Белковец Лариса Прокопьевна

Моя жизнь в науке и не только

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 821.161.1-94

ББК 84(2Рос=Рус)6-4

Б43

Автор:

Белковец Л. П., доктор исторических наук, профессор, Томский государственный университет

Нашла в Интернете обращение некоего «проекта» к читателям научных трудов («всех книг автора») Белковец Ларисы Прокопьевны такого содержания: «Биографии писателя Белковец Ларисы Прокопьевны пока нет. Если вы хорошо знакомы с жизнью и творчеством этого автора, вы можете помочь проекту, добавив его биографию. Ниже вы найдете все книги автора, представленные в нашем каталоге книг. Используя вкладки, вы можете посмотреть не только книги, но и рецензии участников проекта на книги автора, цитаты из его книг. Вы также можете задействовать сортировку, с помощью которой можно посмотреть самые популярные, читаемые или рецензируемые произведения автора Белковец Ларисы Прокопьевны».

Решила не ждать результатов «проекта» и сама написать свою биографию.

В оформлении макета и обложки использованы фотографии из личного архива автора.

УДК 821.161.1-94

ББК 84(2Рос=Рус)6-4

© Белковец Л. П., 2024

© ООО «Проспект», 2024

Часть первая. Детство Лоры

Первое воспоминание из самых ранних. Длинное и узкое помещение, перегороженное на две комнаты. Это место обитания нашей семьи — моего отца Прокопия Григорьевича и моей мамы Марии Семеновны Толстобровых. В первой комнате — прихожей или кухне — происходят события, которым суждено стать определяющими для всей нашей последующей жизни. Здесь многолюдно и шумно. Я сижу на коленях у дяденьки, который ко мне хорошо относится, что-то говорит, смеется, и все окружающие, которых я не могу вспомнить, оживленно с ним общаются. Это мой будущий отчим, Жуков Илларион Прокопьевич. Очевидно, это его первое знакомство с детьми его будущей второй супруги, моей мамы. Кроме меня у нее еще двое старших детей — дочь Тамара, 1937 года рождения, и сын Виктор, 1939 года рождения. И это, вероятно, 1945–1946 год, поскольку в марте 1947 года у них уже родится совместный ребенок, мой младший брат Толик. Известно также, что отчим пришел с войны уже в сорок втором году по ранению, вернулся к своей семье, жене и троим детям (сыну и двум дочерям), и они с женой успели еще до того, как он перебрался к нам, родить в 1945 году четвертого ребенка, мальчика Василия. Так что мне, очевидно, в это время года четыре-пять.

Помещение, в котором мы живем, — это меньшая половина хорошего деревянного (впрочем, других домов в селе не было и нет) дома, расположенного в центре села Минаевка, и в нем находится отделение связи (почта), которым заведовал до ухода на фронт мой отец. На фронт он ушел 1 ноября 1941 года, за восемь дней до моего рождения 9 ноября, оставив маме наказ назвать дочку, если она родится, Ларисой. Так что отцовских колен я не знала, и на руках у Иллариона Прокопьевича мне было как-то не совсем комфортно.

Лора как автор «Детства»

Помню время, в которое я сильно не люблю себя, потому что все лицо у меня покрыто коростой, а ноги кривые, как колесо. У меня золотуха (авитаминоз). Летний теплый день, я, такая противная, хожу около соседского забора и застреваю между двумя жердями, просунув в дыру свою золотушную голову. Заслышав мои вопли, кто-то приходит мне на помощь и вынимает меня из жердьева плена. Но это не мама — мама бы еще и наказала за то, что лезу куда попало.

Дальше я вижу себя в санях-розвальнях, в которых мы — я и моя мама с маленьким братиком, закутанные в овчинные тулупы, едем по снежной скользкой дороге. Мы переезжаем в деревню Филимоновку, куда отчим получил назначение председателем сельсовета. Это начало апреля 1947 года, и мне пять с половиной лет.

Филимоновка запомнилась большим старым и пустым крестьянским домом с широкими лавками вдоль стен, с сенями, в которых стояли деревянные кадки. В этих сенях мама охлаждала в большой чашке, напоминающей теперешние тазики, густой овсяный кисель, одно из главных блюд наших трапез. Помню выволочку, которая была мне устроена за то, что я, обязанная качать малыша в деревянной кроватке, но желавшая поскорее сбежать к своим играм, пощипывала его за щечку. Мальчик пищал, приходила мама и освобождала меня от этой обязанности. Но однажды я была разоблачена и горько поплатилась за это. Правда, не помню, в чем заключалась экзекуция, но стыд, мной испытанный, запомнился надолго. У мамочки рука была тяжеловатой, а я, судя по всему, была девочкой шаловливой, и однажды, не помню за что, она прямо за общим столом, при отчиме, залепила мне в лоб металлической ложкой. Но я никогда не сердилась, потому что любила маму до дрожи, а главное, каким-то своим, непонятным мне, шестым или десятым чувством, понимала всю сложность ее нового положения.

В Филимоновке было нам в этом пустом холодном доме очень голодно. Сестра вспоминала, как однажды вечером, когда есть было совершенно нечего, отчим принес мешок с мукой, и мама варила в большой кастрюле из этой муки кашу-затируху, которую мы ели, немного сдобрив ее молоком. Уже с тех пор, как и потом, в течение всего детства, нас выручала корова, привязанная к саням, дошедшая до нашего нового места обитания.

Семья Толстобровых. Я в центре, между Витей и Томой. 1945 или 1946 год

Филимоновка для нас быстро закончилась: мы пробыли в ней всего год и вернулись в родную Минаевку, которому деревня Филимоновка сильно уступала в размерах и в статусе. И в дальнейшем Филимоновка постепенно деградировала, в настоящее время она представляет собой печальное зрелище с десятком старых домов, которое открывается путнику, едущему по дороге, выведенной из деревни на обочину. Дни ее, как и многих российских деревень, практически сочтены.

По возвращении в Минаевку отчим вновь возглавил сельский совет, став его председателем. Запомнились три разных дома, в которых у нас было временное пристанище, прежде чем мы поселились, наконец, в доме, из которого я пошла в школу. Один из них, на две квартиры, находился на дальнем краю села, перед кладбищем. Помню, что в этом старом доме были под самым потолком полати, где мы играли и спали, а также то, как однажды пришедший к нам чужой дядька купал в тазике, поливая водой, моего братика. Мама говорила потом, что тогда же «погрузили» и меня, но я всегда относила себя к числу некрещеных.

У нас второе новое жилище. Дом стоит на самом свертке дороги к реке (теперь на этом месте небольшое двухэтажное здание школы-восьмилетки), рядом дом — больница, в ней лежит моя больная артритом бабушка Прасковья, мамина мама, которая нянчилась со мной и учила меня ходить, зажав между колен. Я бегаю к больничному окну этого приземистого дома — оно вровень с землей, и бабушка в форточку просовывает мне кусочек сахара, который ей выдают к чаю.

В этой же больнице в большой палате мы лежим все трое (Тома, Витя и я) и еще несколько ребят. У нас скарлатина, и в больнице нас кормят пареной репой и свеклой. Но однажды мама приносит большую тарелку с горкой блинов, которая водружается на табурет посреди палаты, и мы всем сообществом вкушаем неземные радости. Помню также, как из этого дома рядом с больничкой отчим выносит гроб с моей бабушкой, и я горюю.

И вот мы уже в третьем, «полунинском» доме (кто такие Полунины, я не знаю, но дом именно так называли в селе). Он стоит прямо в его центре, на красивой горке, через дом от сельсовета, где работает отчим. Но с этим домом у нас связаны первые омрачающие нашу жизнь события. Родители ссорятся, отчим ударил маму, она уходит из дома с ребенком на руках. Сестра и брат убегают наружу через кухонное окно. Об этом мне поведает позднее сестра. У меня же сохранилось только тягостное ощущение маминого отсутствия в доме. На улице уже темно, холодно и сыро (поздняя осень), а ее нет и нет. И я опять страшно горюю, не случилось ли с ней в этой темени чего-нибудь плохого.

Но вот мы поселяемся в доме, в котором я проведу свое уже более или менее сознательное детство, а потому считаю его родным домом. Он рядом с почтой, нашим родовым гнездом, и это нас очень радует. Напротив нас, немного наискосок, двухэтажный особнячок, в котором внизу находится Заготживсырье, где принимают скотские кожи и шкуры пушных зверей, а наверху живет семья заготовителя. Хозяина зовут Терентий Иванович Осипчук, и он сменит потом отчима на посту председателя сельсовета. Именно он выпишет мне, когда я окончу десятилетку, справку на получение паспорта и отъезд из села на учебу. С ним в селе был связан широко известный анекдот, зафиксировавший умение председателя выражаться научно. Он говорил: «Надо работать так, чтобы был дефект», очевидно, имея в виду «эффект».

Современный вид нашего дома. Он все еще стоит на своем месте. Ближнее окно — на кухне

Мимо этого дома пролегает переулок, по которому я буду бегать в школу. Во дворе школы со временем появятся спортивная и волейбольная площадки. Там же, у леса, рядом со школой, наши культурные учреждения — клуб, танцплощадка, библиотека и стадион. С ужасом я обнаружила несколько лет назад, после длительного непосещения родного села, что от всего этого ничего не осталось. Сгорели и школа, и клуб, никто не играет в футбол на бывшем стадионе, да и его в общем-то тоже нет. Только один жалкий домишко, библиотека, одиноко пригорюнился на заросшем травой пожарище. Однако я забегаю вперед.

Мое село Минаевка находится в семидесяти пяти километрах от районного центра Асино Томской области. Оно возникло в начале двадцатого столетия, как и большинство здешних сел, на берегу правого притока могучей сибирской реки Оби — Чулыма. Чулым выбегает из Саянских гор, кажется, от соединения двух рек — Черного и Белого Юсов. Раз в несколько лет Чулым весной разливался, затопляя всю пойму шириной в один-полтора километра, до самой горы, на которой и стоит село. Затоплялись и две заимки: Верхняя, большая, домов в пятнадцать, она на берегу, прямо внизу, под нашим огородом, и Нижняя, поменьше, домов в пять — семь, она подальше, ниже по течению Чулыма, и с нашего огорода почти не видна. На время потопа жители заимок переселялись на гору, в село, и плавали на лодках. Чулым заливал и все небольшие болотца, которые тянутся вдоль горы, образуя ряд мелких озерков, в которых можно было летом купаться и ловить рыбу. Но главное, он подливал воды в наше большое озеро, которое зовется Барановским. Оно уходит в сторону от Чулыма, и по его высокому берегу тянется, назову ее «начальная», улица села, в которую попадают все, кто въезжает в него из Асино. Она широкая, довольно длинная (около полутора километра), на ней по обеим сторонам улицы, исключая последний, примерно трехсотметровый участок в самом начале, стоят крепкие хорошие дома, в которых живут, по большей части, представители сельской интеллигенции. На этой улице поликлиника, дома для врача, директора школы, председателя колхоза, начальника ОРСа и т. п. Здесь, недалеко от нас, магазин и лавка сельпо.

Далее от здания почты и нашего дома улица резко, прямо перпендикулярно, поворачивает налево, и теперь, до самого конца, она тянется по высокому берегу Чулыма. Но я бы разделила ее на две части. Это центр села, здесь, напротив нас, уже упомянутый дом Осипчука, переулок, ведущий к школе и клубу (назову его «школьный»), больница новая, напротив старой, где умерла моя бабушка и где почти все мое детство располагалась потом аптека, в которой санитаркой работала мама. Далее, у дороги, ведущей к реке и Верхней заимке, магазины ОРСа (ОРС — Отдел рабочего снабжения, государственное учреждение, обслуживающее леспромхоз), промышленный и продуктовый. Потом — на горе справа — комплекс домов (конторы, склады, столовая, дома для начальства ОРСа и леспромхоза), один из которых — уже на склоне горы, двухэтажный, и в нем до полутора десятков квартир. Не знаю, каким образом «залетела» в деревню эта деревянная импозантная двухэтажка, глядя на которую, можно было грезить о далеких городах и странах с красивыми многоэтажными домами. Теперь, увы, от этого дома не осталось и следа.

А на горе по левой стороне — сельсовет, а по правой, во дворе двухэтажки, расположен сад (деревья, акации, кусты, лавочки), где гуляла по вечерам и воскресным дням местная молодежь. И я со своими сверстниками играла в этом саду в прятки, в ручеек, другие веселые игры, сидела на лавочках с мальчишками — поклонниками моих юношеских талантов.

Далее — спуск с горки и продолжение еще примерно на один-полтора километра второй, конечной части улицы. Дома здесь, как говорится, пониже и постарше возрастом, в них живут в основном члены колхоза. На левой части улицы расположены колхозные учреждения: пилорама, сушильные агрегаты (здесь сушат зерно с полей), конюшня (конный двор, в котором можно было взять для домашних хозяйственных нужд запряженную в телегу лошадь и с шиком прокатиться до дома, взбивая деревенскую пыль). В конце улицы — молоканка, в которой перерабатывается в масло молоко, и скотный двор с зимним коровником, где это молоко вырабатывается. Правая часть улицы заканчивается большим куском леса и кладбищем в нем. За кладбищем — пастбища с озерками воды, куда выгоняют не только колхозное стадо, но и деревенское, собранное от самого начала села. Там же и заливные луга с покосами.

Я не люблю эту конечную часть села, кладбище и все, что за ним. Лес здесь в основном хвойный — сосны, кедры — он темный и мрачный. Дорога от дождей и стад, которые ее топчут, забита непролазной грязью. Но мне в течение лета много раз приходится ходить по ней, ибо я пастушествую, как минимум лет с четырнадцати, выгоняю вместе с пастухом сельское стадо. У нас такой порядок: каждый двор по очереди «отпасывает» за свою корову и молодняк. Я же умудряюсь отработать и за свою скотину, и за скотину моей учительницы, Анны Сергеевны Бажутиной. Наши дома и огороды соседствуют. Так что дней по пять раза три за лето я работаю пастухом (вернее, пастушкой), получаю от соседей обеденный сверточек (хлеб, яйцо, огурец, кусочек сала, пару картофелин, бутылку молока), а главное — зарплату, которой мне хватает на четырехметровый кусок коричневой саржи, из которого я шью себе к сентябрю новое форменное школьное платье.

О моих лесах. Больше всего я люблю ходить за село в места, где оно начинается. Быстро пробежать «начальную» улицу можно под горой, по берегу Барановского озера, и выйти в поля, которые начинаются прямо за последними домами деревни. На полях, окруженных березовыми и осиновыми колками, произрастают лен, рожь, овес и другие злаки, в колках много ягодных кустарников, особенно голубики, там можно «пастись» с ранней весны до поздней осени. Весной по кромкам полей я собираю и вкушаю тугие «пестики» — это достигшие пять — семь сантиметров ростки полевого хвоща, за ним по колкам пойдут толстые, сочные и удивительно вкусные «гусинки» — стволы нерасцветшего еще полевого горошка. Потом полянки покрываются огоньками, их целое море, можно нарвать огромный букет, не нанося ущерба щедрой природе, украсить ими наше скромное жилище. Летом идут в ход сладковатые клубни саранки, молодые побеги камыша, который растет прямо внизу под горой в упомянутых выше болотцах.

Но самый любимый мною лес находится за школой — это смешанный хвойно-лиственный лес, в котором растут брусника и черника, а еще грибы, где проходящая по лесу дорога, заросшая травой, покрыта лужицами с прохладной водой, из которых можно всегда напиться через платок. В старших классах я буду совершать поездки по этой дороге на велосипеде до самой таежной глуши, где течет мрачная речка Юкса.

Я бегаю за школу одна или с подружками. Главные мои лесные подружки — это Валька и Шурка Колеговы. Именно так называли мы, сельские дети, да и взрослые тоже, друг друга. Меня кликали именем Лорка, и тогда я не знала, что это имя известного испанского поэта, которого буду читать потом за то, что он носит мое имя. Колеговский дом — в начале школьного переулка, напротив Заготживсырья. Семья у них многодетная (есть еще три парня), отец, так и не вступивший в колхоз, рыбачит, делает другие разные заготовки, у них всегда соленые огурцы, зеленые соленые помидоры (тетя Феня, которая ведет хозяйство, — большая мастерица), а главное — полно всякой рыбы. Ею увешан весь чердак под крышей, где мы часто играем и спим летом и, конечно, лакомимся сушеными пескарями. Кажется, что именно в их заборе и застряла в свое время моя золотушная голова.

Шура Колегова с черемухой

Но больше всего я люблю мою горку, она сразу за огородом, на ней еще растут редкие деревья, есть несколько больших пней, много травы, в которой блестят красным ягоды земляники, кустами растет щавель, особняком стоят колхозные амбары, где хранится зерно. Там же старое картофелехранилище в виде погреба, в котором уже ничего не хранят. Здесь я разыгрываю свои баталии, воюю, партизаню, прячусь за амбарами, убегаю вниз к болотцу и озеру, слушаю кваканье лягушек, забираюсь на горку, мечтаю. Это мое царство, только редкий житель заимки может нарушить мое уединение, пройдя по тропке, чтобы сократить путь к сельпо, ведущий мимо амбаров, по почтовому переулку. Но главное, что с горки виден как на ладони Чулым, он выбегает с востока, подбегает к нашему высокому берегу (на противоположном берегу — пески) и уходит дальше на запад, скрываясь за Нижней заимкой и куском леса. В годы моего детства Чулым был главной рабочей артерией, перевозившей людей и грузы. Правда, иногда прилетал к нам и самолет-кукурузник, он садился на широкое, тогда совершенно голое поле, отделявшее реку от села, и мы, дети, трогали его руками и бегали за ним, сдуваемые ветром, когда он взлетал.

О моем пароходе. На пассажирском пароходе с названием «Тоболяк» я не раз ездила из Минаевки в Пышкино-Троицкое, к моим дедушке и бабушке. Мы называли его любовно «Кособокий Тоболяк», он ходил боком, но так красиво пыхтел и шлепал своими огромными колесами, так зычно гудел, выплывая из-за поворота, как бы из другого мира. Заслышав его призывный гудок, мы, ребятня, сломя голову неслись на берег, чтобы увидеть, как он будет подходить к пристани, как капитан в красивой форме будет в трубу отдавать громкие команды матросам: отдай швартовы, подай трап, бросай чалку носовую (или что-то в этом роде). Мы дружно махали ему вслед, когда он давал прощальный гудок, высадив на берег и забрав с собой очередную порцию пассажиров.

Возможно, руководство знало о кличке «кособокий», и переименованный «Тоболяк» стал неожиданно приплывать к нам с новым названием «Чехов».

На пароходе, этом чуде техники, были две палубы. Внизу, кроме машинного отделения, находилась большая каюта для пассажиров четвертого класса, в которой никогда не хватало сидячих мест. Пассажиры спали прямо в проходах, подложив под голову сумку и укрывшись древним пиджачишком. Стоячие места можно было найти по всей территории парохода. Можно было бродить по палубе, наблюдая работу матросов, с удовольствием вкушая запах машинного масла и шлеп пароходных колес, подняться на верхнюю палубу, где были каюты для пассажиров первого класса, посидеть на лавочке, на свежем воздухе. Однако чаще всего мама отправляла меня в Пышкино «за бесплатно», на какой-либо попутке, катере, большой моторной лодке или паузке (так назывались грузовые баржи). Помню, как однажды, плывя на маленьком катерке и переходя с одного места на другое, я при резком повороте едва не выпала за борт. И, балансируя на краю борта, я удержалась, кажется, с помощью некоей непонятной мне силы. Она не раз еще в моей жизни придет на помощь.

О моей реке. Чулым я любила какой-то особой любовью, тревожной и безответной, не такой, как озеро Барановское. Он был разный, по весне такой огромный и страшный, жутко было смотреть с горы, как он выходил из берегов и с каким-то неземным шумом наступал на нашу деревню. Однажды, когда он уже вошел в свои берега, но был еще очень полон, когда еще на противоположном берегу не вышли из-под воды пески, я решила его переплыть. Мои подруги не составили мне компанию, и я плыла одна, но скоро поняла, что не справлюсь с его сильным течением. Даже если и переплыву, то смогу отдохнуть, лишь ухватившись за бесконечные кусты на противоположном берегу. И я сдрейфила — и вернулась, выплыв далеко внизу по течению, у самой Нижней заимки. Но к концу лета Чулым пересыхал, обнажая огромные пески на другом берегу и, как правило, новую береговую линию на нашей высокой стороне, которая огромными кусками ежегодно уходила под воду. Уже тогда он отнял огороды и хозяйственные постройки у некоторых жителей Верхней заимки, а их самих заставил переселиться на гору. Мы переплывали за Чулым на лодке или на пароме, там были колхозные и наши семейные покосы. И сейчас, когда мой сын привозит меня в Минаевку, он первым делом подвозит меня к Чулыму. На его берегу, который теперь заметно приблизился к горе и зарос кустарником, я могу стоять долго, пока держат ноги.

На берегу Чулыма с племянником Игорем Анатольевичем. Осень 2012 года

О моем озере. Другое дело — озеро. Оно было родное, домашнее, оно давало нам столько радости. Хотя мое самое раннее знакомство с ним чуть не обернулось трагедией. Мы купались, как всегда летом, берег и вода кишели детьми. Никто из взрослых нас не опекал, мы были предоставлены сами себе. Я знакомилась с водой, заходя все глубже по песчаному дну. И вдруг ощутила, что дальше идти нельзя, а вернуться я уже не могу. Не могу и кричать, ибо вода подошла ко рту. Не знаю, каким усилием моей детской воли или каким божьим промыслом мне удалось справиться с затягивающей меня вглубь силой. Видимо, с водой у меня особые доверительные отношения, она меня любит и бережет, как и я люблю и боготворю воду.

Тогда я выбралась и долго потом сидела на берегу, осмысливая происшедшее. Я не сказала о нем никому, но что-то в детском сознании определилось: надо плавать. Я выучилась этому искусству без всяких тренеров, и долго, лет до семидесяти восьми, плавала в своей дачной речке Ине. Спасибо Барановскому, мы устраивали на нем замечательные водные игры, плавали наперегонки, по-собачьи, на спине, «без рук и без ног», ныряли с мостков, с лодки, с бревна. Делали заплывы до самого конца озера далеко за деревней.

Когда на озере вставал лед, мы бегали по нему на коньках-снегурках, привязывая их к валенкам или к изношенным ботинкам веревками и палочками. Зимой, когда озеро заваливало снегом, я осваивала горки по всему берегу, начиная от нашего огорода. В младших классах главным средством такого освоения были санки и латки, которые нам мастерил отчим. Особенно мне нравилось кататься на латках. Это доска с ледяным покрытием, с двумя ручками и сиденьем спереди, на которое можно было посадить подружку. Стоя сзади, держась за ручки и выруливая правой ногой направление на горе, можно было с огромной скоростью неслись вниз. От рулежки на правом валенке у меня очень скоро образовывалась дырка. Спасибо отчиму, он умел и валенки подшивать, а я помогала ему готовить пошивочный материал: сучила льняные толстые нитки (дратву) и обмазывала их для прочности черным варом.

В старших классах я с успехом осваивала лыжи. Лыжи и даже лыжные ботинки особо заслуженным спортсменам, к числу которых я относилась, в школе нам выдавали, естественно, бесплатно. Я бегала на дистанции на уроках физкультуры и соревнованиях по пять, иногда, очень редко, по десять километров, помогала нашему физруку проводить соревнования. По воскресеньям мы группой уходили в леса на лыжные прогулки, катались с гор и играли в разные «снежные» игры. В будние дни я часто, придя из школы, уходила с лыжами на свою летнюю горку, осваивала, катаясь с нее, новые горные трассы. На общественной горе, там, где летом у нас была купальня, я прыгала даже через небольшой трамплин.

Зиму, надо признать, я любила не меньше, чем лето. Никогда не изгладится из памяти картина раннего морозного утра, в которое могли замерзать на лету птицы. Тишина, покой, снежная белизна, и из труб притихших домов струятся к небу высокие, прямые столбы печного дыма. В такое же морозное утро, прильнув к полузамерзшим окнам нашего дома, мы наблюдали проход по селу обозов с семьями спецпереселенцев, укрытыми большими клетчатыми одеялами и овчинными тулупами, которых везли дальше, в рабочий поселок Копыловку (я расскажу о них позже). До сих пор обожаю смотреть по телевизору зимние спортивные игры, биатлонные и лыжные, даже пятидесятикилометровые, гонки.

Зима помогала нам, детям, закаливать свой организм. Нас не кутали в теплые одежды. Зимой это была стеганая ватная фуфайка из тонкого полотна, на ногах хорошо если валенки, а то, бывало, и резиновые сапоги с портянками. Добежав утром в такой обуви до школы, приходилось первым делом разуваться и отогревать ноги у горячей печки. Валенки изнашивались до основания, продырявленные подошвы выбрасывались, а голяшки шли на подшив. Все равно даже подшитые валенки ценились гораздо выше всякой другой обуви. Никакая обувь не требовалась, если надо было выскочить во двор по малой нужде, выплеснуть в огород помои, грязную воду после стирки белья или мытья полов, набрать охапку дров для печи. Босиком, раздетая, я бегала к подружке, жившей на почте, по протоптанной в снегу тропинке даже в сильные морозы.

С подругами на лыжах

О родителях. О предках мне писать очень сложно, ибо все, кто мог помочь в этом деле, ушли из жизни, а в семейном архиве, который во времена оны не принято было собирать, документов почти не сохранилось, кроме нескольких фотографий уже не столь далекого времени. Тем не менее, мне удалось все же уяснить, что я человек не просто крестьянского происхождения («из крестьян», как я ранее с гордостью писала в разного рода анкетах, где требовалось указывать свое социальное происхождение), а можно сказать, интеллигент («из сельской интеллигенции»), скорее всего, в третьем поколении. Мой дедушка по отцовской линии, Толстобров Григорий Дмитриевич, сколько помнила его моя старшая сестра, работал в районном отделении Союзпечати, был большой книгочей и замечательный рассказчик и собеседник. Как жаль, что история нашего рода нас совершенно не интересовала тогда. Но род Толстобровых, конечно, как и большинства семей в Западной Сибири, ведет свое происхождение от крестьян-переселенцев из Европейской России конца XIX — начала XX века. Вершиной этой переселенческой политики российского государства была аграрная реформа Петра Аркадьевича Столыпина. Я ее изучала и теперь могу сказать несколько слов.

Решение аграрного вопроса. С именем Столыпина была связана в России очередная попытка решить аграрный, а скорее, крестьянский вопрос, который после отмены крепостного права в 1861 году вновь встал на повестку дня в начале XX века. Правительство Николая II начало заниматься им еще до назначения Столыпина премьер-министром. Уже при Сергее Юльевиче Витте были предприняты шаги по пути окончательного уничтожения сословных ограничений для крестьян и облегчения их материального положения. В 1904–1905 годах крестьянам списали все недоимки и долги, уменьшили на пятьдесят процентов, а с 1 января 1907 года отменили выкупные платежи за надельную землю. Отменялись круговая порука в сельской общине при уплате налогов, телесные наказания для крестьян по приговорам волостных судов и сельских сходов, принудительные отработки для неплательщиков налогов. Были сняты все другие ограничения (свободы передвижения, выбора места жительства, ухода из деревень, приема на государственную службу и другие). Теперь не требовались «увольнительные приговоры» сельского общества при поступлении крестьян на службу или учебу, обязательное исключение их из сельского общества при получении ордена, ученой степени, окончания учебного заведения, при производстве в чин или приобретении высших прав состояния. Все это способствовало индивидуализации хозяйства крестьян и повышению личной ответственности собственников хозяйств.

Но главной бедой крестьян Центральной России оставалась нехватка земли. Правительство предпринимало меры по борьбе с земельным голодом (продавало крестьянам через крестьянский банк земли, принадлежащие государству (казне), царю и царской семье). Только в 1906 году крестьянам было продано около девяти миллионов десятин (десятина — 1,09 га). Царь надеялся, что его примеру последуют помещики, но, увы, известен лишь один случай подражания: П. А. Столыпин вслед за царем продал часть своей земли крестьянскому банку для перепродажи ее крестьянам. Земельный фонд царской семьи распределялся между сельскими хозяевами бесплатно или по символической цене. По недорогой цене из казны им продавались лесные угодья. В это же время начинается и более активное стимулирование крестьянского переселения из европейской части страны в Сибирь.

Петр Аркадьевич Столыпин (1862–1911). Российский государственный деятель, статс-секретарь Его Императорского Величества (1908)

Государство при этом должно было помочь им в разрешении вопросов «улучшенного землепользования». Однако Столыпин был категорическим противником какого бы то ни было принудительного изъятия земли, остававшейся в руках помещиков. Главными оппонентами Столыпина в Государственной думе были кадеты, предполагавшие экспроприацию крупного землевладения в пользу крестьянства, но с выкупом земли по справедливой оценке. Большевики, в свою очередь, требовали безвозмездной экспроприации и конфискации всей помещичьей земли. Отвечая своим главным оппонентам, «противникам государственности», Столыпин называл этот путь путем «освобождения от исторического прошлого России», от ее культурных традиций. «Им нужны великие потрясения, — говорил он, обращаясь к депутатам Думы, — нам нужна великая Россия».

Но все это были полумеры, которые не могли принести ощутимого результата. Более быстрыми темпами реформа пошла после утверждения на посту премьер-министра Столыпина, который был убежденным сторонником частной собственности на землю, за что его до сих пор не любят общинники. Он полагал, что только создание мелкой личной собственности и предоставление крестьянам реального права выхода из общины изменят лицо российской деревни, а стало быть, и всей страны. При этом он делал ставку не «на пьяных, слабых и убогих, а на разумных и сильных крестьян», на тот слой в крестьянстве, который своим личным трудом на принадлежащей ему земле поднимет нищую деревню и сделает Россию процветающей державой.

Разрушение общины. Реформа Столыпина была нацелена на разрушение культивировавшейся столетиями крестьянской общины, которую он считал серьезной преградой на пути развития производительных сил в сельском хозяйстве. Он надеялся создать в России класс крестьян-собственников, заинтересованных в увеличении сельскохозяйственного производства. Юридическую базу реформы составили: указ от 9 ноября 1906 года, введенный в действие в период между Первой и Второй Государственными думами по статье 87 Основных законов. Эта статья разрешала принимать чрезвычайного характера указы царя в перерывах между сессиями Думы. Указ был утвержден Третьей думой 14 июня 1910 года и принял характер закона. Кроме них имел значение закон о землеустройстве от 29 мая 1911 года, которым были отменены все сохранявшиеся еще ограничения, связанные с приобретением и владением землей. Он дал толчок развитию хуторского и отрубного землепользования.

Указ 9 ноября 1906 года разрешил крестьянам выходить из общины в любое время и становиться собственниками земли. Община обязывалась выделить в собственность выходившим из нее крестьянам ту землю (усадебную, полевую и пр.), которая находилась в их постоянном пользовании после последнего передела. Если количество этой земли превышало положенную дворохозяину долю при следующем переделе, он выплачивал обществу стоимость земельного излишка. При этом крестьяне сохраняли за собой право пользования в неизменной доле сенокосными, лесными и другими угодьями, которые подлежали переделу на особых основаниях, а также не переделяемыми угодьями: мирской усадебной землей, выгонами, пастбищами и пр. При отказе общины или промедлении в принятии решения (более месячного срока по подаче заявления) выдел мог осуществляться принудительно под руководством земского начальника или другого должностного лица в местах, где их не было.

Крестьяне и их правопреемники получили при этом право свободного отчуждения надельной земли, в том числе продажи и залога ее в банках или частным лицам. Но, предусмотрев свободу наследования земли, законодатель в целях предотвращения ее дробления ввел ограничения: первое — по кругу лиц, призываемых к наследованию. При передаче земли по наследству запрещалось делить ее дальше установленного предела, за которым земельные участки считались неделимыми. Неделимая часть участка переходила к преимущественному наследнику (как правило, он определялся по старшинству возраста, сначала в мужской, а затем в женской линии). И второе — требовалось также совместное его проживание с наследодателем. Преимущественный наследник обязан был вознаградить остальных наследников за их наследственные доли.

Переселение крестьян в Сибирь. Составной частью реформы стало более активное, чем шедшее уже с конца XIX столетия, переселение крестьян в Сибирь. Здесь им предоставлялись надельные земли по пятнадцать десятин на мужскую душу (возраст правоспособной мужской души начинался с одного года). Крестьянам были переданы для освоения огромные массивы земель: в приобских и прииртышских полустепях, в Барабинской степи, на Алтае, в других местах вплоть до Тихого океана. Кроме земли правительство предоставляло переселенцам льготный проезд и провоз скота и машин по Транссибирской железнодорожной магистрали. Переселенцы получали ссуды и безвозмездные кредиты на обзаведение, на строительство мельниц и церквей в новых поселениях. Создавалась агрономическая и ветеринарная служба, строились колодцы и склады для орудий труда.

Итоги переселенческой политики были весьма впечатляющими. За годы реформы, несмотря на возвратное движение части переселенцев, в Сибирь в общей сложности переселились свыше трех миллионов крестьян, сумевших создать здесь производительное фермерское хозяйство. В целом как следствие реформы в России появился достаточно широкий слой крестьян-собственников, которые вели самостоятельное хозяйство и были активно заинтересованы в результатах своего труда. В новейшей литературе приводятся такие цифры, подкрепляющие этот вывод: к 1 января 1916 года выделились из общины и «укрепили» землю в личную собственность 2,5 миллиона дворохозяев, что составило 27 % общинных дворов. Они владели шестнадцатью миллионами десятин земли, что составляло 14 % бывших общинных земель.

Именно эти крестьяне-собственники сумели создать те впечатляющие успехи, которых достигло сельское хозяйство России в 1913 году — в последнем предвоенном году ее дореволюционной истории. В 1913 году валовый сбор зерновых злаков в России был на треть выше, чем в Аргентине, США и Канаде вместе взятых. Россия стала житницей Европы, ежегодно вывозя на мировой рынок пятую часть производимого хлеба (свыше 700 тыс. пудов). Россия производила в это время 80 % мирового количества льна, 50 % мирового экспорта яиц; российское масло, 98 % которого давала Сибирь, заполонило мировой рынок. В 1913 году Россия имела 40 миллионов голов крупного рогатого скота. Крестьянские хозяйства, владевшие землей (от 12 до 300 десятин), доминировали на рынке, поставляя три четверти зерна и почти 100 % мяса, яиц и масла. Примерно половина хозяйств объединялась в разного рода кооперативах. Только Англия по масштабам кооперативного движения шла впереди России. Многодетные крестьянские семьи стали нормальным явлением российской действительности. В это же время губернии с преобладанием общинного землевладения при постоянно растущем импорте хлеба хронически страдали от неурожаев и недоедания крестьянства, получали постоянную казенную помощь.

Переселение в Сибирь моих предков. Сначала о предках по отцовской линии. Мой прадед Дмитрий Толстобров вместе с тремя братьями переселился в Томскую губернию из Вятской губернии (ныне Кировская область). У каждого из братьев родились по четверо сыновей. Дмитрий с сыновьями и дочерьми обосновался в деревне Тиндерлинке недалеко от села Пышкино-Троицкого Ново-Кусковской волости, где было заведено большое хозяйство на семь дворов. Здесь был выстроен двухэтажный дом для семьи (возможно, такое же происхождение и у минаевской двухэтажки). Род успешно крестьянствовал, пока не случились известные в российской истории катаклизмы, войны и революции, падение империи. За ними последовали социализация земли, раскрестьянивание, социалистическое строительство, составными частями которого были раскулачивание и кооперирование крестьянских хозяйств. С Тиндерлинкой, родовым поместьем, пришлось расстаться, но род не пропал, его члены, возможно, не в полном составе, но вышли из передряг.

Богатая биография моего деда. Мой дед Толстобров Григорий Дмитриевич родился в 1888 году в деревне Коровка Верхопижемской волости Котельнического уезда Вятской губернии, в крестьянской семье. Согласно административному делению, принятому в СССР в 1950-е годы, уезд стал Чистопольским районом Кировской области. Учился, окончил четырехгодичную двухклассную церковно-приходскую школу. В одноклассных (двухгодичных) школах, согласно изданным в 1884 году Правилам о церковно-приходских школах», изучали закон Божий, церковное пение, письмо, арифметику, чтение. В двухклассных школах добавлялась к этим предметам история. Обучение осуществляли диаконы и дьячки, а также учителя и учительницы, имевшие за плечами церковно-учительскую школу или епархиальное училище.

До недавнего времени мы знали из рассказов деда и сохранившихся документов только то, что он в 1910 году, уже в Сибири, из Тиндерлинки был призван на военную службу в царскую армию, три года служил рядовым в 7-й роте девятого Сибирского стрелкового полка в городе Владивостоке. Вместе с родителями, основным занятием которых было, по его словам, «хлебопашество», работал до начала Первой мировой войны «в своем сельском хозяйстве». 15 июня 1914 года, за полтора месяца до начала войны (1 августа) был мобилизован, служил в 9-й роте 31-го Сибирского стрелкового полка, прошел с ним всю войну, был ранен в руку пулей, дослужился до чина полевого фельдфебеля. Так именовался старший унтер-офицер, являющийся помощником командира пехотной роты, как правило, заведующим ее хозяйством. Служба окончилась для него в октябре 1918 года. Пришлось стать невольным участником партизанского движения в Сибири. Согласно его собственной версии, он помогал местным партизанам, используя свои фельдфебельские навыки, в снабжении их продовольствием. За участие в партизанском движении получил от белых из отряда Олиферова двадцать пять плетей по голому телу.

Олиферов Александр Дормедонтович, «герой Белой Сибири», бесчинствовал на ее территории в течение ряда лет, в том числе уже после разгрома «Российской армии Верховного Правителя адмирала А. В. Колчака», и только в феврале 1921 года, будучи настигнутым силами базировавшейся в Минусинске 64-й бригады внутренней службы, отрядами ЧОН и милиции, был полностью разбит. Погиб в бою, небольшие остатки отряда прорвались через территорию Ачинского и Минусинского уездов в Туву, а потом в Монголию, где присоединились к дивизии барона Р. Ф. фон Унгерна-Штенрберга. Мой дед не был убит, а только высечен — вероятно, учли его военные заслуги и восьмилетнюю службу в царской армии.

События 1918 года превратили моего деда в горячего сторонника советской власти. На протяжении ряда лет, с октября 1918 по март 1927 года, он трудился секретарем, а затем и председателем Тиндерлинского сельсовета, занимаясь при этом сельским хозяйством. Но в 1927 году, в конце сибирского нэпа, история Тиндерлинки прерывается. Братья Толстобровы переселяются в районный центр.

Любопытно отметить, что здесь мой дед поначалу не брезгует никакой работой и устраивается письмоносцем районной почты. Но вскоре его главная трудовая стезя определяется, и мы видим его занимающимся хозяйством в разных организациях: кладовщиком, председателем охот-товарищества, заведующим складом при Ново-Кусковской комендатуре. Волею судеб он превращается в советского служащего.

Григорий Дмитриевич Толстобров (1888–1956). 1940-е годы

В 1938 году дед становится большим начальником — агентом Уполномоченного Народного комиссариата заготовок (Уполнаркомзаг), руководит заготовкой сельскохозяйственных продуктов, в феврале 1941 года вступает в ряды членов ВКП(б). В годы Отечественной войны он по решению Пышкино-Троицкого РК ВКБ(б) определяется на руководящую советскую работу, возглавляет Вознесенский сельский совет. По окончании войны, вернувшись в Пышкино-Троицкое, он опять становится «фельдфебелем», возглавляет районную контору Заготскота и служит техническим секретарем райкома ВКП(б). Наконец, в марте 1948 года он стал тем, кого знала моя сестра, — райорганизатором Союзпечати при Пышкино-Троицкой конторе связи, а уходя на пенсию, состоял еще охранником РК КПСС и работал на строительстве нового райкомовского здания.

Военная биография наложила на моего деда своеобразный отпечаток, он не зря подчеркивал даже своим внешним видом принадлежность к военной косточке. В 1950-е годы он запомнился мне таким: высокий, поджарый, с бритой головой, которую он покрывал форменной фуражкой, очевидно, с эмблемой почтового ведомства. Таким он запечатлен и на сохранившихся фотографиях.

Но теперь — о самом главном. Открывшиеся недавно военные архивы Первой мировой войны донесли до нас чудо-новости о Григории Дмитриевиче. Да, мой дед, достигнув призывного возраста и отслужив действительную военную службу в стрелковом полку во Владивостоке, охраняя восточные рубежи Российской империи, был мобилизован из запаса уже в июне 1914 года (война началась 1 августа), воевал в составе 31-го Сибирского стрелкового полка на Западном фронте дослужился до чина полевого фельдфебеля (этот факт он не скрывал). Но он скрыл тот факт, что был награжден тремя Георгиевскими (солдатскими) крестами «за отличие в боях против немцев». 15 марта «горячего» 1916 года в бою у озера Нарочь был ранен в руку, но демобилизовался только в октябре 1918-го. За верную службу царю и Отечеству и схлопотал двадцать пять плетей по голому телу.

Мы, внучки, нашли на кладбище в Первомайке, как теперь называется Пышкино-Троицкое, безымянную могилу с синим деревянным крестом, о которой заботилась моя двоюродная сестра Алла, и поставили георгиевскому кавалеру достойный памятник, к которому теперь ходят благодарные герою учителя и ученики Первомайской школы.

Вот этот памятник

О трех сыновьях прадеда Дмитрия Толстоброва сохранились сведения в хозяйственной книге Торбеевского и Пышкинского сельсоветов за 1939–1943 годы. Старшим был Константин Дмитриевич, 1873 года рождения (жена Ксения Егоровна, из детей названы Лена, Шура, Лиза). Вторым сыном Дмитрия значится мой дед, Григорий Дмитриевич, 1888 года рождения (жена Дарья Ивановна, 1885 года, их дети Прокопий и Анна). Третий сын — Павел Дмитриевич, родился в 1890 году (жена Елена Андреевна, 1892 года, их дети Сергей и Григорий).

Род Толстобровых в районном центре Пышкино-Троицком пользовался известностью и уважением. Особенно производило впечатление своего рода поместье — красивый дом-пятистенок на краю села, в котором проживала большая семья гораздо более известного представителя этого рода, ветеринарного врача Толстоброва Константина Дмитриевича. Он служил ветеринарным врачом уже в царской армии, имел ордена и медали, которые были уничтожены им по совету одного из представителей занимавшего крупные должности в советских органах Пышкино-Троицкого района семейства Мамаевых. Именно Семен Мамаев, как стало известно, возглавлявший Районный отдел Народного комиссариата внутренних дел (НКВД), сделал ему такую рекомендацию — уничтожить награды царского правительства, в противном случае он был обязан его арестовать. С еще большей вероятностью можно предполагать, что такое же предупреждение получил и мой дед.

В конце 1927 года произошли события, которые резко изменили судьбу Константина Дмитриевича. В архиве сохранился документ, инициированный заведующим Земельным отделом Зачулымского районного исполнительного комитета (РИКа) о распространении в районе заболеваний и падеже скота, в основном мелкого, овец и свиней. В связи с чем он просил Томское окружное Земельное управление разрешить открытие в Зачулымье ветфельдшерского пункта и как можно скорее командировать в район специалиста. Такой специалист, как выяснилось, оказался в наличии в самом районе. Ему было поручено провести обследование сел, из которых исходили жалобы, и он такое обследование провел. Отчет о нем от 2 декабря сохранился в оригинале за подписью самого Константина Дмитриевича. В нем подтверждалось заболевание кур холерой и падеж свиней от болезни, диагноз которой установлен не был. В результате 22 декабря 1927 года К. Д. Толстобров был официально назначен ветфельдшером в Пышкино-Троицком «в связи со вспышкой в Зачулымье холеры».

Я помню его, поскольку в 1950-е годы бывала в их доме. Этот дом и сейчас, в новом веке, выглядит весьма импозантно, хотя никто из наследников ветеринарного врача в этом доме уже не живет. Он построен так, как строили в сибирских селах исстари. Только сокращая или расширяя простенки между окнами, можно было регулировать объем помещений внутри дома. В доме этом выросли восемь или девять детей.

Хозяином дома был высокий, статный, седой бородатый мужчина, который, говорят, в зрелом возрасте мог один «подложить» жеребца.

А вот и фото с жеребцом

В 1950 году за доблестный труд К. Д. Толстобров был награжден Орденом Ленина. По случаю награждения вся толстобровская родня гуляла «за поскотиной» (это пастбище около деревни), и эта гулянка запечатлена на сохранившемся фото.

Константин Дмитриевич в центре с орденом на груди, рядом — супруга в белом платке. В фуражке мой дед Григорий Дмитриевич, моя бабушка Дарья Ивановна — в черном платке

Дом в Первомайке, в котором был прописан мой дед, располагался на улице Ленина, 36, он сильно уступал дому ветеринарного врача — небольшой, довольно древний, с двумя комнатками, сенями и кладовой. В огороде под окном росла черемуха, которую я объедала, приезжая к дедам на каникулы. Жили они довольно бедно, держали нескольких кур, сажали морковку и картошку в огороде. В кладовой стояли кадушки с припасами, и в них моя бабушка, которую дед считал бережливой и экономной хозяйкой, припрятывала разные «деликатесы»: сало, маслице и пр. Холодильников тогда не было, как и ледника, а припасенные молоко или сметану бабушка держала в подполье. Но в нашей семье, очевидно, со слов мамы, закрепилось понятие «бабка Дарья», означающее слишком экономную хозяйку.

Моя бабушка Дарья Ивановна, урожденная Русинова, была старше деда на три года. Она родилась 20 марта 1886 года в семье крестьянина Вятской губернии Иоанна Павлова Русинова, того же Котельнического уезда Верхопижемской волости, что и дед, в деревне Артемьевой. Сохранилось свидетельство об успешном окончании ею «курса учения» в одноклассной церковно-приходской школе, выданное в 1897 году «на основании постановления Котельнического Уездного Отделения Вятского епархиального училищного (В.Е.У.) Совета». Согласно ему бабушка хорошо знала закон Божий, умела писать, считать, а главное, читать.

Григорий Дмитриевич и Дарья Ивановна Толстобровы с внучкой Томой. Конец 1940-х годов

В моей памяти запечатлен такой ее образ: седая копна волос или черный платок на голове, очки на носу и непременная газета в руках. Кажется, она не расставалась с ней ни на минуту. Газета и книга были в ее жизни своеобразными собеседниками, ибо бабушка была абсолютно глуха, и дед разговаривал с ней только при помощи рук и губ. Когда она была совсем молодой женщиной, они семьей ехали на поле жать хлеб. Дорогая была сухая и тряская, пролегала по корневищам деревьев, и когда кони понесли, она выпала из телеги. От удара головой у нее лопнули обе барабанные перепонки. Но дедушка не бросил свою оглохшую жену, лечил ее, выучил азбуку для глухих, хотя сама она, то ли от глухоты, то ли из-за характера, стала говорить мало, короткими фразами, выражая согласие или желание возразить очередному распоряжению или сообщению деда.

Вот она, наша красавица бабушка Дарья, в белом платке

Бабушка Дарья с сыном, а сын — с гармошкой

Эту «фотографическую карточку», датированную 28 ноября 1934 года, Прокопий Григорьевич прислал своим родителям из города Никольска, где проходила его служба в Красной Армии. Никольск в 110 километрах от Владивостока — известный на Дальнем Востоке форпост Российского государства, основанный в 1866 году переселенцами из европейской России. В 1926 году был переименован в Никольск-Уссурийский, в 1935–1957 годах именовался Ворошиловым

Итак, в семье нашего героя выросли двое детей — мой отец Прокопий Григорьевич (мама звала его Проней) и его сестра Анна (ее называли Нюрой). В метрической книге Троицкой церкви благочиния 3-го округа на 1911 год, сохранившейся в Первомайском районном архиве, имеется такая запись: «Толстобров Прокопий Григорьевич родился 6 июля 1911 года. Родители: поселка Тиндерлинского крестьянин Григорий Дмитриевич Толстобров и его законная жена Дарья Ивановна, оба православного вероисповедования. Крестные — пос. Тиндерлинка, крестьянин Павел Дмитриевич Толстобров и крестьянская девица Степанида Дмитриевна Толстоброва. Таинство крещения совершал священник Алексей Ломовицкий, псаломщик — Владимир Белозерский».

Анна Григорьевна Воронина

Сестра моего отца Анна Григорьевна, рожденная 20 февраля 1915 года, работала бухгалтером в машинотракторной станции (МТС), была замужем за Андреем Ворониным — судовым механиком, водившим по Чулыму грузовые паузки. С их дочерью, моей двоюродной сестрой Аллой, мы дружили, когда я летом приезжала (приплывала) в Пышкино, и бегали в местный клуб посмотреть на танцующих. Говорят, Андрей Воронин, мужчина-красавец, пользовавшийся вниманием представительниц прекрасного пола, доставлял немало огорчений моей тете. Он утонул в Чулыме, оставив жену и двоих детей сиротами.

Очевидно также, что мой отец уважал своего зятя, именно ему и сестре оставил, уходя на фронт, последние прощальные слова. Его записку тетя Нюра сохранила. Это все, что осталось от отца, — пожелтевший листок бумаги размером 14 на 9 сантиметров — «Квитанция на принятые теплые вещи и белье для Красной Армии», на обороте которой уместились выведенные простым карандашом такие слова: «Нюра большой привет тебе и зятю Андрею, жалко, что я вас не мог увидеть на станции. Я поехал в РККА. Пока до свидания. Твой брат П. Толстобров».

Железнодорожная станция — это в районном центре, городе Асино, оно в 10–15 верстах от Пышкино-Троицкого, на левом берегу Чулыма.

Сборы отца на фронт запечатлелись в памяти сестры. Она помнит большой белый (почтовский) мешок, в углы основания которого были вложены и перевязаны веревками спичечные коробки, чтобы заполненный булками хлеба и другой снедью мешок можно было носить за спиной как рюкзак. Мешок был приторочен в задке телеги, большую часть которой заняли возок сена для лошади и места для седоков. С ревом сестра бежала за увозившей отца повозкой до сельповского магазина, у которого они делали остановку.

Уходящий на фронт отец хорошо запомнился старшей дочери Осипчука Тамаре Терентьевне: молодой, высокого роста, красивый, мужественный. Мама не без гордости, но и некоторого сожаления, говорила о нем, что отец являлся душой компании, был обожаем представительницами женского пола.

В записке сестре с железнодорожной станции нет даты, скорее всего эшелон отца в Асино с уходившими на фронт сибиряками формировался 4 ноября 1941 года. Письма его с фронта перестали приходить уже в феврале 1942 года, а 5 мая он был объявлен пропавшим без вести. Нам, детям, была назначена солдатская пенсия. Его останки были обнаружены в 1951 году, спустя десять лет, при очистке минных полей в Юхновском районе Калужской области у реки Угры. Было сказано, что он был уже старшим сержантом (отчего нам была повышена пенсия за погибшего), очевидно, был в разведке и погиб под проволочным заграждением. Останки отца были захоронены на высоком берегу Угры, в письме были указаны координаты его могилы. От этого известия сохранилась только выписка с адресом: «Калужская область, Юхновский район, река Угра. По правую сторону Угры. Толстобров».

В 1974 году сестрой была предпринята попытка связаться с Юхновским районным военным комиссариатом Калужской области и найти место захоронения отца. В ответном письме было сказано, что останки погибших воинов из одиночных могил перезахоронены в братские могилы, но фамилия нашего отца в списках братских могил не значится. Для внесения его имени в списки требовалось выслать им копию извещения о гибели, которое, увы, было утрачено. Рекомендовалось также в случае отсутствия извещения обратиться в Подольский архив, в отдел учета персональных потерь сержантов и солдат Советской Армии. Однако у них он числится по-прежнему как рядовой, связист, пропавший без вести V—42 г.

Лора с внуками у стеллы с именем Прокопия Григорьевича Толстоброва в Лагерном саду города Томска

К сожалению, тетя Нюра не сообщила нам об уходе наших стариков, и мы не смогли поучаствовать в их проводах. Первым, в 1956 году, ушел Григорий Дмитриевич, его проводы сохранились на фото.

У гроба Григория Дмитриевича стоят: Константин Дмитриевич с женой, в центре бабушка Дарья в черном платке и тетя Нюра в белом, рядом моя двоюродная сестра Алла и многочисленные потомки ветеринарного врача

Бабушка Дарья, пережившая его, умерла 19 июля 1962 года в возрасте семидесяти шести лет от сердечной недостаточности. Очевидно, что их дочери, нашей тете, у которой были свои проблемы, некогда было заниматься стариками. В лето перед уходом бабушки я побывала у нее и была поражена запустением родного для тетки гнезда. Я, старшеклассница, перетрясла все слежавшиеся постели (у бабушки были хорошие старинные одеяла и матрацы), вытравила кипятком и керосином скопища клопов в ее железной кровати. Был вычищен старинный буфет — главная достопримечательность дома — от остатков круп, муки и прочих съестных припасов, загаженных мышами, побелены подсиненной белой глиной потолки и стены дома, хорошенько вымыты грязные полы. Скорее всего, наша тетя, одна похоронившая бабушку Дарью, не захотела поделиться с нами, сиротами, родительским имуществом, так что у нас нет ничего — ни чашки, ни плошки, ни книжки, что бы помогало сохранить память об отцовском доме. Сестра моя, общавшаяся с ней в последние годы ее жизни и ездившая к ней на похороны, говорит, что тетя сильно сокрушалась о своем поступке и покаялась в нем на пороге своего ухода. Светлая ей память.

О предках по материнской линии. Вероятно, примерно в то же время или чуть позже, что и Толстобровы, в Томскую губернию, в Пышкино-Троицкий уезд переселились из Вятской же губернии мои родичи по материнской линии. Прослеживается с очевидностью целенаправленная политика государства — переселять в степные и полустепные районы Сибири жителей аналогичных районов европейской части страны, а выходцев из лесных территорий — направлять в таежные районы, каковым и было Зачулымье. Два брата Цепаевых, Семен и Кузьма Степановичи, и четыре сестры — Марина (в замужестве Кибардина), Анна (в замужестве Кисёлева), Александра (в замужестве Корнева) и Аграфена (в замужестве Байдина) — были поселены в деревне Новомариинке (километрах в 10–15 от Пышкино-Троицкого). В центре ее рядышком были основаны шесть самостоятельных дворов, от которых ныне не осталось никакого следа.

Моя мама была младшим ребенком в семье Семена Степановича и Прасковьи Ивановны, в которой были два сына, Василий (1903 года рождения), Петр (1905 года рождения) и дочь Мария. Василий и Петр были привезены в Сибирь детьми в 1910 году. Мама, родившаяся 12 июля (в Петров день) 1914 года, была наречена именем Марфа, но при жизни обеих сестер называли Мариями (маму — Марусей, а тетку — Маней). Маня, бывшая на год старше Маруси, выходя замуж за Дмитрия Капитоновича Киселёва, родственника мужа тетки Анны (родовое гнездо Киселёвых находилось в деревне Сергеевке, примерно в двадцати километрах от Пышкино-Троицкого, ниже по правому берегу Чулыма), который был моложе ее, уговорила маму поменяться метриками, чтобы стать моложе. Так годом рождения мамы стал 1913 год.

Дед Семен, изо всех сил сопротивлявшийся вступлению в колхоз, оставался единоличником и умер в 1936 году от желудочной болезни, когда родился его внук, Анатолий Петрович, продолжатель фамилии. Скорее всего, это был рак желудка, из-за которого он умирал голодной смертью, не в состоянии проглотить даже сырое яйцо. Моя дочь, гастроэнтеролог, специалист по этой болезни, заочно поставила ему такой диагноз.

Геройская биография моего дядьки Петра Семеновича Цепаева. Судьба старшего, Василия, красноармейца полевой кухни, ушедшего воевать, как и мой отец, не дождавшись рождения дочери Маши, была такой же — стать пропавшим без вести. Петру Семеновичу Цепаеву, пешком прошедшему в Отечественную войну от Смоленска до Берлина, повезло больше. Но его военная служба Отечеству началась гораздо раньше. Призванный на службу в Красную Армию в сентябре 1927 года, он был зачислен стрелком в несший боевое дежурство на Дальнем Востоке, в Даурии, Владимировский стрелковый полк № 07.

Петр Семенович Цепаев (сидит) — красноармеец эпохи событий на КВЖД

Это подразделение РККА приняло участие в осенних событиях 1929 года по разрешению советско-китайского конфликта на Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД). Конфликт начался летом после того, как Восточно-китайская железная дорога, бывшая совместным советско-китайским предприятием, была захвачена солдатами Чан Кайши (Чжан Сюэляна), установившими над ней единоличный контроль.

Несколько слов о конфликте. Восточно-китайская железная дорога являлась совместным советско-китайским предприятием. 10 июля 1929 года солдаты Чан Кайши установили над ней единоличный контроль и стали чинить против советских граждан «насилия и зверства»: аресты, размещения в концентрационных лагерях, бессудные казни и убийства. В августе 1929 года в результате разрыва отношений между СССР и Китаем была прекращена деятельность консульских учреждений на территории друг друга. Советское Генеральное консульство в Харбине было разгромлено, арестованы и заключены в тюрьмы и в к/ц люди, наносившие КВЖД «ущерб» «своей большевистской деятельностью».

Советское правительство встало на защиту своих граждан. В ходе последовавших боевых действий Красная Армия разгромила противника. В военной операции в Маньчжурии принимали участие корабли Дальневосточной военной флотилии, введенные в устье реки Сунгари, самолеты Р-1 19-го авиационного отряда «Дальневосточный Ультиматум». Главную скрипку сыграли стрелковые полки и Бурятский кавалерийский дивизион. 20 ноября был взят центр Маньчжурии город Маньчжоули. В боях за Маньчжоули РККА потеряла 123 военнослужащих убитыми и 605 ранеными. Китайские войска понесли значительные потери — около 1500 убитыми и свыше 8000 пленными, были разгромлены 15-я и 17-я смешанные бригады, трофеями Советской Армии стали артиллерийские орудия, два бронепоезда, большое количество военного имущества, вместе со штабом в плен сдались командующий Северо-Западным фронтом генерал Лян Чжу-цзян и около 250 офицеров Мукденской армии.

Хабаровский протокол зафиксировал заключение мира на советских условиях через сорок восемь часов после начала боевых действий, 22 декабря. Он положил конец конфликту и восстановил существовавший до столкновения статус дороги.

Германская дипломатия, как о том свидетельствовали изученные мной документы, занимала прорусскую позицию в советско-китайском конфликте по поводу КВЖД. Германский посол в СССР Герберт фон Дирксен заявлял, что «Германия ни в коем случае не заинтересована в ослаблении Советского правительства, в разгроме России или в возникновении очага волнений в Восточной Европе». «Маньчжурский конфликт, — писал он, — на своей начальной стадии угрожавший основам советского государства, теперь приносит весьма хорошие новости. Он поднял национальное самосознание, продемонстрировал отличное состояние Красной Армии, ее высокий авторитет. Мировое мнение впервые за долгие годы оказалось на стороне Советской России. И это все на фоне менее удавшейся американской акции содействия, которая скорее может быть квалифицирована как акция вмешательства. Плюс победа политически выверенных советских требований против несчастного и все более втягиваемого в гражданскую войну Китая». Под американской акцией Дирксен имел в виду попытку госсекретаря США Стимсона вмешаться в конфликт и урегулировать его при помощи третейского разбирательства, что на деле означало установление над КВЖД американского контроля. Для этого он пытался создать единый антисоветский блок из стран Запада. Его поддержали Англия, Италия и Франция, но «акция» потерпела крах. Советские солдаты не зря проливали в Маньчжурии свою кровь.

В боевом сражении с китайцами Петр Семенович оказался в числе 605 получивших ранения бойцов. Пуля прошла сразу через обе ноги. Потом он долго лечился в госпитале и вернулся домой как герой. О его участии в боях на КВЖД был напечатан материал в районной газете «Заветы Ильича» от 1 января 1967 года под заголовком «Из истории района». Попал он и в кадры документального кино в момент перевозки раненых солдат в госпиталь. Этот фильм показывали в деревне Туендат, где тогда была единственная в районе киноустановка. Смотреть фильм про своего земляка приходили и приезжали из всех ближайших деревень.

Отслужив в РККА почти два с половиной года (с 09.09.1927 по 10.01.1930), Петр Семенович был уволен в запас по ранению и, вернувшись домой героем, хотя и на костылях, женился на местной красавице Евгении Николенко, старшей дочери известного в районе человека, фельдшера местной, единственной на весь район Новомариинской больницы.

Тимофей Яковлевич Николенко — хороший специалист, лекарь номер два после доктора, добрый и отзывчивый человек — пользовался любовью и уважением односельчан. Сам он, как и его супруга, мать Евгении, были выходцами из Украины. Согласно преданиям, сохранившимся в семье, дед Евгении был крестьянином, сбежавшим в Сибирь от наказания за потраву его коровой барского огорода. Обосновавшись в Ново-Мариинке, он вывез потом с Украины семью и выдал свою девятнадцатилетнюю дочь Ефросинью за местного фельдшера. Что касается деда Тимофея Николенки, то и его биография могла бы стать сюжетом одной из занимательных исторических драм, происходивших в России в первые десятилетия двадцатого века. Как врач-практик он был привлечен к службе у белых, был приговорен красными к расстрелу, но был спасен комендантом, которому когда-то вылечил ногу. Комендант отпустил его глухой ночью на свободу, а записал в списки расстрелянных. Потом фельдшер врачевал и у красных, работал в больницах Ново-Мариинки, Ново-Кусково, Асино, где и умер в 1953 году.

Евгения была старшей дочерью в фельдшерской семье, с раннего детства помогала вести хозяйство, в школу не была отдана и осталась неграмотной. С Петром Семеновичем Цепаевым они успели до начала Отечественной войны родить четверых детей — троих дочерей и сына, и еще двоих дочерей — после войны. Воспитанию детей Евгения Тимофеевна посвятила всю свою жизнь.

Петр Семенович с женой

Но в колхоз Петр вступать не стал, остался свободным единоличником, занимался охотой, рыбной ловлей, заготавливал и продавал дары тайги — ягоды, грибы, кедровый орех. Чудом избежал ареста в год террора, спрятавшись от оперативников НКВД у своего друга Фрола Шергина в Килинском староверческом скиту, пересидел там 37-й год. Когда опасность миновала, вернулся домой в село, как говорится, к шапочному разбору. Хозяйство было раскулачено, со двора уведен скот, даже ведро с колодца в огороде было снято. Не покладая рук он его восстанавливал, трудился в разных хозяйственных организациях. С марта 1938 года у Петра Семеновича появилась трудовая книжка, в которой теперь находила отражение его трудовая деятельность: заготовитель, «охоторганизатор» отделения Заготпушнины, сборщик сельскохозяйственного сырья, лесник в леспромхозе.

23 июня, на второй день другой войны, тридцатишестилетний многодетный отец и уже бывалый солдат, сложив в вещмешок кружку, ложку, две пары белья, вместе с группой односельчан отправился защищать Родину. Провожали солдат всем селом, до околицы бежали следом за увозившей воинов машиной матери и плачущие дети. Как будто чувствуя навалившуюся на страну беду, в селе громко мычали коровы и лаяли собаки.

Осиротевшие семьи выживали в тяжелые годы войны благодаря неустанному труду и взаимной помощи друг другу. Вместе с матерями трудились и дети: на коровах или на саночках возили из леса дрова, подвозили нуждающимся жителям сено, овощи.

Данные о прохождении службы солдатом Цепаевым таковы:

«Призван по мобилизации П-Троицким РВК 25 июня 1941 г. С июня 41 по 01.42 — Эвакоприемник санитар;

С 01.42 по ХI-42 — 685 зап. (возможно, «запасный». — Л. Б.) стрелковый полк — сапер;

С ХI-42 по III-43 — 630-й отдельный саперный батальон — сапер;

С III-44 по IV-44 — 698-й стрелковый полк — сапер;

С IV-44 по ХI-44 — с ранением в госпитале;

С ХI-44 по VII-1945 — стр. дивизия — повозочник;

С 1 июля 1945 г. уволен в запас из 698 стрелкового полка;

Как солдат запаса первой категории снят с воинского учета 15 июня 1955 г. по достижении 50-летнего возраста».

Отвоевал Петр Семенович, как говорится, от звонка до звонка. Воевал в составе Второй ударной армии, созданной в январе 1942 года на Ленинградском фронте в пехотных войсках, был санитаром в эвакоприемнике, переведен в стрелковый полк сапером. С ноября 1942 года служил в отдельном саперном батальоне, часто ходил в разведку, участвовал в вылазках за «языком». По его рассказам, на такие операции уходило нередко десять — двенадцать часов, не всегда они были удачными, из десяти солдат иногда возвращались двое-трое. Со временем появились опыт, сноровка, стало меньше потерь, почти всегда стали возвращаться с «языком». Петру Семеновичу в таких делах помогали приобретенные с детства охотничьи навыки, умелое владение оружием, зоркий глаз и меткая стрельба. Считал себя заговоренным, даже из самых опасных заданий выходил живым.

И все же в апреле 1944 года он был ранен в голову, шесть месяцев лежал в госпитале. В ноябре 44-го года вернулся на передовую, в свой 698-й стрелковый полк, но уже не в строевые войска, а «на хозяйство». Был зачислен в полк «повозочником».

Петр Семенович (справа) с однополчанами

По сохранившимся страницам военного билета удалось восстановить боевой путь Петра Семеновича в 1944–1945 годах, который, как он сам говорил, прошел пешком до самого Берлина. Укажу здесь освобожденные им города, за взятие которых он получил благодарность своего командования. Первой была Красносельско-Ропшинская наступательная операция, в ходе которой были освобождены Красное село и Ропша — 19 января 1944 года. 1 февраля был взят Кингисепп. 25 июля 1944 года началась Нарвская наступательная операция, итогом которой стало освобождение Нарвы. Благодарность за Нарву помечена 26 августа. 3 сентября началась Таллиннская наступательная операция, и прошли тяжелые кровопролитные бои в Прибалтике. Петр Семенович участвовал в прорыве обороны противника севернее Тарту 26 сентября, за участие в боях по освобождению Таллина и Пярну получил благодарность 29 сентября. Особенно запомнился ему тяжелый кровопролитный бой за хутор Тутис в Прибалтике, где «погибло много солдат».

В составе Второго Белорусского фронта под командованием маршала К. К. Рокоссовского он освобождал потом Польшу и Восточную Пруссию. С 14 января началась Млавско-Эльбингская операция с целью отсечь группу армий «Центр» от остальной части вермахта, длившаяся до 10 февраля 1945 года. Петр Семенович получил благодарность от командования за участие во взятии таких городов, как Млава, Дзялдово, Остероде, Дейтш-Айлау, Вилиенбург, Морунген, Мариенбург, Штум, Эльбинг, Данциг, Штеттин. Участвовал в форсировании Вислы и Одера. Управлялся с лошадьми, обслуживал наступавшие войска. На лошадях и въехал в Берлин, но попал под обстрел и был вместе со своими помощниками завален обломками разрушенного дома. Получил контузию тела и ног, потерял речь, но опять его спасло охотничье чутье, успел спрятать голову в некую «отдушину».

Настоящим победителем Петр Семенович вернулся с войны в село. На солдатской полинявшей гимнастерке сияли его награды: орден Красной Звезды, медали «За отвагу», «За взятие Берлина». Каждый год 9 Мая, облачившись в праздничные одежды, прикрепив к груди боевые награды, шел он на торжество в сельский клуб, где чествовали ветеранов войны, поминали и плакали о своих земляках, оставшихся навечно на полях сражений. Жизнелюб, он родил еще двоих детей — сына Володю и еще одну дочку Галю, которая и увезла стариков к себе на Ставрополье за два года до их ухода. Сын Анатолий привозил его в 1970-е — начале 1980-х годов к любимой сестре, которая после смерти отчима жила в нашей семье в Томске.

Выпив несколько рюмок водочки, он с увлечением рассказывал нам о событиях своей жизни, уснащая свою речь не меньше, чем это делала мама, колоритными высказываниями и поговорками, в том числе о том, как брал Берлин (с ударением на первом слоге).

Бывали у него в гостях и мы, и он с удовольствием водил нас по своим новомариинским угодьям, повествуя о своих охотничьих удачах и неудачах, угощал собственным медком в сотах из нескольких ульев, стоявших на задворках огорода, парил моего мужа березовыми вениками в бане «по-черному». Он скончался в 1989 году «от тоски по родине» вслед за своей супругой Евгенией и похоронен в городе Новопавловске Ставропольского края.

Петр Семенович и Анатолий Петрович в гостях у Владимира Васильевича

В октябре 2013 года я побывала в умирающей, доживающей последние дни Новомариинке, посетила черные полуразвалившиеся останки дома Петра Семеновича. Не могла сдержать слез, озирая заросшие трехметровым будыльем его владения. Не удалось обнаружить даже останков дома, в котором родилась моя мама.

Мама с Петром Семеновичем. Середина 1970-х годов

О родительском доме. Дом, в котором я выросла, из которого ушла в самостоятельный полет, вел свое летоисчисление, кажется, с века восемнадцатого. Он был так стар и сед, что поневоле внушал огромное уважение и к своему возрасту, и к пережитым вместе с прежними домочадцами страстям. Разделенный на две части пятой стеной, он имел когда-то две самостоятельные половины, с отдельными входными дверями, одна из которых оставалась заколоченной, пока мы там жили. Дом был высоко поднят над землей, и чтобы попасть в него, надо было подняться по высокой, состоящей из не менее десятка ступеней, лестнице, которая вела в большие сени. По ней, согнувшись в три погибели, я поднимала в дом вязанки дров, по два ведра воды из колодца на коромысле, мешки с картошкой из огорода. Часть сеней с заколоченной дверью была отделена бревенчатой стенкой и составляла кладовую, в которой хранились в кадушках и мешках разного рода припасы. Под сенями и под кладовкой сохранялись пустые пространства высотой в рост человека, в которых летом обитали куры и собаки (под сенями), а зимой овцы и свиньи (под кладовкой). Под жилыми комнатами находились просторные подполья, в которых зимой хранился картофель.

Старушка Лора прощается с родным домом. Внутрь попасть не удалось

Наш дом давал полное представление о старинном крестьянском доме, пережившем не одно поколение своих хозяев. О его древности ярче всего свидетельствовали подгнившие трухлявые углы, которые к зиме приходилось окапывать снаружи высокой завалинкой, а изнутри затыкать старыми телогрейками и прочим тряпьем. Но углы все равно промерзали в сильные морозы и покрывались инеем. Картошку в подполье тоже приходилось укрывать от замерзания, и беспрестанно топить печи. Печей было две; утром, как правило, мама топила русскую печь, на которой можно было полежать и погреться. В ней, а также на встроенной в нее плите варился наш обед, а в огромном ведерном чугуне — картошка для свиней и коровы. Когда была в наличии мука и не было денег для покупки хлеба в магазине, мама пекла в русской печи дивные пахучие буханки пшеничного пополам с рожью хлеба. Разве может сравниться с горячим куском такого хлеба вприхлебку с холодным молоком любой, самый фешенебельный кусок нынешнего сладкого торта? Вторая печь находилась в другой половине избы (в отличие от прихожей мы называли ее «комнатой»), ее топили вечером, ближе к ночи, и мы, дети, часто пекли на ее плите картофельные оладьи.

Лора в пятом классе

Лоре 14 лет, седьмой класс

Лора с Толиком-первоклассником

Прихожая, то есть первая от входных дверей комната, разделялась по линии русской печи дощатой перегородкой (заборкой), в пазах которой жили вечные тараканы. Мы белили перегородку белой глиной и травили тараканов керосином, но при отсутствии настоящих отравляющих веществ они возрождались, как Феникс из пепла. За перегородкой находилось то, что считалось кухней. Там громоздились чугуны, ведра, большая бочка с водой, в которую надо было каждый день нанести как минимум десять ведер колодезной воды. Подогретой водой с подмешанной в нее картошкой и мукой мама поила два раза в день корову и другой скот. Колодец был недалеко от дома, метрах в пятидесяти, но зимой на подходе к нему приходилось преодолевать наметенные за ночь сугробы снега.

Лора у колодезного журавля. Вид на наш огород

Лора в девятом классе

В старинном доме были и старинные полы. Они состояли из широких, почти в полметра, некрашеных плах, с вылезшими от старости и длительного скобления сучками. Пол скоблили во время генеральной уборки дома длинным толстым ножом-косарем, снимая с него каждый раз весьма солидную стружку. В остальные субботы грязь с полов оттирали голыми березовыми вениками («голиками»), смачно поливая ее водой. Несколько раз, ближе к моему исходу из дома, предпринимались попытки покрасить полы, но краска быстро исчезала от интенсивного их использования, сохраняясь пятнами только в самых недосягаемых для ног местах (под столом, под железными кроватями).

Но самые большие неприятности доставляли нам стены нашего дома. Они не были отштукатурены, а просто замазаны в пазах между бревнами некоей затиркой и побелены белой глиной. Примерно каждые полгода ремонт надо было возобновлять. Затирка готовилась из той же глины (извести тогда не было и в помине), навоза, песка, ею замазывались образовавшиеся в стенах дыры, потом стены белились несколько раз с помощью самодельных травяных щеток. Эта процедура требовала больших затрат сил и времени. Не меньше сил затрачивалось на приведение в порядок древних окон. В доме их было семь: три в комнате и по два в прихожей и на кухне. Окна имели двойные рамы, которые и так-то дышали на ладан. Но каждой весной вторую раму надо было вынимать из окна, подвергая ее очередной травме, а осенью ремонтировать и вставлять обратно. В промежутки между рамами укладывалось сено, прикрытое белой ватой и украшенное красными гроздьями калины или рябины. Сверху пазы между рамой и окном затыкали ватой и заклеивали бумажными полосками со сваренным из муки клейстером. Весной его надо было отскрести от окон и смыть. Окна мы с сестрой украшали занавесками, сшитыми из подсиненной марли. (Марлю и вату — дефицитные для тех времен товары — добывала наша мама, долгие годы работавшая санитаркой в аптеке.)

Еще одна достопримечательность нашего дома — это так называемая вышка, то есть чердак под крышей. Мы взбирались на нее по длинной, сколоченной из двух жердей лестнице с плохо обструганными поперечными перекладинами, одна из которых отсутствовала на положенном ей месте. Сколько помню себя, на вышку приходилось взбираться по этой шаткой лестнице без перекладины, испытывая дрожь в ногах от страха свалиться с высоты наземь. Наша вышка, в отличие от колеговского чердака с сушеной и вяленой рыбой, была покрыта толстым слоем голубиного помета. Голуби-сизари, видимо, со времени колхозного строительства, а может быть, и раньше, питавшиеся зерном из распложенных за нашим огородом колхозных амбаров, облюбовали этот дом для жилья и, кажется, не меньше, чем хозяева, считали его своим.

Так что на вышке, кроме помета, не было никаких соблазнов, ради которых можно было рисковать здоровьем. Но лазание наверх было довольно частым, так как на вышке на длинных жердях висели в огромном количестве связанные парами березовые веники, которые мы заготавливали в июле и которые надо было туда поднять. Потом мы лазали наверх и снимали их для отчима к каждому банному дню. Кроме веников там сохли еще связки табака, выращиванием которого мы занималась каждое лето, отдавая ему предпочтение даже перед огурцами. Надо было в ящике «подгонять» рассаду, высаживать ее в грунт, поливать, полоть, обрывать цветы, окучивать и т. п. Снятые с вышки стебли с листьями табака-«самосада» отчим потом рубил топориком в деревянной ступке, заворачивал рубленый табак в нарезанную газету и смолил «цигары».

Наши животные. Мы, дети, росли в нашем доме в тесном содружестве с домашними животными. На кухне стояли рядком, в метре друг от друга, сколоченные из досок два стола, под которыми за деревянными решетками зимовали штук десять-двенадцать кур. По весне, когда они начинали нестись и из-за нехватки кальция приноравливались склевывать снесенные яйца, я выступала в качестве курощупа. Утром я проверяла их на наличие яиц и отсаживала тех, кто с яйцом, в отдельное темное местечко за печкой, из которого потом изымала снесенный пленницей деликатес.

Когда зимой или ранней весной наша дворовая живность — корова или овца — одаривала нас своим потомством, кур приходилось уплотнять под одним столом, а на месте ликвидированного второго стола отгораживать с помощью лежачей скамейки (лавки) угол, заполнив его сеном или соломой. В угол водружался теленок или ягненок, или пара поросят, которые покупались для откорма в конце текущей зимы и превращались в мясо и сало в начале следующей, с наступлением настоящих морозов. Нам, детям, приходилось караулить проснувшегося утром теленка, чтобы вовремя подставить ему под хвост посудину. Мы часто выпускали пленников из их угла, отодвинув скамейку, и бегали взапуски по всему дому. Веселее всех резвились, стуча копытцами, поросята, очередные Синька и Борька.

В доме всегда жили кошки, избавлявшие его от грызунов. Кошек я не любила и не держу рядом с собой до сих пор. Они беспрестанно котились, то есть производили потомство и, как правило, предпочитали делать это ночью в моей постели. Я с ужасом просыпалась, ощущая у своих ног некое живое кровавое месиво из кошки и котят. Куда потом исчезали многочисленные кошачьи дети, я долго не знала. Но однажды мне было поручено вынести очередной выводок к болотцу под горой. Я исполнила поручение и с непонятным мне чувством, не то любопытства, не то досады, но точно помню, что не сожаления, наблюдала, как они ползали по покрытой ледком лужице. Я сбежала с места экзекуции, и, осознав всю противоестественность происшедшего, больше никогда этого не делала. Думаю, что это был весьма полезный эпизод в процессе становления меня как личности, уважающей все живое на земле.

Другое дело — собаки. Они жили в доме постоянно, одна за другой, иногда и по две сразу. Это были сибирские лайки, с которыми отчим ходил по глубокой осени на охоту. Охота была для него и любимым занятием — хобби, и ремеслом, приносившим в семью определенный доход. В тайге у него было пристанище — избушка с печкой, в которой он ночевал и обрабатывал трофеи. Он бил в основном белку, целив ей в глаз, чтобы не испортить шкурку, но не брезговал и другой живностью. Среди трофеев, с которыми он возвращался домой после примерно месячного отсутствия, попадались шкурки рыжих, страшно вонючих колонков. Но я не помню, чтобы в доме среди развешиваемого на веревках для просушки живсырья были шкурки благородных зверьков, лис или соболей. Так что пушной заработок его не был большим.

Собаки являлись его помощниками и сотоварищами в этом предприятии. Зимой они жили в доме, спали на полу в прихожей, где у самой входной двери стояла моя кровать. Это были удивительно добрые и ласковые существа, с которыми мы, дети, часто ели из одной чашки. У лаек были разные имена, но мне вспоминается только одно — Моряк. Это был белый с черными пятнами пес, сумевший, в отличие от других, прожить в семье несколько лет. Но вообще-то жизнь у охотничьих собак, сопряженная с огромным риском, не была долгой. Летом, предоставленные сами себе, недокормленные хозяевами, они промышляли в селе, добывая себе пропитание, и уходили из жизни, как это случилось с Моряком. Он был застрелен кем-то из односельчан, и отчиму пришлось добывать себе нового друга.

Теперь о самом трудном — об отчиме. Илларион Прокопьевич Жуков происходил из семьи сибирских староверов (кержаков), которая с незапамятных времен проживала на Нижней заимке села в добротном старинном доме. Родившийся в 1907 году, он хотя и не смог стать активным участником послереволюционных событий, но был их зорким наблюдателем, что и привело его к уходу от староверческих постулатов. В 1930-е годы он, судя по всему, не только наблюдал, но и участвовал в классовых боях сибирской деревни на стороне советской власти, был деятельным сторонником укрепления ее позиций, строил колхоз, возглавлял орган советской власти — сельский совет, хотя членом ВКП(б) стал только в 1944 году.

В оформленном ему в 1959 году Асиновским райвоенкоматом военном билете я обнаружила такие данные. Как человек, занимающийся сельским хозяйством (так была определена его гражданская специальность), по социальному положению «крестьянин-колхозник», имеющий «самообразование за два класса начальной школы», он был призван Томским РВК 15 сентября 1928 года на действительную военную службу. Однако будучи признан годным к строевой военной службе, был отправлен в запас первой категории как солдат-стрелок с военным званием «рядовой». Возможно, военную комиссию не впечатлили личные характеристики призывника: рост 165, окружность головы 56, размер противогаза 3-й, размер обуви 40-й. А возможно, его признали человеком, который сможет принести больше пользы советской власти на уже избранном им поприще.

Не пришлось Иллариону Прокопьевичу повоевать и в Отечественную войну. Он был призван по мобилизации 18 июля 1941 года, зачислен в 378-й стрелковый полк, но уже через два месяца, 18 сентября, был «тяжело ранен в левую ногу и левую лопатку» и отправлен на лечение в эвакогоспиталь в город Рубцовск. Через полгода, 5 марта 1942 года, был комиссован и уволен в запас.

С тяжелыми осколочными ранениями он вернулся с войны в село, потерявшее в катаклизмах 1930-х годов, в том числе «по линии НКВД», и на войне почти всех своих мужиков. Он был востребован, начинал свою послевоенную биографию с весьма высоких должностей, получил по окончании войны медаль «За доблестный труд». При всей малограмотности — а он писал, как и мама, имевшая за плечами четыре года сельского «ликбеза», крупными каракулями — отчим, несомненно, был харизматичной личностью. Обладая умом, природной сметкой и сообразительностью, он мог быть лидером, способным оказывать эмоционально-психологическое воздействие на окружающих. Но, может быть, ему не хватало житейской хитрости. Будучи председателем сельсовета, он, подверженный охотничьей страсти, не дождавшись окончания сельских уборочных работ, ушел в тайгу «бить белку», и за это поплатился должностью. Очевидно, уже в день его ухода в район ушел о том донос, автором которого был упомянутый мной ранее заготовитель живсырья Терентий Иванович Осипчук, занявший место уволенного отчима. Кажется, он продержался на этом теплом местечке до скончания своих дней.

Отчим, однако, не остался без должности: при очевидной краткости в селе списка возможных номенклатурных единиц он стал председателем колхоза. Но и здесь ему не повезло. При очередной реорганизации колхозной системы наш колхоз вскоре был слит с колхозом в Новониколаевке, и туда переехало его правление. Наш отчим стал заместителем председателя по Минаевскому отделению. Дальше его карьера покатилась вниз, как круглый камень с высокой горы. В колхозе он работал бригадиром полеводов, руководил животноводством, заведовал пилорамой, заготавливал для колхоза орудия труда — мастерил грабли, разного рода вилы (для складывания сена в копны — с коротким древком, для метания стогов — с длинным древком) и др. В конце жизни он делал приличную мебель — столы, шкафы и т. п. Наконец, он обрел главную профессию своей жизни — стал механизатором. Надо отдать ему должное: руки у него, естественно, в сочетании с головой, были золотые. Он освоил токарный и другие станки, слесарный инструментарий, превратился в главного наладчика сушильных аппаратов.

Я, будучи уже студенткой университета и, как это было принято, каждую осень участвуя в полевых колхозных работах, имела возможность наблюдать его в качестве начальника тока. Там все крутилось и вертелось: подъезжали машины с полей, подвозили зерно, которое сваливалось на огромной площадке под крышей в большие кучи. Специальные аппараты — погрузчики — подавали его потом в сушилку, из сушилки — в другие кучи, оттуда — в мешки или прямо в кузова грузовых машин. Чтобы сырое зерно не запрело, пока дойдет до него очередь попасть в сушилку, его проветривали при помощи лопат или тех же погрузчиков. И во главе всего этого крутящегося действа был он, красивый, умный, улыбчивый, счастливый от сознания собственной значимости. Это был своего рода Наполеон, руководящий битвой — битвой за хлеб. Я обожала его в эти часы. Обожал в это время своего деда и мой подраставший сынок, часто гостивший у бабушки и дедушки, которого дед брал с собой на сушилку. Сережке нравилось «купаться» в кучах зерна, нырять в хлеб, набивать зерном свои сапожки. Однако, отправляясь домой, дед, стоявший на страже социалистического добра, сам никогда не взявший себе ни горсти колхозного хлеба, заставлял его снять сапоги, вытряхнуть все до зернышка, сам перебирал его портянки.

Но уборке хлеба приходил конец. Зерно высушено, сдано в закрома родины, на трудодни получен заработок — несколько мешков пшеницы и других злаков, а в последние годы — хотя и небольшое, денежное вознаграждение, премия за ударную работу. Колхозники празднуют день урожая, алкоголь в разных видах льется рекой, и у нас в доме поселяется беда. Отчим уходит в очередной запой, который длится месяц и более, и в последние годы жизни, как правило, завершается только в больнице, ибо сам он уже был не в состоянии из него выходить.

Наша семья в 1950-е годы. Виктор в Советской Армии

О деревенских гуляниях. Кажется, что приверженность к спиртному начиналась с обильных возлияний на дружеских гулянках по праздничным дням, когда мои родители ходили в гости или сами принимали у себя дорогих гостей. Из гостей их приходилось «выводить», помогая маме справиться с сильно подгулявшим отчимом, едва волочившим ноги. К приему гостей у себя тщательно готовились: экономили продукты, специалистам поручали «выгнать» самогон, отправляя им хлеб и сахар. Получалось несколько четвертей (в четверть входило несколько литров) крепкой мутноватой жидкости. Кроме самогона пили пиво, которое мама варила сама. Пивом называли хмельную брагу, для которой летом мешками заготавливался дикий хмель. Брага зрела в теплом месте, у печки, в деревянном логушке с дыркой, заткнутой деревянной же пробкой, которую можно было вынуть по мере надобности, чтобы выпустить сгущавшиеся внутри пары. Пить бражку было очень приятно, она была сладкой, тягучей и обманной. Трудно было определить момент, в который следовало прекратить ее потребление. Последствия были весьма предсказуемы. Мой молодой муж, имевший уже хорошее знакомство с белорусской горилкой, так напробовался сибирской вкуснятины во время первого своего знакомства с будущей тещей, что с ним потом отваживались целых два дня.

Для гулянки не жалели средств. Варили в огромных чугунах мясной холодец, в печи пекли рыбные и сладкие пироги, жарили рыбу (благо Чулым снабжал село ею в разнообразных видах, включая стерлядей), стряпали булочки и печенье. Мы, дети, очень любили эти подготовительные к празднику моменты, пробуя и смакуя недоступные в обычные дни лакомства. Гулянки собирали многочисленных гостей (надо было угостить всех, у кого побывали сами), были шумными, много пилось и елось. Женщин всегда было больше, чем мужчин, и поэтому много пелось. Звучали громкие задорные советские и тягучие народные песни, под гармошку плясали так, что возникало опасение, выдержит ли наш старый дом такое потрясение.

После гулянки надо было допивать оставшиеся напитки, продляя похмелье, и наш отчим стал делать это постоянно, растягивая удовольствие на дни и недели. Он стал пропадать на Нижней заимке, где каждый мог поднести ему стакан пития, и я не раз бегала туда, чтобы отыскать его и доставить домой. Сколько раз находила его заснувшим у болотца на тропинке, ведущей от заимки к селу. Он перестал бороться с тягой к алкоголю.

В определенном смысле я связываю теперь это обстоятельство с генетикой. Как принадлежащий к семье староверов, которые веками исключали из своего рациона алкоголь, он обладал таким организмом, который стремительно поддавался алкогольной интоксикации и заболевал без всякой надежды на выздоровление. От этого заболевания, так же, как отец, ушел из жизни в шестьдесят четыре года его младший сын, мой брат Толик, и, как это ни прискорбно, его сорокалетний внук, мой любимый племянник Игорь.

Возможно, отчим сломался также и из-за нравственных страданий, которые он испытывал от того, как складывалась его жизнь. Говорят, его рано женили на «кулачке» Наталье Рыбкиной, с которой он до войны родил троих детей и еще одного после войны. На почту он стал заглядывать уже в 42-м году, как о том свидетельствует нянчившаяся со мной Тамара Кузьминична, мамина двоюродная сестра, родившаяся в 1925 году и лишь недавно, в уже весьма преклонном возрасте, покинувшая нас. Любовь его к моей маме была, по всей вероятности, страстной, всесокрушающей, но не находившей столь же сильного ответного чувства. Мама, как натура цельная, рациональная, озабоченная проблемой прокорма кучи детей, строила отношения с ним в спокойной разумной манере, без особых эмоциональных всплесков. Многое в ее поведении вызывало у него приступы дикой неукротимой ревности, во время которых он поднимал на нее руку. Может быть, его мучили угрызения совести и думы о судьбе многочисленных детей (пятерых своих и троих чужих), которым он не мог обеспечить лучшую жизнь. Может быть, не состоявшаяся карьера, падение личного авторитета у односельчан увеличивали его тягу к алкоголю, употребив который, можно было вновь почувствовать себя верхом на коне. Не зря ведь любимой его тирадой являлось утверждение: «Я был, есть и я буду», которую он часто произносил в пьяном угаре, ударяя себя в грудь кулаком.

К нам, чужим детям, он в целом относился спокойно, можно сказать, индифферентно, не ругал нас за проказы, не наказывал, вроде бы и не обижал. Однако приходится признать, что он редко обращался к нам по имени, во всяком случае, я не могу сейчас вспомнить, каким именем он называл меня. Но вообще-то я должна признать, что отчима отличал некий присущий ему аристократизм, если это так можно назвать, а скорее гипертрофированное чувство собственного достоинства. А оно не терпит многословия. Он никогда не сквернословил, я не помню, чтобы когда-либо, даже во всякого рода нестандартных ситуациях, из его уст вылетало бы грязное матерное слово. Лично мне доставалось от него только тогда, когда я дикой кошкой бросалась на него, вырывая из его жилистых лап маму, которая расплачивалась синяками за его нравственные страдания. Он мог схватить меня за волосы, ударить в горячке нашей схватки, потом мы убегали из дома, а он мог гнаться за нами. Я многие годы потом убегала от него в своих снах, застревая на высоком заборе нашего двора, а он преследовал меня с поленом или топором в руках, чего на самом деле не было.

Не могу сказать, как он относился к своим детям. Наверное, он их любил, но после переезда своей первой семьи в Асино он редко виделся с ними. Иногда они (сестры Татьяна и Мария) приезжали к отцу в гости, Татьяна, по рассказам моей сестры, даже жила с нами целую зиму в Филимоновке, работала в медпункте. Правда, маме пришлось потом продать единственную свою ценную вещь — швейную машинку, чтобы исполнить судебное решение о выплате падчерице, недовольной тем, как ее кормили, судебного иска в сорок рублей. С младшим сыном Василием, который приезжал к нам на каникулы, мы летом дружно ходили в лес за грибами и ягодами. Но отчим очень любил своего старшего сына Сергея, который рано уехал из Сибири, выучился, стал специалистом в самолетном деле, работал и проживал в подмосковном Монино. Он не мог не испытывать гордости за такого сына, которым гордилось и все наше село. Однажды он был приглашен Сергеем в гости или на какое-то торжество, и я помню, как зимой мы усаживали его, одетого в деревенский овчинный полушубок, в сани, которые увезли его потом в Асино, к железной дороге. Сергей платил ему такой же любовью и благодарил отца за его биографию, без которой не могла состояться и его блистательная военная карьера (кажется, он дослужился до полковника).

От чего удалось уйти отчиму, реализовавшему свое стремление к новой, не отягощенной постулатами старой веры, жизни и давшему своим детям возможность учиться, работать, реализовать подаренные природой и родителями способности, видно из следующего факта. Некоторое время в нашей семье проживал отец Иллариона Прокопьевича. Он запомнился моей старшей сестре своим образом жизни. Он съедал обед в гордом одиночестве, и не в доме, и даже не на кухне, а в сенях, используя свою личную посуду, старые, черные от времени чайник, кастрюлю, чашку и кружку, а хлеб резал своим личным топором. Но он не задержался у нас, уехал к своей сестре Дросиде, (по мужу Котовой), которая и схоронила его в уже упомянутой мной не раз Новониколаевке. Кстати, родственников Дросиды мама постоянно принимала в нашем доме. Помню, как у нас целую зиму вместе со мной ходил в школу в десятый класс ее внук Гриша Пепеляев.

О нашем хозяйстве. Сам отчим, как можно понять из моего описания, в силу всех указанных причин, был плохим хозяином. Очевидно, что обустройство нашего общего дома не приносило ему радости, а было всего лишь нудной обязанностью. В хозяйстве у нас не было самого необходимого — ни туалета, ни бани, ни собачьей будки. Дом, ни разу не подвергшийся кардинальному ремонту, медленно догнивал. Его поставил на новое основание, убрав гнилушки, только новый, после нас, хозяин. Очень долго во дворе не было стайки (хлева) для коровы, которая зимовала в старой маленькой дырявой развалюшке, за которую мы и бегали по нужде даже в зимнюю стужу. Так и не был выкопан обещанный маме погреб, в котором можно было летом, запасясь снегом, сберегать портящиеся от жары продукты, а на зиму складывать овощные заготовки, соленья и варенья. Поэтому, наверное, мы почти не делали солений. Да, кстати говоря, и солить-то было нечего. Огурцы, которые росли на небольшой навозной грядке, сооруженной нашими с мамой силами, мы съедали свежими, едва они успевали вырасти до середины необходимого размера. Помидоры, которые мы пробовали выращивать уже в 1950-е годы прямо на грунте, на соседней с морковкой грядке, почти никогда не вызревали в наших, уже достаточно северных, широтах. Но мы и их съедали зелеными. О парнике, которые, как и погреба, были уже у всех приличных наших соседей, нам приходилось только мечтать.

О нашей бане и крыше для тренировок. До появления в селе общественной бани мы за неимением собственной топили баню у кого-нибудь из соседей. Как правило, это были бани «черные», то есть нагревавшие воду в открытом очаге, с закопченными стенами и потолком. Надо было постараться, чтобы, помывшись в такой бане, выйти из нее чистым, не вымазавшимся в саже. К концу пятидесятых годов у большинства сельчан были уже «белые» бани, но наша семья предпочитала пользоваться общественной. Такая баня появилась в селе примерно в середине 1950-х годов, располагалась прямо у дороги, которая вела от магазинов ОРСа к Чулыму, на берегу одного из болотцев с мягкой озерной водой. Она работала четыре раза в неделю: два мужских и два женских дня. В ней была прекрасная парная, и я, по примеру моих родителей страстно любивших париться, воздавала должное этому замечательному упражнению, получая удовольствию для тела и души. Когда мы с дочерью моей первой учительницы, Людмилой, которая была немного старше меня, крепко поддав парку, забирались на верхнюю полку, всех остальных парящихся словно сдувало ветром. Нечто подобное я испытала многими годами позже, когда в одну из своих поездок в Германию попала в Гиссене, центре земли Гессен, в по-настоящему общественное заведение, где предавались банным удовольствиям мужчины и женщины вместе. В нем были разные парные: финская, русская, турецкая и другие, после которых можно было нырять в бассейн с нормальной или ледяной водой, потом, завернувшись в простыню, посидеть в кафе или, укутавшись в пушистое одеяло, прикорнуть в мягком кресле.

Вспоминаю также о так и не построенной отчимом крыше, которая должна была укрыть половину двора, где у забора стоял верстак для деревянных работ и могли храниться дрова и прочие хозяйственные надобности. Крыша в два-три метра шириной прикрывала только верстак, вечно заваленный деревянными стружками, возле которого опохмелившийся отчим иногда досыпал. Потом появились из тонких бревнышек две лаги (так это, кажется, называется), на которые и надо было набить доски вожделенной крыши. Но она так и не появилась, и я использовала эти тонкие бревна-жерди для лазания и для физической тренировки. Я научилась ходить и бегать по ним (на высоте примерно в четыре метра над землей), как цирковой артист, и могла даже пройти по ним с закрытыми глазами.

Очень жаль, что у нашего дома никогда не было палисадника, в котором можно было бы выращивать цветы, как у некоторых соседних домов. Хотя, честно сказать, цветоводство в те времена, когда главным был вопрос выживания, в особом почете в нашем селе не было.

Вспоминается и лестница на вышку, по которой было опасно лазать. Помет голубиный, который можно было использовать как удобрение, никто не трогал. Видимо, его убрал новый хозяин, так что теперь, после исчезновения и колхоза, и амбаров с зерном, голуби уже в доме не живут. Во дворе дома с так и не появившейся крышей никогда не было заготовленных летом и сложенных, как у соседей, в поленницы дров, которые и должна была прикрывать от дождя крыша. Как правило, мы, дети, вместе с мамой заготавливали дрова в лесу, главным образом, для школы. Отчим же доставлял дрова во двор по мере надобности в виде толстых бревен (сутунков). Мы распиливали их простой пилой-разлукой и потом кололи топором-колуном. Я, кстати говоря, очень любила колоть осиновые дрова. Они были почти без сучьев и легко поддавались даже девчоночьей руке. Но иногда доставка бревен запаздывала, и мы замерзали без дров. Проблема дров была снята уже после нашего отъезда из дома и возвращения из армии брата Виктора, когда появилась бензопила «Дружба», а леспромхозные тракторы могли подвозить вязанки бревен прямо к воротам дома.

Маме приходилось самой возить зимой на санях не только заготовленные дрова, но и сено для скота. Бывало так, что сено во дворе заканчивалось, кормить корову становилось нечем, она одна отправлялась в луга, могла сама распочать (вскрыть) целый стог и сложить его на широкие сани. Приведу здесь описание одного дня из маминой жизни, сделанное моей старшей сестрой: «Раннее утро, мама встает затемно, идет на конный двор за лошадью, нужно ехать за сеном, а то нечем кормить корову и пару овец. Едет одна за Чулым, там нужно найти наш стог, откопать его от снега, загрузить сено на сани, затянуть веревками так, чтобы воз не перевернулся. Привезла где-то к обеду, разгрузила, перекусила, чем бог послал, и снова поехала, уже в лес за дровами. Приехала затемно, а нужно еще управляться по дому, подоить корову и прочее».

Но что любил делать отчим, так это заготавливать сено. Каждый год они с мамой косили траву вручную, никогда не прибегая к механической косьбе с помощью лошади или тракторной сенокосилки, которые уже вовсю применялись сельчанами. Просто мама с детства любила эту работу, а совместный с мужем труд приносил им обоим удовольствие. Бывало и так, что мы без мамы, занятой на работе, отправлялись с отцом вдвоем за Чулым на наши покосы. Он научил и меня косить траву, правильно держать и отбивать косу. «Не надо бояться дождя, когда идет косьба, — едва ли не стихами говаривала мама, — намочит, высохнет, зато можно отдохнуть, спокойно, не торопясь, пообедать. Но когда пришла гребля, то не до отдыха, гребем, гребем, в стог кладем, скорей, скорей, как бы дождь не пошел». Всей семьей мы гребли сено и складывали его в копны, а потом и в стог. И в этом деле главным застрельщиком был отчим, ловко орудовавший легкими деревянными граблями и вилами собственного производства и доверявший иногда управление лошадью, собиравшей копны, внуку.

Илларион Прокопьевич и мама на покосе

О нашем огороде. У нас был большой, в сорок соток, огород, которым мы занимались все лето. Еще по весне мы, дети, сгребали и сжигали старую картофельную ботву, потом вывозили со двора навоз и разбрасывали его вилами по огороду. Как правило, мама или кто-то из детей отправлялся на конный двор, получал там запряженного в телегу коня и доставлял его к дому. Пахал огород сам отец, но из-за постоянной занятости он с трудом выбирал день для этой работы и прибывал во двор с конем и плугом где-то в начале июня, когда в соседнем огороде у Анны Сергеевны Бажутиной картошка уже была посажена. Но день пахоты все же наступал. В широкой рубахе, простоволосый, с ременной плеткой на плече, он сходил на пашню как бог и, гикая, цокая на коня, приступал к работе. Я, держа в руках вилы, шла за ним по борозде и сбрасывала в нее лежащие вблизи куски навоза. Земля от второй борозды заваливала навоз. Так мы получали красивое вспаханное поле без единого торчащего из земли навозного хвоста.

Кажется, он любил видеть землю ухоженной, работал на ней с удовольствием, хотя и крайне редко, и вполне мог при других обстоятельствах быть рачительным хозяином. Я могла убедиться в этом однажды, когда он взял меня с собой на поле во время сева. Он поставил меня рядом с собой на сеялку, которая шла за трактором, и я помогала засыпать в бункер зерно и разравнивать его руками, чтобы оно равномерно высыпалось на пашню. И он опять удивил меня тем, как ловко орудовал в этом тракторном шуме, в поднятом нашим сеятельным агрегатом облаке пыли.

Полоть, поливать, окучивать и убирать огородный урожай — была наша, мамы и детей, святая обязанность. Главным объектом всех наших усилий был картофель. Урожай картофеля всегда был отличный: два-три куста — и ведро. Мы сваливали клубни в большие кучи, которые укрывали на ночь от заморозков картофельной же ботвой. Выкопав всю картошку, приступали к перебазированию ее в подполье. Носили в ведрах на коромысле, в мешках по два-три ведра. Иногда отчим появлялся на огороде, чтобы взглянуть на урожай, мог подкопнуть вилами несколько гнезд, порадоваться тому, какая красивая, гладкая, крупная она уродилась. По вечерам иногда, придя с работы, он брался и за мешки, и мы радостно насыпали ему в них по четыре ведра. Надо отдать все же ему должное: чтобы облегчить транспортировку урожая хотя бы в одно подполье под комнатой, он прорубил в стене дома небольшое окошко и оборудовал его желобом из досок, по которому можно было ссыпать картофель из ведер или из мешка, не поднимая их в дом по лестнице.

На картофельном поле было много и других работ, которые предшествовали уборке богатого урожая. Картошку мы сажали «под лопату», то есть перековыряв лопатой все сорок вспаханных соток. Предпочтение отдавалось крупным и сочным проросшим клубням, исходя из ныне твердо установленного правила, что «от осинки не родятся апельсинки». Надо было уложить разрезанную как минимум на две части картофелину в приготовленную для нее ямку, потом, наклонившись над ней, уложить ее обязательно кверху срезанной частью, чтобы куст вырос широким. А уж потом бросить сверху столько земли, чтобы картофелина не была голой, но и не завалена землей на полметра.

Все лето мы тратили на обработку огорода, пололи траву-лебеду, которая на вкусном навозе росла как на дрожжах. Окучивали, как правило, дважды — сначала просто рыхля тяпкой землю вокруг куста, а потом, нагребая на него большие кучи земли, чтобы получилось достаточное пространство для роста клубней. Из всех работ на картофельном поле, которые я, в общем-то, всегда делала (теперь уже не делаю) с удовольствием, я любила более всего именно копать картошку. Сколько я со своей семьей потом не сажала картофеля, никогда и нигде мы не получали более такого дивного урожая, вскормленного любовью. Благодаря картофелю мы не умерли с голоду и выросли достаточно упитанными и относительно здоровыми людьми.

Вторым огородным овощем, который спасал семью, была белокочанная капуста. Она шла в дело уже летом, во время роста: мы обрывали с нее зеленые, густо росшие листья, рубили их сечкой в корыте и добавляли их в картофельное свиное блюдо. Как ни странно, это не влияло на ее урожайность. Вилки вырастали огромные, плотные и сладкие, будто сдобренные сахаром. Сказывались, вероятно, последствия нашей тесной дружбы с навозом, ибо за лето наш огород перерабатывал практически весь годовой его запас. Закаленная первым морозцем капуста, будучи искрошена и засолена в двух, а то и трех деревянных бочках, выкатывалась в кладовку (за неимением погреба) и там замерзала. Потом приходилось рубить ее топориком и размораживать для еды или класть мороженую в щи. Другие овощи у нас плохо росли, вернее сказать, не доживали до осени. Лука была всегда одна маленькая грядка, да и для нее семена мама добывала неизвестно где, и она пустела еще на зеленой стадии, до завязывания головок. Таким же образом исчезала с грядки едва поднявшаяся морковка, которая так приятно хрустела, будучи всего-навсего обтерта ее же собственным зеленым хвостом.

Что еще мы ели. По утрам мама варила нам чугунок очищенной картошки, и мы перед отправкой в школу поедали ее со стаканом молока. В обед после школы в нашем домашнем «ресторане» ели с хлебом кислые щи из картошки и капусты, в котором плавали приятные звездочки от присутствия в чугунке куска Синки или Борьки. Картошку можно было поджарить на кусочке сала, подаренного нам тем же благодарным за уход источником, или испечь на плите то, что теперь называется «чипсы». Из натертой картошки делали поджаренные на сале драники. Безумно вкусен был бутерброд из маминого хлеба с кусочком на нем соленого Синкиного или Борькиного сала. По воскресным дням иногда мама баловала нас блинами с тем же стаканом молока.

Других напитков, кроме колодезной воды, мы не знали, хотя иногда мама разорялась на плитку ягодного чая. Но он не доживал до чайника, мы съедали его всухую как большой деликатес. Почему-то в нашем доме не было каш. Мы не знали риса, гречки, других круп. Гречку я узнала только в студенческой столовой, но она мне страшно не понравилась. Я и теперь, когда ее сварит мой муж-белорус, хорошо знающий этот злак (он рос у них не только на колхозном поле, но и в собственном огороде), с трудом могу проглотить несколько ложек. Продолжаю любить то, что привыкла есть с детства. Считаю при этом, что исключение картофеля из рациона как продукта, способствующего ожирению, — это злой навет на самый лучший в мире овощ. Что касается яиц, то они использовались нами, главным образом, для приготовления тех же блинов и другой выпечки. Для меня до сих пор сваренное вкрутую яйцо — это редкость, которая подлежит употреблению только как деликатес.

Труднее всего с едой было летом, когда мясо и сало уже были съедены, картошка на исходе, а в огороде еще ничего не выросло. Спасали лесные угодья с их ягодами и грибами, другими съедобными растениями. В самые тяжелые послевоенные времена выручал овсяный кисель. Пока отчим работал в сельсовете, использовали овес, выращенный для сельсоветских лошадей. Полученный в результате нескольких манипуляций этот чудо-продукт, называвшийся киселем, которым он вовсе не был, представлял из себя кусок загустевшей массы, который можно было резать ножом. Залитый молоком, он превращался в весьма приличное, вкусное, а главное — питательное блюдо. Вкусен был и летний картофельный суп с щавелем, иногда с добавлением лебеды, приправленный ложкой сметаны или того же молока. Наша семья очень любила рыбу, но поскольку никто у нас не занимался рыбалкой, рыбу тоже надо было купить. Чаще всего покупалась мелочь, чебаки-пескари. Я ловко чистила их, а мама засаливала в большой кастрюле. Отчим обожал такую соленую рыбу, особенно если она немножко притухла и подванивала. С горячей картошечкой это было незабываемо вкусное блюдо.

Когда мне было лет пятнадцать, меня однажды вместе со своей младшей дочерью Валей взял на рыбалку дядька Афанасий Колегов. На моторной лодке мы спустились вниз по Чулыму, на третьи или четвертые от села пески, где разбили палатку для ночевки и костер для приготовления ухи. Рыбу ловили сетью, но кажется, что у Афанасия у другого, крутого, берега стояли и заранее поставленные сети. Рыбы было много: большие щуки, лещи, язи, окуни и всякая другая мелочь. Рано утром дядька Афанасий поручил мне почистить огромного язя (или это был карп), который ночь просидел в судке. Я вынула его из судка, а он, ударив меня хвостом, выпал из рук в реку. Пока он стоял на месте, видимо, соображая, как выйти из застоя, я всем телом, в куртке и толстых штанах, упала на него и успела ухватить. Тем самым я спасла не только улов, но и свое реноме в глазах профессионального рыбака. Тогда я привезла домой целое ведро рыбы, которой одарил меня наш добрый сосед.

Правда, потом, уже во взрослом состоянии, я, моя мама и моя дочь были вынуждены лечиться от описторхоза.

Выборы в Верховный Совет СССР и другие местные выборы, периодически проводившиеся в стране, запомнились мне как праздники. Наши родители, стремясь проголосовать первыми в селе, вставали рано утром и приносили из организованного местной властью буфета целую наволочку (целлофановых пакетов еще не было) разных вкусностей: конфет, пряников, булочек, пирожков. Но более всего нам нравилась конская колбаса — толстая, красивая, в приятной легко снимаемой оболочке, которая просто таяла во рту. Теперь, при обилии разнообразных колбас, такой колбасы уже не найти. Ее или не делают или делают только для избранных.

По иным праздникам, когда я уже училась в старших классах, мы стряпали пельмени, и в этом действе мог принимать участие отчим. Это были счастливые часы, но и в это время надо было держать ухо востро, чтобы не продемонстрировать нескромный аппетит и не нарваться на строгий взгляд или неприятное словцо дорогого папаши. Когда он был дома, даже мама старалась, как она сама говорила, ступать только по одной половице, благо половица была достаточно широка. Однако вспоминаю, что я восприняла его отдельные критические замечания относительно лепки пельменей. Он считал, что мама делает слишком крутым пельменное тесто. Она, действительно, требовала от помощников мять его в муке так долго, пока оно совсем не переставало липнуть к рукам и могло не разваливаться при варке. Кроме того, он считал неправильным туго набивать пельмень мясом. Небольшое пустое пространство между тестом и мясом при варке наполнялось влагой и делало пельмень более сочным. Теперь я делаю заведенное на молоке, а не на воде, тесто более мягким, сильно не вымешивая его, и кладу в сочень соразмерный требованиям сочности кусочек фарша.

Тома — студентка, Лора — старшеклассница. Вид на зимний огород, за которым внизу — Чулым

Тома — студентка ТГУ

Первыми покинули семью мои старшие — Тома и Витя. Сестра, которую у нас в селе называли «Гитарой» — возможно, в сравнении с сестрой младшей, не столь умной «балалайкой» — долго училась. Окончив семилетку, сбежала в Томск в фармшколу. Но, разочаровавшись в фармацевтике, через год приехала домой, и отчим согласился с ее возвращением в школу. За два года она окончила оставшиеся классы, получила аттестат зрелости, поступила в горный техникум, выиграла по распределению путевку на какой-то горно-обогатительный комбинат на Сахалине, но согласилась как отличница быть направленной на открывавшийся в Томском университете новый экономико-юридический факультет. Окончив его с красным дипломом, стала инженером-экономистом, преподавала экономику в новом институте города Томска, ТИАСУРе, заведовала в нем кафедрой.

Брат Виктор Прокопьевич Толстобров, моряк Тихоокеанского флота

Брат Виктор, которого мама, сильно намучившись с ним в школе при полном невмешательстве в дело его воспитания отчима, отправила по окончании семилетки в Томск, в ремесленное училище, где он, находясь на полном казенном коште, приобрел рабочую профессию электрика. Потом Виктор четыре года служил на Тихоокеанском флоте, правда, не в море, а на берегу, стал шофером и, женившись на «занесенной ветром» в Сибирь девушке Антонине из Воронежской глубинки, пожив недолгое время в Минаевке, был увезен из Сибири. Они поселились окончательно на Дону, в городе Павловске, где в свое время Петр Первый строил корабли для покорения южных морей, вырастили двух дочерей и тихо ушли в другой мир — сначала Тоня, а потом Витя.

Папа и мама с сестрой Томой 1937 года рождения. Такие молодые, такие живые

О моей маме. На ее долю выпало море невзгод. Как она вынесла их, как выжила, как не сломалась от такой «жаркой» любви, которой окружил ее Илларион Прокопьевич, как сумела уберечь своих детей, вырастить их и сделать их в общем-то даже весьма неплохими, полезными для общества людьми? Отвечая на эти вопросы, поставлю на первое место в качестве ответа то, что в ней было заложено в предыдущем периоде ее жизни, до отчима. Тогда она получила полной мерой любви, радости, родительской и мужней заботы, тогда сформировались такие качества ее личности, как трудолюбие, человечность, мудрость, доброта. В возрасте двадцати трех лет она вышла замуж за парня-красавца, вернувшегося со службы в Красной Армии.

Воспитанная в трудовой крестьянской семье, она обладала умениями и навыками, необходимыми для выживания в самых суровых материальных условиях советской действительности военного и послевоенного времени. Она могла стойко и мужественно, без укора и сетования на обстоятельства, переносить тяжелый повседневный физический труд, ставший ее уделом. От него у мамы очень рано стали болеть руки. Хотя, видимо, сказалась и плохая наследственность от болевшей артритом бабушки Прасковьи. Мама обладала пытливым умом и пылким характером, стремлением к знаниям, к выходу за пределы замкнутой деревенской жизни. При этом она глубоко впитала всю ее мудрость, обладала достаточно широкой эрудицией в области познаний о природе, знала множество пословиц и поговорок и часто к месту применяла свои познания. Мои подруги в университете — специалисты-филологи — восхищались ее знанием народного фольклора, неоднократно высказывали намерения записать все, что было в ее багаже. Жаль, что мы в суете сует не сделали этого. Однако многое из того, что я слышала из ее уст, вошло и в мой словесный арсенал. Причем это не были банальные выражения, которые у всех на слуху. Вот их примеры:

«Посыпалось, как из бараньей головы» — о человеке, который несет всякую чушь.

«У огня лежать, да не загореться» — это без объяснения понятно, о чем.

«Нет и синенького пятнышка, где уму быть».

«Дали “капсю”, да и ту не всю».

«Ср-ть да родить, некогда годить».

«Се-и, Агаша, изба-то наша».

На просьбу внука «Баба, я есть хочу» — «Разевай рот, я заскочу».

На частые звонки с вопросом «Это кафе “Колокольчик”?» — «Это не колокольчик, а целое ботало».

Зятю по поводу его бороды: «Как у телушки на манд-шке».

«Шарил, шарил, не нашел, сам заплакал и пошел».

«Как потопаешь, так и полопаешь».

Торопыге — «Успеем, смелем, уедем».

Телефону, который не дождался, пока она подбежит: «Ну и нас-ать на тебя».

Мама на равных общалась на облисполкомовской даче с Николаем Викентьевичем Лукьяненком, председателем Томского облисполкома в 1970-е годы, который был выходцем из тех же крестьян Ново-Мариинки и ее соклассником по курсам ликбеза. Им было о чем поговорить.

Имея за плечами скромное начальное образование, она заменила на почте ушедшего на фронт отца, заведовала отделением связи всю войну, потом работала в школьной библиотеке и, наконец, обосновалась в аптеке в должности санитарки, с которой и вышла на пенсию. В этой должности она не только мыла пробирки и полы в помещении аптеки, но активно участвовала в приготовлении лекарств для больницы. Даже я иногда помогала ей и начальнице аптеки Полине Федоровне толочь таблетки, смешивать их и, развешав на маленьких весах, упаковывать в порошки.

Мама в аптеке с Полиной Федоровной

Но главное — раза два в год мама ездила в Томск, почти за двести километров, за лекарствами. Ездила на перекладных, поскольку регулярной транспортной связи нашего села с областным центром долго не было. Иногда, в сухое время года, до Асино ходили грузовые «такси», то есть грузовики с крытым верхом. В мокрое время года добраться до районного центра можно было только на тракторе, так как дорогу перекрывали глубокие и широкие лога (так у нас назывались овраги), их на пути было три или четыре: у Казанки, у Митрофановки, у Филимоновки… выползти из которых наверх не могла без посторонней помощи ни одна машина. В Асино надо было пересаживаться на поезд. Мама привозила мешка три, а то и четыре разного рода коробок и еще мешка два с банками, наполненными спиртом. Как она их везла, кто помогал ей перегружать товар и сохранить его? Это оставалось загадкой. Правда, в Томске у мамы были две подруги, одна из которых, тетя Поля, жила во дворе дома рядом с аптекой. К ней, а также к тете Маше Внуковой, которая жила в коммуналке в доме у пересечения улиц Фрунзе и Красноармейской, я буду потом ходить в гости в свои первые студенческие годы. Мне очень нравились их уютные, веселые, залитые летним солнцем дворы, напоминавшие тот «Московский дворик», который изображен на картине Василия Поленова.

Эти поездки мамы в Томск на двое-трое суток выбивали отчима из колеи. К ее приезду он начинал готовиться не только психологически, взвинчивая себя до красного каления, но и готовить орудие расправы. Однажды он припрятал под кроватью в прихожей велосипедную резиновую шину, которую обрушил на ее голову, как только она, после сдачи товара, уставшая, но довольная, что хотя бы к ночи добралась домой, перешагнула через его порог.

Очевидно, что маме в таких трудных ситуациях помогала выживать ее природная одаренность разного рода талантами. Вот как, к примеру, она вышла из затруднения во время своей очередной поездки в Томск. Аптекоуправление в Томске, куда она откомандировывалась, находилось, да и сейчас располагается, в самом центре города, на улице Ленина, напротив блинно-пирожковой столовой. Потом и я студенткой буду бегать в нее полакомиться блинами. Так вот, сокращавшую путь к блинам маму, перешедшую улицу Ленина в неположенном месте, задержал милиционер, предложивший ей уплатить штраф за нарушение ПДД. Но она так умело разыграла роль плохо ориентировавшейся, не умеющей разговаривать деревенской простушки, что он счел за лучшее отпустить ее подобру-поздорову.

От мамы я получила и некий заряд толерантного отношения к инакомыслию, к другим взглядам и верованиям. Не имея возможности соблюдать постулаты православной веры, в которой она с детства была воспитана (в нашем селе не было ничего, что бы напоминало о церкви), она нашла возможность покрестить своего мальчика (видно, наезжали в село нужные люди). Не соблюдая постов, других церковных праздников, она в то же время помнила их и продолжала их любить. Рождество, Пасха, Петров день, Благовещенье Господне (любимый мамин праздник), дни поминовения родителей — это все я знаю с детства. Она свято исполняла долг поминовения своей матери, бабушки Прасковьи. Помню, что я в такие дни отправлялась с подношениями (блины, яичко и прочее) к старушкам, которых знала бабушка, несколько лет после смерти деда Семена прожившая с мамой в нашей семье. Она бережно хранила маленькую дешевую иконку в деревянной оправе с нарисованным на толстой бумаге, стершимся от старости, образом Богоматери с «пресветлым младенцем» на руках. Эту иконку преклонного возраста, скорее всего привезенную в Сибирь еще из Вятской губернии, которая, судя по всему, перешла к маме от ее бабушки или даже прабабушки, хранит сейчас моя дочь, покрестившая своих детей, сына и дочку, в главном русском православном соборе города Хельсинки.

Запомнился мне и такой факт, свидетельствующий о своеобразной толерантности в отношениях моей мамы с людьми. Нас часто посещала казавшаяся мне старой-престарой женщина, чулымская татарка бабка Марья. Она проживала в расположенном в трех километрах от Верхней заимки небольшом поселении чулымских тюрков с названием Тургай. Эти сибирские татары были когда-то крещены, но у них сохранялись в бытовой жизни и элементы язычества. Бабка Марья была похожа на шаманку: худая, с черным морщинистым лицом, одетая в пестрые тряпки, она иногда приходила в село, пробираясь задами по моей горке к магазину сельпо, где что-то покупала из мелких хозяйственных надобностей. На обратном пути она заходила к нам проведать маму. Не знаю, что их связывало, откуда они знали друг друга, но мама всегда привечала казавшуюся мне ведьмой-колдуньей старуху, которая усаживалась в сенях на ступеньки крыльца, сворачивала толстую цигарку и с наслаждением ее выкуривала. Думаю, что мама угощала ее отцовским самосадом. Потом ей преподносилась кружка пития, воды, бражки или молока, или даже чая, когда он имел место быть. Питие сопровождалось тихим задушевным разговором. Но бабка Марья никогда не заходила в дом, разве что зимой, но я не помню ее зимних визитов.

Тургай в 1950-е годы был довольно приличным поселением, в котором насчитывалось с десяток-полтора дворов. Тургайские дети ежедневно бегали в нашу школу. Один из них, Толя Тигинечев, был моим соклассником, здесь он проживал неподалеку от меня, в Кольцово, и мы иногда общались с ним по телефону. Но от Тургая уже лет тридцать-сорок как не осталось даже следа, это поселение, как и сами чулымские татары, как бы растворилось в воздухе. Да и Толя на мои звонки больше не отвечает.

Несколько раз мама пыталась покончить со своим супружеством, уйти из дома. Но, в общем-то, и уходить ей было некуда с таким длинным «хвостом» из детей, да и отчим, одумавшись и придя в себя, повалявшись у нее в ногах, вымаливал у нее в очередной раз прощение. Она ушла от него и прожила с нами в Томске несколько месяцев только где-то за пару лет до его кончины. Он приехал и забрал-таки ее вновь, а мы не стали возражать. Свою горькую, а может быть, и сладкую чашу она должна была испить до дна. Они вместе доживали последние отцовские годы, объединенные одной, ставшей общей, бедой. В дни просветления отчим осваивал производство мебели, и в доме появились изготовленные им шкаф, комод, столы и табуретки.

Мама с Сережкой. Здесь ей 50 лет

Письма мамы. В своих письмах к детям, удивительно трогательных и мудрых, мама стремилась примирить нас с прошлым, вырвать из наших сердец скопившиеся обиды и горечь, оставить в них только доброту и благодарность по отношению к отчиму, принявшему посильное участие в нашем воспитании. Надо признать, что ей это удалось. Приведу здесь несколько отрывков из ее писем к сестре Тамаре, подтверждающих мой вывод. Мне мама писем не писала, я приезжала к ней сама.

Вот письмо от 2 февраля 1966 года: «Здравствуйте, дорогие наши детки Тамара, Павел, дорогой внучек Валерочка. С приветом к вам мама, папка, баба и дед. Желаем вам хорошего здоровья, Валерию скорей расти и бегать своими ножками… Мы живем по-старому, без изменения. Дед работает в мастерской, делает сани в колхоз, кое-кому столы круглые. Уходит на работу в пять утра, придет, позавтракает да пообедает днем. Вечером приходит в девять домой, все работает. Ну, тоже говорит, что болят руки, топор выпадет из рук, и не слышит. Я дома все управляюсь, дни маленькие, и я целыми днями ково-то делаю, и время не хватает. Вроде и скотины немного, и не работаю, а время не хватает. Корова одна, двое поросят, одна овечка и двенадцать курочек, вот вся наша и скотина. Корова еще доится, литров шесть дает, будет телиться 24 марта. Поросят трех пустили, растут хорошие. Два ягненочка родились, черненькие. Знай только картошку варю да кормлю, вот моя и работа…»

Тома, посылаю вам маленькую посылочку, носочки, я их не стирала, выстирай сама. Я белила в избах, известкой проела пальцы у рук. Не могу руки мочить. Корову дою с трудом… Тома, купите мне тюли десять метров дешовинькой, вместе с Ларисой, я вам деньги вышлю позднее, в конце января получим за весь год. Что там причтется, я тогда и вышлю. Старые постирала, они все и разъехались. Здесь тюли нет.

Тома, от Толика получили третье письмо (он призван в армию), я посылала ему посылочку, он ее быстро получил. Просил он конвертов, тетради, папирос, материял на воротнички, платков носовых, авторучку, крем, щетку, всего помаленьку, пряников и конфет, сала немного, одеколон.

Варя работает все там же, в сельсовете. Витя из Асина к ней опять стал ездить, от новой жены ушел опять к старой и к Варе поезживает, а Варя радешенькая, принимает…

Павел, отец к тебе с просьбой. Достань ему еще такую же лампу (Павел — электрик). Он твою бережет, работает по утрам и вечерам, она ему очень нужна. Говорит, если эта лампа перегорит или еще что-нибудь случится, вся моя работа пропала, а тут их достать негде. Ну, пока, все до свиданья, всех целуем, мама, папка, баба и дед».

Соседка Варвара Погодаева, упомянутая в письме мамы, проживала в маленькой избенке рядом с нашим колодцем, притулившейся между нашим и домом Бажутиных. В этой избенке находился долгое время маслоприемный пункт, которым заведовала Варвара. В другой ее половинке стояли кровать, стол, маленький диванчик и печка за занавеской, на которой хозяйка готовила себе пищу. На диванчике зимой проживала моя подружка Галя Донских, приходившая в старшие классы нашей школы из Копыловки. Летом частенько свою соседку от одиночества, разделявшегося только единственным существом, а именно ярким, разноцветным петухом, и обуревавших ее по ночам страхов спасала я. Спать приходилось на диванчике, над которым висела в деревянной рамочке грамота, зафиксировавшая награждение соседки за высокие показатели в труде. Из-за отсутствия буквы «г» в пишущей машинке, на которой грамота была напечатана, Варвара получила отчество Триторьевна, которое очень подходило и к ее внешнему виду (она была рыжей толстушкой), и к ее веселому, озорному характеру.

Варвара Триторьевна Погодаева с котом Фомой

Опишу побудку, которую проводила моя мама в раннее летнее воскресное утро, призывая меня к важным огородным работам. Итак, первый приход и призыв через окно Варвариной комнатушки: «Лора, доченька, пора вставать, пока жары нет, надо бы пополоть картошку». В ответ согласное мычание. Второй приход, уже с заходом в избу: «Лора, ты все еще спишь? Как не стыдно? Я уже (далее перечисляется количество проделанной работы), а ты не встаешь? Что мне, трактор вызывать?» В ответ: «Да, встаю я, встаю уже, дай еще пять минут, сейчас буду». Третий приход: «Лорка, (дальше не совсем печатная речь и обещание в следующий раз прийти уже с палкой). Все угрозы такого рода были всего лишь игрой, мама никогда меня не била (та древняя ложка в лоб была исключением), разве что полотенцем по спине. Правда, помню, как она побила нашу «Гитару», прижав ее к стенке за печкой, куда та спряталась после многочасового отсутствия. Мы искали ее по всему селу, а она, оказалось, плавала с по-дружками на лодке по разлившемуся Чулыму. Но это было наказание за дело.

Варварина развалюшка была потом снесена, а сама она перебралась в довольно приличную избу Осипчуков, прямо напротив нас, а те выстроили себе новый дом. У нее-то мы и пережидали отцовские «бури». В последние годы, те самые, когда к ней вновь стал ездить асиновский ухажер, она сменила в сельсовете Михаила Ивановича Бажутина на посту секретаря.

Проводы отчима. Мама похоронила своего Иллариона (она называла его Ларем) в 1971 году, когда ему едва исполнилось шестьдесят четыре года, и он, даже при помощи медицины, не смог выйти из очередного длительного празднования дня урожая. Мы отдали ему последний долг, не бросив ни одного камня в его огород, не сказав ему на прощание ни одного худого слова. Думаю, что даже если он не стал нам родным отцом, все же мы испытывали к нему некое родственное чувство, чувство особой привязанности к живущему рядом с тобой человеку. Ведь мы называли его папой. На похороны собралось очень много людей — родственники из Асино, Новониколаевки, где проживала его сестра Дросида, почти все его дети, Тамара с семьей, Павлом и Валерой, Виктор с Антониной и дочерью Олей, я с мужем и сыном Сергеем, Анатолий с женой Галиной и младенцем Игорем.

Анатолий Илларионович с женой Галиной Сергеевной

Дети первой его семьи, за исключением младшей дочери Марии, которая не смогла приехать по объективным обстоятельствам, также приняли участие в похоронах: дочь Татьяна, младший сын Василий и прилетевший из Москвы полковник авиации Жуков Сергей Илларионович. Получив сообщение о смерти отца, он прислал маме телеграмму, в которой назначил день прощания: «Похороны 23 октября». Гроб с телом отчима везли на машине, а весь неблизкий путь до кладбища мы проделали пешком. Сергей вел под руку мою старшую сестру Тамару. В проводах участвовало практически все село. Поминальные столы, накрытые в обеих комнатах нашего старого дома, сменяли своих гостей около десятка раз. Односельчане отдали ему последний поклон, засвидетельствовав свое уважение к человеку, никому из них не причинившему зла, а если и причинявшему некий вред, то только самому себе.

Мама с внучкой Аней. Незадолго до своего ухода

Мама пережила отчима на восемь лет, почти на те самые годы, которые разделяли их дни рождения (она была моложе его на семь лет). Ее надорванное физическим трудом и израненное нравственными страданиями сердце остановилось 28 декабря 1979 года, когда ей исполнилось всего шестьдесят шесть. Она умерла от разрыва сердца, как теперь называют обширный инфаркт. Мы похоронили ее в Тимирязево рядом с мамой моей университетской коллеги Э. Л. Львовой.

С мамой прощаются дети и внуки

С младшей сестрой прощаются Петр и Мария Цепаевы

О деньгах, трудоднях и налогах. Небольшая мамина зарплата и пенсия за погибшего отца были теми живыми деньгами, которые помогли нашей семье выжить. В колхозе же, где трудился отчим, долгое время денежного жалованья вообще не существовало, на трудодни колхозники получали натурой — несколько мешков зерна по окончании хозяйственного года. Часть его отвозили на мельницу, превращая в муку, оставшимся зерном кормили кур и другой скот. Но членство в колхозе давало право на большой огород, на содержание определенного количества скота, на покосы, на использование в своем индивидуальном хозяйстве колхозных лошадей, на заготовку дров и прочее. Кроме того, семья могла рассчитывать на получение некоторых продуктов питания, производимых колхозом. Я, к примеру, нередко ходила с ведром на молоканку и приносила в нем так называемые «оттопки» — продукт переработки сливочного масла в масло топленое. Это была довольно вкусная жидкость с плавающими в ней кусочками масла. Можно было брать менее ценный продукт переработки молока, а именно сметаны — в сливочное масло. Он назывался пахтой. Вообще-то пахтой и оттопками выпаивали на ферме телят. Для нас это был своего рода масляный деликатес, поскольку масла мы дома не сбивали, хотя у нас была деревянная маслобойка, но все молоко съедалось молоком, и не только нами, детьми, но и теленком, которого практически ежегодно приносила нам наша корова Катька. Надо ведь было еще выплачивать налоги за содержание скота, в том числе яйцами, шерстью и, как не странно, маслом. Это масло мама покупала на отцовскую пенсию в магазине сельпо и тут же, не выходя из магазина, сдавала его родному государству.

Налоги на наше индивидуальное хозяйство были для него довольно тяжким бременем. Чтобы его сократить, мы не могли, к примеру, содержать много овец, держали всего четыре-пять штук, да и их приходилось прятать от бдительного ока налогового инспектора. Помню, как по команде с улицы — «идет налоговый инспектор» — мы пытались упрятать овечий молодняк. Шерсть с овец мама состригала сама каждую весну, умело орудуя большими овечьими ножницами. Моя роль при этом заключалась в том, чтобы поймать загнанную под кладовку овечку, повалить ее наземь, связать ей ноги и потом, навалившись на нее, держать, чтобы не дергалась и не поранилась этими ножницами. Часть обработанной нами шерсти шла на варежки и носки. Для этого ее надо было почистить, расшиньгать (раздергать, распушить), спрясть, то есть превратить в нитки. Для этого использовалась старинная бабушкина прялка — сооружение из двух досок, одной — для сидения, другой — для привязывания к ней пучка шерсти. Другую часть шерсти относили к пимокату, и он изготавливал (катал) из нее валенки (по-сибирски — пимы). Мама все это умела делать и научила меня шиньгать шерсть, вязать доставшимся от бабушки набором спиц шерстяные вещи. Более того, мне, чтобы хорошо и модно одеваться, пришлось потом превзойти маму по мастерству вязания. Полжизни я форсила в собственноручно связанных кофтах, юбках и платьях, одевала в такие вещи своего мужа и детей.

Не задерживались в хозяйстве и телята, никогда не достигавшие убойного возраста. Телочек продавали на развод, поскольку потомство нашей коровы высоко котировалось в деревне, бычков ликвидировали до того, как они попадали в налоговые списки. Мясо засаливали на лето, «для покоса», в небольшой бочке. Так что говядины в нашей семье практически не ели.

Известная часть маминой зарплаты уходила на покупку облигаций государственного займа. С 1937 года, с первого «оборонного» займа они становятся в СССР практически ежегодными и обязательными для населения. В каждую кампанию по продаже таких бумаг на предприятия, в учреждения спускался план, сколько облигаций каждый трудящийся должен был приобрести. Все зависело от заработной платы. Как правило, каждое разовое вложение в развитие советского государства должно было составлять не менее двух третей месячной зарплаты. Но организаторам подписной кампании рекомендовалось добиваться покупки облигаций на всю месячную заработную плату. У мамы таких бумаг скопилось довольно приличное количество, правда, вложения исчислялись в малых суммах (сообразно с зарплатой). Тем не менее, при погашении облигаций послевоенных займов, проведенном в середине 1970-х годов, хотя рубль к этому времени сильно обесценился, мама получила некую солидную сумму, которую с удовольствием потратила на подарки своим внукам.

Мама с соседками в халате и новых валенках, которые наконец-то «скатала» для себя

Только после выхода Иллариона Прокопьевича на пенсию по старости с 1 января 1968 года ему было назначено пособие из расчета среднемесячного заработка в 54 рубля 74 копейки. Оно составило менее 50 %, а именно 26 рублей 19 копеек. При выходе на пенсию ему как ударнику коммунистического труда было присвоено звание почетного пенсионера колхоза с предоставлением некоторых льгот. В число этих льгот, кроме ежемесячной пенсии из фондов колхоза, входили бесплатное пользование электроэнергией, транспортом на вывозке дров, зерна, кормов и другими видами перевозок, а также «санаторными и курортными путевками на лечение и дома отдыха»!!!

О корове Катьке. Отрадой всей нашей жизни была наша любимая корова Катька. Я помню только ее, хотя, конечно, были у нас, скорее всего, до нее, да и после нее, другие коровы. Без коровы в деревне было не выжить. Катька была самой красивой коровой в селе. Черно-белой масти, с белым хребтом и черными геометрически правильно расположенными боками, с белой же отметиной на высоком лбу, украшенном невысокими голубыми рогами, она ходила плавно, как каравелла, неся свое наполненное молоком вымя. В летние месяцы после весеннего отела она давала по ведру молока в день. В значительной степени такой удой был результатом маминого ухода. Мама подкармливала корову чем-либо вкусненьким, поила только теплым пойлом, в которое добавляла остатки хлеба, картошку, муку. Я, страдавшая в юности изжогой, которая потом превратится в язвенную болезнь, пораньше встречала Катьку из стада, чтобы получить из маминых рук первую кружку парного молока, которое действовало на мой желудок лучше лекарства. Но сама доить корову я, попробовав один раз, так и не научилась. Да и мама не хотела, чтобы ее дочери становились домохозяйками и колхозницами. Она категорически сопротивлялась попыткам Терентия Ивановича организовать наш выход на колхозную работу в страдные дни.

По весне из Катькиной линялой шерсти мы делали мячики и играли в них за неимением настоящих мячей. Однажды Катька устроила нам сюрприз. Беременная, на сносях, она вечером не вернулась из стада, исчезла, и двухдневные поиски в лесах вокруг пастбища не принесли положительного результата. И все же мы нашли ее в прибрежных кустах у Чулыма, и не одну, а с теленочком. Мы с трудом доставили ее домой, так как она ни в какую не хотела расставаться со своим сыночком, а сыночек не желал расставаться с мамкиной титькой. Не помню, сколько времени продолжалось это противоборство, кажется, около месяца, и закончилось печально для теленка. Его, отпоенного молоком, пришлось убрать. Как раз начинался покос, и мясо потребовалось для косцов. Я по-братски разделяла горе нашей коровы, потерявшей сыночка.

В другие лета иногда к покосу резали барана. Никогда не забуду, как мне досталось побегать за обреченным на гибель, весьма резвым бараном, которого мы с мамой привезли на телеге из-под Тургая, где паслись овцы. Не успела я развязать ему ноги, как он, спрыгнув с телеги, пустился в бега. Погоня завершилась в самом конце,