Оруэлл

Толстой vs Шекспир

Почему великий Толстой ненавидел великого Шекспира
Разбираемся вместе с Оруэллом

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 82.95(410+470+571)

ББК 83.3(4Вел+2Рос)-8

О-70

В оформлении макета, обложки и закладки использованы изображения с ресурсов commons.wikimedia.org и dzen.ru/fomenki

Автор:

Оруэлл Дж. (1903–1950) – выдающийся британский писатель, известный своими культовыми произведениями «Скотный двор» и «1984». Помимо художественной прозы, он также писал эссе и критические статьи, в которых разбирал важные вопросы культуры, политики и литературы.

В сборнике «Толстой vs Шекспир» представлены одни из наиболее острых и увлекательных эссе Оруэлла. Центральное место занимает анализ резкой критики Льва Толстого в адрес Шекспира. Оруэлл защищает драматурга, утверждая его право изображать людей такими, какие они есть: сложными, противоречивыми, несовершенными.

УДК 82.95(410+470+571)

ББК 83.3(4Вел+2Рос)-8

© Оформление. ООО «Проспект», 2025

ПРЕДИСЛОВИЕ

Обычно предисловия никто не читает, ведь в них перечисляют авторов, их регалии и заслуги. Мне хотелось написать что-то более интересное, показать, почему книгу стоит прочесть, что такого любопытного можно увидеть в материале, с которым я работала.

Вы и без меня знаете, что Толстой, как говорили в школе, «был величайшим русским писателем», имя Оруэлла, наверное, видели на обложке растиражированной нынче антиутопии, а о существовании Шекспира историки спорят по сей день.

Всегда интересно подслушать, как спорят два друга, пока третий не участвует в разговоре, а только легонечко выглядывает из-за двери и мысленно парирует каждый выпад. Вот этот третий и есть в некотором роде Оруэлл. Вначале он осторожничает, не смеет сильно высовываться, чтобы и его случайно не ударили по носу, но затем все более расхрабряется и вот уже вбегает в комнату.

Книга, которую вы держите в руках, поможет вам погрузиться во вневременной диалог, развернувшийся между гигантами мировой литературы, этакую тройную «матрешку» критической мысли. Слой за слоем вы откроете для себя всю глубину взглядов не только Оруэлла, но и самого Толстого, тех взглядов, что ни один из них не высказал вслух.

Джордж Оруэлл в компании BBC, 1940 г.

Критические статьи Оруэлла — это больше, чем просто полемика; они открывают новые перспективы на произведения Шекспира, показывают неизменное влияние Толстого на общественное мнение и раскрывают уникальный взгляд самого Оруэлла на мировое литературное наследие. В то время как Толстой осуждает Шекспира за излишнюю театральность и поверхностность, Оруэлл мастерски разоблачает ошибки самого Толстого, подчеркивая вечную актуальность шекспировских трагедий. Как ни пытается Толстой выставить Шекспира в плохом свете, у него не выходит: Оруэлл подставляет к самому его подбородку огромный прожектор. Получается тройная картинка, своеобразный литературный триумвират, в котором каждая фигура играет главную роль.

Перевод текстов на русский язык важен. Особенно в наше непростое время, когда мы клеим друг на друга ярлыки и смотрим сначала в паспорт, а потом в глаза. Мы разные, непохожие, но не созданы такими, чтобы вечно спорить и искать отличия. Литература — одна из вещей, которая способна объединять сквозь время, эпохи и поколения.

Книга «1984» Джорджа Оруэлла, выпущенная издательством «Прогресс» в Москве, 1984 г.

Эта работа стала для меня не просто профессиональным вызовом, но и глубоко личным переживанием, крайне интересным экспериментом, во время которого я то и  дело продиралась сквозь лабиринты литературной мысли, внимательно всматриваясь в каждую буковку, абзац и строчку.

Оруэлл, Толстой, Шекспир — эти имена обрели для меня новое звучание, новую глубину, и я надеюсь, что мой перевод поможет и вам испытать аналогичные ощущения и открыть для себя этих гениальных авторов с другой стороны.

Демьяненко Валерия,
переводчик

ДЖ. ОРУЭЛЛ
ТОЛСТОЙ И ШЕКСПИР

На прошлой неделе мы пришли к следующему выводу: нельзя провести четкой границы между искусством и пропагандой. То, что принято считать чисто художественной оценкой, в некоторой степени искажается моральными, политическими или религиозными предпочтениями.

Памятная табличка на здании книжного магазина, где работал Джордж Оруэлл с 1934 по 1935 г.

Стоит добавить, что в трудные времена, такие как последние десять лет, ни один думающий человек не может игнорировать то, что происходит вокруг, и оставаться нейтральным, глубинные предубеждения всегда выходят на первый план в сознании. Критика становится более партийной, оставаться в стороне теперь действительно трудно. Но из этого не следует, что не существует такой вещи, как художественная оценка, и что каждое произведение искусства является ничем иным, как политическим памфлетом. Если мы рассуждаем таким образом, то можем зайти в тупик, некоторые важные и очевидные факты станут для нас необъяснимыми. В качестве иллюстрации давайте рассмотрим одно из величайших произведений моральной, неэстетической критики (вернее даже «антиэстетической»), которое когда-либо было написано о Шекспире — эссе Л. Н. Толстого.

Статья авторства Джорджа Оруэлла (настоящее имя — Эрик Блэр) в газете Henley and South Oxfordshire Standard, октябрь 1914 г.

Ближе к концу своей жизни Толстой написал свой обличительный текст с целью показать Шекспира не только человеком, лишенным всякого величия, которое ему приписывали, но и писателем весьма заурядным, одним из самых плохих и посредственных, которых когда-либо видел мир. Это эссе вызвало в то время волну негодования, но я не уверен, написал ли кто-то достойное опровержение в ответ. Также отмечу, что эссе Толстого в целом невозможно было тогда опровергнуть. Часть того, о чем он пишет, я считаю совершенно верной, но остальное — это только личное мнение, с таким нельзя спорить. Я вовсе не хочу сказать, что в его эссе нет ни единого пункта, на который невозможно было бы дать ответ. Толстой несколько раз противоречит сам себе; он имеет дело с неродным языком и неправильно понимает многие нюансы. Кроме того, уверен, что ненависть и ревность к Шекспиру подтолкнули его к искажению некоторых мест или вовсе заставили закрыть глаза на очевидные вещи. Но суть не в этом. Главное — то, что говорит Толстой, может быть по-своему оправдано. Соглашусь с тем, что данное эссе разоблачает глупость веяния моды того времени — слепого преклонения перед Шекспиром, а потому я нахожу его весьма полезным. Достойно ответить Толстому можно, только сославшись на то, что говорит он сам.

Уильям Шекспир, гравер Чарльз Уильям Шерборн, 1876 г. Хранится в коллекции «Метрополитен-музея» в Нью-Йорке

Толстой утверждает, что Шекспир — тривиальный, поверхностный писатель, у которого нет ни связной философии, ни мыслей, ни идей, достойных внимания, нет у него и интереса к социальным или религиозным проблемам. Шекспир не понимает своих персонажей, а также превратностей судьбы, у него нет никакой позиции, он циник с аморальным, мирским взглядом на жизнь. Толстой обвиняет Шекспира и в том, что тот составляет свои пьесы, ни капли не заботясь об их достоверности, обращается к фантастическим небылицам и несбыточным сценариям, заставляет своих персонажей говорить искусственным витиеватым языком, совершенно непохожим на нормальную разговорную речь. Еще Толстой замечает, что Шекспир вкладывает в свои пьесы все подряд — монологи, обрывки баллад, рассуждения, пошлые шутки и пр., — он как будто не задумывается, есть ли смысл добавлять их к сюжету, он даже не ставит под сомнение несправедливые социальные нормы и власть сильных того времени, в котором жил. Итак, Толстой заключает, что перед ним торопливый, небрежный писатель, придерживающийся сомнительных нравов, а вовсе не мыслитель.

Поясной портрет Льва Толстого, фотограф В. Г. Чертков, 1910 г.

Многое из вышеперечисленного может быть опровергнуто. Например, вера Толстого в то, что Шекспир был безнравственным писателем, по крайней мере, в том смысле, в каком это подразумевал Толстой. Мораль Шекспира может и отличалась от морали Толстого, но она у него точно была, мы можем проследить ее во всем его творчестве. Он гораздо больший моралист, чем, например, Чосер или Боккаччо. Он и не простак, каким его пытается представить Толстой. Порой у Шекспира встречаются идеи, которые опережают время. В связи с этим хотел бы упомянуть критические заметки Карла Маркса по поводу пьесы Шекспира «Тимон Афинский». Карл, в отличие от Толстого, восхищался Шекспиром. Снова повторю: то, что говорит Толстой, в общем верно. Шекспир не мыслитель, а критики, которые утверждают, что он якобы один из величайших философов мира, несут чушь. Идеи Шекспира — смесь разного рода вещей. Он в этом смысле типичный англичанин, который придерживается правил, принятых в обществе в то время, но не имеет особенного мировоззрения или собственной жизненной философии. Опять же совершенно верно, что Шекспир мало заботился о достоверности своих произведений и не старался придать персонажам целостности. Ни для кого не секрет, что и свои сюжеты он обычно заимствовал у других, наспех дорабатывал и добавлял в пьесы, вместе с нелепостями и нестыковками, которых не было в оригинале. Время от времени, когда к нему попадал связный сюжет, например, такой как в «Макбете», его персонажи вели себя достаточно последовательно, но во многих случаях они совершали действия, которые нельзя назвать правдоподобными по любым обычным стандартам. Многие из пьес Шекспира не имели даже той достоверности, которая свойственна сказкам. В любом случае у нас нет доказательств того, что он сам относился к ним хоть сколько-нибудь серьезно, а не просто как к средству к существованию. В сонетах он даже никогда не называл пьесы частью своих литературных достижений и лишь однажды довольно стыдливо упомянул, что был актером. Пока Толстой во всем прав. Утверждение, будто Шекспир был глубоким мыслителем, который последовательно передал нам свою философию в пьесах, технически совершенных и полных тонких психологических наблюдений, смехотворно.

Иллюстрации к пьесе Шекспира «Тимон Афинский», издательство Sherwood, Gilbert and Piper, Лондон, 1862 г.

Только чего добился Толстой? Это яростное разоблачение должно было полностью уничтожить Шекспира, он, очевидно, уверен, что так и произошло. С того времени, как было написано эссе, или, во всяком случае, с того времени, когда оно начало широко читаться, репутация Шекспира должна была быть разрушена. Любители Шекспира должны были увидеть, что их кумир развенчан, что на самом деле у него нет никаких достоинств, и, следовательно, тотчас же перестать восторгаться им. Но этого не произошло. Шекспир развенчан и тем не менее по-прежнему стоит на вершине. Шекспира должны были забыть, но забыли в итоге саму критику Шекспира. Хотя Толстого и любят в Англии, оба перевода этого эссе больше не издаются. Мне пришлось обыскать весь Лондон, прежде чем найти хотя бы один из них в архиве.

Макбет, король Шотландии, гравер Джон Холл, середина — конец XIX в.

Итак, Толстой может объяснить в творчестве Шекспира почти все, кроме одной вещи — его популярности. Он сам осознает это и весьма этим удивлен. Я уже говорил выше, что ответ Толстому можно найти только в том, что говорит он сам. Толстой спрашивает себя, как может этот примитивный, глупый, безнравственный писатель быть предметом всеобщего обожания? Ответ он находит только в теории всемирного заговора, цель которого — извратить истину. Или виной всему своего рода коллективное помутнение — гипноз, как он сам называет это явление, который сошел на всех, кроме него самого. По Толстому, началось все с происков некоторых немецких критиков в первой половине XIX века. Это они распространили проклятую ложь о том, что Шекспир — хороший писатель, и с тех пор ни у кого не хватило смелости им возразить. Не следует уделять слишком большое значение данной теории. Это бессмысленно. Подавляющее большинство людей, которые любили смотреть пьесы Шекспира, никогда не находились под влиянием немецких критиков прямо или косвенно. Популярность Шекспира вполне реальна, и эта популярность распространяется на обычных, ничуть не приближенных к литературному миру людей. Уже во время жизни его любили ставить на сцене не только в Англии или в англоязычных странах, но также и в большей части Европы и некоторых странах Азии. Вот и сейчас, например, пока я это пишу, Советское правительство готовится к празднованию 325-й годовщины со дня смерти Шекспира, а на Шри-Ланке мне даже как-то удалось побывать на пьесе, поставленной на языке, о котором я никогда и не слышал. Значит, есть в Шекспире что-то хорошее, что-то достойное внимания, что могут оценить миллионы простых людей, хотя сам Толстой этого сделать не мог. Шекспира продолжают читать и после того, как его обвинили в заурядных сюжетах и неправдоподобных утверждениях. Пытаться развенчать его таким способом — все равно что пытаться уничтожить распустившийся цветок, прочитав ему проповедь.

Гравюра с картины Джорджа Ромни «Младенец Шекспир, окруженный природой и музами», гравер Бенджамин Смит, 1799 г.

Гравюра с картины Томаса Бэнкса «Шекспир сидит между Музой драматургии и Гением живописи, которая указывает на него как на подходящий объект для своего карандаша», гравер Джеймс Стоу, 1797 г.

И это, я думаю, помогает чуть полнее раскрыть то, о чем я говорил на прошлой неделе, а именно — границы искусства и пропаганды. Мы видим, как может быть ограничена любая критика, которая сосредотачивает свое внимание только на предмете и смысле. Толстой критикует Шекспира не как поэта, а как мыслителя и учителя, и в этом смысле ему нетрудно его развенчать. И тем не менее все, что он говорит, не имеет никакого значения; на наше восприятие творчества Шекспира это никак не влияет. Толстому не удается разрушить репутацию Шекспира или лишить нас того удовольствия, которое мы получаем, когда читаем его пьесы. Видимо, поэт — это нечто большее, чем мыслитель или учитель, хотя он и должен быть тем и другим. Каждое произведение несет в себе какое-то послание, и все же в любой книге, пьесе, стихотворении должна оставаться частичка того, что не мораль и не смысл — то, что можно назвать искусством. До определенных пределов плохая мысль и плохая мораль могут быть хорошей литературой. Если такой великий человек, как Толстой, не смог доказать обратное, сомневаюсь, что кто-то другой сможет.

Подпись Джорджа Оруэлла

ДЖ. ОРУЭЛЛ
ЛИР, ТОЛСТОЙ И ШУТ

Толстой не очень хорошо известен своими статьями, а его критическое эссе о Шекспире не так-то просто найти, по крайней мере, в английском переводе. Поэтому, возможно, будет правильно, если я кратко изложу здесь суть его очерка, прежде чем мы перейдем к обсуждению.

Фотография Льва Толстого, фотограф Ф. В. Тейлор, 1897 г.

В начале Толстой говорит о своем личном отношении к Шекспиру, чье творчество всегда вызывало в нем «непреодолимое отвращение и скуку». Толстой понимал, что его мнение идет вразрез с общепринятым и брался вновь и вновь за книги Шекспира, читая и перечитывая их на русском, английском и даже немецком; но «неизменно испытывал одни и те же чувства: отвращение, скуку и недоумение». Когда ему было семьдесят пять, он еще раз перечитал все произведения Шекспира, включая исторические драмы, и «с еще большей силой испытал то же чувство, но уже не недоумения, а твердого, несомненного убеждения в том, что та непререкаемая слава великого, гениального писателя, которой пользуется Шекспир и которая заставляет писателей нашего времени подражать ему, а читателей и зрителей, извращая свое эстетическое и этическое понимание, отыскивать в нем несуществующее достоинство, есть великое зло, как и всякая неправда».

Шекспира, добавляет Толстой, нельзя назвать не только гением, но и даже «самым посредственным сочинителем», и доказать это он берется на примере «Короля Лира», трагедии, которая, судя по комментариям Газлита, Брандеса и других, является одной из лучших у Шекспира.

Уильям Шекспир, гравюра с картины Джона Тейлора, гравер Джордж Вертью, 1719 г. Хранится в коллекции «Метрополитен-музея» в Нью-Йорке

Затем Толстой пересказывает сюжет «Короля Лира», находя его до мелочей глупым, многословным, неестественным, невразумительным, напыщенным, пошлым, тоскливым и полным невероятных событий, а также «ужасного бреда», «неудачных острот», анахронизмов, неуместных деталей, всяческих непристойностей, устаревших сценических приемов и других недостатков, моральных и эстетических. Как бы там ни было, «Король Лир» — это плагиат более ранней и гораздо лучше написанной драмы «Король Лейр» неизвестного автора, которую Шекспир украл, а затем извратил. Давайте посмотрим на кусочек из очерка Толстого, чтобы понять специфику его критики. Итак, сцена вторая третьего акта (Лир, Кент и Шут во время бури): «Лир ходит по степи и говорит слова, которые должны выражать его отчаяние: он желает, чтобы ветры так дули, чтоб у них (у ветров) лопнули щеки, чтоб дождь залил все, а молнии спалили бы его седую голову и чтоб гром расплющил землю и истребил все семена, которые делают неблагодарного человека. Шут подговаривает при этом еще более бессмысленные слова. Приходит Кент. Лир говорит, что почему-то в эту бурю найдут всех преступников и обличат их. Кент, все неузнаваемый Лиром, уговаривает Лира укрыться в хижину, Шут говорит при этом совершенно неподходящее к положению пророчество, и они все уходят».

Титульный лист пьесы «Король Лир», Лондон, 1608 г.

В конце Толстой выносит «Королю Лиру» приговор: ни один наблюдатель с незамутненным рассудком, если бы такой существовал, не смог бы прочитать его до конца, испытывая что-либо, помимо «отвращения» и «скуки». И совершенно то же самое можно сказать и о «всех других восхваляемых драмах Шекспира», не говоря уже о нелепых драматизированных сказках: «Перикл», «Двенадцатая ночь», «Буря», «Цимбелин», «Троил и Крессида».

Гравюра с картины Джошуа Рейнольдса «Король Лир», гравер Уильям Шарп, 1783 г.

Расправившись с Лиром, Толстой предъявляет Шекспиру обвинение более общего характера. Он считает, что у Шекспира нет никаких достоинств, единственное — он обладает некоторыми техническими приемами, которые отчасти можно объяснить его актерским опытом. Шекспир не умеет изображать характеры или составлять диалоги и действия таким образом, чтобы они естественно вытекали из ситуаций. У него слишком высокопарный и нелепый слог, он постоянно вкладывает собственные случайные мысли в уста персонажей, что оказываются под рукой, демонстрируя «полное отсутствие эстетического чувства», а его язык «совершенно ничего не имеет общего с художеством и поэзией».

«Что бы ни говорили, — заключает Толстой, — он не был мастером». Более того, его взгляды не оригинальны и не интересны, а направление в творчестве — «самое низкое и безнравственное». Любопытно, что это последнее суждение Толстой основывает вовсе не на собственном умозаключении, а на высказываниях двух критиков, Гервинуса¹ и Брандеса². По мнению Гервинуса (или, во всяком случае, по прочтению Гервинуса Толстым), «Шекспир учил... что можно быть слишком добрым», а по мнению Брандеса: «Основной принцип Шекспира... заключается в том, что цель оправдывает средства». Шекспир был патриотом-шовинистом в самом худшем значении этого слова, добавляет Толстой, хотя он и уверен, что Гервинус и Брандес дали философии Шекспира наиболее точное и правдивое описание.

Затем Толстой в нескольких абзацах пересказывает теорию искусства, которую он более подробно описал в другом месте. Одним словом, он требует от произведения благородства, открытости и высокого мастерства. Великое произведение искусства должно затрагивать какую-то тему, «важную для жизни людской», оно должно выражать то, что на самом деле чувствует автор, использовать технические приемы, чтобы увидеть желаемый эффект. Толстой порицает Шекспира, говорит, что он не блещет оригинальным мировоззрением, неряшливо относится к своим произведениям и не может быть искренним хотя бы мгновение.

Итак, мы можем задать вопрос. Если все сказанное Толстым о Шекспире правда, как же он тогда вообще вызвал всеобщее восхищение? Очевидно, объяснить это можно только некоторым массовым гипнозом или «эпидемическим внушением». Весь цивилизованный мир каким-то образом был введен в заблуждение, раз посчитал Шекспира хорошим писателем, ведь даже самая очевидная демонстрация недостатков автора не меняет к нему отношения. Здесь мы имеем дело не с обоснованным мнением, а с чем-то вроде религиозной веры. На протяжении всей истории, говорит Толстой, существовала бесконечная череда таких «эпидемических внушений» — например, крестовые походы, поиски философского камня, тюльпановая лихорадка в Голландии и др. В качестве примера из современности он приводит весьма любопытное дело Дрейфуса³, из-за которого весь мир пришел в сильное волнение, хотя на то не было никаких причин. Похожие вспышки происходят и тогда, когда появляется новое политическое движение или философская идея, писатели, художники и ученые тоже не остаются в стороне, тот же Дарвин, который (в 1903 году) уже «начинает забываться». В некоторых случаях бездарный народный идол может восхваляться в течение столетий, «бывает и то, что такие наваждения, возникнув вследствие особенных, случайно выгодных для их утверждения причин, до такой степени соответствуют распространенному в обществе и в особенности в литературных кругах мировоззрению, что держатся чрезвычайно долго». Драмы Шекспира продолжительное время вызывали восхищение, поскольку «соответствовали арелигиозному и безнравственному настроению людей высшего сословия нашего мира».

Пьесы Уильяма Шекспира, том I, в который входят следующие произведения: «Буря», «Два веронских джентльмена», «Веселые жены Виндзора», 1805 г.

Зарождение славы Шекспира Толстой объясняет тем, что она была «придумана» немецкими профессорами в конце XVIII века. Его репутация «началась в Германии, а оттуда уже перешла в Англию». Немцы решили возвысить Шекспира потому, что в то время не было еще немецкой драмы, о которой стоило бы говорить, а французская классическая литература теперь им казалась холодной и искусственной, у Шекспира они были очарованы его «мастерством ведения сцен» и нашли в нем точное выражение собственного взгляда на жизнь. Гете провозгласил Шекспира великим поэтом, после чего все остальные критики принялись, как стайка попугаев, повторять за ним — и так всеобщее слепое увлечение продолжается до сих пор. В конечном итоге драма обесценилась — Толстой упоминает и свои пьесы в контексте оценки современного состояния сцены, — произошло развращение популярных моральных взглядов. «Ложное восхваление Шекспира» — это абсолютное зло, с которым Толстой считает важным бороться.

Вот в этом и заключается суть очерка Толстого. Сперва кажется, что Толстой, характеризуя Шекспира как плохого писателя, говорит неправду. Но это не так. На самом деле не существует никаких доказательств или аргументов, с помощью которых можно было бы доказать, что Шекспир или любой другой писатель «хороший». Невозможно также доказать и обратное, что, например, Уорик Дипинг — «плохой» писатель. Единственный критерий, по которому мы можем судить о литературе, это ее долговечность, что само по себе является показателем мнения большинства. Художественные теории, подобные теории Толстого, совершенно бесполезны, потому что они начинаются с произвольных предположений и зависят от расплывчатых терминов («искренний», «важный» и т. д.), которые можно интерпретировать как угодно. На полемику Толстого, собственно говоря, невозможно дать ответ. Интересно только, зачем ему было поднимать этот вопрос? Следует также заметить, что Толстой использует слабые и противоречивые аргументы. На некоторые из них стоит обратить внимание, но не потому, что они якобы опровергают его главное заявление, а потому, что они свидетельствуют о злом умысле.

Боб Фрейзер (в роли Макбета) в пьесе «Макбет» на театральном фестивале Bard on the Beach в Канаде, фотограф Дэвид Блю, 2012 г.

Начнем с того, что Толстой разбирает «Короля Лира» вовсе не «беспристрастно», как он дважды об этом пишет. Более того, он намеренно искажает факты. Очевидно, что, если вы пересказываете «Короля Лира» тому, кто его не читал, вы на самом деле не проявляете беспристрастности, вводя такую важную речь, как речь Лира, держащего на руках мертвую Корделию, следующим образом: «И начинается опять ужасный бред Лира, от которого становится стыдно, как от неудачных острот». Довольно часто Толстой слегка видоизменяет или подсвечивает обсуждаемые им моменты так, чтобы сюжет казался несколько более сложным и бессвязным, а язык чересчур преувеличенным. Например, он говорит: «Лиру нет никакой надобности и повода отрекаться от власти». Хотя причина его отречения (он стареет и желает удалиться от государственных забот) ясно указана в первой сцене. Видно, что даже в том месте, которое я цитировал выше, Толстой умышленно неправильно интерпретирует одну фразу и слегка изменяет значение другой, придав нотку бессмысленности реплике, достаточно разумной, если судить по контексту. Само по себе неправильное прочтение того или иного отрывка не является грубым, но в совокупности они усиливают психологическую непоследовательность драмы. И снова Толстой не в состоянии объяснить, почему драмы Шекспира продолжали печатать и ставить на сцене спустя двести лет после его смерти (то есть до того, как началось «эпидемическое внушение»); вся его аргументация по поводу того, как Шекспир приобрел свою первую славу, не более чем предположение, смешанное с откровенными искажениями фактов. И к тому же различные его заявления противоречат друг другу: например, Толстой считает, что Шекспир всего лишь развлекает публику, он не «in earnest»⁴, хотя сам же и говорит о том, что Шекспир постоянно вкладывает в уста персонажей собственные мысли. В целом трудно поверить, чтобы критика Толстого была добросовестной. Так или иначе просто невозможно считать, что он сам искренне верил в свой главный тезис, согласно которому весь цивилизованный мир столетиями был опутан громадной и наглой ложью, которую только ему, Толстому, удалось разоблачить. Конечно, его неприязнь к Шекспиру вполне искренна, но причины ее могут полностью или частично отличаться от тех, которые он заявляет во всеуслышание; поэтому-то и интересен его очерк.

Подпись Льва Толстого

Итак, настало время догадок. Есть у нас одна подсказка или, по крайней мере, вопрос, который может указать путь к разгадке. Почему Толстой, имея на выбор более тридцати пьес, выбрал для разбора именно «Короля Лира»? «Лир» в самом деле широко известен и получил столько похвал, что его по праву можно назвать лучшим произведением Шекспира; но если Толстой намеревался раскритиковать Шекспира, ему выгоднее было бы выбрать ту пьесу, которая нравилась ему меньше всего. Может быть, он питал особенную неприязнь к этой пьесе потому, что чувствовал, сознательно или бессознательно, сходство между историей Лира и своей собственной? Но лучше подойти к этой разгадке с противоположной стороны, то есть рассмотреть самого Лира и те его качества, о которых Толстой не упоминает.

Подпись Уильяма Шекспира

Первое, что английский читатель заметит, это то, что Толстой почти не говорит о Шекспире как о поэте. Шекспир для него драматург, чью популярность нельзя назвать ложной, но можно легко объяснить сценическими приемами, отличающими хороших талантливых актеров. Если мы говорим об англоязычных странах, то это не так. Некоторые пьесы, более всего ценимые любителями Шекспира (например, «Тимон Афинский»), ставятся редко или вообще никогда не ставятся, а те, которые все-таки ставятся, тот же самый «Сон в летнюю ночь», не вызывают такого восхищения. Те, для кого Шекспир действительно значит много, ценят его в первую очередь за язык, ту «музыку слов», которую даже Бернард Шоу, еще один враждебно настроенный критик, признавал «блестящей». Толстой не придает этому значения и, кажется, не осознает, что стихотворение может иметь особую ценность для тех, кто говорит на том языке, на котором оно написано. Однако даже если поставить себя на место Толстого и попытаться представить себе будто Шекспир говорит на неродном языке, все равно ясно, что есть в его поэзии нечто важное, что Толстой упускает из вида. Поэзия — это больше, чем набор звуков и ассоциаций, бессмысленных вне конкретного языка, а иначе как некоторым стихотворениям, в том числе написанным на мертвых языках, удается переиграть время? Очевидно, что такие стихи, как «Заутра Валентинов день»⁵, невозможно должным образом перевести, но в главных стихах Шекспира есть нечто такое, что можно назвать поэзией, выходящей за рамки слов. Толстой прав, говоря, что «Лир» — не очень хорошая пьеса, именно как пьеса. В ней слишком много персонажей и сюжетных линий, а сюжет довольно затянут. Одной взбалмошной дочери было бы вполне достаточно, а Эдгар — персонаж лишний: да и вообще было бы лучше не включать в пьесу Глостера и обоих его сыновей. Тем не менее есть в пьесе что-то вроде последовательности, и именно общий тон повествования выдерживает всю натянутость и загроможденность. «Короля Лира» можно представить себе и в кукольном театре, и в пантомиме, и в балете, и в серии иллюстраций. Вероятно, часть его поэзии, самая существенная часть, заключается в сюжете и не зависит ни от какого-то конкретного набора слов, ни от постановки на сцене.

Гравюра по картине Эдвина Генри Ландсира «Сон в летнюю ночь» (акт IV, сцена 1), гравер Сэмюэль Казинс, 1892 г.

Закройте глаза и представьте короля Лира, не думайте при этом о его диалогах. Что вы видите? Вот, во всяком случае, что вижу я: величественный старик в длинной черной мантии, с развевающимися белыми волосами и бородой, образ с рисунков Блейка (он, как ни странно, напоминает самого Толстого), бредет в бурю и проклинает небеса, а рядом с ним то ли шут, то ли сумасшедший. Вскоре сцена преображается, и старик все еще проклинает шторм и, ничего не подозревая, держит мертвую девушку на руках, а сзади Шут болтается где-то на виселице. Таков костяк драмы, но даже из него Толстой хочет выкинуть самое важное и существенное. Он говорит, что буря здесь неуместна, как и шут, играющий в его глазах роль наскучившей помехи, повода для плохих шуток, а еще он выступает против смерти Корделии, по его мнению, это лишает драму нравственного содержания. Он считает, что ранняя пьеса «Король Лир», заимствованная Шекспиром, заканчивается более естественно и больше соответствует нравственному запросу зрителя, чем у Шекспира, а именно: французский король побеждает мужей старших сестер, Корделия не погибает, а возвращает Лира в его прежнее состояние.

Маски трагедии и комедии, г. Лидс, Йоркшир, Великобритания

Другими словами, трагедия должна была быть комедией или, может быть, мелодрамой. Не знаю, совместима ли трагедия с верой в Бога: как бы там ни было, она точно несовместима с неверием в человеческое достоинство и с тем «нравственным требованием», которое оказывается обманутым, если не торжествует добродетель. Трагедия и наступает только тогда, когда добродетели не удается восторжествовать, когда человек ведет себя благороднее тех сил, которые его уничтожают. Еще показательнее, что Толстой считает неуместным присутствие Шута в пьесе. Шут обязательно должен быть. Он выступает как античный хор, призванный прояснять центральную проблематику пьесы, комментируя ее более разумно, чем другие персонажи, а также является своего рода противопоставлением безумствам Лира. Его шутки, загадки, клочки рифм, а также бесконечные нападки на высокопарные глупости короля — и простая издевка, и меланхоличная поэзия («Остальные титулы ты роздал, а это природный»⁶), они подобны ручейку здравомыслия, который струится через пьесу и напоминает о том, что где-то жизнь идет своим чередом, несмотря на все несправедливости, жестокости, интриги, обманы и недоразумения, которые в ней разыгрываются. В неприятии Толстым Шута можно заметить проблеск его более глубокого возмущения самим Шекспиром. В некотором смысле Толстой прав, когда выступает против неоднородности пьес, их неуместных и невероятных сюжетов, преувеличенных фраз: но то, что задевает его больше всего, — это задор Шекспира, умение если не получать удовольствие, то просто испытывать интерес к реальному жизненному процессу. Неправильно считать, что Толстой — моралист, нападающий на творца. Он никогда не утверждал, что искусство само по себе порочно или бессмысленно, и даже не упоминал, что оно не имеет значения. Но его главной целью в последние годы было сузить диапазон человеческого сознания. Интересы человека, его привязанности к материальному миру с ежедневной борьбой должны занимать все меньше места, а не наоборот. Литература должна состоять из притч, лишенных деталей и почти независимых от языка. Притчи — вот чем Толстой отличается от среднего грубого пуританина, — они сами по себе должны являться произведениями искусства, но удовольствие и любознательность должны быть из них исключены. Наука также должна быть отделена от любознательности. Дело науки, говорит он, не в том, чтобы открывать новое, а в том, чтобы учить людей, как им следует жить. То же самое касается и истории с политикой. На многие проблемы (например, дело Дрейфуса) просто не стоит тратить время, и он готов оставить их нерешенными. Действительно, вся его теория «безумий» или «эпидемических внушений», в которой он сваливает в кучу такие вещи, как крестовые походы и страсть голландцев к выращиванию тюльпанов, показывает готовность рассматривать многие виды человеческой деятельности как просто муравьиные метания туда-сюда, необъяснимые и неинтересные. Очевидно, что он терпеть не мог хаотичного, рассудительного, склонного к детализированности писателя вроде Шекспира. Его реакция — реакция раздражительного старика, которого донимает шумный ребенок. «Почему ты все время подпрыгиваешь? Почему ты не можешь сидеть спокойно, как я?» В каком-то смысле старик прав, но проблема в том, что ребенок чувствует в себе что-то такое, что старик утратил. И если старик помнит о существовании этого чувства, его раздражение становится сильнее — он сделал бы детей стариками, если бы мог. Толстой, возможно, и не осознает до конца, что именно он видит в Шекспире такого, что утратил сам, но он полон решимости лишить и других того же. По своей природе он был человеком властным и эгоистичным. Даже будучи в преклонном возрасте, он все еще время от времени бил своего слугу в моменты гнева, а годы спустя, как об этом пишет английский биограф Толстого Деррик Леон, писатель чувствовал «частое желание по малейшему поводу дать пощечину тому, с кем он был не согласен». От такого темперамента не просто избавиться, даже приняв веру, очевидно, что иллюзия перерождения может позволить врожденным порокам процветать свободнее, чем когда-либо, хотя, возможно, и в более легкой форме. Толстой был способен отказаться от физического насилия, поскольку понимал, к чему оно приводит, но ему так и не удалось взрастить в себе смирение и толерантность. Даже если вы никогда не читали его произведений, уже по одному обсуждаемому нами очерку понятно, что Толстой имел склонность к моральной диктатуре.

Картина Уильяма Меррита Чейза «Подбадривающий. Придворный шут», 1875 г.

Однако он не просто пытался отнять у других удовольствие, которое не разделял сам. Его несогласие с Шекспиром гораздо глубже. Перед нами спор между религиозным отношением к жизни и гуманистическим. Стоит вернуться к главной идее «Короля Лира», о которой Толстой не упоминает, хотя излагает сюжет довольно подробно.

«Король Лир» — одна из немногих пьес Шекспира, в которую, несомненно, заложен смысл. Как справедливо сетует Толстой, много чепухи писали о Шекспире как о философе, психологе, «великом учителе морали» и т. д. и т. п. Шекспир не был систематическим мыслителем, его самые серьезные мысли высказаны неуместно или косвенно, и мы не знаем, в какой степени он писал с «целью» или даже какая часть приписываемых ему работ была на самом деле написана им. В сонетах он не упоминает пьесы как часть своих достижений, хотя говорит с некоторым смущением о карьере актера. Вполне вероятно, что он считал, по крайней мере, половину своих пьес халтурой и вряд ли беспокоился о главных темах или правдоподобии, пока мог что-то слепить на скорую руку, позаимствовав чужие сюжеты, слепить что-то, что могли поставить на сцене. Дальше — больше. Начнем с привычки Шекспира, на которую указывает сам Толстой, вкладывать в уста персонажей неуместные общие размышления. Это серьезный недостаток для драматурга, но он не вписывается в созданный Толстым образ Шекспира как грубого человека, писаки, не имеющего собственного мнения и желающего лишь произвести наибольший эффект с наименьшими усилиями. К тому же около дюжины пьес, написанных Шекспиром после 1600 года, несомненно, содержат в себе главную идею и даже мораль. Они вращаются вокруг центральной темы, которую в некоторых случаях можно свести к одному слову. Например, «Макбет» — о жажде власти, «Отелло» — о ревности, «Тимон Афинский» — о деньгах. Тема «Короля Лира» — отречение, и, только намеренно закрыв глаза, можно не понять, о чем говорит Шекспир.

Картина Александра-Мари Колена «Отелло и Дездемона», 1829 г. Художественный музей Нового Орлеана

Лир отказывается от престола, но ожидает, что все будут продолжать обращаться с ним как с королем. Он не понимает, что стоит ему отказаться от власти, как другие люди воспользуются его слабостью: даже те, кто льстит ему больше всего, например Регана и Гонерилья, сразу же отвернутся от него. Как только Лир осознает, что больше не в силах заставить людей подчиняться, как раньше, он впадет в ярость, которую Толстой описывает как «странную и неестественную», но которая на самом деле вполне присуща его характеру. В своем безумии и отчаянии он проходит через два состояния, которые, повторюсь, вполне естественны для него в текущих условиях, хотя вполне вероятно, что Шекспир частично использует его как рупор для выражения собственных мыслей. Первое состояние — отвращение. Лир как бы раскаивается в том, что был королем, и впервые осознает развращенность формального правосудия и пошлой морали. Второе — бессильная ярость. Здесь он обрушивает воображаемую месть на тех, кто причинил ему зло.

«Пусть дьяволы калеными щипцами
Ухватят и потащат их в огонь»⁷.

И еще:

«...Вот мысль!
Ста коням в войлок замотать копыта,
И — на зятьев! Врасплох! И резать, бить
Без сожаленья! Бить без сожаленья!»⁸

Только в конце Лир, будучи в здравом уме, понимает, что власть, месть и победа не стоят того:

«Нет, нет!
Пускай нас отведут скорей в темницу...
...Мы в каменной тюрьме переживем
Все лжеученья, всех великих мира,
Все смены их, прилив их и отлив»⁹.

Но понимает он это слишком поздно, его смерть и Корделии уже предрешена. Вот в чем суть пьесы, и, несмотря на некоторую неуклюжесть в изложении, сюжет оказывается довольно удачным.

Актриса Мари Бут Рассел в роли Гонерильи в пьесе «Король Лир». Журнал The Theatre Magazine, май 1911 г.

Но разве не странно, что эта история перекликается с жизнью самого Толстого? Общее сходство налицо, его трудно не заметить, самое впечатляющее событие в жизни Толстого и судьбе Лира — огромное бескорыстное отречение. В старости Толстой отказался от имения, титула и авторских прав и даже предпринял попытку — искренне, хотя и неудачно, — оставить привилегированное положение и жить как простой крестьянин. Но более глубокое сходство заключается в том, что Толстой, как и Лир, действовал из ошибочных побуждений и не добился желаемых результатов. По мнению Толстого, цель каждого человека — счастье, и его можно достичь, только выполнив волю Божью. Но выполнение воли Божьей означает отказ от всех земных удовольствий и амбиций, жизнь ради других. Толстой отрекся от мира, ожидая, что это сделает его счастливее. Но если что и можно достоверного сказать о его последних годах жизни, так это то, что счастлив он не был. Наоборот, он был почти доведен до безумия поведением окружающих его людей, которые преследовали его за это отречение. Как и Лир, Толстой не был смиренным и не мог хорошо судить характеры людей. Он иногда выражал чисто аристократические взгляды, хотя и носил крестьянскую рубашку, а еще у него было двое детей, которым он верил и которые в конце концов отвернулись от него — конечно, не так драматично, как Регана и Гонерилья. Подчеркнутое отношение Толстого к сексуальности также сродни взглядам Лира. Толстой утверждал, что брак — это «рабство, пресыщенность, отвращение», он приближает человека к «мерзости, грязи, запаху, боли», что соответствует знаменитому возмущению Лира:

«...Наполовину — как бы божьи твари,
Наполовину же — потемки, ад,
Кентавры, серный пламень преисподней,
Ожоги, немощь, пагуба, конец!»¹⁰

И хотя Толстой не мог предвидеть этого, когда писал свое эссе о Шекспире, даже конец его жизни — внезапный, незапланированный побег из дома в сопровождении верной дочери и далее смерть в коттедже в глухой деревеньке — удивительным образом напоминают судьбу самого Лира.

Конечно, нельзя утверждать, что Толстой был осведомлен об этом сходстве или признал бы его, если бы ему на него указали. Но на его отношение к пьесе, несомненно, это повлияло. Отказ от власти, раздача земель — все это крайне интересовало Толстого; вероятно, поэтому его больше всего задевала и удручала мораль, которую Шекспир выводил именно из этой пьесы, а никакой другой вроде «Макбета», что не касалась его собственной жизни столь близко. Но в чем именно мораль Лира? Очевидно, их две: одна выражена явно, а другая заложена в сюжет драмы.

Шекспир предполагает, что отказ от власти может спровоцировать нападение. Это не означает, что все обернутся против тебя (Кент и Шут остаются с Лиром до самого конца), но, вероятно, кто-то все же сделает это. Если ты бросишь свое оружие, менее щепетильный человек подберет его. Если тебя ударят в правую щеку, будь готов подставить другую и получить удар еще сильнее. Так происходит не всегда, но к этому нужно быть готовым и не жаловаться, если это произойдет. Второй удар, так сказать, является следствием того, что ты подставил левую щеку. Об этой пошлой морали, основанной на здравом смысле, говорит Шут: «Не отказывайся от власти, не отдавай свои земли». Но есть и другая. Шекспир никогда не произносит ее прямо, может быть, он полностью и не осознавал ее, но она заключается в самом сюжете, который он придумал или позаимствовал: «Ты можешь раздать свои земли, если захочешь, но не ожидай, что благодаря этому ты обретешь счастье. Вероятно, ты не обретешь его. Если ты живешь для других, то живи для других, а не ищи выгоды для себя окольными путями».

Понятно, что ни один из этих выводов не мог понравиться Толстому. Первый провозглашает обыкновенный, приземленный эгоизм, от которого он искренне хотел уйти. Второй противоречит его желанию и волков накормить, и овец сохранить — то есть уничтожить свое собственное эго и таким образом обрести жизнь вечную. Конечно, «Король Лир» не проповедь об альтруизме. Шекспир лишь указывает на то, к чему может привести самоотречение, которое вытекает из эгоизма. В его книгах мы видим значительную долю мирского, если бы ему пришлось выбирать позицию в пьесе, его симпатии, вероятно, были бы на стороне