кузнецова то, что все малограмотные и дети пишут похоже друг на друга, и сходство почерков не может служить сильною уликою.

Защитник подсудимого Герасимова, присяжный повер. г. Костарев, заметив, что он разделяет мнение своего товарища г. Рихтера относительно свойства преступления, указал на слабость и недостоверность улик и обратил внимание на то обстоятельство, что во всяком случае роль жандарма при похищении была второстепенная.

Защитник подсудимого Счастнева, прис. пов. П. В. Степура-Сердюков, обратив внимание на показание свидетеля Мерлина, удостоверяющего о хорошем поведении Счастнева и о том обстоятельстве, что Счастнев постоянно ночевал дома осенью 1865 г., указал на различие воровства-мошенничества от грабежа. Главная разница, сказал защитник, между этими 2-мя преступлениями состоит в том, что средства грабежа есть открытая сила, средства же воровства-мошенничества — обман. Грабеж с оружием в руках переходит в разбой, воровство-мошенничество всегда сохраняет свой тип.

Защитник подсудимого Ракитина, Ю. А. Козловский, совершенно соглашаясь с мнением г. товарища прокурора относительно искренности показания Ракитина на предварительном следствии, просил присяжных обратить внимание на то обстоятельство, что Ракитин обманом был вовлечен в преступление.

Защитник подсудимого Гальперина, Л. П. Кольрейф, обратив внимание на то, что в уставе Общества Росс. жел. дорог нигде не сказано, чтобы при покупке акций требовались какие-либо расписки, заметил, что если бы Гальперин знал о том, что купленные им акции краденые, то ему незачем было бы говорить Марецкому настоящую свою фамилию, так как конторы в этих случаях не наводят справок о личности продавца.

Г. товарищ прокурора, отвечая на речи гг. защитников, заметил, что, во-первых, для грабежа вовсе не требуется какого-либо физического усилия со стороны нападающего лица, ибо грабежом признается такое действие, которым отнимается имущество в присутствии хозяина, другими словами, когда происходит такое нравственное давление со стороны похитителя, что хозяин поневоле уступает ему; во-вторых, признак добровольной отдачи имущества в руки похитителя составляет резкую черту между грабежом и мошенничеством, и в настоящем преступлении действительно есть добровольная отдача и действительно есть обман, вследствие чего и легко принять это преступление за мошенничество. Для подтверждения своего мнения относительно определения свойства преступления г. товарищ прокурора привел в пример то обстоятельство, что если бы 2 человека, сговорившись ограбить несколько человек в лесу и приняв различные искусственные меры, заставили бы проезжающих думать, что на них нападают не двое, а несколько человек, и те добровольно отдали бы нападающим свое имущество, то это преступление было бы грабеж. В настоящем случае является даже не простой грабеж, а с угрозами (здесь г. товарищ прокурора обратил внимание на угрозы Семенова эконому Андрееву). Во всяком случае, здесь не было положительно добровольной отдачи, потому что Кручинин и Андреев противились увозу сундука; разумеется, они выражали вежливо свое нежелание, но все-таки выражали. «Я допускаю, — закончил г. товарищ прокурора, — что в настоящем преступлении есть признаки и грабежа, и мошенничества. Я отношу это преступление к грабежу потому, что грабеж считается более сильным преступлением».

Гг. защитники: Рихтер, Костарев и Степура-Сердюков заметили, что настоящее преступление они никак не могут признать грабежом, ссылаясь на статьи Улож. о нак. изд. 1866 г. — статьи 1665, 1668, 1669, которые ясно разграничивают грабеж от мошенничества. Г. Стерпура-Сердюков заметил также, что нравственного давления, равно как и открытой силы, в настоящем случае не было: покричали только на эконома, и только.

Подсудимый Иван Семенов в своей заключительной речи объяснил следующее: откуда знает следователь Ребров о моей практичности? Дел обо мне никаких у него не было. В остроге я не сидел и был выпущен не из острога, а из частного дома, где содержался по подозрению. Остальное сказал за меня защитник. Другие подсудимые сказали, что они ничего не могут больше добавить в свое оправдание. Подсудимый Гальперин заметил, что ему нет никакой нужды заниматься покупкою заведомо краденых вещей, потому что он и без того богатый человек.

Для разрешения гг. присяжным судом поставлены были следующие 13 вопросов:

1. Виновен ли подсудимый мещанин Иван Семенов в похищении из Рогожского богадельного дома сундука с деньгами и процентными бумагами, для учинения чего он надел военный мундир и выдал себя за лицо, действующее по распоряжению правительства с присвоением не принадлежащего ему звания? 2. Если виновен в означенном преступлении, то совершено ли им оное по уговору с другими лицами? 3. Виновен ли мещанин Михаил Герасимов (18-ти лет) в том же преступлении? 4. Если виновен, то совершено ли им оное по уговору с другими лицами? 5. Если, виновен, то не был ли вовлечен в преступление другим совершеннолетним? 6. Виновен ли крестьянин Кузьма Счастнев в том же преступлении? 7. Если виновен, то совершено ли им оное по уговору с другими лицами? 8. Виновен ли крестьянин Константин Ракитин в том же преступлении? 9. Если виновен, то совершено ли им оное по уговору с другими лицами? 10. Если все подсудимые или кто-либо из них виновны в означенном похищении из Рогожского богадельного дома, то было ли это похищение совершено открыто в присутствии других лиц? 11. Если похищение было совершено открыто в присутствии других лиц, то сопровождалось ли оное насилием или угрозами? 12. Следует ли время совершения преступления считать ночью? 13. Виновен ли мещанин Файвель Гальперин в приобретении 50 акций Рязанской железной дороги, с знанием, что эти акции были краденые?

Затем председатель обратился к гг. присяжным с речью, в которой, рассказав вкратце содержание дела, пояснил примером различие грабежа от кражи-мошенничества и, разъяснив присяжным понятие о силе доказательств, вручил им вопросный лист.

Присяжные, возвратясь, на все вопросы отвечали утвердительно, прибавив к 8-му ответу: но по обстоятельствам дела заслуживает снисхождения.

Суд постановил «1867 года января 11-го дня, московский Окружной суд по 2-му Уголовному отделению, в судебном заседании под председательством товарища председателя П. М. Щепкина, членов М. М. Сухотина, Е. А. Томашевского и Д. Е. Павловского, с участием присяжных заседателей по делу о мещанах: Иване Семенове, Михаиле Герасимове и крестьянах Козьме Счастневе и Константине Ракитине, обвиняемых в краже из конторы Рогожской богадельни сундука с деньгами, и мещанине Гальперине, привлеченном к делу за покупку акций Московско-Рязанской железной дороги, определил: Ивана Семенова (34-х лет) и Кузьму Счастнева (30 лет) на основ. 2-й степ. 20-й ст. 119 и 229 ст. 2-го отд. 1642 ст. Улож. о нак. изд. 1866 г., лишив всех прав состояния, сослать в Сибирь на поселенье. Крестьянина Конст. Ракитина (26 лет), признанного присяжными заседателями виновным в том же преступлении, но заслуживающим по обстоятельствам дела снисхождения на основ. 2-й ст. 31-й и 119 ст. 2-го п. 134 ст. 2-го отд. 1642 ст. Улож. о нак. и ст. 828 Уст. Угол. Судопр., лишив всех особенных лично и по состоянию присвоенных ему прав и преимуществ, отдать в исправительные арестантские роты гражданского ведомства на три года. Калужского мещанина Мих. Герасимова (18 лет), признанного присяжными заседателями виновным в том же преступлении, но вовлеченного в оное другим совершеннолетним на осн. 2-й ст., 31-й и 119 ст. 10-го п. 129, 140, 143 ст. и 2-го отд. 1642 ст. Уложения, заключить в рабочий дом на три года и три месяца. Минского мещанина Файвеля Гальперина, признанного присяжными заседателями виновным в приобретении 50-ти акций Рязанской жел. дор. заведомо краденых, на осн. ст. 14-й, 1-й степ. 33-й, 121-й и 124 ст. 10-го п. 129 и 1661 ст. и отд. 3-го 1655 ст. Улож. о нак., лишив всех особенных лично и по состоянию присвоенных ему прав и преимуществ, заключить в рабочий дом на один год и 8 месяцев. Отобранные же по сему делу 50 акций, на основ. 777 ст. Уст. Угол. Судопр., препроводить в контору Рогожского богадельного дома, предоставив Северинову и Алееву, согласно ст. 778 Устава, разобраться в своих правах гражданским порядком. Приговор в окончательной форме будет объявлен 21-го января.

Все подсудимые изъявили желание получить копию с решения.

Заседание, начавшееся в 12¼ часов дня 11-го января, окончилось в 7¾ часов утра 12-го января.

2. ДЕЛО ДВОРЯН А. Д. ДАНИЛОВА И С. В. ГЛИНКИ ОБ ОКЛЕВЕТАНИИ ПОСЛЕДНИМ ПЕРВОГО
(Мировой суд)

Дворянин Андрей Дмитриевич Данилов подал мировому судье Сущевского участка, графу Ланскому, жалобу, заключавшуюся в том, что дворянин Сергей Владимирович Глинка позволил себе оклеветать его перед присутственным местом, которого он, Данилов, впрочем, не называет, вследствие чего проситель вынужден был отвлекаться от своих занятий и через это потерпел убыток, а потому и просит взыскать с Глинки понесенные им убытки, а за клевету подвергнуть его законному взысканию.

Судья (Данилову). Объясните вашу претензию подробнее.

Данилов. Глинка донес на меня в «подлежащее место»; по этому доносу меня вызывали несколько раз, отбирали от меня показания и тем отрывали меня от уроков, которыми я живу и содержу мое семейство. У меня даже был обыск; все мои бумаги и книги были отобраны и пересмотрены, но ничего подозрительного в них не найдено, почему меня и признали невинным. Наконец, сам Глинка после данной нам очной ставки письменно отрекся от своего доноса. Поэтому я считаю себя, г. судья, вправе требовать клеветнику законного наказания и вознаграждения меня за понесенные мною через его злоумышление убытки.

Судья (Глинке). Что укажете вы на это обвинение?

Глинка. Я думал, что письмо, сочинителя, которого отыскивали, было написано г. Даниловым, и заявил свое подозрение на него, где следует.

Данилов. Г. Глинка положительно утверждал, что письмо это написано мною; в доказательство этого он даже представил писанную когда-то мною к нему записку. Даже на очной ставке он старался поддерживать свою клевету и только тогда отрекся от нее, когда я был признан невиновным. Один из членов присутствия спросил даже меня, не подозреваю ли я самого г. Глинку в составлении анонимного письма? Но я отвечал, что едва ли он решится на такую низость.

Глинка. Я не признаю себя виновным в клевете: с моей стороны это было одно предположение.

Судья. Вы могли предполагать, но не заявлять того. Вот не угодно ли вам прослушать, что говорит закон: «кто дозволит себе, в представленной присутственному месту или чиновнику бумаге, оклеветать кого-либо несправедливо, обвиняя его, или жену его, или членов его семейства в деянии, противном правилам чести, тотъ подвергается: заключению в тюрьме на время от двух до восьми месяцев».

Глинка. Повторяю, что я не считаю себя виновным.

Данилов (Глинке). Вы уже предоставьте решить это судье: виноваты вы или нет, а лучше постарайтесь опровергнуть мое обвинение.

Судья (Глинке). Что вы можете прибавить в свое оправдание?

Глинка молчит.

Судья (Данилову). Сколько вы ищете с него убытков?

Данилов. Я пропустил четыре урока вследствие того, что меня вызывали для дачи показаний по оговору г. Глинки; за каждый урок я получаю по два рубля: следовательно, я потерял по его милости ровно восемь рублей, которые и прошу с него взыскать.

Судья. До произнесения приговора я, по обязанности моей, предлагаю вам, господа, помириться. Не найдете ли вы возможным окончить это дело на каких-либо условиях миролюбно?

Глинка. Я готов заплатить г. Данилову восемь рублей за убытки, которые он исчислил; но виновным себя перед ним все-таки не считаю.

Судья (Данилову). Что скажете вы, г. Данилов?

Даиилов. Я трудами моими получаю в год до трех тысяч рублей серебром; я заявил гражданский иск на г. Глинку только в восемь рублей серебром, хотя мог бы воспользоваться благоприятным случаем и предъявить на него иск в гораздо большей сумме, тем более, что по этому делу я был отрываем от занятий в течение нескольких месяцев. Я говорю это лишь для того, г. судья, чтобы рассеять всякую мысль о возможности между нами мировой сделки на денежном вознаграждении, я достаточно зарабатываю честным трудом и не имею нужды прибегать к подобным приобретениям.

Судья. Я этого и не имею в виду.

Данилов. Итак, остается лишь извинение со стороны г. Глинки передо мною, но и на это я не могу, не вправе «изъявить мое согласие потому, что если я соглашусь окончить это дело извинением г. Глинки, то такой исход дела поощрит некоторых господ делать доносы на людей честных и ни в чем не замешанных. Ведь не всякому так счастливо удастся разделаться с клеветою, как удалось это мне. Поэтому в острастку другим доносчикам и в интересе правосудия пусть будет наказан ложный доносчик. Но, если претензия моя вами, г. судья, будет найдена уважительною, то я просил бы вас: назначить г. Глинке наказание в самой меньшей степени, какая только допускается законом. Перед вами, г. судья, находится не озлобленный противник, а человек, ищущий возмездия своей гражданской чести.

Судья постановил: подвергуть дворянина Глинку взысканию восьми рублей серебром в пользу Данилова, и, сверх того, подвергнуть его заключению при городском арестантском доме на десять дней.

3. ДЕЛО О КНЯЗЕ МИТРОФАНЕ АЛЕКСЕЕВИЧЕ МЕЩЕРСКОМ, СУДИВШЕМСЯ ЗА КРАЖУ ИКОН
(Окружной суд)

Вот сущность обвинительного акта: 1866 года 13 числа февраля, в Сретенский частный дом пришла в пьяном виде мещанка Анна Яковлевна Одинцева; при ней оказалось две иконы в серебряных окладах и одна без оклада. Находившийся в то время в части дежурным помощник надзирателя 1 квартала означенной части, зная Одинцову за женщину, подверженную пьянству и, имея в виду жалобы ее брата, что она в пьяном виде брала у него тайно разные вещи и пропивала их, взял у нее эти иконы и поставил их в дворянскую камеру, где в это время содержались князь Митрофан Мещерский и поручик Козлянинов. Иконы эти 19 февраля из камеры пропали, и подозрение пало на князя Мещерского, который накануне, т. е. 18 февраля, был в сопровождении солдата Сиренко отпускаем для свидания с своими знакомыми и возвратился назад пьяным. Сиренко показал, что князь Мещерский ходил в Соболев переулок, в неизвестный ему дом, а его оставил дожидаться на дворе; он, Сиренко, из любопытства заглянул в окно дома, куда вошел Мещерский, и увидел, что он сидит за столом, на котором лежали три небольшие образа, а около стола стояли неизвестные евреи. Когда князь Мещерский вышел из частного дома, то Сиренко икон у него не видал.

Дом, куда ходил Мещерский, по указанию Сиренко найден, и у проживавшей в том доме еврейки Бойны Шпигельштейн отысканы три похищенных из частного дома иконы. Сама Шпигельштейн сказала, что иконы эти заложил ей князь Мещерский за пять рублей серебром. Князь Мещерский объяснил, что 18 февраля пришла в частный дом какая-то женщина, назвавшаяся Анисьей Яковлевной, сестрою Анны Яковлевны, и продала ему означенные иконы за десять рублей, но он, по неимению денег, выдал ей только расписку; затем 18-го же февраля он действительно заложил эти иконы за пять руб. серебр. еврейке Бойне Шпигельштейн. Содержавшийся вместе с ним, Мещерским, поручик Александр Васильевич Козлянинов показал, что на другой же день, как иконы эти были внесены и поставлены в их камеру, князь Мещерский спрятал их к себе под подушку, и как взял он иконы, уходя 18 числа к своим знакомым, он, Козлянинов, того не заметил.

На основании этих обстоятельств и 1644 ст. Улож. о наказ, князь Митрофан Алексеевич Мещерский двадцати шести лет подвергнут суду с участием присяжных заседателей за кражу икон.

Дело это рассматривалось 21 января 1867 года, в Московском окружном суде по 2 уголовному отделению. Состав суда: председателя товарищ г. Щепкин, члены: гг. Сухотин, Томашевский и Павловский; обвинял товарищ прокурора г. Терновский: защитника себе подсудимый князь Мещерский не избрал.

Подсудимый виновным себя в краже икон не признал. Свидетели Федотов и Сиренко дали показания, согласные с показаниями, данными ими на предварительном следствии, сущность которых заключается в обвинительном акте. Свидетель Козлянинов прибавил к прежнему своему показанию предположение, что, вероятно, Мещерский сделал похищение икон в болезненном состоянии, ибо когда уходил из камеры, то был выпивши. «Я полагаю, — заключил г. Козлянинов, — что гораздо более заслуживает наказания тот, кто принял в залог иконы, чем кн. Мещерский». Г. председательствующий заметил на это г. Козлянинову, что вопрос о наказании не касается свидетеля. Затем г. товарищ прокурора просил суд прочесть показания неявившихся свидетельниц: Шпигельштейн и Яковлевой, на что г. председательствующий заметил, что на осн. 626 ст. Устава Угол. Судопр. не воспрещается прочтение в судебном заседании письменных показаний свидетелей, не явившихся в суд за смертию, болезнию, совершенной дряхлостью или дальнею отлучкою, а так как в настоящем случае причина неявки свидетельниц неизвестна, то поэтому не могут быть прочитаны и показания их.

Подсудимый Мещерский на показания свидетелей заметил, что он не отвергает их показаний и считает только нужным восстановить факт в истинном его смысле. «Показание мое, — заметил подсудимый, — данное на предварительном следствии, что я купил образа у неизвестной женщины — ложно. Я дал его так потому, что находился в болезненном состоянии и не мог достаточно осмыслить происходившее около меня. Дело было так: я содержался в Сретенском частном доме за оскорбление полицейского чиновника. Меня содержали ужасно дурно. Мне не давали не только харчевых денег, но не давали и пищи, которую дают даже заарестованным животным. Вследствие этого я заболел, вынес тифозную горячку и воспаление в мозгу. При мне капитан Федотов отобрал у неизвестной женщины три иконы, которые были поставлены в моей камере на окно. На вопрос г. Козлянинова можно ли купить эти иконы, Федотов отвечал: можно. На другой день частный пристав приказал, чтобы, по случаю приезда полицеймейстера Арапова, все было прибрано в камерах, и потому я спрятал иконы у себя под подушку. Когда женщина, у которой отобраны были образа, была отправлена в больницу, я, находясь в крайности и нужде, не имея пищи и денег, воспользовался прогулкою и заложил эти образа, в надежде выкупить их дня через четыре, так как я надеялся к этому времени получить долг с одного знакомого. Я действительно взял образа тайно, но желания скрытно заложить иконы — у меня не было.

Г. товарищ прокурора в своей обвинительной речи обратил внимание присяжных на то обстоятельство, что преступление, в котором обвиняется кн. Мещерский, есть простая кража, а не святотатство, ибо похищение сделано не из церкви, и кн. Мещерский судится судом присяжных только потому, что принадлежит к дворянскому сословию. Затем, рассказав обстоятельства дела, г. товарищ прокурора обратил внимание присяжных на то, что ссылка кн. Мещерского на дурное его содержание в частном доме не может служить извинением настоящего преступления. Затем г. товарищ прокурора прочитал статью Уложения, которою определяется кража и заметил, что настоящее преступление подходит к этому определению: кн. Мещерский знал, чьи были иконы, он взял их тайно, — не пустил Сиренко с собою в дом к Шпигельштейн. В заключение г. товарищ прокурора обратил внимание на то, что кн. Мещерский как лицо, принадлежащее к сословию, пользующемуся особыми правами, и как человек, получивший образование, должен быть наказан строже обыкновенного преступника; «но я прошу вас гг. присяжные, — закончил г. товарищ прокурора, — отрешиться от этой мысли и постановить приговор по внушению вашей совести». Подсудимый в защитительной речи своей привел то обстоятельство, что поступок, совершенный им, был вынужден варварским обращением с ним полицейских чиновников, и что даже убийство извиняется, когда оно совершено для необходимой обороны. «Варварство полиции, — говорил подсудимый, — было так ужасно, поступки ее так бесчеловечны, что у меня, голодного до истомы, чувство самосохранения заменилось животным инстинктом. Поставьте, гг. присяжные, себя на мое место, и едва ли кто-нибудь из вас решится тогда бросить в меня евангельский камень». Относительно обстоятельства, что подсудимый не желал свой поступок сделать тайным, он заметил, что 1) взял он иконы из-под подушки потому тайно, что у г. Козлянинова были в то время гости, и компрометировать себя тем, что он идет закладывать иконы, так как это вообще считается предосудительным, — подсудимый не желал; 2) Сиренко не ввел он с собой к закладчику потому, что ссуды под заклады вообще совершаются без свидетелей, и тем более без полицейских; 3) когда еврейка уходила из дому в лавку, он, Мещерский, не предупреждал ее, чтобы она ничего о нем не говорила Сиренко; 4) когда в частном доме хватились икон, он, Мещерский, прямо сказал, что заложил их; 5) на судебном и предварительном следствии он постоянно говорил это. В доказательство того, что он не мог совершить кражу, подсудимый привел следующие доводы: 1) В 6-ти городах, где он жил прежде, собраны были справки о его поведении, и везде он был одобрен; 2) незадолго перед этим, он заплатил 20 000 долга из одного принципа честности, образа же были заложены им за 5 рублей, сумма, которая не могла побудить его к такому преступлению; 3) образа хранились у него, следовательно это была утрата, а не кража. «Моя совесть чиста, — закончил подсудимый, — и в поступке моем нет ничего преступного. Остальное скажет вам ваше внутреннее убеждение и ваша совесть. Я считаю только нужным прибавить, что за этот проступок я содержался в тюрьме без трех недель год».

Г. председатель в заключительной речи, подтвердив слова подсудимого относительно уплаты его долга и одобрения в поведении, рассказав и обстоятельства дела и определив свойства кражи, вручил присяжным вопросный лист.

На вопрос: виновен ли князь Митрофан Алексеевич Мещерский, 26-ти лет, в том, что похитил тайно из дворянской арестантской камеры три иконы, принадлежащие мещанке Одинцовой, заложил их, как свои собственные еврейке Шпигельштейн, присяжные отвечали: нет, не виновен.

Председатель объявил: подсудимого князя Мещерского свободным от суда.

4. ДЕЛО ИНОСТРАНОК АДЕЛАИДЫ ГУКК И Г-ЖИ ШЛЕЗАК С СОДЕРЖАТЕЛЕМ ЦИРКА КАРЛОМ ГИННЕ
(Мировой суд)

Г-жи Гукк и Шлезак подали мировому судье Тверского участка жалобу, следующего содержания:

«1866 года, февраля 3-го, я, нижеподписавшаяся, Аделаида Гукк, уговорилась на слово с г. Карлом Гинне, в Вене, сроком на один год, с тем, чтобы дети мои работали в его цирке; я и имела намерение свято исполнить данное слово, но нижеписанное обстоятельство лишает меня возможности оставаться мне с семейством до срока.

3-го января, т. е. за месяц до истечения года, я сочла своею обязанностию предупредить г. Гинне, что я с семейством своим по окончании года не желаю уговариваться вновь, и потому поручила сыну своему Теодору передать это г. Гинне, который, после некоторого размышления, сказал сыну моему, что справится в книгах о сроке; сын мой был уже у выхода, когда г. Гинне воротил его и поручил передать дочери моей Адель Шлезак, что она дура и ослица, и что ежели она не поклонится жене его и ему при встрече с ними в цирке, то он, Гинне, сделает скандал. Сын мой заметил ему, что сестра его не кланяется им потому, что они не отвечают ей на поклоны. После этого сын мой возвратился ко мне и передал мне все происшедшее. После того я опять послала сына моего Теодора к г. Гинне с предложением во избежание скандала уничтожить сегодня же уговор, на что г. Гинне изъявил свое согласие, с тем только, чтобы не заплатить нам за 15 дней. Сын мой, конечно, не согласился на это, а г. Гинне опять напомнил ему, чтобы Адель не забыла поклониться, иначе будет неудовольствие; на это сын мой отвечал ему, что не думает, чтобы сестра его стала кланяться, когда ей не отвечают тем же. Получивши ответ, я лично отправилась к г. Гинне, чтобы узнать, что он понимает под словом — не отдать за 15 дней: за истекшие или за 15 дней вперед? Г. Гинне ответил мне, что не заплатит за заслуженные 15 дней, причем обругал меня дурой, а про дочь, Адель, дал мне понять, что она в связи с бароном Рекк, и я, глубоко оскорбленная, возвратилась к себе.

3-го же числа, вечером, во время представления, я и дочь моя Адель сели в кресла, предназначенные для артистов цирка, но в то время, когда младшая дочь моя, Виргиния, работала, то г. Гинне через режиссера своего, г. Шрейбер вызвал нас из кресел и в самом цирке, близ занавеса, сказал мне, что я могу остаться в местах и, обратясь к дочери моей Адель, сказал ей, что такая женщина, как она, недостойна сидеть в местах, но я заметила ему, что дочь моя — дама, но не женщина, а он продолжал тем же выражением оскорблять мою дочь и, обратясь ко мне, сказал, чтобы я молчала и что я причиною смерти мужа своего, которого убила роскошною жизнию.

В это время находились у барьера режиссер Шрейбер, Пепи Шварц и еще несколько артистов, но кто именно — я не заметила.

По окончании представления сын мой Жюль просил у г. Гинне позволения увести из конюшни принадлежащих мне лошадей, но г. Гинне не позволил этого, говоря, что он ручается за целость их.

4-го января, утром, Жюль снова отправился к г. Гинне с просьбою о выдаче лошадей и следующих денег за