Павел Барчук, Павел Ларин
Участковый

Глава 1

– Послушайте, Артём Николаевич, это даже как-то неприлично, честное слово. Ну вы же взрослый человек. Почти тридцать лет отработали в правоохранительных органах. Двадцать пять из них – участковым. Вы же знаете, как это происходит. Умерли – все. Будьте любезны отчалить по месту прибытия. Либо вверх, к свету. Либо – вниз, уж извините, во тьму. А не вот это вот все!

Девушка, которая на протяжении последних пяти минут меряла шагами просторную светлую комнату с абсолютно белыми, бесячьими стенами, резко остановилась и посмотрела на меня хмурым взглядом красных (красных!) глаз. А потом сделала жест рукой, очертив в воздухе круг. Она явно намекала, что «вот это все», и комната и белые стены, – является моей виной.

Я с таким заявлением был категорически не согласен, но, есть ощущение, мое мнение здесь никого не интересует.

Дамочка замерла на месте, прекратив метаться туда-сюда, и уставилась на меня с недовольной физиономией.

Я тоже уставился и даже немного нахмурился, стараясь выглядеть максимально серьёзным человеком. Хотя, на самом деле, ни черта не мог понять, что здесь вообще происходит.

Более того, в моей душе начало зарождаться смутное подозрение, а не сошел ли я с ума. В нашей семье раньше психических отклонений не наблюдалось, но, как говорится, все бывает впервые. Хотя… Бабка, вроде, по материнской линии была с придурью. Отец так рассказывал. Он ее иначе, как звезданутой ведьмой, не называл.

– Таааак… И что же нам делать? – Девушка озадаченно потерла лоб.

Я упорно продолжал молчать, ибо понятия не имел, что можно сказать в сложившейся ситуации. А началось все со звонка.

Ничего, как говорится, не предвещало беды. Это был мой последний день в должности участкового. Вернее… Должен был стать последним днём в должности участкового, а стал вообще, в принципе, последним днём. Даже как-то обидно, если честно.

Около получаса назад я, Артём Николаевич Марков, благополучно отправился по адресу, где обитал один из самых известных алкашей нашего района. Причина, сподвигшая меня на посещение Лёлика, была вполне проста и имела очень даже физическое воплощение – старушка лет восьмидесяти, с седыми буклями и ярко-морковными губами.

Звали старушку Валентина Семёновна Зайцева. Если бы лет сорок назад советская власть решила поставить памятник Бдительности и Гражданскому долгу, то лепили бы они его строго с Валентины Семёновны.

Эта глубоко пожилая женщина была самой настоящей маньячкой. Воплощением всевидящего ока Саурона. Она с утра до ночи наблюдала за всем, что происходит во дворе.

Она знала всё: кто во сколько пришёл, кто с кем ушёл, чья машина припаркована половиной колеса на газоне, и почему у молодой жены соседа снизу сумка из дорогого бутика, а зарплата у мужа, по сведениям Валентины Семеновны, скромная. И поверьте мне, сведения Валентины Семеновны были гораздо точнее, чем информация, имеющаяся у налоговой.

Про то, кто кому изменяет, гражданка Зайцева тоже была в курсе, но как человек, рожденный в СССР, она свято верила, если секса в Союзе не было, значит и сейчас его тоже нет. Наверное, именно поэтому Валентина Семеновна с искренней наивностью на прошлой неделе сообщила Федору Зубову из семнадцатой квартиры:

– Феденька, тут такое дело. Жена твоя, Людка, спит с Иваном из второго подъезда. Она мимо лавочки проходила и по телефону с подружкой говорила. Ага… Так и сказала, мол, да сплю я с Ванькой. Но это же хорошо, да? Какая разница, кто с кем спит, главное, чтоб выспались. Да?

В тот же день, в результате то ли наивности, то ли ехидства Валентины Семеновны, мне пришлось «закрыть» Федора на несколько суток, чтоб он успокоился и не натворил беды.

Потому что после разговора со старушкой Федор гонялся по двору за Иваном, размахивая монтировкой, и грозился убить. В итоге оказалось, что Иван является кандидатом в мастера спорта по дзюдо. Под гнетом чувства вины он побегал-побегал, а потом плюнул на моральные терзания и показал Федору несколько приемов.

Федор оценил способности Ивана. Его это немного успокоило, но не остановило. Отлежавшись в кустах, он резво бросился разбираться с благоверной. Следующие полчаса по двору бегала Людка. Фёдор носился за ней с ремнем и орал:

– Я тебя, дрянь блудливая, сейчас удушу.

К счастью, не догнал. Потом я его забрал и посадил в камеру от греха подальше. А виной всему было лишь несколько фраз, сказанных Валентиной Семёновой.

Думаю, несложно догадаться, что старушку люто ненавидел весь дом, а некоторые соседи особенно.

Вот и сегодняшний день начался с ее звонка, что само по себе было поганой приметой. Валентина Семёновна позвонила мне прямо в восемь утра, когда я только двигался в сторону «опорника». Позвонила, естественно, на мобильник. Ее голос дрожал от ужаса и торжествующей значимости одновременно.

– Артём Николаевич, это опять он! Петренко! Ночью, понимаете, ночью приехали! На какой-то чёрной, страшной машинюке, без опознавательных знаков! И выгрузили что-то… Объёмное! Из багажника в квартиру. Я спала чутко, у меня давление, я встала попить водички и вижу! Сквозь герань!

Я тяжело вздохнул. Потому что каждый звонок Валентины Семеновны имел какие-либо последствия. А сейчас вообще речь шла о Лёлике, который и без Валентины Семеновны периодически доставлял мне головную боль.

Лёлик имел навязчивую, непреодолимую тягу не только к алкоголю, но и к кладбищу. Он постоянно что-то оттуда пытался своровать.

Поэтому «объёмное» у Петренко могло быть чем угодно: от похищенного с погоста венка до его собственного друга, такого же алкоголика, отключившегося по дороге к дому.

Причем, как правило, этот друг всегда был один и тот же, что несомненно заслуживало уважения. Носить на себе различных товарищей-алкашей каждый может. А вот одного, проверенного временем – это прямо заслуга.

В любом случае проигнорировать звонок Валентины Семёновны я не мог. Она была главным поставщиком «инфы» на участке, но при этом категорически требовала, чтоб каждое ее обращение обрабатывалось в полной мере. Если ничего не предприму, она будет звонить с периодичностью в полчаса: «А что? А как? А почему не арестовали? Я же предупреждала!». В общем-то, выбор был невилик, я отправился к Лёлику.

Квартира Петренко встретила меня знакомым амбре – многолетний букет из перегара, немытого тела и дешёвого самогона с нотками отчаянья.

Петренко Леонид, он же Лёлик, выглядел на удивление бодро. Даже дверь открыл после первого звонка.

– Артём Николаевич! Какими судьбами? – он хитро прищурился, пытаясь изобразить радушие.

Получалось это, прямо скажем, не очень. Лёлик настойчиво растягивал губы в улыбке, но она у него выглядела похожей на оскал шакала, страдающего нервным тиком.

Честно говоря, меня такое желание создать дружескую атмосферу сразу насторожило. Обычно Лёлик встречал мое появление одними и теми же фразами: «Опять легавых принесло!», «Менты – волки позорные!», «Это не мое, мне подкинули!»

За спиной Лёлика в прихожей стояли три здоровенных запотевших бутылки, литров по пять каждая, с какой-то мутной жижей. Видимо, это и было то самое «объёмное», которое напугало Валентину Семёновну.

– Леонид, привет. Дела привели, – буркнул я. – Соседи жалуются. Опять ночью шумел.

Петренко явно не планировал впускать меня в свое жилище. Но в то же время был не настолько пьян, чтоб послать участкового и захлопнуть перед его носом дверь. И это тоже слегка удивляло. Обычно в восемь утра Лёлик находится в состоянии между вчерашним выпитым и сегодняшним уже налитым.

Я чуть нажал на дверь рукой и попытался просочиться внутрь. Однако, это оказалась задача не из легких. Лёлик как-то подозрительно раскорячился на пороге, перегородив дорогу.

– Ты чего? – Спросил я, пристально изучая физиономию Лёни.

– Кто? – Лёня округлил глаза и стал похож на сильно удивленного филина.

– Ты.

– Я?

– Нет, блин, я! – Мое терпение медленно, но верно подходило к концу.

– Вы? А что случилось, товарищ участковый?

Разговор с каждой секундой терял схожесть с адекватной беседой. Правда, мне показалось, что причина идиотского поведения Лёлика кроется в его нежелании пускать меня в квартиру. Поэтому я со всей силы толкнул дверь и переступил порог. Если полицию не желают впускать в дом, значит полиция туда по-любому должна попасть.

Петренко попятился, двигаясь бочком, как краб-переросток. Он явно старался загородить от моего зоркого взгляда что-то очень важное.

– Да я тише воды! – возмутился Лёня, взгляд его подозрительно бегал из стороны в сторону, – И кто шумел-то? Кто шумел? Гости зашли, чисто посидели, культурно. Выпили, закусили, разошлись.

Я кивнул, продолжая осматривать коридор и самого Лёлика. В принципе, докопаться не к чему. Срань, вонь, бардак. Все как обычно.

Мысленно составляя рапорт о ложном вызове, я взглядом искал хоть что-то, что могло сойти за «преступление». Не нашел.

И тут мое внимание привлекли руки гражданина Петренко. Вернее, то, что он пытался их спрятать за спину.

Левая выглядела привычно грязной. Тут все нормально. Лёня идеологически отрицает утренний душ. Впрочем, вечерний, судя по запаху, тоже. Его руки в принципе всегда грязные.

А вот на правой… На правой красовалась перчатка. Не рабочая. Хотя и рабочей перчатке на Лёниных руках делать нечего. Где Лёня и где работа?

Конкретно эта перчатка, натянутая на праву руку, смотрелась в Лёниной квартире, как нечто максимально неуместное. Тонкая, кожаная, явно не по размеру. Великовата. По краю шла красивая серебристая вязь, напоминающая арабский алфавит. Но самое главное, перчатка выглядела дорого. У Лёлика подобных вещей отродясь не было и быть не могло.

– Лёня, что за понты? Откуда у тебя столь ценная вещица? – пошутил я. – Перчаточка-то раритетная. Ты ее с трупа, что ли снял?

Вообще, про труп это была шутка. Да, с чувством юмора у меня не так хорошо, как с рабочими показателями. Но тут уж – кто на что учился.

Однако реакция Петренко меня озадачила. Он побледнел и даже местами позеленел. Я, конечно, юморист тот еще, но, чтоб от моих шуток людей на тошноту пробивало, такого пока не случалось. А Лёню явно пробило, причем пробило из-за испуга.

– Да это… я порезался. Палец. Бинта не было, нашел перчатку. – Принялся он бубнить, пятясь в сторону комнаты.

В этот момент из кухни появился его «друг». Тот самый, которого Лёлик таскал на себе либо в дом, либо из дома.

Вообще, обычно «друг» выглядел плохо. Я доподлинно знал, что ему не больше сорока, но на первый взгляд можно было дать все шестьдесят. На второй – еще десяток накинуть.

Губы у «друга» всегда отдавали лёгкой синевой, намекая на проблемы с сердцем. Синяки под глазами давали понять, что и с почками у него тоже не очень.

Желтушная кожа просто вопила, что у мужика скоро развалится печень, а скрюченные артритом пальцы и жалкие остатки волос, выбивающиеся из-под косо сидящей кепки, просто и сурово предупреждали, что пьянка – она, миленькие мои, никого не красит.

Однако сегодня «друг» выглядел помолодевшим лет на тридцать. То есть, соответствовал возрасту, указанному в паспорте. Лицо у него было удивительно трезвое и можно даже сказать, сосредоточенное.

В руках он держал не стакан, что более подходило ситуации, а большой, изящный, предположительно старинный, серебряный кубок. На внешней поверхности кубка я смог разглядеть что-то темное, подозрительно похожее… на кровь?

«Друг» увидел меня и замер. Естественно, он сразу понял, кто к ним пожаловал с утра пораньше. Мою личность на районе каждая сволочь знает.

А Лёня начал вести себя еще более странно. Он дернулся, издал загадочный звук, похожий на рыдание, и по-моему, собрался потерять сознание. Ноги у него подкосились, ему даже пришлось опереться о стену плечом.

И вот только в этот момент я, как самый «проницательный» участковый района, наконец-то сложил два и два. Бдительная бабка. Ночные перевозки. Перчатка, которая больше соответствует прошлому столетию, явно снятая с чьей-то руки. Серебряный кубок. Бурые разводы.

– Граждане алкоголики… – выдавил я, чувствуя, как по спине побежали мурашки.

Если эти дебилы натворили, что я думаю, то мне светит приличных размеров геморрой, а я вообще-то сегодня работаю последний день. Завтра – заслуженная пенсия.

Просто Лёню уже не раз ловили на факте расхищения честно нажитого добра. Тащил он это добро с кладбища, которое находится буквально в нескольких шагах от нашего района. Самое интересное, криминальные интересы Лёлика были узконаправленные. В чужие квартиры он никогда не лез, даже номера с машин в «нулевые» не скручивал. А вот на кладбище его влекло с неимоверной силой.

Обычно Лёлик тырил венки, чтоб потом их перепродать; еду, которую приносили безутешные родственники; иногда – стаканы или любую другую посуду. Но перчатку и серебряный бокал вряд ли кто-то оставит снаружи. А значит, Леонид пошел дальше. Вернее – глубже. И это уже верная дорога к нарушению уголовного кодекса.

– Вы что, идиоты, могилу… расковыряли? – Спросил я тихим, ласковым голосом, в глубине души очень надеясь на отрицательный ответ.

И тут вся «дружеская» атмосфера резко испарилась.

«Друг» молча, с неожиданной для алкаша грацией, швырнул в меня кубком. Я увернулся. Серебро со звоном ударилось о косяк и, по-моему, немного погнулось. На этом странности не закончились.

Лёня с диким воплем «ТЫ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ, ЭТО ЖЕ РИТУАЛ!», схватил первую попавшуюся бутылку с зельем и со всей дури треснул меня по голове.

Последнее, что я почувствовал, была не боль от удара, а стойкое ощущение, что меня накрыло волной самого отборного, концентрированного самогона, который стекал по моему лицу. И резкий, очень выраженный запах полыни. Потом – тишина.

Очнулся я от того, что у меня болела… нет, не голова. У меня болела душа. За собственную репутацию. Это же надо, так опростоволоситься в последний день службы.

– Едрит твою в нос… – Пробормотал я вслух. – Позорище, конечно. Участкового вырубил сраный алкаш бутылкой самогона по голове.

Проморгался, пытаясь понять, где нахожусь.

Судя по всему, я лежал на спине, потому что прямо перед моими глазами маячил идеально белый потолок. Идеально белый! Без пятен, без паутинки, без трещинки.

Я попытался сесть. Получилось. Опустил голову и посмотрел на свое тело.

На мне был одет тот же самый пиджак, те же самые брюки. Вот только… Обуви не наблюдалось. Она, почему-то исчезла. Главное – носки на месте, дырка на большом пальце, которую я заметил только перед выходом, – тоже. А туфель нет.

Я поднял руку и потрогал затылок – ни крови, ни шишки. Вообще ничего.

Покрутил головой, пытаясь понять, где нахожусь. Комната выглядела такой же идеально белой и пустой, как потолок. Ни окон, ни дверей. В самом помещении находились только я и… девушка. Именно присутствие девушки удивило меня больше всего. Просто она была как две капли воды похожа… на Орнеллу Мутти. Серьезно. Копия. Только молодая.

Я резко вскочил на ноги и попытался приобрести бравый вид. Орнелла всегда была моей сексуальной фантазией. Не сейчас, конечно. Лет этак на двадцать пораньше. Даже если Лёлик слишком сильно приложил меня бутылкой по голове и я нахожусь в отключке, перед Орнеллой Мутти хотелось выглядеть достойно.

Первые секунды я просто смотрел на нее, молча. У меня не было слов. Дело в том, что помимо внешности обожаемой мною актрисы эта дамочка еще была одета в крайне вызывающий наряд. Короткое платье едва прикрывало самые интересные места, грудь в любую секунду могла вывалиться из глубокого декольте, длинные стройные ноги завершали и без того умопомрачительную картину.

В итоге пялились мы друг на друга минут пять. Я на нее с открытым ртом, она на меня с недовольством. Не знаю, о чем думала в этот момент красотка, мне лично вообще ни о чем не думалось. В моем организме вдруг начали происходить процессы, которые сейчас точно были неуместны. Но при этом, оторвать взгляд от ее груди никак не получалось.

А потом девушка заговорила. Вернее, начала вычитывать мне за то, что я вроде как умер, но при этом, не совсем.

– …Будьте добры отчалить по месту прибытия! Либо вверх, к свету. Либо – вниз, уж извините, во тьму. А не вот это вот все!

Она замолчала, сложив руки на груди. Её красные глаза сверкали негодованием.

– Где мы находимся? И кто вы, собственно говоря, есть? – спросил я, пытаясь сохранять спокойствие.

Хотя, на самом деле мне было совсем не спокойно. Слова девицы о смерти слегка нервировали. Пожалуй, даже больше, чем дурацкий цвет глаз.

– Вы находитесь в АнтиЗале! Пред-преддверии! Буфере! Промежуточной станции между Миром Яви и всем остальным! – девушка говорила с такой интонацией, будто читала мне инструкцию по пользованию унитазом, который я только что сломал. – Меня назначили вашим персональным ангелом-проводником! Это там назначили. – Девица ткнула указательным пальцем в потолок. Потом опустила голову вниз и посмотрела на пол. – А там – меня назначили демоном-куратором. Знаете ли, у нас нехватка кадров. Приходится бегать между двумя отделами. К тому же, с вами ситуация, мягко говоря, нештатная!

– Ангел? – я скептически осмотрел девушку с ног до головы. – Если вы – ангел, то я, уж простите, Коля Цискаридзе. Насчет демона, еще куда ни шло. Красивой женщине позволяется быть кем угодно. И с чего вы взяли, будто я умер?

– С документа! – девушка выдернула прямо из воздуха какой-то свиток, – Вот! «Артём Николаевич Марков. 54 года. Участковый. Разведен. Детей не имеется. Смерть: травма черепа, нанесенная бутылкой с самодельным алкогольным продуктом „Первачок-Модерн“. Причина смерти: излишняя проницательность вкупе с неудачным стечением обстоятельств». Всё верно?

– Ну… в общем, да. Наверное… – растерялся я.

– Прекрасно! – девица с торжествующим видом свернула свиток. – Так вот, Артём Николаевич! По всем параметрам ваша скромная, но честная душа должна была отправиться… – она замялась, снова развернула бумажку, посмотрела в нее, – …хм, по адресу «Сектор 7–Г, Уровень 4». Это не рай, конечно, но и не ад. Нечто среднее. Типа очень плохого санатория, в котором часто случаются перебои с горячей водой, а душ Шарко ждет вас вместо завтрака.

– Понятно, – сказал я, хотя на самом деле ничего понятно не было.

– Нет, непонятно! – Девушка, будто прочла мои мысли, – Смотрите! Ваш показатель «Незавершенных земных дел»! Ноль! Абсолютный, кристальный, идеальный ноль! – Она снова развернула свиток и практически ткнула им в мое лицо, – Обычно у людей висят ипотеки, обиды на тёщу, недосмотренные сериалы! А у вас – ничего! Вы что, вообще ни о чём не мечтали? Ни к чему не стремились?

Я задумался. Ну… хотел новую резину на служебную машину. Мечтал, чтобы Валентина Семёновна переехала к дочери в другой город, ибо задолбала она меня неимоверно. Чтобы в столовой, куда я хожу каждый день, на обед наконец-то перестали готовить макароны по-флотски. Хм…В глобальном смысле – наверное, да, ничего.

– Видите? – ангел-демонша была в ярости. – Вы так легко и непринуждённо умерли, что ваша душа, не встретив никакого сопротивления в виде недочитанной книги или невыполненного обещания жене, должна была просто улететь по назначению! Но нет!

Девушка топнула ногой.

– Вы здесь! В буфере! Вы застряли! Из-за бюрократической ошибки! Ваш Петренко, оказывается, был не просто алкаш, он был адепт культа демона Бельфегора. Петренеко вместе со своим товарищем добыли специальный кубок в качестве жертвенного подношения и должны были вручить его непосредственно Бельфегору. Поэтому ваше убийство попало под статью «Смерть при контакте с потусторонними силами»! А это уже – претензия на гибель ради человечества. Кроме того, вы ухитрились оставить Бельфегора без подношения из-за чего он подал жалобу. Теперь будут разбирательства. Мне придётся заполнять семь форм в трёх экземплярах, отправлять запросы, созывать комиссию!

– Погодите… – Я покачал головой. – Петренко адепт культа? Вы вообще слышите себя? У Петренко только один культ. Культ граненого стакана. Какой, к чертовой матери Бельфегор?

– Ну здравствуйте, приехали… – Девица всплеснула руками. – То есть, по-вашему алкаш не может служить демону? И прекратите выражаться нелестными словами о матери Бельфегора. Это даже как-то неприлично.

– Да по-моему это все вообще какой-то бред! Демоны, адепты…

– Вот и помолчите! – Рявкнул девица. Ее красные глазища на мгновение вспыхнули огнем. Настоящим.

Она снова принялась мерить шагами комнату, бормоча себе под нос: «Форма Б–666… ходатайство от нижестоящего инстанции… сводный акт…»

Я смотрел на неё и потихоньку начинал осознавать ситуацию. Похоже, моя смерть – реальный факт. Меня убили алкаши-сатанисты. Едрить те в нос… Более тупой кончины придумать сложно.

Теперь мой личный проводник в мир иной злится на меня не потому, что я плохо жил, а потому что плохо умер, и создаю ей лишнюю бумажную работу.

– Скажите, пожалуйста… – осторожно начал я. – А нельзя всё это как-то… упростить, решить… ммм… договориться?

Девушка резко остановилась и посмотрела на меня своими алыми очами. В них мелькнула искорка не то надежды, не то коварства.

– Послушайте, Артём Николаевич, – сказала она сладким голосом, от которого у меня почему-то зашевелились волосы на затылке. – Есть один нестандартный протокол… Для самых безнадёжных случаев. Вы же участковый? Верно?

Я почувствовал себя крайне неуютно. Последний раз подобное ощущение у меня было, когда подписывал бумаги о разводе. И оно кстати, не подвело. Благоверная лишила меня всего, в том числе квартиры, доставшейся от родителей.

– В общем, – Девица улыбнулась, и от этой улыбки стало ещё страшнее. – У меня для вас есть интересное, взаимовыгодное предложение. Вы поработаете немного на нас, а мы… мы закроем ваше дело. Быстренько и без лишних вопросов. Работенка – тьфу! Легче легкого. Мы отправим вас в Советский союз образца 1980 года. Советский союз! Оцените уровень и масштаб нашей доброты. Решайтесь, Артём Николаевич. Для вас это – единственный шанс.

Глава 2

– Это шутка такая? – Поинтересовался я спокойным голосом, хотя на самом деле мне хотелось сделать что-нибудь крайне неспокойное.

Наши переговоры длились уже десять минут, а мы никак не могли прийти к единогласному решению. Предложение девицы на поверку оказалось стопроцентной аферой. Она на полном серьезе предложила мне стать… как бы это сказать покультурнее… Черт… Не получается культурно.

– Почему шутка? – Красноглазая особа сделала обиженное лицо, будто мои слова задели ее за живое.

– Потому! Вы предлагаете отправиться в Советский Союз, в 1980 год и под личиной участкового следить там за нечистью. – Я помолчал пару минут, а потом весомо, со значением, повторил. – В Советском Союзе. За нечистью.

– Ну да… – Девица небрежно пожала плечами, словно речь шла о чем-то вполне обыденном. – Нечисть, она, знаете, политический строй не выбирает. Ей что монархия, что демократия, что социализм – все одно. Ситуация с Союзом осложняется высоким уровнем секретности, который ведьмы, колдуны, бесы и вся эта братия должны соблюдать. Сами понимаете, в стране, где религия – опиум для народа, нечисть, если что, не на костер потащут, а в Комитет Государственной Безопасности. Или, тьфу-тьфу…на исправительные работы. Еще не известно, какой вариант хуже.

– Так… Ладно. С этим, пожалуй соглашусь. Но… Взаимовыгодное предложение? Серьезно? – я скептически посмотрел на девицу. – Напомните, где моя выгода?

– Выгода, Артём Николаевич, в том, что вместо вечности в «Секторе 7–Г» с постоянными перебоями горячей воды и поющими сиренами вы получите шанс снова стать живым! Пусть даже на время. О, кстати! Про сирен-то я вам не рассказывала. Поверьте мне – это самое настоящее испытание. Через пару веков их вокальные «таланты» сводят с ума даже необычайно стойких.

– Сирены? – я громко хмыкнул. – Ну знаете, на первый взгляд подобная перспектива кажется гораздо привлекательнее, чем ваше предложение отправиться в прошлое.

– О, нет-нет-нет! – Девица энергично замотала головой, её волосы облаком взметнулись вверх. – Распространённое заблуждение! Современные сирены прошли некоторый… ммм… ребрендинг. Они теперь… э-э-э… более соответствуют запросам массовой аудитории. Хотите убедиться?

Вообще, я ничего не хотел. И уж тем более, знакомиться с какими-то сиренами. Однако, девица, не дожидаясь моего ответа, щёлкнула пальцами.

В центре белой комнаты заклубился розоватый дым, запахло дешёвым парфюмом и синтетикой. В какой-то момент мне показалось, что из этого дыма выплывет одна известная рыжеволосая дама и запоёт про айсберг в океане. В принципе, я почти угадал.

Из дыма действительно выступила фигура и она действительно была… ммм… женщиной. Когда я говорю «женщина», это не только про половую принадлежность. Это – про состояние души. Думаю, по человеческим меркам явившейся даме стукнуло лет шестьдесят, не меньше.

Вся эта «красота» была упакована в невероятно кричащее, усыпанное блестками, платье ядерно-красного цвета. Волосы дамочке кто-то уложил в «башню», которая при каждом ее движении немного кренилась вправо. Макияж нанесли по принципу «чем больше, тем лучше». Одним словом, данная особа полностью соответствовала расхожему утверждению: «Красота – страшная сила».

– Представляю вам, Артём Николаевич, Сирению! – с деловым видом объявила кураторша. – Наша лучшая сотрудница отдела по работе с особыми клиентами. Именно она трудится в секторе, куда вам предстоит отправиться в случае отказа от сотрудничества.

Сирения радостно улыбнулась во все тридцать два зуба. Я мог бы назвать ее улыбку голливудской, если бы не три золотые коронки, ослепившие меня своим блеском.

– Эм… Если это – лучшее, что же у вас считается худшим… – Я машинально сделал два шага назад, дабы увеличить расстояние между мной и Сиренией.

Очень уж меня настораживал ее плотоядный взгляд. Так обычно смотрят одинокие женщины, когда хотят наладить свою личную жизнь.

Красноглазая ответить не успела, потому что Сирения взяла в руки микрофон, внезапно появившийся из воздуха, поднесла его к губам и…

– Привет, малыши! – просипела она хриплым, прокуренным голосом. – Для вас сегодня споёт ваша любимая Сима!

Честно говоря, уже на данном этапе я хотел попросить кураторшу отправить Сирению обратно, в дымчатый туман, но…кто бы мне дал. Чудо-женщина решила, что она – гвоздь программы и запела. Если, конечно, звуки, вылетавшие из ее рта, можно назвать пением.

Голос дамочки из низкого и прокуренного внезапно превратился в высокий, визгливый, нарочито-слащавый. Она с ходу завыла песню о любви. О такой приторной, сладкой, невыносимой любви, что у меня несколько раз дернулся глаз и, по-моему, обострился гастрит.

– Мы будем вместе навсегда-а-а, как два голубка у пруда-а-а, и наша страсть, что на двои-и-их, сильнее в мире нет таки-и-их…

Сирения растягивала слоги, закатывала глаза, прижимала руку к груди в драматическом порыве. От её высоких нот по белым стенам пошли трещины. Потолок начал осыпаться мелкой белой пылью. А в ушах у меня зазвенело так, будто в мозгу взорвался цех по производству карамели.

– Остановите её! – Попросил я, зажимая уши ладонями. – Всё понял!

– Что, Артём Николаевич? – перекрикивая визг певицы, весело спросила кураторша. – Не расслышала! Нравится?

В этот момент Сирения окончательно вошла в раж. Она упала на колени и закатила глаза, с усердием завывая следующий куплет:

– Я без тебя как без рук, мой котик, мой лупоглазый друг!

– Согласен! Все! – взревел я. – СССР! 1980-й! Согласен! На всё согласен! Только прекратите этот вокальный апокалипсис!

Кураторша снова щёлкнула пальцами.

Сирения, её микрофон и розовый дым мгновенно исчезли. В комнате воцарилась блаженная тишина, нарушаемая лишь лёгким звоном в ушах.

– Ну вот и славненько, – удовлетворённо сказала красноглазая девица, поправляя платье. – Кстати, меня зовут Лилу. А то я даже и не представилась. Вы сделали верный выбор, Артем Николаевич. Вы – человек разумный. Просто поймите, мы не можем нанимать на работу людей, реально живущих в 1980 году. Это же Советский Союз! Они не верят ни во что, кроме идеологии партии и ценности дефицитных товаров. А тут – нечисть. Сами понимаете… Вот и приходится заключать договор с такими, как вы. С душами, зависшими на переходе. Готовы к инструктажу?

Я, всё ещё пребывая в ступоре после недавнего «концерта», кивнул. Мысль о вечности под аккомпанемент Сирении сделала перспективу командировки в советский 1980-й год не просто приемлемой, а почти курортной.

– Только, ради всего святого, – выдохнул я, – Чтобы там не было никаких песен. Никаких «котиков» и «лапочек».

– Обещаю, – Лилу игриво подмигнула мне красным глазом. – В СССР с этим строго. Там главная опасность – не сирены, а бдительные граждане. Но это, как говорится, уже совсем другая история. И да…Самое главное… Отработав положенный по договору срок, вы получите шанс на… пересмотр дела! Условно-досрочное освобождение из буфера! Выполните миссию – ваш инцидент с Бельфегором будет признан героическим самопожертвованием. Гарантируем направление в сектор повыше. С горячей водой и расширенным телепакетом.

– Миссию? – я почувствовал, как у меня начинает потихоньку закипать мозг. – Какую ещё миссию? Вы сказали, надо просто отправиться в прошлое и некоторое время отработать там. Я участковый, а не Джеймс Бонд.

– О, Артём Николаевич, вы гораздо лучше, чем Бонд! – Лилу хлопнула в ладоши, отчего нижний край её короткого платья опасно подпрыгнул вверх. Я силой воли отвёл взгляд в сторону безупречно белой стены, стараясь не пялиться на длинные стройные ноги кураторши. – Бонд работает на одну контору. А вы… вы будете работать на баланс! На равновесие! На священную бюрократию! Только… сразу обозначу, не вздумайте искать там девятилетнего мальчика Артёма, чтоб предупредить его о будущих жизненных сложностях или о конкретных событиях. Менять прошлое нельзя. А теперь перейдём к делу.

Лилу взмахнула рукой, разворачивая свиток, который с треском опустился вниз. Всего секунду назад эта писулька была гораздо меньше. Теперь же ее нижний конец стелился почти на метр по полу и был испещрён какими-то мерцающими иероглифами.

– Внимание, инструктаж! – объявила Лилу с очень серьёзным видом. – Ваша миссия – операция «Советский мираж». Кодовое имя агента – «Упырь–01».

– «Упырь–01»? – переспросил я. – Серьёзно? А нельзя было придумать что-то менее… хм… идиотское?

– Все приличные кодовые имена уже разобрали! – отрезала Лилу. – «Домовой», «Леший», «Водяной» – всё занято! Так что будете «Упырём», и не спорьте! Итак… Ваша легенда. Вы – лейтенант милиции Иван Сергеевич Петров. Родились в 1955 году. Служили в ВДВ. После армии, спустя пару лет, поступили в школу милиции. Мечтали… – Лилу оторвалась от чтения свитка и, громко вздохнув, закатила глаза. – Эх… Хороший был парень. Да… Мечтал стать следователем по особо важным делам. Но сердце, понимаете ли, подвело. Остановилось. Буквально около пяти минут назад. Так что вы, можно сказать, получите себе оболочку с пылу, с жару. И нам, кстати, надо торопиться, пока его не нашли. Иначе сложно будет объяснить окружающим внезапное воскрешение товарища лейтенанта.

– Прям само остановилось? – Спросил я с подозрением.

– Конечно! – Лилу так искренне вытаращила свои красные глаза, что я точно понял – не само. – Молодое, горячее, не выдержало нагрузок. Идеальная пустая оболочка для вас. Вот, посмотрите на себя нового.

Кураторша взмахнула свободной рукой и в ту же секунду из воздуха появился еще один документ. Он выглядел как папка, в которой хранят личные дела. Причем материализовалась папочка прямо в моих руках.

Я открыл первую страницу. На меня с черно-белой фотографии смотрел молодой парень с челкой и наивным взглядом. Ничего общего со мной.

Лилу снова уставилась в свой свиток и менторским тоном начала зачитывать текст:

– Памятка контрагента в зоне повышенной идеологической бдительности. Пункт первый – забудьте всё, что вы знаете о будущем. Любая оговорка о «мобильных телефонах», «интернете» или «катании на бананах» будет расценена как распространение слухов и антисоветская пропаганда. Пункт два… Запрещено использовать терминологию, связанную с потусторонними силами – «демон», «ведьма», «порча». Рекомендуемые замены: «антиобщественный элемент», «морально разложившаяся личность», «лицо с признаками психического отклонения на почве религиозных пережитков». Пункт три – процедура изгнания бесов классифицируется как «профилактическая беседа о вреде алкоголизма и тунеядства» с последующей организацией общественно-полезного труда.

Девица замолчала и посмотрела на меня. Видимо, предполагалось, что здесь я что-нибудь должен сказать. А мне, как бы, сказать было нечего, потому что, несмотря на принятие факта собственной смерти, все происходящее один черт казалось мне воспаленным бредом сознания.

– Ну хорошо… – Лилу недовольно надула губы. Ей явно не нравилось мое безэмоциональное поведение. – Пункт четыре…Помните: КГБ не шутит. Если вас возьмут «на карандаш», договор будет расторгнут, а ваша душа уйдёт на переработку. Не допускайте утечек информации. Ваша главная задача – не дать «аномальным инцидентам» стать достоянием общественности. То есть, ходите по участку, смотрите, наблюдаете.

– Переработку? – Переспросил я, – Это что-то вроде ада?

– Хуже! – мрачно ответила кураторша. – Ад – это хоть какая-то система. А переработка… это бесконечные коридоры, тонны бумаг и необходимость заново проходить все стадии реинкарнации, начиная с амёбы. Вы же не хотите стать амёбой, Артём Николаевич?

Я представил себя одноклеточным организмом и содрогнулся. Пополнить ряды амёб мне категорически не хотелось.

– Ладно, – сдался я. – Что делать?

– Вам понравится! – Лилу просияла. – Вы будете работать участковым! Это важно! Именно участковым. Теперь ваши подопечные – не только обычные граждане, но и всякая нечисть, которая нарушает «Договор о ненаблюдаемости». Ее, кстати, в Советском Союзе не так уж и мало. Ведьмы, колдуны, бесы, домовые, русалки, вампиры. В общем – полный набор. Текст «Договора» будет ждать вас на месте службы. Подробно изучите. Там же вас встретит наш информатор, который поможет войти в курс дела. Нечисть в городе сильно неспокойна в последнее время. Сейчас они притихли, маскируются, но иногда их прорывает. Ваша задача – находить такие случаи и незаметно улаживать. Без шума, без паники. «Смерты» не должны знать о существовании «иных». С этой целью и создана служба инквизиторов, членом которой вам выпала честь стать.

– Смерты? – Переспросил я.

– Ну да. – Лилу небрежно повела плечом. – Так мы называем смертных. Важно – на конце именно буква «т», а не «д». Не забывайте о политкорректности.

– А если не справлюсь?

– Справитесь! Вы же двадцать лет с алкашами, мелкими жуликами и Валентиной Семёновной имели дело. После такого любой бес покажется милым шалунишкой. Ну что, готовы?

– У меня есть выбор? – горько поинтересовался я.

– Конечно, нет! – весело ответила Лилу, затем осенила мою голову неким загадочным знаком, от которого возникло ощущение, будто кураторша хотела ударить меня по лбу, и щелкнула пальцами.

Белая комната поплыла перед глазами. Последнее, что я увидел, была ехидная улыбка красноглазой девицы и её рука, машущая мне на прощание.

В ту же секунду раздался сильный грохот. Вполне себе обычный, человеческий, очень знакомый. Кто-то долбил кулаком в дверь, надрываясь хриплым басом:

– Петров! Эй, Петров, вставай, а то проспишь все на свете! Первый день, а ты уже в запой ударился? Петров! Открывай, в рот те ноги!

Я несколько раз моргнул, пытаясь сфокусироваться. Картинка изменилась. Белый потолок сменился потолком, с которого свисала пыльная паутина, а серый цвет и жёлтые пятна рождали в душе много вопросов. В нос ударил стойкий запах дешёвого табака, не очень чистых носок и почему-то капусты.

Я лежал на железной кровати с провалившейся почти до пола панцирной сеткой. Напротив стояла такая же кровать, застеленная серым шерстяным одеялом. На столе – огарок свечи в бутылке из-под портвейна, пепельница, полная окурков «Беломора», и раскрытая книга «Инструкция постовому милиционеру».

Судя по всему, комната, в которой я очнулся, находилась в общаге. Этот общажно-общественный дух не возможно перепутать ни с чем другим.

– Петров! Ты живой там? Вещдок мне в бок… – дверь снова задрожала от ударов.

Я сел и посмотрел на свои руки. Молодые, сильные, без возрастных изменений. Вскочил, подбежал к маленькому зеркалу, висевшему на гвозде. Из него на меня смотрел тот самый парень лет двадцати пяти, с густой шевелюрой и широко раскрытыми голубыми глазами, чья фотография находится в личном деле. Я улыбнулся. Незнакомец тоже оскалил ровные белые зубы.

– Иван Сергеевич… – Произнес тихонько, чтоб никто не услышал. Голос был чужим, молодым и звонким. – Твою ж мать… И правда… Иван Сергеевич Петров.

Дверь, не выдержав напора, распахнулась, в комнату ввалился здоровенный детина в милицейской форме старшего лейтенанта. Лицо у него было круглое, как блин, с носом-картошкой и большими усами, напоминавшими Будённого. Рост где-то под два метра. Без преувеличения. Этакий русский богатырь с очень добродушной усатой физиономией.

В комнату он ворвался очень бодро, в боевом настроении, но, переступив порог, наткнулся на мой выразительный взгляд, говоривший о том, что ломать двери, в некотором роде – моветон. А я умею делать не просто говорящие взгляды, я умею этими взглядами молча посылать на хрен.

Мое настроение было понято старлеем верно. Поэтому от дверей в центр комнаты он шагал вроде бы бодро, но каждый следующий шажок у него получался короче предыдущего, в результате чего создавалось ощущение, будто детина в милицейской форме просто марширует на месте.

– Очнулся, салага! – Нежданный гость окинул меня насмешливым взглядом, делая вид, будто все хорошо и мы с ним давно знакомы.

Хотя… Черт его знает. Может, так оно и есть. О прошлой жизни Ивана Сергеевича воспоминаний в моей голове не имелось. Совсем.

– Я уж думал, ты с катушек слетел после вчерашнего. – Сказал старший лейтенант и вроде как немного смутился от своего же заявления. Потом сразу пояснил, – Говорят, вы отмечали заселение с комендантом. А после попойки с Иванычем не каждый проснется живым. Иваныч пьет литрами. Ну что, как самочувствие? Голова не кружится? Ты бледновато выглядишь.

– Все в порядке, – неуверенно ответил я, пытаясь говорить молодым голосом и не скатиться на свой привычный, хрипловатый бас. – Просто… сон странный приснился. А вы, пожалуйста, в следующий раз, когда решите войти, дождитесь все-таки пока я открою. Замок, знаете, не казенный. И не саморемонтирующийся.

– Это тебе в десантуре снились сны, красавицы да самолёты с парашютами! – старлей прекратил переминаться с ноги на ногу, подскочил ко мне и так звезданул меня по плечу, что я чуть не присел. – Здесь, брат, реализм. Суровый советский реализм. И давай сразу на «ты». Я – старший лейтенант Виктор Семёнов. Живу тут рядышком. Буквально через пару дворов. Вот меня к тебе и прикрепили. Буду уму-разуму учить. Значит, ты у нас из ВДВ? Это хорошо. Это правильно. Одевайся быстро, в отделение идём. Начальство объявило общий сбор.

Семёнов громко хохотнул, будто мысль о предстоящей встрече с начальством его ужасно веселила, а затем с разбегу плюхнулся на соседнюю кровать. Честно говоря, в момент его прыжка я немного напрягся. Подумал, ну все, трындец кровати. Старлей семимильными шагами загоняет меня в долги. Замок сломал и кровать сейчас расхреначит. К счастью, обошлось.

Я покрутил головой по сторонам, пытаясь понять, что именно нужно одеть. Конкретно в данный момент на мне были только треники и майка-алкоголичка. Но в комнате, помимо двух кроватей и стола, имелся еще огромный трёхстворчатый шкаф. Форма обнаружилась именно там.

Я метнулся в душ, который находился здесь же на этаже, и начал собираться.

Попутно размышлял о насущном. Вот и началась, моя командировка… Поработаю немного, а потом тихо-мирно уйду на покой. Теперь уже на самый настоящий покой. По крайней мере, очень хотелось бы в это верить.

Только почему-то перед глазами стояло хитрое лицо кураторши в тот момент, когда она провожала меня, помахивая ручкой.

Глава 3

Семёнов оказался крайне деятельным мужиком. Он вытащил меня из общежития сразу, как только я натянул форму и фуражку.

Мы вышли на улицу и двинулись в сторону отделения милиции, которое, вроде бы, находилось неподалеку.

Утренний воздух города N-ска ударил в нос – неожиданно свежий, с примесью угольной пыли, недавно прошедшего дождя и далекого, но такого родного аромата свежего хлеба. Того самого хлебушка! С корочкой и необыкновенно вкусной мякушкой.

От этого «коктейля» у меня на мгновение перехватило дыхание и даже немного «пробило на слезу».

Я родился в 1971 году и о советской юности у меня имелись только приятные воспоминания. Пионерская дружба, булочки по три копейки, искренняя вера в светлое будущее. Потом, правда, пришли 90-е и вся эта романтическая история очень быстро выветрилась из моей головы, но вот именно сейчас, в момент, когда мы с Семёновым топали по городу N-ску, душа Маркова Артема Николаевича пела и плясала.

– Красота-то какая, а? – старлей широко улыбнулся, заметив, как я на секунду остановился и жадно глотнул воздух. – Наш город-сад! Дыши, Петров, пока есть чем. Через час тепловозы накоптят, вонь будет, как от трактора «Беларусь».

Я молча кивнул. Мой новый, молодой голос звучал совершенно чуждо для моего же слуха, требовалось время, чтоб привыкнуть к нему. Поэтому пока предпочитал отмалчиваться.

Я вертел головой, рассматривая окружающую реальность, и чувствовал странное ощущение, похожее на приятную ностальгию.

Город N-ск оказался небольшим городишком, которому, чисто по моему мнению, больше подошло бы определение «поселок городского типа». Большинство домов здесь были частными, а население, думаю, не превышало несколько десятков тысяч человек.

Правда центр, по которому мы в данный момент шли, выглядел более развитым, что ли. В наличие имелись двухэтажные дома, которые скорее всего после войны строили немцы, и даже пятиэтажки в виде родных и таких близких сердцу «хрущевок».

В N-ске было несколько основных «градообразующих» предприятий. Первое, самое главное, – железная дорога. N-ск оказался узловой станцией в южном направлении. Поэтому бо́льшая часть местных трудилась именно на «железке». Второе, третье и четвертое место занимали – ликероводочный завод, мясокомбинат и птицеферма.

В городе имелось два отделения милиции. Отделение номер один и, что совсем нелогично, отделение номер три. Куда делся номер два, Семенов затруднялся объяснить. А всю информацию о новом месте жительства рассказал мне именно он.

– Да черт его знает. – Развел Виктор руками в ответ на мой вопрос. – Сколько себя помню, всегда так было. И ты это… Имей в виду. Безрадостный, Попко они соревнуются между собой.

Я с умным видом кивнул, ну мало ли о чем идет речь, а потом все же поинтересовался:

– Безрадостный Попко это кто?

– Безрадостный И Попко, – Уточнил Семенов, сделав акцент на букве «и». – Безрадостный Василь Семеныч, полковник, начальник нашего отделения. А Попко Егор Кузьмич, подполковник, – начальник отделения номер три. Вот у них вечно борьба между собой идёт за звание лучшего отдела милиции города. Поэтому у нас раскрываемость… – Старлей замолчал, подумал немного, а потом весело хохотнув, продолжил, – Нет, не раскрываемость. У нас нарушаемость почти на нуле. Брехать не буду, бывает всякое, конечно. Кражи, например, куда без них. Через наш город народ дуром на юг прёт, особенно когда сезон. Гастролёры всякие залетают. Бытовуха, опять же. Да и так, по мелочи. Но, к примеру, зверские убийства или другие непотребства… Как в вашей этой Москве…Не дай боже́… – Семенов остановился, несколько раз поплевал через плечо, – Это очень редко. Идем, не отставай.

Старлей хлопнул меня по спине и снова двинулся вперед, в сторону, где по его заверению находился отдел милиции номер один. Я хотел было ответить, что вообще-то, он сам через каждые пять шагов тормозит на месте, то плюется, то курит, но не стал. В конце концов, как источник информации Семенов оказался весьма полезен в силу своей разговорчивости. Не надо портить с ним отношения.

Пока мы шли, я без конца крутил головой по сторонам, оценивая место, где оказался. Люди, загруженные своими проблемами, обгоняя нас с Семёновым, спешили на работу. Выражения лиц у них были сосредоточенные, но какие-то… спокойные, что ли. Не было в этих лицах удрученности, свойственной будущему. Когда вся жизнь – одна сплошная гонка.

Впереди показался универмаг. Очередь там выстроилась в аккуратную линию, народ терпеливо ждал открытия. По дороге, лениво урча двигателем, проплыл «Запорожец» цвета «яичко дрозда», а за ним, как особа дворянских кровей, не спеша, следовала черная «Волга».

– Смотри, – Семёнов ткнул пальцем в сторону проехавшей вслед за «Волгой», «копейки», за рулем которой сидел мужик лет пятидесяти. – Это наш, райисполкомовский. Борис Ефимыч Буреломов, председатель. Мужик, в принципе, ничего, но, между нами говоря, жулик тот еще. Дочь замуж за москвича выдал, так зять у него, слышь, в ГУМе работает. Теперь у Бориса Ефимыча и колбаса докторская бывает, и икра, которая вовсе не заморская. Ты не смотри, что он на «жигулях». У него денег-то на половину города хватит. Очень ушлый гражданин. Дом – оформлен на тестя. Машина – на жену. У тещи сберкнижка, он туда потихонечку денежки откладывает. Но изо всех сил старается делать вид, будто ничего у него нет. Сирота Казанская. Боится милицию, как огня. А уж от аббревиатуры БХСС у него вообще… прединсульное состояние. Потому что мы про него всё знаем. Всё-ё-ё!

Старлей сладко протянул последнюю букву и подмигнул мне.

Честно говоря, радость Семёнова по поводу осведомленности милиции о делах этого Буреломова показалась мне немного странной. Если знаете, чего не сажаете? Вот так хотелось спросить. Но я промолчал.

В моих воспоминаниях эпоха советского союза выглядела как достаточно счастливое время, в котором не было ни убийц, ни маньяков, ни жадных чиновников. Особенно чиновников. Эти граждане значительно позже, в период перемен, начали грести и ртом, и жопой. Старались «вытащить» из своей должности максимум пользы.

Но в 1980-м я был слишком юн. Союз развалился, когда мне исполнилось двадцать, только вернулся из армии. Поэтому мои воспоминания как достоверный источник – идея не очень.

Мы все шли и шли к отделению, которое оказалось вовсе не так близко, как обещал Семёнов. Но я не выкобенивался. Потому что Виктор без перерыва трындел, рассказывая все, что мог, о районе, о городе, о его жителях, о нюансах и деталях будущей работы. В представлении Виктора я был салагой, который только что прибыл из школы милиции. Ни опыта, ни практики. Он понятия не имел, сколько всего я уже успел повидать. В прошлой, конечно, жизни.

Я слушал Семёнова молча, периодически кивая в такт его словам. Мимоходом ловил на себе заинтересованные взгляды, особенно женские. Молодой лейтенант в новой форме – зрелище, видимо, привлекательное.

Тем более, чего уж скромничать, Петров и правда был достаточно фактурным товарищем. Высокий, широкоплечий, с открытым, располагающим лицом. Такое чувство, будто мне это тело подбирали не только исходя из биографии, но и с заделом на симпатию со стороны окружающих.

Какая-то девчонка, лет восемнадцати, с бантами, вплетенными в косы, в легком цветастом платье посмотрела в мою сторону, покраснела и ускорила шаг. А я отчего-то смутился сильнее, чем она.

Странное ощущение – быть молодым. Тело легкое, ноги сами несут, дыхание ровное, в голове – каша из воспоминаний о будущем и тревога перед настоящим. Кровь бурлит, сердце работает как часы. Я уже и забыл, что такое молодость.

– А вон, глянь, – Семёнов снизил голос до конспиративного шепота, затем кивнул на массивную женщину в телогрейке, подметающую улицу. Учитывая, что солнце жарило нещадно, присутствие телогрейки, конечно, вызывало вопросы. – Тётя Тома. Глаза и уши нашего района. Эта, если что, не только видит и слышит. Она может метлой огреть так, что искры из глаз посыпятся. Ей однажды мужик попался, пытался кошелек у студентки стащить. Тётя Тома его так отхреначила, что он сам в отделение приполз и слезно просил закрыть его в камере.

Я невольно улыбнулся. Да, таких тёть Том в моем прошлом было немало. Столпы общества, несущие свою нелегкую службу на благо государства. Только вот известные мне «Тети Томы» уже не метлами махали, а сидели на лавочках с телефонами и снимали на видео всякие нарушения. Прогресс.

– А это что за организация? – спросил я, указывая на неприметную дверь между универмагом и сберкассой.

На двери висела табличка с непонятным символом, похожим на кривую звезду, вписанную в круг. Рядом со звездой красовался герб города. Соседство, честно говоря, немного странное.

Семёнов хмыкнул.

– Это, браток, исторический музей и по совместительству филателистический клуб. Днем собирают факты о прошлом родного края, а вечером, в нерабочее время – марки. Мужики странные туда ныряют постоянно. Не от мира сего. Понял? Нормальный мужик, ему же что надо? В гараже с друзьями посидеть, на рыбалку съездить, на охоту. А эти… Марки им подавай… – Семёнов хохотнул в усы, – Но вроде тихо ведут себя, не бузят. Ходят, шепчутся над своими бумажками. Чудаки.

Я пристально посмотрел на символ. Лилу говорила про «Договор о ненаблюдаемости». Может, это и есть одно из тех мест, где нечисть маскируется под безобидных чудаков? У них же должен быть свой… не знаю… Профсоюз какой-нибудь.

По крайней мере звучит не так угрожающе, как, скажем, «адепты культа Бельфегора». Хотя кто их знает, этих коллекционеров. Может, они там не марки рассматривают, а пентаграммы рисуют.

Клуб филателистов остался позади, мы свернули на одну из улочек, пересекающих центр. Внезапно Семенов резко остановился и замер, всматриваясь вдаль.

– Ах ты ж сучий потрох… Опять шпалы ворует… – Выдал старлей.

Я проследил за его взглядом и увидел, как из дальнего конца улицы навстречу нам тихонечко двигается лошадь, запряжённая в телегу. На телеге, свесив голову на грудь, сидел мужик. За его спиной высилась горка неизвестного содержания, накрытая рогожей.

Нас с Семёновым мужик не видел, потому что, дремал. Лошадь у него, видимо, со встроенным навигатором. Дорогу к дому знает хорошо.

– Егор Золотарев… Сволочь вороватая. Решил себе времянку новую построить, так теперь одно по одному шпалы тащит с «железки». Там, за депо, – Семенов махнул рукой, указывая куда-то в сторону, – Новые пути кладут. А эта сволочь в ночную работает. Вот он потихоньку шпалы и таскает, а утром домой привозит, во дворе складывает. Я его уже предупреждал, еще раз замечу, накажу. Так нет, ты погляди!

Виктор всплеснул руками, напоминая в этот момент возмущенную «проститутками и алкоголиками» старушку.

– Ну Егорка… Ну ладно… Сейчас мы тебе устроим… Идем!

Семенов дёрнул меня за рукав и потянул в сторону деревьев, растущих вдоль линии частных домов.

Честно говоря, мне как-то сразу не понравилось идея старлея, особенно его это уверенное «мы». Я пока что никому ничего устраивать не собирался. Мне нужно было разобраться на месте со своей, особенной работой.

Однако, Семенов, влекомый желанием проучить неведомого мне Егорку, был неумолим и непреклонен. По-русски говоря, просто не спрашивал моего желания.

Лошадь, не доехав до нас с Семёновым, свернула с улицы Ленина, на которой мы находились, вглубь домов.

Мы со старлеем мелкими перебежками двинулись следом.

– Домой везет… Ага. Точно новую партию шпал украл. – Бубнил Семенов шустро двигаясь от дерева к дереву.

– Слушай… – Я тронул Виктора за плечо. – Так если ты знаешь, чего не привлечёшь?

Семенов оглянулся на меня, пожевал губами, а потом с досадой выдал:

– Кум он мой. Как привлекать-то? Пытаюсь разговорами все решить.

– А ничего, что мы в отдел можем опоздать? Ты же говорил, начальство…

– Ой, да хватит тебе. – Отмахнулся старлей. – Василь Кузьмич раньше чем через час не появится. Это нам велено собраться к 8:30, а полковник, дай бог, после девяти придет. Сейчас вот, что важно! – Семенов ткнул пальцем в телегу, которая маячила прямо перед нами, двигаясь по узкой улочке вглубь частного сектора. – Дело принципа, понимаешь? Я его предупреждал, я ему говорил. А он мне обещание дал.

В общем, стало понятно, пока старлей с этим Егоркой не разберется, покоя нам не видать. Поэтому я тоже махнул рукой, образно выражаясь, и пришел к выводу, черт с ним, будем решать проблемы по мере их поступления.

Через десять минут мы, наконец, добрались до финальной точки своего «путешествия». Дом Егора Золотарева находился на самом конце улицы, за ним уже виднелись лесок, горка и речка.

Телегу вместе с лошадью мы обнаружили прямо возле забора. Самого хозяина нигде видно не было.

– Во двор пошел, гадина такая. Место готовит. Ну ничего… Сейчас мы его проучим. – Заявил Семенов, а потом решительно вышел из-за дерева, служившего нам очередным укрытием и… Направился к телеге.

Я удивился такому повороту. Лошадь, по-моему, тоже. Она повела мордой и с подозрением посмотрела на старлея. На рогоже сидел здоровый черный кот, лениво вылизывая труднодоступные места, так даже он завис с задранной лапой, наблюдая, как к телеге подходит непонятный милиционер. Откуда успел взяться кот, не знаю. Наверное, хозяйский, забрался, пока не прогнали.

– Ну… Может человек хочет убедиться… – Высказался я вслух, а потом двинулся вслед за Семеновым. Чего стоять-то на месте?

Однако старлей, даже не заглянув под рогожу, забрался на перекладину, которая находилась в передней части телеги, взял вожжи в руки, а потом, оглянувшись, велел:

– Залазь Петров. Быстрей, давай. Мы сейчас с тобой Золотарева хорошо проучим. Он у меня, гнида, не то, чтоб государственное добро воровать перестанет, он еще и свое принесет да отдаст.

– Погоди… Ты что задумал? – Спросил я настороженно.

– Да все нормально. Говорю, залазь. Пока Егор не вышел. – Усмехнулся старлей и кивнул мне на телегу.

В общем-то, выбор был невелик. Либо я сейчас заартачусь и буду выглядеть в глазах Семёнова не очень хорошим человеком. Решит, что я – зажравшийся москвич, который держит себя выше остальных. Либо поддержу старлея в его идее, какой бы она не была, и мы с ним закрепим наше знакомство дружеским общением. Естественно, я выбрал второй вариант. Шустро забрался в телегу и устроился рядом с Семёновым на широкую доску, служившую сиденьем для возницы.

Семенов довольно хмыкнул, затем молча дернул поводьями и… не получил никакого результата. Свинская лошадь не двинулась с места, даже глазом не повела. Стояла себе, как ни в чем не бывало, флегматично выкатив нижнюю губу. Семенов со свистом втянул воздух ноздрями и снова дернул поводья. Опять молча.

– Слушай, я, конечно, не знаток лошадей, но мне кажется, это происходит немного иначе. – Подал я голос. Искренне, если что, хотел помочь и как итог, подружиться с будущим коллегой. – Им же надо команды говорить. Например… – Я оглянулся назад. Там, в телеге лежал длинный тонкий прут, которым, так понимаю, пользовался сам хозяин. – Ну вот! Например, «Н-н-н-о-о!».

Я схватил прутик и легонько шлепнул кобылу по крупу.

– Нельзя! – Выкрикнул Семенов ровно в тот момент когда я занес руку.

Однако, что именно нельзя и почему, выяснить не удалось. Вернее, удалось, но позже. Потому что мой слабенький, очень безобидный шлепок привел к весьма странным, а главное – неожиданным, последствиям.

Телега вздрогнула так, словно по ней шарахнули молотом. Кобыла выкатила глаза, издав какой-то несвойственный лошадям визг, и вдруг ломанулась вперед, не разбирая дороги. Она мчалась, как резвый, арабский скакун, задрав хвост и щедро орошая нас всякой дрянью, дождем летевшей из-под копыт. Причем, рванула эта сумасшедшая скотина вовсе не в сторону дороги, а совершенно обратно – туда где виднелись лесок, пригорок и речка.

Мы с Семеновым одновременно ухватили вожжи, пытаясь хоть как-то развернуть безумную кобылу к дому, но с тем же успехом можно было биться головой о стену, надеясь снести ее к чертям собачьим.

– Ей!.. Нельзя!.. Так!.. – Выкрикивал Семенов по одному слову, подпрыгивая на месте. Кобыла неслась вперед, не разбирая дороги, а соответственно, телега собирала все, что можно, на своём пути. – Нельзя!.. Ее!.. Бить!..

– Я!.. Не!.. Бил!.. – У меня выходило ничуть не лучше.

Колеса налетали то на камни, то на мелкие кусты, поэтому телегу постоянно подкидывало вверх, а нас с Семеновым вместе с телегой.

Я представил, как все происходящее выглядит со стороны и мне немного поплохело. Два мента, в форме, несутся на телеге в неизвестность. При этом орут, как потерпевшие. А мы реально орали. Хором. Пытались докричаться до лошади. Кот, который отчего-то с телеги не соскочил, тоже орал, вцепившись когтями в рогожу, задрав хвост и выгнув спину дугой.

В этот момент прямо из-за деревьев появился мужик лет тридцати пяти. Судя по одежде и кепке, которую я узнал, это был тот самый Егорка. Чего уж он оказался за деревьями, а не во дворе, как предполагал Семенов, ответить затрудняюсь. Да и не столь это важно в сложившейся ситуации.

Расстояние между нами и Егором сокращалось с немыслимой скоростью. Буквально через минуту я уже мог разглядеть его изумленное до невозможности лицо. Выражение этого лица было такое, будто Егорка не верил своим глазам, искренне надеясь, что несущаяся навстречу лошадь ему просто мерещится.

Телегу швырнуло вверх и я впервые испытал щемящее чувство полета.

– Будешь знать, как государственное добро воровать!!! – Успел потрясти кулаком Семенов, когда мы пролетали мимо в конец охреневшего Егорки.

Однако уже в следующую секунду старлей заткнулся и громко икнул, вылупившись широко открытыми глазами на своего кума. Дело в том, что Егорка ухитрился пиджаком зацепиться за крюк, имевшийся на борту телеги с внешней стороны. И теперь, вопя во весь голос, волочился рядом, разбрызгивая задом мягонькую грязь и лужи, попадавшиеся на пути.

Мы с Семеновым переглянулись, он выхватил из моей руки прут, который я по-прежнему сжимал онемевшими от напряжения пальцами, и принялся лупить им по Егорке, при этом выкрикивая:

– Иди отсюда! Иди! Отцепись, придурок! Угробим тебя к чертям собачьим!

Однако Егорка никуда «идти» не собирался. Его пиджак намертво прицепился к телеге, поэтому он только выл и тащился рядом, бороздя ногами траву.

На всем скаку мы влетели в рощу. Мне стало казаться что этот забег точно не закончится ничем хорошим. Как минимум, нас сейчас просто размотает по деревьям вместе с телегой.

– Стой, дура! Стоять! – Заорал, наконец, пришедший в себя Егорка.

Лошадь услышала команду, отданную хозяйским голосом и, как по заказу, резко остановилась, замерев на месте.

Поскольку ни я, ни Семенов к такому не были готовы, нас в последний раз подкинуло вверх и мы, кувыркнувшись, улетели в ближайшие кусты. Судя по громкому и протяжному «мявку», кот летел вместе с нами.

Телега тоже не вынесла издевательств. Она с грохотом развалилась, пустив колеса во все четыре стороны. Затем, оставшейся частью перелетела через лошадь и со всей дури вхреначилась в дерево, а потом плюхнулась на землю, чудом не рассыпавшись на запчасти.

Егорка, с ног до головы измазанный грязью, поднялся на ноги. Он разевал рот и грозно тряс кулаками, видимо чем-то нам угрожая. Во всяком случае, эти чихающие звуки с «ать» на конце сильно походили на матюки.

В этот момент рогожа, которой был накрыт скарб, лежавший в телеге, тихонечко сползла в сторону, из-под нее показалось ну очень охреневшее мужское лицо.

– Слышь, Золотарев, когда я говорил, поехали домой с ветерком, я немного другое имел в виду. – Выдал неизвестный мужик, а потом громко и смачно выругался матом.

Глава 4

Полчаса ушло у нас с Семёновым на то, чтоб привести себя в порядок и выслушать гневные крики его кума.

– Витя, я ж тебе слово дал! Я ж тебе сказал, все! Не буду больше! Ты на кой хрен это все устроил?! Не верил в меня, да?! Не верил?! Эх… Какой ты мне после этого кум?! – Горячился Егор Золотарев, нарезая круги по двору, пока мы со старлеем энергично чистили форму.

– Ды откуда я знал?! – Отбрехивался Семёнов, но слабенько. Видимо, чувствовал за собой вину. – Откуда я знал, что вы с ночной домой едете, а в телеге Васька Бугай спит? У-у-у… Шайтан здоровый! Подумал, опять шпалы тащишь.

– Ну ребята… Я вам скажу… – Тот самый Васька Бугай сидел на дубочке посреди двора, тряс головой и восхищённо «ухал». – Вот вам и аттракционы. Похлеще любого ВДНХа. По началу, думал, снится мне все это. А потом… Как летели… Как летели…

Кстати, Васька и правда был самый настоящий бугай. Такой же высокий, как Семенов, он еще являлся обладателем неимоверно широких плеч, огромных ручищ и ног, каждая из которых была как две мои вместе взятые.

В итоге, закончив с формой и приняв более-менее приличный вид, мы распрощались с Золотаревым, который теперь кружил вокруг кобылы, нашептывая ей в ухо, что не все люди идиоты, и отправились, наконец, в отдел.

– Ты чего приуныл, Петров? – старлей хлопнул меня по плечу, – Не бои́сь. Считай, боевое крещение прошёл. Так сказать, работу в полевых условиях. Главное, никому не рассказывай. А то нас Василь Кузьмич на портянки порвет. Щас в отдел придём, с ребятами познакомишься. Народ у нас хороший. Главное – полковника не зли. Он, когда злой, иной раз краёв не видит. А так, Василий Кузьмич, в основном по-людски себя ведёт. Но… начальство есть начальство. Спрашивает строго. Не отставай. Будем тебя представлять общественности.

Отделение милиции встретило нас с Семёновым знакомым гулом, не менее знакомыми ароматами и привычной атмосферой. Пахло махоркой, дешевым одеколом «Шипр», свежей типографской краской от лежавшей на столе «Правды» и чем-то еще, неуловимо милицейским – смесью пота, пыли и официальной бюрократии.

Здание было старым, оно пряталось между «хрущёвок», расположенных в центре. Оказывается, когда мы свернули с главной улицы, это Семёнов хотел дорогу «срезать».

Понять, что в кирпичной трехэтажке находится милиция, можно было только по колючей проволоке, тянувшейся вдоль забора и небольшой, очень скромной табличке, прибитой возле входа. Самое любопытное, здесь даже контрольно-пропускного пункта не имелось. Просто ворота и все.

– Народ, внимание! – гаркнул Семёнов, как только мы вошли в общую комнату, предназначенную для совещаний. – Прибыло наше молодое пополнение! Лейтенант Петров Иван Сергеевич! Из десантуры! Так что вести себя прилично, а то по тревоге поднимет и на уши поставит!

Семёнов громко загоготал, радуясь своей же шутке.

В комнате в этот момент находилось человек десять. Значит, не весь состав явился для встречи с начальством. Чисто теоретически, ментов в этом отделе должно быть больше. Город хоть и маленький, но, как не крути, все же город.

Присутствующие, как по команде, после слов старлея подняли на меня взгляды.

Молодые сержанты смотрели с любопытством, оперуполномоченные постарше – с оценивающим безразличием, а один, худой, в очках с толстыми линзами, с ехидной усмешкой.

Я быстро прокрутил в голове возможную структуру отдела. Говорю, возможную, потому что, будучи живым, работал уже в обновленной системе. Думаю, различия должны быть небольшими.

По-любому есть начальник РОВД, без этого никуда. Собственно говоря, о нем Семёнов и говорил, называя нормальным мужиком. Потом – несколько замов. Один – по оперативной работе, курирующий уголовный розыск, БХСС и службу участковых; второй – следственного отделения. А! Еще, скорее всего, будет замначальника по строевой части. Его вотчина – патрульной постовая служба. Есть какой-нибудь кадровик и товарищ по работе с «негласным» аппаратом.

Далее, чисто по отделам – должен быть оперативный отдел; отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности, без этих сейчас никуда; служба участковых, следственный отдел и патрульно-постовые.

– А что ж… Говорят, вы к нам прямо из Москвы? – Неприятный тип в очках поднялся со стула и медленно подошел ко мне. – Боюсь представить, что вас привело в наши края. Не иначе, как любовь к свежему воздуху и красивой природе? Ах, нет… Наверное, в провинции легче будет новые звания получать. Да? В Москве-то оно работать надо. А тут… Уже за один только приезд можно смело старшего лейтенанта требовать.

Я пришел к выводу, что очкарик – следак. Очень уж неприятное у него было лицо, а с языка только что не капала ядовитая слюна. Нет, я к следователям отношусь хорошо. Нормально. Когда и они ко мне относятся по-человечески. Но по личному опыту, так совпало, плохие люди среди следаков встречались мне гораздо чаще, чем среди тех же оперов.

По крайне мере, конкретно по этому очкарику сразу было видно – та еще гнида. Сто процентов любит строчить доносы начальству и все делает, соответственно уставу.

– Почему сидим, почему лоботрясничаем?! У вас что, преступления сами собой все раскрылись? Ворьё и жульё само себя поймало?! – раздался со стороны входа густой, громкий бас.

В комнату вошел мужчина лет пятидесяти, небольшого роста, с пузиком, любовно обтянутым форменной рубашкой. Судя по знакам отличия, полковник. Думаю, это и был начальник отделения. Тот самый Василий Кузьмич Безрадостный, упомянутый Семеновым. Иначе с чего бы всем присутствующим после его вопроса, заданного недовольным тоном, вытягиваться в струнку.

Чисто внешне, товарищ полковник казался суровым служакой, но стоило ему заговорить, как в образе строгого начальника проступали комичные черты. Виной всему были густые, как щетка, усы, которые, казалось, жили самостоятельной жизнью.

Полковник шел, стараясь по-военному чеканить шаг, но одна его нога почему-то слегка шаркала и подволакивалась. Из-за этого походка получалась немного раскачивающейся, как у морского волка на палубе во время шторма.

– Так, – он окинул всех суровым взглядом. – Чего вытаращились на меня, как клопы на свиней?! Общее построение. Короте́нько, на пять минут. Живо!

Естественно, так называемое построение, больше носило условный характер. Однако все, кто находились в комнате, резко вскочили с мест и выстроились в шеренгу.

Я встал рядом с Семёновым, стараясь держаться как можно скромнее и не выдать в себе тридцатилетний опыт ношения формы.

– Товарищи! – начал Василий Кузьмич. Его усы при этом взметнулись вверх, смешно растопорщившись во все стороны, – Сегодня к нашему дружному коллективу присоединяется новый сотрудник. Лейтенант Петров Иван Сергеевич. Выпускник школы милиции, бывший десантник. Из Москвы, между прочим! Рекомендации отличные. – Полковник посмотрел на меня. – Петров, выходи.

Я сделал шаг вперед, чувствуя на себе десяток взглядов. «Только бы не ляпнуть чего», – стучало в висках.

– Полагаю, с такими данными, Петрову самое место в оперативном составе, – продолжал майор. – Будет помогать в раскрытии преступлений. Есть вопросы?

Опера одобрительно закивали. Следователь в очках ехидно ухмыльнулся. Всем всё было ясно.

Молодого лейтенанта, прибывшего из Москвы, ждала относительно интересная работа с серьезными делами. Почти как в кино. Ну и, соответственно, быстрый карьерный рост, учитывая, как в этом городе обстоит дело с преступностью. Раскрывать кражу велосипедов или драку на бытовой почве – много ума не надо. Соответственно, вопросов ни у кого не имелось. Кроме меня.

Лилу чётко обозначила задачу: «Работать непосредственно с населением. Знать свой участок». Участковый – вот идеальное прикрытие для контроля за нечистью. Можно ходить, смотреть, слушать, ни у кого не вызывая подозрений. Значит, работа оперуполномоченным нам не подходит…

Я тихонечко вздохнул и мысленно пожелал красноглазой кураторше провалиться сквозь землю. Хотя, она, частично, оттуда и вылезла. Сейчас мне придется изображать из себя идиота, а я этого страсть как не люблю. Вернее, идиотом меня сочтут все присутствующие.

Начальник отдела уже открыл рот, чтобы объявить приказ, но я, пересилив себя, кашлянул и неуверенно сделал шаг вперед.

– Товарищ полковник, Разрешите обратиться?

В комнате повисла гробовая тишина. Все удивленно уставились на меня. Просить слово на общем построении, это было из разряда – добровольно пойти чистить сортиры.

Каждому, кто когда-либо работал в милиции, прекрасно известна простая истина – инициатива имеет инициатора. Как говорил мой начальник, уже бывший: «Марков, ты в органы не думать пришел! Все давно придумали за тебя! Просто выполняй!»

– Говори, Петров, – нахмурился Василий Кузьмич. Его усы настороженно замерли.

Я сделал глубокий вдох, чувствуя, как краснею. Молодое тело работало отлично – кровь прилила к щекам, помогая мне изображать природную скромность.

– Хотел бы попросить… если это возможно… – я запнулся, глядя в каменное лицо начальника и мысленно представляя, что последует за моими словами, – Может быть, мне дадут участок? Участковым уполномоченным хотелось бы.

Тишина стала не просто гробовой, она напоминала застывшее желе. Такое чувство, будто даже мухи после моего заявления зависли в воздухе, прекратив жужжать.

Через минуту кто-то из коллег, не сдержавшись, тихо пробормотал: «Видать, в десантуре парню башку отбили». Следователь в очках скромничать не стал, высказался вслух:

– С неба звезд не хватаете, товарищ Петров? Поближе к народу тянет? Странно, странно…

Полковник тоже, мягко говоря, пребывал в тихом офигевании. Он смотрел на меня так, будто я только что признался в любви к марксизму-ленинизму на языке суахили. Василий Кузьмич замер, его глаза округлились, а усы, казалось, от удивления растопорщились еще сильнее. Он медленно, как бы проверяя реальность происходящего, провел ладонью по лицу и несколько раз моргнул.

– Участковый? – Наконец, произнёс начальник, – Погоди-ка…

Полковник поднял правую руку, мизинцем прочистил ухо, тряхнул головой, а потом переспросил:

– Мне же сейчас не послышалось? Повтори. Хочешь быть участковым? Петров, ты понимаешь, что это такое? Это не задержания, не борьба с преступностью в чистом, так сказать, виде. Это – бумаги. Кипы бумаг. Это – объяснительные с пьяницами, которые ночью орут песни или в рабочее время устраивают посиделки в парке. Это – скандалы между соседями, кто у кого украл старую кастрюлю. Это – настойчивые старушки, которые приходят жаловаться, что кошка на них посмотрела косо. Ты уверен?

– Хочу работать с людьми, товарищ полковник, – выдавил я сквозь зубы, продолжая изображать идеалиста. Давалось мне это, прямо скажем, с трудом.

Не то, чтоб я не любил свою работу. В прошлом имею в виду. В некотором роде, даже привык к ней, втянулся. Многих удивлял тот факт, что я к пятидесяти четырем годам еще продолжал нести службу и что дальше участкового не поднялся. Но тут вот какое дело…

Ментом я был хорошим. Чего уж скромничать. И по началу отлично пошел по служебной лестнице. Однако имелась одна очень серьезная проблема. Не получалось у меня прогинаться под решения и распоряжения высших чинов, особенно если эти решения противоречили моим принципам.

Еще лет за двадцать пять до моей смерти, вышла ситуация с одним генералом. Я ему прямо в лоб сказал все, что думаю конкретно о его личности и о его методах работы. Он выслушал, проникся и пообещал, что до конца своей службы я выше участкового никогда не поднимусь. Мужик оказался ответственным. К обещанию подошел серьезно и слово свое сдержал.

Собственно говоря, из-за этого и жена ушла. Сказала, что идейные придурки хороши для государства, но не для бабьего счастья.

Если бы у меня была возможность отмотать время назад, я бы, наверное, в той ситуации повел себя немного иначе. А, может, не повел. Не знаю.

И вот время отмоталось, жизнь начата с чистого листа. А мне снова – добрый вечер, держите должность участкового. Да еще по своей же инициативе, потому что так распорядилась красноглазая стерва, уверяющая, что она наполовину демон, а наполовину ангел.

– Это ответственно дело. – Продолжил я, стараясь, чтоб мою физиономию не перекосило от «радости». – Участковый должен знать свой участок идеально. Чтобы каждый двор, каждый подъезд. Чтобы люди тоже знали меня в лицо и доверяли. Вы говорите, борьба с преступностью… Но она ведь с малого и начинается. Прежде, чем человек пойдет грабить или убивать, он сначала знаки подаёт. С ним еще можно на этом этапе поговорить, уберечь от неверных шагов.

Краем глаза я видел, как у Семёнова вытянулось лицо и отвисла челюсть. Он смотрел на меня как на ненормального. Впрочем, чего уж скрывать, реакция остальных была приблизительно такой же.

Полковник покачал головой, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Он тяжело вздохнул, его усы грустно поникли.

– Ну что ж… Желание работать с населением – похвально. Нестандартно, черт возьми. – Василий Кузьмич почесал затылок, оглянулся на портрет Брежнева, висевший на самом видном месте. Такое чувство, будто начальник отдела искал одобрения свыше. Затем снова перевел взгляд на меня. – Ладно. Твоя просьба, лейтенант Петров, принимается. Тем более, у нас сейчас как раз местечко освободилось. Семёнов на повышение у нас пошёл. Вернее, пойдёт. Теперь. Раз ты такой сознательный. Виктор давно просился на оперативную работу. Вот его участок и заберешь. С завтрашнего дня приступаешь. А сегодня – ознакомление с документацией и с участком. Семёнов, проводи лейтенанта в кабинет и проведи экскурс в увлекательный мир участковой службы. Передай, так сказать, из рук в руки.

– Есть провести, товарищ полковник! – автоматически ответил Семёнов, все еще глядя на меня с немым вопросом: «Ты чего, Ваня, спятил?»

Василий Кузьмич кивнул, развернулся так резко, что его шаркающая нога чуть не поехала по линолеуму в обратную сторону, и, ворча себе под нос: «десантники… сами не знают, чего хотят…», направился к выходу.

Построение закончилось. Ко мне подошли несколько коллег, похлопали по плечу, кто-то сказал: «Ну, ты даешь, десантник!», а следователь в очках, представившийся как Эдуард Павлович Сериков, язвительно заметил:

– Ну что ж, Иван Сергеевич, поздравляю с выбором карьеры. Уверен, ваши десантные навыки вам очень пригодятся при изъятии самогонного аппарата у тети Глаши из шестого дома. Если что, я всегда готов помочь с протоколом об административном правонарушении.

Я улыбался и кивал, чувствуя себя полным идиотом. Хотя внутри появилось ощущение странной уверенности, что все сделано правильно. Первая часть плана выполнена. Я получил идеальную легализацию. Теперь я участковый. Тот, кто имеет право стучаться в любую дверь, задавать любые вопросы. Ну…или почти любые.

И только в этот момент до меня дошел один презабавнейший факт. А сколько дел нужно уладить для того, чтоб миссия считалась выполненной? Кураторша об этом ничего не сказала. Вот ведь хитрая дрянь…

– Что ж… Не буду мешать. – Сериков еще раз хлопнул меня по плечу, тихо хмыкнул и отошел в сторону.

А я, глядя на истекающего сарказмом следователя, вдруг поймал себя на мысли: что если он не тот, кем пытается казаться?

Во-первых, человек с именем Эдик априори вызывает у меня недоверие. Во-вторых, Лилу ведь упоминала какого-то информатора, который должен ввести в курс дела. Вдруг ехидный Эдуард Павлович – вовсе не человек? Слишком у него физиономия противная.

В этом новом-старом мире нельзя доверять никому. Даже самому себе.

Однако, от мыслей о следаке пришлось отвлечься. Рядом со мной нарисовался старший лейтенант Семёнов. Он с грохотом шлёпнул на стол папку. Толщина этой папки была с половину советской энциклопедии, если бы ее собрали в один том.

– Ну ты, Петров, дал, конечно… Удивил, так удивил. Надо спросить коменданта, чем он вчера тебя поил. Я, так наоборот, нечаял от службы участкового избавиться. Никакого простора для деятельности. Ну… Ладно. Идем. Буду тебе свой участок передавать.

Я скромно улыбнулся и пожал плечами. Мол, не понимаю, почему всех так впечатлило мое решение.

В общем-то, ситуация складывалась относительно неплохо. Я уже почти час нахожусь в прошлом, но пока ничего ужасного не произошло. Не считая наших «скачек» с Семёновым, но это, можно сказать, издержки некоторых особенностей местного населения.

Может, Лилу была права? Быстренько отработаю, сколько нужно, и уйду на покой.

Однако, ощущение, будто меня знатно надурили, упорно крутилось на периферии сознания. По-моему, я что-то все-таки не углядел, когда согласился на договор о найме. Что-то, написанное мелким шрифтом. И моя интуиция подсказывала, скоро мне это аукнется.

Глава 5

Мое новое рабочее место представляло собой унылое зрелище, что, в принципе, совершенно ожидаемо. Это же милиция, а не курорт. Тут по другому не бывает.

Кабинет оказался крошечной клетушкой, он делился между тремя участковыми, одним из которых все еще считался Семёнов. Остальных в данный момент на месте не было, что совсем не удивительно. Как правило, застать эту братию в отделе достаточно сложно.

Да и потом, если мы полным составом соберемся в комнате, боюсь, она нам будет тесновата. Придётся стоять плечо к плечу, изображая символ крепости духа правоохранительных органов. Так что в отсутствии коллег я видел скорее плюс, чем минус. Еще успеем познакомиться.

– Ну, вот твои хоромы, – Семёнов широким жестом обвёл кабинет, в котором с трудом помещались два стула, два стола, сейф и картотечный шкаф. Количество столов было обусловлено, так понимаю, малой площадью помещения.

Одно единственное окошко выходило на соседний двор, а если говорить более конкретно, то на мусорку, расположенную с торца пятиэтажки. Была в этом, конечно, какая-то знаковая ирония. У меня язык прямо чесался пошутить, мол, мусора́ на мусор и смотрят. Но я придержал ретивых скакунов своего остроумия. Боюсь, в данном времени подобных приколов не оценят.

– Обустраивайся. – Семёнов махнул рукой в сторону одного из столов, – Да… Смотри, ты занимай тот, который справа. Он будет твоим и Лыкова. А тот, что слева – там Капустин сидит. Просто у Капустина прямо сдвиг по фазе на счет порядка. У него даже ручки в ящике лежат по цветам и размерам. Я однажды карандаш не в тот стакан сунул, тут крику было, половина отдела сбежалась. Капустина из-за его педантизма практически никто выносить может. Терпения не хватает. Зануда чертов.

Я опустился на стул с просевшим сиденьем и грустно посмотрел на стол, который был завален кипами бумаг. Вот они, суровые будни участкового.

– Таааак… Ну что тебе рассказать для начала? – Семёнов подошел к окну и замер возле него, уставившись на улицу. – Эх… До чего же погода хороша… Сейчас бы на рыбалку.

Я поддакнул старлею, что рыбалка – дело замечательное, хотя совершенно не понял, каким это чудесным образом у него подобные мысли породила мусорка, пятном раскинувшаяся прямо под нашим окном.

Затем, чтоб не сидеть без дела, принялся перекладывать документы, лежавшие на столе. Решил сгоряча навести подобие порядка. Внезапно под сводками о кражах велосипедов, которые я отодвинул в сторону, обнаружилось нечто крайне волнительное.

Папка. Но не простая. Она была сделана из кожи странного цвета. Цвет этот не поддавался описанию. То ли красно-желтый, то ли оранжево-малиновый. Тона сливались и переходили из одного оттенка к другому.

На обложке – изысканное золотое тиснение, изображающее всевидящее око в треугольнике, но не масонское, а какое-то… инопланетное, что ли. И подпись: «Договор о ненаблюдаемости. Конфиденциально. Для агента Упырь–01».

У меня зашевелились волосы под милицейской фуражкой. Сразу вспомнились слова Лилу о том, что в случае раскрытия моей настоящей личины и настоящей миссии я могу пополнить ряды амёб. Провалить все пароли и явки в первый же день совершенно не хотелось.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Семёнов в этот момент по-прежнему стоял возле окна, рассуждая о видах рыбалки, спиной ко мне. Я, как сумасшедший мангуст, рванулся к папке. Нужно было спрятать Договор подальше от глаз старлея. На кой черт его вообще сюда, на самый вид положили? Имею в виду, Договор, конечно. Не старлея.

Сначала просто прикрыл папку другими документами, но она, вот ведь странное дело, прикрываться не захотела. Взяла и наглым образом сдвинулась в сторону, вынырнув из-под кипы бумаг, которую я навалил на нее сверху.

Сама сдвинулась! Руку даю на отсечение, я к этому не имел никакого отношения. Просто чертов Договор медленно поехал вправо, снова явив свое золотистое око в треугольнике всему миру, мне и старшему лейтенанту Семенову, если тот обернется.

Около минуты я пялился на папку, она своим оком пялилась на меня. По крайней мере, такое возникало ощущение. В какой-то момент мне даже показалось, что сейчас из-под кожаной крышки раздастся зловещее: «БУ-ГА-ГА!». Потому что папка вела себя так, будто она – живая!

– И вот ты понимаешь, супруга моя рыбалку вообще как явление не признает… – Продолжал рассуждать Семёнов, грустно рассматривая улицу за окном.

– Да, да, да… Полностью с тобой согласен… – Тихонько пробормотал я, хотя на самом деле вообще не слушал, о чем там говорит старлей. А потом, от безысходности, попытался прикрыть папку руками.

Однако она оказалась великовата. Это во-первых. А во-вторых, стоило мне прижать ладони к крышке с золотым тиснением, меня словно током ударило.

– Ах ты ж, дрянь такая! – Вырвавшееся на свободу ругательство было естественной реакцией моего организма. Не любит он, когда его током хреначат. Даже потусторонним.

– Ну это ты уж слишком… – Обиделся Семенов, расценив, что мое высказывание относилось к его жалобам на жену. – Она у меня, конечно, мегера та еще. Но за языком-то следи.

Старлей оторвался от окна и, по-моему, вот-вот собирался обернуться ко мне.

Я схватил папку, прижал ее к груди, лихорадочно соображая, куда засунуть чертов Договор. В ящик стола? Ага! А потом придет какой-нибудь Капустин или кто там еще, сунет свой нос, и все – пиши пропало. Здравствуй, мир одноклеточных! Да и сам Договор мне был необходим. Я должен изучить его, чтоб понимать, с чем буду работать.

– Ладно. Черт с ней, с рыбалкой. Вернёмся к нашим делам. – Семенов, наконец, повернулся ко мне лицом.

А тут я – сижу, как дурак, прижимая папку к груди. Еще цвет ее этот, дебильный. Сразу в глаза бросается. Не долго думая, я шлепнул папку обратно на стол и прилег сверху грудью, одной рукой подперев голову. Сделал вид, будто очень внимательно слушаю Семенова.

– Что ты там возишься, как жук навозный? – Поинтересовался старлей, с подозрением рассматривая меня задумчивым взглядом.

Я замер. Мысленно уже начал прощаться с миссией, карьерой и, возможно, с жизнью в привычном временном потоке.

– Да так… Тебя слушаю, – выдавил я, не меняя позы. – Рыбалка, говоришь… Ага…

– Да все уже. Это я так, в преддверии выходных. Ты чего на стол улёгся? Там вообще-то бумаги лежат, которые Лыков рассортировать должен по возвращении. Встань-ка.

– Не могу. – Заявил я, чем окончательно обескуражил Семенова.

– Эм… В смысле не можешь? – Осторожно поинтересовался старлей. Тон у него был спокойный, ласковый. Обычно таким тоном врачи разговаривают с психами.

– В прямом. Не могу. – Решительно высказался я и поплотнее прижался грудью к столешнице. – В спину вступило. Прямо не разогнуться. Ты иди, Витя, я тут сам как-нибудь.

– Ох ты ж, мать моя понятая…Щас. Айн момент. – Семенов в два шага оказался рядом.

Он встал за моей спиной, схватил меня под мышки, а затем, резко подтянув вверх, так «дернул», что в глазах потемнело. Дури у него, конечно, немеряно.

– Ну?! Как? Отпустило? – Спросил старший лейтенант заботливым голосом.

А меня не то, чтоб «отпустило», меня еще больше «прихватило». Из-за желания Виктора помочь, папка теперь лежала на самом виду, прямо сверху бумаг.

Все. Это фиаско. Сейчас он увидит надпись, прочтет ее и… Не знаю, как будет выглядеть это «и». Возможно, я вознесусь в светлую комнату, а возможно наоборот, провалюсь сквозь землю. Или сразу – к одноклеточным.

Времени на раздумья не было. Я хапнул папку со стола и опять прижал ее к груди. Для себя решил, что вырвать Договор из моих рук получится только с руками. Ибо зачем амёбе руки?

Семенов обошел стол, замер напротив, с сомнением глядя на меня сверху вниз.

– Ты чего это с Кодексом делаешь? – спросил он, нахмурившись.

– С… с каким Кодексом? – Настороженно поинтересовался я, ибо никаких кодексов не заметил ни на столе, ни под столом.

– Ну, с этим, – Семёнов ткнул пальцем в папку, которую я прижимал к себе. – Уголовный кодекс РСФСР. Стандартное издание. У нас их в каждом кабинете по несколько штук лежит. Василий Кузьмич распорядился. Зачем ты его, как дитё ненаглядное, к сердцу прижал? Решил повторить, освежить? Так это похвально, но без фанатизма.

Я осторожно оторвал папку от груди и посмотрел на нее. Золотое теснение было на месте. Надпись – тоже. Странно…

– Погоди-ка… – Я поднял взгляд на Семенова. – Ты Уголовный кодекс видишь?

– Ядрен-батон! Конечно. А что же еще? – Старлей покачал головой и прищелкнул языком. – Слушай, Петров, ты с комендантом общежития больше не пей. У него глотка лужёная. Он лакает, как чёрная дыра в Мариинской впадине. А потом чувствует себя прекрасно. Да отцепись ты от Кодекса! Ты его словно девицу к груди прижимаешь. Аж не по себе, честное слово.

Я медленно, как во сне, положил папку обратно на стол, попутно размышляя о случившимся. Похоже, Договор защищён от посторонних глаз каким-то чудесным образом. Для Семёнова это был всего лишь Уголовный Кодекс, старлей не видел ни надписи, ни кожи, ни золотого тиснения.

– Да нет, что ты, – затараторил я, чувствуя, как снова краснею. Что ж у этого Петрова крообращение такое хорошее?! По любому поводу его сразу в краску бросает. – Просто… показалось, что корешок у него погнулся. Хотел поправить. Беречь госимущество надо!

Я осторожно открыл верхний ящик и смахнул папку с Договором туда. Надеюсь, он защищен не только от чужих глаз, но и от чужих рук. Вон как током долбанул, когда ему не понравилось мое поведение. Как только избавлюсь от заботливой опеки старшего лейтенанта, сразу заберу Договор с собой.

– Ага, вижу, как ты его бережешь, чуть не расплющил, – фыркнул Семёнов. – Ладно, хватит ерундой заниматься. Давай ближе к делу. Прежде, браток, были цветочки. А вот – ягодки. – Он похлопал ладонью по картотечному шкафу. – Все подучётные участков. Учи матчасть.

Я с тоской посмотрел на эту махину. В моей прошлой жизни бумажные реликвии давным-давно заменили компьютеры. Теперь же мне предстояло погрузиться в мир, где информация хранилась не в битах, а в засаленных карточках с каллиграфическим почерком какого-нибудь сержанта.

– Начнем с малого, – Семёнов взял со стола другую папку, обычную, дернул завязки и развернул ее ко мне. – Алфавитный указатель. Списки лиц, состоящих на профилактическом учете. Раздел «А» – Алкоголики.

Я заглянул внутрь. Список был длинным, очень длинным. Фамилии, адреса, даты последних задержаний, характеристики: «злостный», «активно сопротивляется при доставке в вытрезвитель», «склонен к философским беседам в состоянии опьянения».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.