Эльза Рейхман
Андеопия: Зов судьбы

Пролог

Вдалеке, в чаще послышался пронзительный крик зверя. На долю секунды наступила густая, даже пугающая, тишина, но вскоре ее нарушили ночная песня сверчков, взмахи причудливых крупных бабочек и быстрые шаги таинственного маленького существа в глубине темного леса – казалось, что никто из них не слышал, а может и не хотел слышать, этого страшного звука, на секунду озарившего всю долину.

Но даже несмотря на это, помимо обитателей этого мира, существовала и другая жизнь: загадочно перешептывались листья кленов и дубов, речка, совсем мелкая, торопливо бежала с гор, а резвый ветерок прохладно обволакивал нагретую за день поверхность земли.

А вот в чернильном небе, усеянном крупицами звезд, неожиданно промелькнула небольшая птица. Она пару раз взмахнула своими большими крыльями, и, несмотря на свои необыкновенные размеры, мягко приземлилась на край балкона одинокой лунной башни, покоившейся на самом краешке леса.

Башня, с острой конусной крышей из белоснежной черепицы, на первый взгляд была самой обычной: белые кирпичи, деревянная, чуть скрипучая дверь, каменная, в некоторых местах уже разрушенная, лестница и небольшой молочный камин, смотрящий прямо на балкон.

Только что прилетевшая птица немного склонила голову и, крепче цепляясь черными лапками за металлические перила и напрягаясь, совсем как человек, слегка прищурилась, будто выискивала что-то в легком мраке комнаты.

Не прошло и двух минут, как птица тихо про себя каркнула, словно вслух подтверждала свои вороньи мысли.

А случилось вот что: пока ворон пытался что-то разглядеть, тот самый ветер на своих холодных руках принес несколько изумрудных листьев дерева. Он мягко уложил их на ледяном каменном полу, а они, чувствуя переведенный на них пристальный взгляд птицы, зашевелились, задрожали, будто с каждой секундой им становилось зябко и мерзло то ли страха перед ним, то ли от действительно пониженной температуры в вышине башни. Вдруг они, такие крохотные и хрустальные, закрутились в насыщенном зеленом вихре, поднимая серебристую пыль, и уже через мгновения перед напряженным вороном стояла изумительная, белолицая девушка.

Ее каштановые шелковые волосы, на которых осталось несколько крупиц странной пыли, покоились в низком пушистом пучке, а несколько прядок мягко ниспадали на ее маленький лоб и щеки. Она взглянула на птицу своими темно-малахитовыми глазами, на дне которых плавали причудливые искорки, и пухлые алые губы растянулись в грустной улыбке. Мраморную кожу ее слегка впалых щек задел легкий румянец, и она поспешно опустила веки, надеясь, что он не заметил ее пристального взгляда.

Девушка, от потаенного неожиданного волнения, начала приглаживать руками, облаченных в полупрозрачную ткань изумрудных перчаток, свое пышное платье, казалось, сотканное из всех существующих в мире цветов: нежных фиалок, гордых роз, невинных ромашек и очаровательных пионов. Они окружали подол волшебной ткани, переплетаясь с настоящими веточками деревьев, свежими листьями и молодыми травами, – одеяние было пышным, как небольшой торт. Ткань талии, затянутую на спине тоненькими ниточками, украшали маленькие кусочки зеленых, мерцающих от света полной луны, камушков, плавно исчезающих на ключицах.

Она тихо кашлянула и, вздохнув, смелее подняла глаза на птицу.

– Здравствуй, Виктор.

Ворон слегка повернул клюв в сторону и что-то проворчал, будто нарочно удивился, что человек смог узнать в животном другого человека. Секунду поколебавшись, видя в ней тот самый отблеск в глазах, он одним взмахом перелетел вниз. Под ним, прямо из трещин пола выступила густая черная дымка, распространяющаяся до потолка, и, когда она рассеялась по всей комнатушке, вместо летающего отчетливо возник мужчина.

Ни единый мускул не дернулся на лице девушки – она еще давно вызубрила весь удивительный процесс перевоплощения. Мужчина слегка поклонился, слабо сжав челюсти, и бархатно произнес:

– И Вам доброй ночи, Анна.

Девушка лишь плавно кивнула, складывая ладони. Она осмотрела сияющее звездами небо, словно выискивая что-то или кого-то, прошлась взглядом по близ стоящим кленам и букам, и, наконец, снова тяжело взглянула на мужчину.

– Думаю, нужно сразу переходить к делу. Вы ведь не случайно послали мне перо?

Виктор отрицательно покачал головой и сложил руки на груди.

– Я считал, что мой полет принесет только положительные вести для нас, искал разные пути, – он медленно выдохнул. Впервые за всю жизнь на его лице она разглядела мрачное бессилие. – Но, к сожалению, мне кажется, что наши опасения подтвердились.

Часто поморгав, будто не веря в услышанное, Анна негромко спросила:

– Вы уверены?

– Глупая, он знал об этом четырнадцать лет назад. Этот болван просто выжидал нужного момента, чтобы подняться в твоих глазах.

Анна резко повернула голову в сторону камина, а Виктор хмуро поднял угольные глаза на обладателя глубокого старческого голоса.

В углу комнаты стоял пожилой мужчина в белоснежном фраке с высоким заостренным воротником и алым подолом. Он опирался на палку такого же белого оттенка, только рукоять была окрашена в необычный красно-черный градиент. Мужчина брезгливо оглядел помещение и нехотя шагнул вперед.

Лицо девушки выражало крепкую суровость, а прежней хрупкости, образовавшейся перед Виктором, словно и не было.

– А к чему весь этот цирк? «Вы» да «вы», – он закатил глаза. – Тут даже мертвый заметит, что ваши эти телячьи чувства не остыли. Виктор просто подлизывается к тебе, Анна, надеясь, что твое бедное привязчивое сердце поверит и простит все его грехи. Но это меня не интересует – это ваши проблемы. Я давно тебе говорю о том, – а ведь ты редко когда меня слушаешь, – что мои существа твердят о странных сдвигах земли. Люди скинут частые «землетрясения» на столкновения тектонических плит и прочую природную ерунду. – Он раздраженно стукнул палкой об пол и в камине неожиданно вспыхнули поленья. – А ведь они даже не догадываются о настоящей причине этой катастрофы! Глупые, вот глупые… Нам нужно хоть что-то предпринять! Если это так продолжится, если эти твари будут находить даже мелкие лазейки, то…

– Благодарю, Олеандр, – неожиданно подняв ладонь, перебила его Анна, – но я прекрасно знаю, что может случиться.

Виктор молча и без ненужных обид проглотил все слова умного старика: его презрение к нему объяснимо. Да и не только его, а, скорее, и Анны, а она умеет маскировать свои чувства под холодным мудрым взглядом.

– Я очень надеюсь, что ты неудачно пошутила. – Глухо отозвался старик. На долю секунды наступила могильная тишина, и лишь по полу тихо прошелся легкий ветерок, подняв несколько залежалых листьев от дерева.

Олеандр, косо посмотрев на Виктора, язвительно хмыкнул, но не посмел ей перечить.

– Так или иначе… – почти неслышно взял слово Виктор, сделав вид, что не заметил цепкого взгляда мужчины, и, задумавшись, не спеша подошел к кованым перилам. – Это касается нас всех, и сейчас мы должны держаться вместе. Но не стоит ожидать лучика света в кромешной темноте… Это я уж точно понял.

– А я о чем твержу, ворона ты недоделанная…

– Олеандр!

Анна злостно взглянула на старика, сжимая ладони в кулаки. В ее изумрудных глазах завертелось несколько ярких искр, и, на этот раз, пожилой маг не решился продолжать выказывать свою ненависть, слегка побаиваясь ее ярости. Он хмуро поджал губы и облокотился на рукоятку своей палки, в которой загадочно витали неяркие дымки кровавого цвета. Виктор без интереса проследил за этим движением, опустил глаза и шумно вздохнул.

– Я понимаю, что между вами осталось множество недомолвок, – тише продолжила Анна, внимательно оглядывая мужчин, словно непослушных детей, – но в данный момент я прошу вас, настоятельно прошу хотя бы временно забыть о старых ссорах. Наш мир как никогда нуждается в доброй помощи, но не во вражде и злости. Ему необходимы мы. Мы – люди, создавшие эту землю, вырастившую и воспитавшую ее, должны сплотиться, понимаете? В ином случае… Он поглотит не только нас, но и других. – Она замолчала, переводя дух, и, покрывшись мурашками от весеннего прохладного ветра, шагнула к горящему камину. Ее темные глаза прятались за частыми взмахами густых ресниц, а дыхание постепенно становилось более глубоким и ровным. – И именно поэтому я хочу созвать Золотого Офхоля.

– Что? – обернулся вмиг шокированный Виктор.

Анна покачала головой, хмуря брови. Она в задумчивости коснулась тонкими пальцами овального кулона на груди, в центре которого умещался яркий красочный изумруд. Драгоценный камень, словно услышав слабый зов хозяйки, вспыхнул неярким бледным пламенем, на мгновение озарив ладонь девушки. Она, прикрыв глаза, еле слышно втянула воздух и сказала:

– Мы обсудим это с сестрами и советниками. – Увереннее проговорила Анна и повернулась к магам. – Любые изменения, помехи, сдвиги – все новости рассказывать мне… Если так продолжится дальше, то мы предпримем крайние меры для нашего мира.

Часть 1. «Знак Надежды и Тень Прошлого» Глава 1. «Предназначение в Знаке»

Андеопия дышала магией. Она чувствовалась в каждом уголке этого обширного мира: от неприступных горных хребтов, где обитали древние гномы, до густых, непроходимых лесов, населенных духами природы. Именно эта особая магия, пронизывая всё сущее, определяла жизнь каждого жителя Андеопии, от простого крестьянина до правящей династии.

Тирвальская долина, затерянная в сердце Андеопии, казалась островком спокойствия в бушующем океане магии. Здесь, среди зеленых холмов и журчащих рек, люди жили размеренной жизнью, полагаясь на традиции и проверенные временем обычаи. Магия не была чем-то сверхъестественным, она пронизывала их повседневность. Знания о травах, умение лечить недуги и заговаривать от сглаза передавались из поколения в поколение.

Важную роль не только в Тирвальской долине, но и во всей Андеопии играли Знаки. Система Знаков была краеугольным камнем андеопийского общества. Ближе к восемнадцатому дню рождения каждый получал свой Знак – символ дара и предназначения. Знак определял профессию, социальное положение и даже судьбу человека. Знаки проявлялись по-разному: на коже – как энергетические узоры, в глазах – как изменение цвета, или даже в голосе, наделяя его особыми свойствами.

Они служили компасом для жителей Андеопии – казалось, каждый знал, где его место. Однако не все признавали полученные Знаки, не все считали, что им стоит подчиняться и жить с определенным даром до конца жизни. Таких в народе называли Другими, идущими своим путем, подчиняющимися своим помыслам, но не Знаку. Других старались обходить стороной, ибо многие считали, что ими руководят злые духи, нечисть, чуждая солнечной и яркой стране.

Вдали от шумных городов и величественных замков, в тихой, умиротворенной Тирвальской долине жизнь текла своим чередом. Невысокие дома с черепичными крышами, окруженные садами и огородами, утопали в зелени. Здесь люди жили размеренно: работали на земле, выращивали скот и торговали на местном рынке. Магия была неотъемлемой частью их жизни, но проявлялась скорее в мелочах: в заговорах на хороший урожай, в зельях для укрепления здоровья, в оберегах от злых духов.

Именно в этой долине, в небольшом уютном доме с видом на горы, жили юная девушка и пожилая женщина. Эйрин, которой вот-вот должно исполниться восемнадцать, обладала той нежной красотой, что расцветает на стыке юности и зрелости. Ее длинные, волнистые волосы цвета горячего шоколада, обычно заплетенные в косу, ниспадали до самой талии, обрамляя овальное лицо с высокими скулами. Кожа, словно тронутая легким загаром, хранила отпечаток солнца и ветра. Глаза – большие, выразительные – имели необычный оттенок: глубокий сапфировый, кажущийся темным в тени и сверкающим при солнечном свете.

Она была стройной и гибкой, двигалась с грацией, унаследованной от бабушки, и носила простую, но элегантную одежду из натуральных тканей, сшитую руками Лиары. На шее она носила небольшой амулет из дерева и обсидиана, подаренный бабушкой.

В свои почти восемнадцать лет Эйрин отличалась задумчивостью и наблюдательностью. Она была молчаливой, но всегда внимательно слушала собеседника, стараясь понять его чувства и мысли. Ей нравилось проводить время в одиночестве на природе, наблюдая за жизнью леса и черпая вдохновение в его красоте.

Ее руки – тонкие, изящные – были всегда в движении: собирали травы, плели венки, гладили шерсть домашних животных. Они были теплыми и дарящими, как солнечный свет, отраженный в ее ладонях. К слову, на этих ладонях, словно тонкие узоры, нанесенные чернилами, сияли символы – расходящиеся круги, словно миниатюрные солнца, – знаки, отличавшие ее от всех остальных.

Эйрин любила проводить время в лавке, расположенной в самом доме, вдыхая терпкие ароматы сушеных трав и слушая истории о целебных свойствах растений. Она наблюдала за тем, как бабушка общается с посетителями, стараясь запомнить каждое ее слово, каждый жест.

Фигура бабушки, невысокая и худощавая, сохраняла прямую осанку. Каждый ее жест был выверенным и точным, словно отточенным временем. Лиара двигалась плавно и бесшумно, словно тень, скользящая по лесу. Она носила простые платья из природных тканей, окрашенные в землистые тона. Широкие рукава и длинные юбки не сковывали ее движений, позволяя свободно заниматься травами и зельями.

– В Аэтерне совсем неспокойно, – прогудел пожилой мужчина, кладя в маленькую плетеную льняную сумку бальзам из лепестков солнечной розы. Солнечная роза росла в местах, где солнечные лучи особенно сильны – это Эйрин запомнила, будучи семилетней девочкой. Лепестки этих роз Лиара высушивала и использовала для приготовления согревающего бальзама: тепло солнца проникало в суставы, снимая боль и воспаление. – То и дело в «Рукописях» пишут про мелких бунтовщиков, будь они… Но ведь бунты-то не случайны!

Мужчина покачал головой, подправил хлопковую жилетку и, поблагодарив бабушку, хромая направился к выходу. Лиара, словно древний, мудрый дуб, укорененный в земле долины, казалась неотъемлемой частью этого мира. Ее лицо, исчерченное сетью морщин, напоминало карту прожитых лет, каждый штрих которой рассказывал свою историю. Однако, несмотря на годы, в ее оливковой коже еще сохранялся намек на юношескую красоту, а в глубине карих глаз, провожающих ремесленника, мерцал огонек мудрости и доброты. Ремесленник не первый раз заглядывал в лавку: травница и целительница, известная далеко за пределами Тирваля, обладала уникальными знаниями о лекарственных травах и магических свойствах растений. В ее «Лавке Шепчущих Трав» можно было найти не только лекарство от любых болезней, но и редкие магические артефакты, амулеты и обереги, сделанные ее собственными руками.

– Элдер совсем плох, – вздохнула бабушка, протирая тряпкой стойку, за которой они стояли и выдавали горожанам лекарства. – С его ремеслом здоровье катится к нечисти! Еще и добивает себя, читая эти нелепые рассказы. Как будто в Аэтерне допустили бы такую череду бунтов…

Несколько седых прядей выбились из низкого пучка бабушки, обрамляя лицо и придавая ей очарование. На ее шее, покрытой морщинами, висел амулет из засушенной лаванды, источающий тонкий, успокаивающий аромат, который, казалось, преображал все вокруг.

– Бабушка, но ведь их очень давно не было, конечно, люди будут встревожены.

– Встревожены! – слегка взмахнула руками Лиара, повысив свой глубокий бархатный голос. Она взялась за нож и стала нарезать травы для нового снадобья. – Они не знают бед, деточка. Если бы они знали, что происходило несколько десятков лет назад, тогда бы посчитали эти бунты чередой неумелых игр детишек!.. Милая, подай мне холмовой вереск, пожалуйста…

Эйрин тихо вздохнула, обернулась и открыла широкий шкаф с различными ингредиентами. Она быстро нашла нужные цветки в закупоренной баночке, закрыла шкафчик и взглянула в окно, расположенное напротив двери на улицу и выходящее в их небольшой сад с разными травами и цветами. Несколько десятков лет назад произошло восстание, охватившее столицу Андеопии, причины которого до сих пор обсуждаются в долине: никто не имеет единого мнения. Кто-то говорил, что правящую династию, в которую вселилось зло, нужно было искоренять, кто-то – что династия боролась со злом. Каждый раз, когда Эйрин интересовалась прошлым у бабушки, та умело переводила темы и ласково просила помочь ей приготовить то или иное снадобье, из-за чего Эйрин каждый раз все больше терялась в догадках – в догадках и тайнах о ее матери и отце, которые она всей душой хотела узнать.

– Бабушка, я правда хочу это знать, – устало произнесла Эйрин, наблюдая, как Лиара забирает у нее баночку и сосредоточенно нарезает другие ароматные травы. Будучи маленькой, она не заводила разговоры о своих родителях, зная, что ее мама заболела, когда ей не было трех лет, а папа оставил их, пообещав маленькой Эйрин обязательно вернуться. Она думала, что это нормально – жить с бабушкой, окруженной любовью и лаской. Но как только бабушка в ее шестилетие отправила ее в Долинную школу, которую она окончила в этом году, у нее стали зарождаться вопросы: почему у ее сверстников есть родители, которые их встречали и забирали домой, а у нее нет? Почему именно с ней такое произошло?

Лиара резко опустила нож на стол, поворачиваясь к Эйрин.

– Мы говорили об этом, Эйрин. Это закрытая тема. Не стоит ее касаться, – в ее голосе звучала сталь. Без лишних эмоций, просто констатация факта.

– Закрытая тема? Для кого? Для тебя, может быть. А для меня это моя жизнь, моя семья! Как я могу жить, не зная, кто мои родители, что с ними случилось? Я не прошу многого, просто рассказать, – Эйрин старалась сохранять спокойствие, но ее голос дрожал от напряжения.

«Ну вот, сейчас она снова откажет», – подумала Эйрин, по привычке подавая бабушке слегка маслянистый мешочек горной камнеломки с нижней полки стойки.

– Я сказала – нет. Я не хочу говорить об этом. Это мое решение, и ты должна его уважать. Я забочусь о тебе, Эйрин, и знаю, что так будет лучше для тебя, – Лиара вернулась к нарезке трав, демонстрируя, что разговор окончен.

Взгляд Эйрин упал на старую тенепись, заботливо прикрепленную к полке с травами: мать – молодая и смеющаяся – обнимает совсем маленькую Эйрин.

– Бабушка, пожалуйста. Тебе не кажется, что я уже давно не маленькая, чтобы это скрывать? – тихо позвала Эйрин, не отрывая взгляда от тенеписи. – Какой была мама?

Лиара, склонившаяся над ступкой, на мгновение замерла. Она взглянула на дверь, из которой пару минут назад вышел ремесленник с больным суставом. Ее молчание затмило неожиданно возникшую напряженность Эйрин: бабушка будто находилась перед трудным выбором – стоит рассказывать о прошлом внучке или нет. В ее движениях вдруг почувствовалась усталость, но голос, когда она заговорила, стал ровным и спокойным.

– Твоя мать… Она была как солнце, Эйрин. Теплая, яркая и дарящая жизнь. Умная не по годам, всегда стремилась к знаниям. Каштановые волосы, как осенние листья, и глаза… зеленые, как молодая трава весной. Она умела смеяться так, что заражала всех вокруг своим весельем. На неё нельзя было смотреть без улыбки. Она любила помогать людям всем сердцем, понимала их истинные намерения, как никто другой. Её Знаком была способность видеть чувства людей, даже скрытые глубоко внутри… Думаю, ты многое от неё унаследовала, – вздохнула Лиара и добавила: – Жаль, что судьба распорядилась так несправедливо.

«Солнце…» – подумала Эйрин, глядя на поблекшую тенепись. Что она помнит о матери? Лишь отрывочные воспоминания о тепле и смехе. Всё остальное затянуто туманом времени и горечи. Бабушка так тепло говорит о маме, но почему-то Эйрин казалось, что бабушка что-то недоговаривает. Может, мама была не такой уж и идеальной? Может, в её жизни были тайны, о которых бабушка не хочет рассказывать?

Не дожидаясь следующего вопроса внучки, Лиара продолжила, тихо помешивая снадобье:

– А твой отец… Он был полной противоположностью твоей матери, но они так хорошо дополняли друг друга. Спокойный, рассудительный, с голубыми глазами, как чистое небо. Он умел слушать и всегда находил верные слова поддержки. Он очень любил тебя, Эйрин, когда ты была совсем маленькой. Помню, как он часами рассказывал тебе сказки, а ты засыпала на его руках. Он был гвардейцем… Его призвали на службу… Тогда были неспокойные времена. Он ушёл, чтобы защитить нас, чтобы защитить Андеопию, служить короне. И… больше не вернулся, – голос бабушки надломился, и она вздохнула. – Письма перестали приходить, а потом и вовсе… – Лиара замолчала на мгновение, словно собираясь с силами. – Не держи зла на него, Эйрин. Он сделал то, что считал необходимым. Просто иногда жизнь складывается не так, как нам хотелось бы…

«Гвардеец… защитник…» – пронеслось в голове у Эйрин.

«Но кого он защищал? Правящую династию, погрязшую в интригах и коррупции? Неужели он не видел, что творится вокруг? Был ли он слеп, или просто выполнял приказы? Может, он мечтал о славе и подвигах, а в итоге стал пешкой в чужой игре? И почему он просто исчез? Неужели ему было всё равно на жену, родную дочь, на бабушку Лиару? Или его заставили молчать?».

В груди Эйрин росло горькое чувство разочарования и обиды. Она хотела верить в то, что ее отец был героем, но сомнения разъедали ее изнутри.

– Но где он сейчас, бабушка? – не унималась Эйрин. – Почему он не пишет, не дает о себе знать?.. И какой у него Знак?

Лиара вздохнула:

– Знак у него был особенный, я мало встречала людей с таким даром… Но я не могу сказать тебе об этом, Книга Порядка запрещает мне это сделать. Может быть, когда-нибудь он вернется и сам тебе расскажет о Знаке… А может быть, его уже нет в живых. Мы можем только надеяться и помнить о нём с любовью. Главное – помни, что он всегда любил тебя. И твоя мать тоже. Эта любовь всегда будет жить в твоем сердце, Эйрин, даже если ты не чувствуешь её сейчас.

Лиара никогда не рассказывала, каким именно даром обладал отец Эйрин. Она лишь говорила, что это запрещено Книгой Порядка – сводом законов, разработанным правящей династией несколько сотен лет назад, но изменившейся после восстания, потрясшего столицу. Со школы Эйрин помнила, что изменившаяся Книга стала ответом на хаос и беззаконие, заменив размытые правила и традиции четким набором правил. Ей также было известно, что Книга состоит из нескольких частей, но «ядром» Книги был Кодекс Короны – благодаря ему четко определялись преступления, наказания, права и обязанности народа Андеопии. Однако раздела, в котором могло быть написано о запрете распространения знания о Знаке человека из семьи, Эйрин не находила, хотя сколько раз она перечитывала этот Кодекс в библиотеке Тирваля в летние свободные вечера.

– Милая, теперь прошу, не отвлекай, – бабушка продолжила помешивать травы и коренья в ступке, шепча незнакомый Эйрин заговор на языке, которого она не знала.

Эйрин протерла руки о зеленоватый фартук и отошла к окну. Как пылал закат! Небо раскрасилось всеми оттенками алого и золотого, покрывая теплыми лучами сад с ароматными травами и очаровательными цветами. Вдалеке в Долину плыли темные тучи. Виднелись темные силуэты деревьев, окружающих их дом, словно оберегающих от внешнего мира. Птицы завели свою вечернюю перекличку, а легкий ветерок шелестел листвой и играл с прядями, упавшими на лицо Эйрин. Казалось, сама природа желала отпраздновать её приближающееся совершеннолетие.

В отличие от большинства девушек и парней Тирваля, обретших свои Знаки лишь ближе к совершеннолетию, Эйрин уже давно знала о своем даре. С самого рождения она обладала способностью управлять энергией. На её ладонях красовались еле заметные символы – расходящиеся от центра круги, напоминающие лучистое солнце. Это был редкий и необычный дар, как говорила бабушка. Одни считали его благословением, другие – проклятием. В Тирвале, да и во всей Андеопии крайне редко случалось, чтобы кто-то получал знак при рождении – это было знаком особого предназначения, но какого именно – никто не знал.

Бабушка рассказывала, как только Эйрин родилась, её обессилевшая и вымотанная мама, увидев свою дочь, будто расцвела и набралась сил, а взяв маленькую дочь на руки, сумела звонко рассмеяться, несмотря на то, что рождение дочери длилось около суток. Еще когда малышка была на родительских руках, мама сразу поняла, какой особенный у неё ребенок: в первые секунды Эйрин (сама того, разумеется, не помня) использовала свой дар и распространила свою энергию на маму. А в детстве, совсем малышкой, Эйрин случайно коснулась увядшего цветка в саду, который бабушка хотела выкопать и посадить на его место новый – и, к её удивлению, цветок ожил и расцвел с необычайной красотой.

С тех пор Эйрин знала, что может дарить силу и исцеление. Она часто использовала свой дар, помогая больным животным, оживляя увядшие растения и просто даря людям тепло и радость, – это приносило ей некое удовольствие, понимание, что она может быть полезна. С другой стороны, она часто задумывалась о том, останется ли она с одним знаком до конца своей жизни? Или есть вероятность получения второго знака в день своего совершеннолетия, наступающего на этой неделе? Эйрин испытывала колючее чувство страха где-то в животе каждый раз, как об этом думала. Однако, если бы второй знак проявился, каким он был бы? Полной противоположностью её дару или чем-то похожим на исцеление, как знак у бабушки? При этих мыслях в груди расцветало что-то трепещущееся и теплое, словно солнечная роза.

Как рассказывала учительница Рута, у людей с природным Знаком на запястье или шее появляется росток или перо. Они связаны с природой, умеют лечить травами, выращивать урожай, как тот милый дедушка-фермер, что поставляет Лиаре и Эйрин свежие яблоки. Хотела бы она обладать таким даром? Наверное, нет, она и так чувствовала энергию, струящуюся сквозь ее руки, способную пробудить даже спящие семена к жизни.

Есть Знаки ремесла. У дядюшки Арнора, который живет на соседней улице, на ладони изображен молоток – он кузнец, и его работы славятся на всю округу. А что насчет Знаков знаний и защиты? Библиотекарь Вирен, капитан гвардии… Каждый из них служит своей цели, воплощая свой Знак в жизнь. Но Эйрин не видела себя ни в одной из этих ролей.

Есть еще Знаки гармонии: музыканты, художники, писатели… они дарят миру красоту. У Элин из соседней деревни на пояснице изображена лира – она играет так, что – честно! – слезы наворачиваются на глаза. Вроде бы похоже на дар Эйрин… Помогать другим, лечить их раны, привносить гармонию… Может, ее второй Знак связан с этим?

И наконец, редкие уникальные Знаки. Говорят, что они наделяют своих владельцев необычными талантами. Но Эйрин не знала никого с таким Знаком…

Она улыбнулась, закрывая окно льняной шторой. Страх страхом, но эта липкая, противная неизвестность прояснится уже на этой неделе. В конце концов, у неё уже есть дар – и вполне неплохой, верно?

Внезапно в дверь раздался стук. Не просто стук – три коротких, чётких удара, словно выверенный сигнал: тук-тук-тук.

Эйрин вздрогнула и повернулась к двери, её сердце неожиданно замерло. Кто мог прийти так поздно? И почему стучат именно так? Она не узнавала этот стук, хотя столько прихожан посещало их по разным болезням. Эйрин оглянулась на бабушку, ища хоть какой-то подсказки в её взгляде, но та лишь продолжала заниматься снадобьем, казалось, даже не шелохнулась. Она продолжала помешивать лекарство, ее лицо оставалось спокойным и невозмутимым, будто стук в дверь – обычное дело. Эйрин почувствовала холодок в животе, но решительно сжала пальцы. Ей казалось, что что-то не так, что-то плохое должно произойти в эту минуту.

Тук-тук-тук.

Бабушка мельком взглянула на внучку и спокойно ответила, не поворачиваясь:

– Не волнуйся, милая. Иди и открой.

Ее слова не успокоили Эйрин, а наоборот, лишь усилили дребезжащую в груди тревогу. В голосе бабушки не было ни страха, ни волнения, словно она знала, кто стоит за дверью, и была готова ко всему.

Эйрин, нахмурившись, медленно подошла к двери. Каждый шаг отдавался гулким эхом в её ушах. Она глубоко вздохнула и встала на цыпочки, чтобы увидеть незваного гостя в небольшом стеклянном оконце, вставленном в дверь.

– Кто пришёл? – стараясь говорить ровно, спросила Эйрин, пытаясь рассмотреть в темноте силуэт. Мрачные мысли приходили ей в голову. Многие жители Тирваля из вежливости стучали и сразу же заходили; не заходили в лавку по состоянию здоровья, но при этом сразу окликали бабушку о своем приходе.

– Посланник Её Величества Королевы. У меня письмо для Эйрин, – за дверью раздался басистый, немного приглушенный мужской голос.

Эйрин охватил шок. Династия, сама династия, отправила посланника ради письма для неё? Это шутка? Не может такого быть, чтобы её, обыкновенную девушку, внучку травницы, заметили и зачем-то написали из Аэтерны!

Слегка помедлив, Эйрин открыла дверь. Улица была покрыта тишиной, соседние дома еще не осветили уличные фонари, а небо будто спряталось за пушистыми, но плотными чернильными облаками, готовыми вот-вот одарить Долину прохладным дождем. На пороге стоял высокий мужчина в темном плаще с капюшоном, по краю которого был вышит скручивающийся золотой узор, скрывавшим его лицо. Он держался прямо и уверенно, излучая ауру силы и собранности. В полумраке от свечей из лавки она не могла рассмотреть его лица, лишь видела очертания тяжелой челюсти.

– Эйрин? – спросил он, и его голос звучал глухо и отрывисто, словно он не привык разговаривать.

– Да, это я, – ответила Эйрин, чувствуя, как напряжение нарастает в каждой клетке её тела.

Мужчина протянул ей запечатанный конверт. На нем не было ни имени отправителя, ни герба – лишь простой кусок пергамента, скрепленный печатью с едва различимым символом. Эйрин с опаской взяла его в руку, не отрывая взгляда от посланника.

– Это письмо для вас, – сказал он. – Прочтите его внимательно.

С этими словами он развернулся и, не проронив больше ни слова, быстро зашагал к стоящему возле соседнего домика коню с амуницией, который нетерпеливо кивал головой, быстрым движением оседлал его и ускакал в вечерней темноте. Эйрин смотрела ему вслед, его плащ развивался широкими крыльями всё дальше и дальше, пытаясь понять, кто это был и что сейчас произошло. Она перевела взгляд на письмо, словно оно было живым существом.

Вернувшись в дом, Эйрин с тревогой взглянула на бабушку. Та, казалось, совершенно не удивлена происходящему: она отложила приготовление снадобья и, замерла, глядя прямо на внучку. В ее глазах читалось лишь понимание и какая-то грустная решимость. Эйрин снова нахмурилась, не понимая, что творится, подошла к деревянному столу, расположенному напротив лавки, где горела тусклая свеча, и осторожно вскрыла печать.

«Эйрин,

Помнишь ли ты сказки, что рассказывали тебе папа и бабушка? Знай, что они – отголоски правды. В Аэтерне ты узнаешь о своей семье, о настоящей силе, что течет в твоих жилах с самого рождения.

В столице ты сможешь управлять своим даром и найти защиту, в которой нуждаешься, даже если ты сейчас не можешь понять, зачем она тебе нужна. Но помни: не все, кто носят корону, – друзья, и не все, кто скрываются в тени, – враги. Будь осторожна и доверяй своей интуиции.

Ищи домик у Старой Мельницы, что на окраине города. Ключ ждет тебя там, спрятанный под первым камнем у крыльца. Внутри ты найдешь правду, что искала долгие годы, и узнаешь, кто ты есть на самом деле.

Не ищи встреч, не открывайся сразу. В городе найдутся доброжелатели, но их слова могут быть ядом, облеченным в мед. Ищи тех, в чьих глазах видишь истину, но и им слепо не доверяй.

Я наблюдал и буду наблюдать за тобой и буду рядом в нужный момент.

Да хранят тебя звезды».

Глава 2. «Крылья на Рассвете»

Эйрин проснулась с тяжелой головой. Ночь прошла беспокойно, мысли ворочались и не давали уснуть. Едва разлепив веки, она почувствовала усталость, словно и не спала вовсе.

Легкий летний ветерок играл с занавесками на окне, но даже его свежесть не приносила облегчения. Она открыла глаза и остро ощутила желание окунуться, хоть и ненадолго, в прошлое. Эйрин окинула взглядом комнату, словно стремясь запечатлеть ее в памяти навсегда, словно вырисовывая ее красками на холсте души.

Коврик у кровати, подарок бабушки, – Эйрин всегда любила перебирать его разноцветные нити, представляя сказочные тропинки, ведущие в неизведанные миры. Она улыбнулась, вспомнив, как в детстве она прятала под ним свои секреты: перья редкой птицы, которые она нашла в саду, лепестки засушенных трав в мешочке, обрывки пергамента с интересными целебными рецептами.

Деревянный стол у окна всегда был завален письмами и свитками. Здесь она изучала древние легенды и пыталась разгадать секреты исцеления. Эйрин, лежа и опираясь на согнутую в локте левую руку, протянула правую ладонь и прикоснулась к гладкой поверхности столешницы. В памяти всплыли моменты, проведенные за учебой, когда бабушка терпеливо объясняла ей сложные предметы.

В углу стоял старый сундук, хранящий самые важные вещи. Эйрин встала и, зевая, подошла к нему, открыла, и оттуда пахнуло лавандой и старыми книгами со сказками. Под крышкой сундука лежали письма от подруг из соседних деревень. Эйрин часто ходила в лес за травами и кореньями для бабушки. Однажды она встретила Лию, тренирующуюся в стрельбе из лука в роще на границе между деревнями. Лия охотно поделилась с Эйрин своими навыками. А вот с Майей они познакомились на празднике: каждый год в регионе проходит ярмарка, где встречаются жители разных деревень, чтобы обменяться товарами, посоревноваться и просто повеселиться. Майя привлекла внимание Эйрин своими стихами и рассказами о травах и цветах, которые она продавала.

Вот послание от Лии, озорной хохотушки с косичками до пояса, она мечтала стать лучшей лучницей в округе. В письме Лия рассказывала о своих успехах в стрельбе из лука и приглашала Эйрин на соревнования. Рядом письмо от тихой и задумчивой Майи, она делилась с Эйрин своими новыми стихами и просила совета, как лучше ухаживать за диковинными растениями. Эйрин улыбнулась, вспомнив их общие приключения. Она знала, что несмотря на сложившееся расстояние, их дружба останется навсегда в ее сердце.

На полках росли диковинные комнатные растения. Звездная лилия, чьи нежные, лавандовые лепестки, усыпанные мелкими серебристыми крапинками, напоминали ночное небо, и от которой исходил тонкий аромат горного меда. Лунный папоротник, чьи серебристые листья светились в темноте. И Шепчущий колокольчик, чьи соцветия тихонько вибрировали даже при малейшем дуновении ветерка, словно нашептывая древние легенды. Эйрин подошла к Звездной лилии и коснулась ее утонченного лепестка.

В комнате было тепло и уютно. Здесь она чувствовала себя в безопасности и в окружении близких людей. Ей хотелось искренне запомнить этот момент, чтобы сохранить его в своем сердце навсегда.

Для Эйрин этот день не принес обычного умиротворения. Вчерашнее письмо, словно ядовитый цветок, распустилось в ее душе тревогой и предвкушением. Аэтерна… сила… защита… Слова из письма кружились в голове, не давая сосредоточиться ни на чем другом.

Вчера, вернувшись в свою маленькую комнату, Эйрин долго не находила себе места. Письмо словно вырвало ее из привычного течения жизни и бросило в бурный поток неизвестности. Сердце то замирало от ужаса, то начинало бешено колотиться в предвкушении приключений. Ночь прошла в беспокойных снах, полных туманных образов и обрывков фраз, сказанных незнакомыми голосами.

С каждым часом Тирвальская долина казалась Эйрин все теснее. Но так ли необходимо ей искать ответы в далекой Аэтерне? Может, она ошибается, преследуя призрак того, кто написал письмо? Вдруг ее предназначение – здесь, среди этих простых людей, нуждающихся в ее помощи? Что, если ее дар – не в могущественной магии, а в тихой силе распространения энергии, в умении утешить и поддержать? А что, если отец, преследуя свои цели, предал их семью? Да, бабушка говорила, что это во благо их семьи, но было ли это его истинным желанием, или им двигало нечто большее?

Быть может, правду стоит искать не в древних книгах и магических артефактах, а в собственных воспоминаниях, в разговорах с теми, кто знал отца, а не в тех, кто хочет казаться всемогущим? А может, по прибытии в Аэтерну она осознает свою слабость и отсутствие дара? И сможет ли она вернуться обратно, если потерпит неудачу?

Теперь, с первыми лучами солнца, тревога лишь усилилась. Она понимала, что должна принять решение. Должна выбрать между привычной жизнью в тихой Тирвальской долине и зовом таинственной столицы Андеопии – Аэтерны.

Она медленно подошла к старому, запорошенному пылью зеркалу, висевшему в углу комнаты. Взяв платье из рядом стоящего платяного шкафа, она переоделась, оставив на полу мягкую ночную сорочку. Эйрин всмотрелась в свое отражение, словно видела себя впервые.

Что она видела? Юную девушку, похожую на остальных в их деревне: каждая вторая имела длинные волосы, доходящие до пояса, обыкновенное голубоватое платье, как у всех, из хлопка, с квадратным вырезом на небольшой округлой груди. Все, как у всех. Ну, почти. Бледное, с едва тронувшими лучами солнца лицо, обрамленное темными локонами, – таким не могли похвастаться ее ровесницы – большинство имели загорелую кожу из-за частых хлопот на солнце.

Что также притягивало внимание, так это большие, полные смятения глаза, цвета синеватого неба перед дождем. Каждый раз, когда она наблюдала за собой в зеркале, в речке, текущей в лесной чаще неподалеку, или в отражении окна дома, Эйрин не понимала, от кого ей достались такие красочные глаза. Мама была достойна светло-зеленых, словно молодая трава, радужек, бабушка Лиара тоже, хоть они и были чуть потемнее, как листья векового дуба. Но какого цвета были глаза папы? Эйрин жалела, что у них не сохранились тенеписи с папой: бабушка говорила, что их уничтожили по закону Книги порядков.

В глазах Эйрин отражались и страх, и трепет, и какое-то странное чувство: едва оформившееся, еще не уверенное, но пробивающееся сквозь сомнения.

«Кто я? Что мне делать?» – этот вопрос словно застыл в воздухе.

В глубине души, вопреки всему, она чувствовала и что-то еще – хрупкую искорку надежды. Она всегда была сильной, даже если не осознавала этого. Она выросла вдали от чужих глаз, в тихом Тирвале, но в ее сердце словно всегда жила жажда приключений, ощущение, что ее истинное место – где-то далеко за пределами этой деревни, что Тирваль – лишь временный приют, а не конечная цель. Будто ей нужно будет… Аэтерна манила ее, как далекая звезда, обещая ответы на все вопросы. Но сомнения всё ещё терзали ее.

Эйрин подняла руку и коснулась кончиками пальцев своего отражения. Она погладила нежную кожу на щеке. Эйрин вглядывалась вглубь себя.

– Я не знаю, что меня ждет, – прошептала она своему отражению, – и боюсь, что я ошибаюсь… но я должна попробовать…

Некое решение прожгло ее разум, но это её ни капли не успокоило.

Она медленно взяла шаль с изголовья кровати и, накинув ее на плечи, словно пытаясь укрыться от собственных страхов, вышла во двор.

Первым делом нужно было позаботиться о скотине. Небольшой загон с курами и козами располагался прямо за домом, у подножия поросшего лесом холма. Эйрин насыпала зерна в кормушки для кур, налила свежей воды в ведра для коз и покормила кроликов сочной травой. Животные, казалось, чувствовали ее тревогу и отвечали ей тихим воркованием и нежным блеянием.

Особую нежность Эйрин испытывала к белоснежной козе по кличке Луна: Эйрин почесала Луну за ухом, и та в ответ потерлась мордочкой о ее руку. Козочка родилась слабой и болезненной, и Эйрин выходила ее, как родное дитя. Теперь Луна, казалось, отвечала ей безграничной преданностью, тыкаясь мордочкой в ладонь и доверчиво заглядывая в глаза.

Закончив с кормлением, Эйрин направилась в небольшой огород, где выращивала травы для бабушкиных снадобий. Она бережно ухаживала за каждым растением, зная, что они обладают целебной силой. Она чувствовала с ними особую связь, словно они были частью ее самой. Ладони девушки были словно созданы для этого занятия.

Соседи, которые проходили мимо их огорода, находящегося возле дома, здоровались с ней тихими кивками головы. Тирвальская долина дышала покоем. В воздухе, настоянном на ароматах сосновой хвои и диких трав, витала тишина, нарушаемая лишь робким щебетом птиц. Здесь, в укрытом от остального мира месте, люди жили скромно, словно укоренившиеся в этой земле деревья. Их одежда, простая и практичная, сотканная из домотканого полотна, хранила запах солнца и трав: рубахи и штаны у мужчин, длинные платья и передники у женщин.

У многих на руках или шее, словно нарисованные символы, мерцали Знаки – символы их предназначения, сплетенные с самой сутью их жизни. Знак Дерева, будто вырезанный на коре, низенького прохожего мужчины-земледельца, – символ плодородия и связи с землей. Знак Воды у высокой сельчанки с короткими русыми волосами, переливающийся, как капля росы, – даровал управление водными потоками.

Сама Эйрин с рождения носила на ладонях отметки, похожие на солнце, но их значение оставалось для нее туманным, словно предрассветное небо. На натруженных лицах жителей Тирваля отпечатались морщины забот и тяжелой работы, но в глазах мерцал тот же тихий огонек, что и в очаге их домов, – огонек надежды. Кто-то выращивал скот, кто-то охотился, кто-то лепил грубоватую, но такую необходимую глиняную посуду.

Они знали Эйрин как трудолюбивую, тихую девушку, живущую с бабушкой вдали от людской суеты. Эйрин отвечала им приветливой, хоть и немного робкой улыбкой, но избегала долгих разговоров. Ей не хотелось открывать душу этим простым, но чужим людям. Всё, о чем она мечтала, – это поскорее вернуться в лесную чащу. Ощутить под ногами мягкий ковер мха, услышать шепот деревьев, несущий древние истории, и вдохнуть прохладный воздух, пахнущий землей и грибами.

Впрочем, ее мечтания были недолгими. Бабушка уже знала о письме – она видела его в руках внучки, когда та закрыла дверь за посланником. В сердце Лиары теплилась тревога, но она понимала, что не вправе вмешиваться. Это был выбор Эйрин, ее путь. Неожиданно, она позвала внучку, выйдя из дома. Ее передник был словно в зеленоватых засохших кляксах от краски: Эйрин помнила, что Лиара надевала его, когда собиралась разделываться с ингредиентами для будущих снадобий и мазей.

– Эйрин, душа моя, – тихо позвала бабушка, присев на скамью у дома. В ее голосе звучала непривычная хрипотца. Эйрин вдруг заметила, как сильно постарела бабушка за последнее время. Морщины на ее лице стали глубже, а волосы совсем поседели. Она вдруг увидела в ней не просто всемогущую целительницу, но и старую, уставшую женщину. – Что ты задумала? Что решила?

Эйрин подняла на нее глаза, полные смятения. Мысли роились в голове: «Что делать? Как поступить правильно? Стоит ли вообще покидать бабушку? А вдруг там, в Аэтерне, она действительно найдет ответы? Но сможет ли она потом вернуться? И захочет ли?».

– Я… – Эйрин запнулась, садясь рядом с бабушкой. Она подняла голову, окидывая взглядом далекие равнины и слегка тронутые снегом верхушки гор. – Я не знаю, бабушка. Письмо… оно все перевернуло. Я боюсь. Боюсь неизвестности, боюсь, что не справлюсь… Я сначала думала, что это какая-то шутка, но… – Эйрин взглянула на Лиару. Та смотрела на внучку внимательным, понимающим взглядом. – Мне показалось, будто ты всегда знала, что это письмо рано или поздно придет.

Бабушка взяла ее руку в свои, сморщенные и узловатые. Ее руки, всегда такие сильные и теплые, теперь казались хрупкими и холодными. Они были как две древние страницы, исписанные жизнью.

– Я понимаю, милая… Да, я знала, что рано или поздно к тебе придут из столицы. И не спрашивай, откуда я это знала. К тому же, я не стану, я не вправе тебя удерживать.

– Но… – Эйрин замолкла. Бабушка знала и все это время молчала? Да как так можно?! Она вздохнула, собираясь с мыслями. – Даже если так. Мне страшно. Столько лет жить под одной крышей вместе с тобой, в родной деревне, в Тирвале… Это ведь мой дом! – Эйрин слегка повысила голос, захлестнутая эмоциями. Она сглотнула и посмотрела вдаль, на манящие равнины. – Что, если там меня ждет опасность? А может, стоит просто все забыть и остаться здесь? Но я не знаю… вдруг это мой шанс стать собой? Вдруг там кроется правда о моих родителях? И кто написал письмо: может все же ему не стоит верить? И что делать со Знаком… Я не уверена, что могу использовать свой дар в полную силу… Может, я сошла с ума?

Словесный поток словно не хотел останавливаться, бурно выливаясь из груди. В голосе Эйрин звучали отчаяние и страх.

Раньше бабушка всегда знала ответы на все ее вопросы. Но сейчас… сейчас она была в растерянности.

Бабушка вдруг тихо засмеялась и пригляделась к горизонту, куда смотрела внучка. Она вздохнула и крепче сжала руку Эйрин.

– Опасность ждет нас везде, Эйрин. Но страх – это яд, я всю жизнь так говорю. Не дай ему поглотить тебя. Да, ты боишься, и это нормально. Но помни, что страх можно победить. В тебе течет кровь сильных, смелых людей… И не смотри на меня так, это правда. Ты справишься. – Бабушка улыбнулась, словно своим мыслям, накрывая другой худой ладонью руку Эйрин. – Ты рано или поздно отыщешь свой путь. А письмо… нет, ему стоит верить, Эйрин. Можешь ему верить также, как и мне.

– Но… – Эйрин задумалась. – Как же ты? К тому же, ты будто стала слабее… после того, как пришел посланник, из тебя будто вырвали силы.

Впервые Эйрин позволила себе признаться, что боится не только за себя, но и за бабушку. Она всегда казалась непоколебимой скалой, но сейчас… сейчас она видела, как ее покидают силы.

– Я прожила долгую жизнь, Эйрин. Я была любимой дочерью, с детства знала, чему посвящу жизнь. Потом я встретила твоего дедушку, испытала истинную любовь, прожила с ним больше тридцати лет, родила твою маму, в конце концов… Я не боюсь смерти. Это шанс, если Звезды будут благосклонны, увидеть твоего дедушку и твою маму. Но я боюсь, что ты не исполнишь своего предназначения, оставшись здесь, как я, и прозевав свой шанс. Остаться здесь, в тени, и не узнать правду о своей силе… Это было бы хуже любой смерти. На твоем месте я бы не осталась здесь.

Бабушка помолчала, глядя вдаль. Ветер играл с ее седыми волосами, словно шептал ей что-то на ухо.

– В любом случае слушай свое сердце, Эйрин, только оно зорко, – продолжила бабушка, внезапно взглянув внучке прямо в глаза. – Оно укажет тебе верный путь. Но всегда, я еще раз говорю, всегда будь осторожна. Мир полон тьмы, и она всегда ищет слабые места. Защищай себя и тех, кто тебе дорог. И… если вдруг… если вдруг случится так, что мы больше не увидимся…

– Не надо. – Эйрин нахмурилась, пытаясь избавиться от кома в горле. – Мы обязательно увидимся, ты еще приедешь ко мне, вот увидишь.

Эйрин открыла рот, будто хотела что-то добавить, но вдруг поняла: она словно уже приняла решение. Сама того не понимая. А бабушка лишь тепло, смиренно, улыбнулась, осознав ее решение раньше внучки. Возле ее глаз пролегли глубокие сеточки морщин.

Бабушка протянула руки и обняла Эйрин крепко, как только могла, словно пытаясь запомнить каждую секунду этого объятия. Эйрин аккуратно обхватила в ответ худенькое тело бабушки, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Эйрин чувствовала, что бабушка говорит правду. Они обе чувствовали надвигающуюся перемену.

Но почему Эйрин казалось, что этот разговор был словно прощание, словно они прощались навсегда?

«Прекрати. Возьми себя в руки, в конце концов! Бабушка еще сможет тебя пережить!» – прикусив губу, Эйрин заставляла себя не расклеиться. Она должна быть сильной ради бабушки.

– Я обещаю тебе, бабушка, я буду сильной. – Эйрин оторвалась от бабушки и взяла ее прохладные руки в свои. – Я не подведу тебя. Что бы ни случилось, я вернусь. Я должна вернуться… ради нас обеих. – Твердо заключила она, кивая самой себе.

Эйрин решила оставить это обещание в самой глубине души: оно самое важное, что она когда-либо давала бабушке.

В последующие дни Эйрин была погружена в свои мысли. Она продолжала выполнять свои повседневную рутину, но мысли ее были далеко. Она вспоминала слова из письма и пыталась понять, когда ей совершить этот тяжелый для нее шаг. Бабушка молча наблюдала за ее метаниями, зная, что настал момент, когда Эйрин должна сделать выбор сама.

Она часто бродила по лесу, в надежде найти ответы там, где ее никто не увидит. Она прислушивалась к шелесту листьев, пению птиц, журчанию ручья. Ей казалось, что природа пытается что-то ей сказать, но она не могла понять, что именно.

Однажды, возвращаясь из лесной прогулки, Эйрин, проходя по улице, которая вела к ее дому, встретила пожилого знакомого ее семьи – дядюшку Морта. По крайней мере, так говорила бабушка Лиара. Дядюшка Морт был словно высечен из камня: грубоватые черты лица, глубокие морщины, прорезавшие лоб и уголки глаз, выдавали человека, повидавшего немало бурь. Седая борода, заплетенная в тугую косу, почти достигала его пояса, а жилистые руки, покрытые шрамами, помнили тепло оружия и тяжесть работы. Несмотря на преклонный возраст, в его осанке чувствовалась старая закалка – плечи были расправлены, а взгляд серых, словно шторм, глаз из-под густых бровей оставался острым и проницательным.

Эйрин заметила, что сегодня он носил простую, но добротную одежду из толстой ткани, подпоясанную широким кожаным ремнем, на котором висел потертый охотничий нож. В нем чувствовалась сила: не та, что бьет ключом молодости, а та, что приходит с опытом. Подходя к Морту, Эйрин почувствовала запах костра, дыма и свежей дичи, веявший от его дома и напоминавший о его ремесле. Бабушка Лиара рассказывала, что его жизнь тесно переплетена с лесом, где он охотился большую часть своей жизни.

Морт всегда был отстранен от жителей деревни: его дом часто тонул в мрачных тенях, сад был заросшим, а тропинка к дому выглядела древней. Его часто не было дома, и казалось, что он скорее живет в лесу, чем в деревне. Однако, он был одним из немногих, кто поддерживал связь с ее матерью и отцом, когда они были взрослыми.

– Эйрин!.. – окликнул старик, увидев ее. Он оторвался от рассматривания чего-то у своего дома, внимательно наблюдая, как Эйрин идет по улице. – Я так рад тебя видеть.

– Здравствуйте, дядюшка Морт. Я тоже рада вас видеть, – ответила Эйрин, вежливо улыбаясь.

«Он так редко первым начинает разговор… Сегодня упала какая-то особенная Звезда, если Морт решил со мной поговорить, а не просто кивнуть и пройти мимо?» – подумала Эйрин, неспешно подходя к старику.

– Я давно хотел с тобой поговорить, – сказал он, вдруг взглянув на нее с какой-то печалью. – Я знаю, что произошло вчера вечером, Эйрин. Знаю, как вы с бабушкой живете, хотя и пропадаю в лесной глуши месяцами… Прости меня, если я казался тебе злым и недовольным стариком. – Морт попытался улыбнуться, позолоченный передний зуб приковал внимание. Сатрик засунул руки в карманы толстого жилета. – Я так и не свыкся поддерживать связь с людьми после того, как твой отец покинул деревню.

Взгляд Морта казался пронзительным, словно он видел ее насквозь.

– Да… Я скучаю по нему, – тихо ответила Эйрин, не зная, почему у нее это вырвалось.

Морт жестом пригласил Эйрин пройти по щебенчатой дорожке к дому и сесть на самодельный, но крепкий деревянный стул. Сам же он, тяжело прокашлявшись, занял место на другом стуле и положил одну руку на стол, разделявший их.

Эйрин сложила руки на платье, испытывая неловкость, но в большей степени любопытство. Она оглядела улицу: соседей не было видно, а вдали, на пригорке, шел дым из трубы их с бабушкой домика. Значит, она готовила ужин.

– Я знал твоего отца с детства, – начал Морт, скользнув взглядом по Эйрин. – Я давно думал, что нужно было тебе это рассказать, но не решался: ты была так юна, так беззаботна… Мне казалось, что не стоит втягивать тебя во все это, пока у тебя так хорошо складывалась жизнь. Лиара воспитала из тебя добрую и умную девушку, однако, если к вам заявились из столицы, это все меняет. Это меняет твою жизнь, поэтому я со спокойным сердцем могу это рассказать. – Он кивнул, словно в подтверждение своих слов, и посмотрел на свою руку, сжатую в кулак.

– Когда твоему отцу еще и восемнадцати не было, он отправился в лес на охоту, видимо, думая, что сможет в одиночку поймать вепря. Он хотел доказать свою состоятельность перед ребятами из деревни и, конечно, перед своим отцом. Твой дед был трудным человеком… В то время я случайно оказался в том же лесу, что и твой отец. Он попал в хитроумную ловушку, расставленную разбойниками, чуть ногу не потерял!.. Меня жутко раздражали разбойники: идите на зверя по-человечески, не по-варварски же!.. Ну, в общем, я вытащил твоего отца из капкана, промыв ему мозги об установленных правилах поведения в лесу. Он тогда злился на меня из-за этого, – у Морта вырвался хриплый, почти неслышный смешок. – Я вылечил его рану, спас, можно сказать. Он потом мне говорил: «Я никогда не смогу вернуть тебе долг до конца», ну я и понял, что парень толковый выйдет. Мы стали как братья, несмотря на разницу в возрасте: мне-то тогда четвертый десяток шел. Как-то так…

Эйрин почувствовала, как зрение застилает легкая пелена влаги, словно в глаза капнули по капле воды. Она проморгалась и осторожно накрыла своей ладонью загрубевшую руку Морта. В конце концов, не она одна потеряла отца.

– Много лет я пытался найти ответы, – продолжал Морт тихим, приглушенным голосом. Его глаза стали будто стеклянными, но взгляд был направлен на пригорок, где располагался дом Эйрин. – Потом я узнал, что его забрали из деревни в столицу. Он стал одним из лучших воинов. Королевству нужны были такие люди. Он служил короне и знал множество тайн, которые не должны были попасть в чужие руки.

Эйрин слегка подалась вперед, словно заставляя Морта продолжать рассказ.

– Но не все в правительстве были довольны его успехами. Он узнал слишком много о политических интригах и опасностях, подстерегающих мир за пределами Тирвальской долины. И он понял, что, оставаясь рядом с тобой, подвергает тебя смертельной опасности.

Эйрин слушала, затаив дыхание. Внутри нарастала тяжелая, ноющая боль, словно кто-то сдавливал израненную душу. Оно словно коснулось незаживающей раны.

– Он хотел, чтобы ты жила в мире и безопасности, – продолжал Морт. – Он хотел, чтобы ты выросла счастливой и не знала горя. Поэтому он и ушел.

– Но почему он никогда не давал знать о себе? – вдруг вырвалось у Эйрин дрожащим голосом. Она столько раз задавала этот вопрос Лиаре, и всегда получала один и тот же уклончивый ответ. Может быть, давний друг ее отца наконец откроет ей хоть что-то? – Хоть маленькую весточку…

– Он не мог, – сдавленно проговорил Морт, резко взглянув на Эйрин. – Он был связан клятвой. Он поклялся хранить молчание, чтобы защитить тебя и твою мать. Он вас очень любил… Я не знаю, жив ли он сейчас, девочка…

Эйрин почувствовала, как по щекам потекли теплые слезы. Она опустила голову, не в силах выдержать пронзительный взгляд Морта: на тонкой ткани платья остались мокрые следы. Впервые за долгие годы она чувствовала себя так близко к отцу.

– Как вы узнали все это?

– Я встречался с ним после его ухода из деревни много лет назад, хотя это было очень рискованно и для его службы, и для моей жизни, – уклончиво ответил старик, словно не хотел говорить об этом. – Ты должна понять его, Эйрин, – сказал Морт, чуть наклонившись к ней. – Он сделал это из любви к тебе и твоей матери.

Эйрин взглянула на старика: он всего лишь мужчина, переживший немало трудностей, закаливших его и сделавших хмурым и молчаливым. Ему, как и Эйрин, как и бабушке, не хватало ее отца – он воспринимал его как младшего брата, которого обрел и так скоро потерял.

– Я понимаю, – ответила Эйрин, торопливо вытирая слезы. – Вы видели, как посланник передал мне письмо, верно? – Эйрин посмотрела на Морта. Он утвердительно кивнул. – Значит, вы догадываетесь, а может, и знаете больше меня с бабушкой, что оно подразумевает.

Морт виновато улыбнулся, выпрямился и слегка склонил голову, внимательно глядя на Эйрин.

– Я полагаю, тебе нужно отправиться в столицу.

Эйрин кивнула, расправив плечи. Ее словно окатили ледяной водой: она внезапно почувствовала сильное желание помочь Морту. Коснувшись его руки, она почувствовала, как в глубине его души дремлет мощная, нерастраченная энергия. Она напоминала старое, крепкое дерево, которое много лет растет в глуши, однако Эйрин явно чувствовала, что рядом с этим деревом находилось нечто, что постепенно забирало у него силы, что-то щемящее, безмолвное и мучительное.

– Вы знали моего отца дольше и лучше меня, – заключила Эйрин, поняв, что за чувство терзало старика. Это была томительная, безысходная ностальгия по тем годам. – Он был вам дорог. Я больше не буду жалеть себя из-за этого: близкие мне люди не виноваты, что у них получилось провести с ним больше времени, чем мне. – Эйрин убрала свою руку с ладони Морта, сложив их на коленях. Она глубоко вздохнула. – Я обещала бабушке то, что не могла бы пообещать кому-либо еще, но вам, дядюшка Морт, я клянусь, что я приложу все усилия для его поисков. Я узнаю, как он и как сложилась его жизнь.

– Я буду ждать этого дня, – прошептал старик. На его лице появилась кривая улыбка, а в глазах на мгновение вспыхнули огоньки юности. – Сделай это в первую очередь для себя, девочка. А старик Морт еще дождется вестей от тебя и никуда не денется.

Эйрин поблагодарила Морта за его рассказ и пообещала навестить его при первой же возможности. Возвращаясь домой, она чувствовала себя одновременно опустошенной и полной надежд. Она узнала правду об отце, правду, которая перевернула ее представление о нем.

Когда Эйрин вернулась домой, бабушка уже спала на втором этаже. Эйрин бесшумно подошла к закрытой двери, ведущей в ее комнату, и с тихим скрипом отворила ее. Эйрин посмотрела на спящую бабушку, – возле кровати стояла небольшая потертая тумбочка, на ней догорала маленькая свеча, – бабушкино лицо в морщинах казалось еще более усталым, чем обычно. Сердце сжалось от боли.

«Как же оставлю ее? Что, если она заболеет? Что, если со мной что-то случится?» – мысли терзали Эйрин, как дикие звери.

Она представила, как бабушка будет ждать ее возвращения, и ей стало невыносимо стыдно. Но что, если не уедет в Аэтерну? Тогда ответы на ее вопросы не будут найдены вовсе, как и ее предназначение в жизни, и с каждым днем будет невыносимо больно. Она чувствовала, словно разрывается на части.

Эйрин закрыла дверь и прошла в свою комнату. Она села на кровать и погрузилась в размышления о том, что ей рассказал Морт. Каждое его слово она принимала близко к сердцу, словно каждое открывало новую главу в жизни ее отца.

Она больше не видела отца лишь как тень из прошлого, бросившего ее и бабушку. Теперь перед ней предстал образ человека, вынужденного пойти на жертву ради их безопасности, воина, раздираемого любовью и долгом. Неужели он все эти годы жил, помня о них, страдая от невозможности вернуться?

Осознание того, что он хранил молчание не из безразличия, а из желания защитить, одновременно причиняло боль и вызывало уважение. Но достаточно ли этого, чтобы простить долгие годы молчания? Эйрин понимала, что у нее появилась ниточка, ухватившись за которую, она сможет узнать больше о своей семье, о его жизни и, возможно, даже найти его.

Незаметно пролетело несколько часов. Эйрин все сидела на кровати, облокотившись на деревянную стену, погруженная в свои мысли. Теплый закат сменила полная, яркая луна: ее свет окутал вершины леса и залил деревню, а вместе с ней и их домик. Лучи проникали в окно, играя с частицами пыли, которые витали в воздухе, создавая причудливые узоры.

Когда сон начал одолевать ее, Эйрин почувствовала странное покалывание в области лопаток. Она распахнула глаза, пробудившись мгновенно. Испугавшись, что это укус насекомого, которое она могла случайно принести из леса – да, она любила природу, но не насекомых! – она торопливо коснулась спины рукой и почувствовала сквозь легкую ткань платья, что кожа в этом месте будто горит и слегка пульсирует.

Эйрин резко вскочила с кровати и, стараясь не шуметь, подбежала к зеркалу. Неужели она заболела? Что это может быть? Быстро спустив рукава платья, она застыла в изумлении.

Она не понимала, как еще стоит на ногах: в зеркале, на спине, возле лопаток, проступал любопытный контур. Будто легким движением руки, едва заметная белоснежная линия появилась у ее хрупких плеч, неторопливо спустилась к тонкой талии и соединилась на середине спины, возле родинки, которая ей досталась от матери. Непонятный контур складывался в виде изящных крыльев, раскинувшихся по всей спине Эйрин. Витиеватый рисунок, словно нанесенный тонкой кистью искусного художника, светился изнутри, наполняя комнату мягким, теплым светом.

Эйрин не могла поверить своим глазам. Она провела рукой по коже, чувствуя едва заметные линии крыльев под пальцами. Свечение постепенно угасало, как и легкое жжение после появления рисунка. Эйрин ахнула, отвернулась и тут же прикрыла рот ладонью.

– Что это значит? Откуда они взялись?..

Полностью спустив платье, Эйрин осталась в одном нижнем белье. Прохладный ветерок, ворвавшийся в окно, вызвал мурашки. Она снова взглянула в зеркало: нет, она не спит и ей не показалось. Четкий контур крыльев словно хвастался своим рождением, притягивая к себе внимание. Внезапно она вспомнила слова из письма: «В Аэтерне ты узнаешь о своей семье, о настоящей силе, что течет в твоих жилах с самого рождения».

Неужели это и есть ее новообретенная сила? Новый Знак? И что он означает?

Эйрин посмотрела на свои ладони, на Знаки солнца, которые были с ней с рождения. Она никогда не знала, каково это – получить свой Знак, и даже не рассчитывала на это в восемнадцать лет. В школе говорили, что магия в Андеопии не подчиняется никаким законам: у нее свои порядки и свои правила. То же самое касалось Знаков – они, как живые существа, решали за человека: когда и как проявиться, словно знали его сущность.

И, видимо, в эту ночь звезды решили преподнести ей окончательный сюрприз, который выбил ее из колеи за последние дни.

Она вспомнила слова бабушки о том, что ей решать, как поступить. И в эту минуту Эйрин ясно осознала, что не может больше оставаться в Тирвальской долине. Она оглядела спину, на которой так отчетливо виднелся новый знак, на цыпочках подошла к кровати, легла и укрылась одеялом. Ее била мелкая дрожь, спина все еще покалывала, но Эйрин постаралась взять себя в руки, плотнее закутавшись в одеяло.

Веки отяжелели, мысли начали путаться. Перед внутренним взором возникло расплывчатое видение: темный лес, пронизанный лунным светом, и силуэт, парящий в воздухе. Это была она, только крылья за спиной были огромными, сильными, черными, как ночь, и почти бесшумными, а ее глаза переливались всеми оттенками лунного камня, сияя внутренним свечением. Куда она летит? Зачем? Эти вопросы растворялись в надвигающейся дремоте, оставляя после себя единственное ощущение: это только начало.

Она должна отправиться в Аэтерну, чтобы узнать правду о себе и своей семье, чего бы это ни стоило.

Глава 3. «Спираль Боли»

Теневой Квартал встретил новый день привычной завесой мрака. Узкие переулки, едва пронзаемые редкими лучами солнца, тонули в густом запахе сырости, гнили и отчаяния. Когда-то это был обычный район Аэтерны, но после трагической вспышки неизвестной болезни, унесшей жизни многих обитателей, Теневой Квартал был отторгнут и заброшен.

Обшарпанные дома с темными провалами окон, казалось, настороженно наблюдали за каждым прохожим. Построенные из дешевого известняка и скрепленные глиной, многие осели и требовали ремонта, но у Квартала не было ни средств, ни Гильдии строителей, готовой прийти на помощь. Измученные лица с потухшими глазами, жалкие фигуры, прижимающиеся к стенам в лохмотьях из грубого полотна и вываренной парусины, украшенных случайными кожаными заплатками – каждый нес на себе печать личной трагедии. Криан знал: именно здесь он нашел свое пристанище, свою обитель.

Небольшой, старый дом, оставшийся от родителей, служил Криану не только убежищем, но и горьким напоминанием о прошлом. Матери здесь больше не было, а отец давно исчез. Он редко покидал его, проводя дни в полумраке и прислушиваясь к каждому шороху. Жизнь здесь не была жизнью, скорее – выживанием.

«И как долго продлится это проклятое существование?», – часто спрашивал себя Криан, вглядываясь в руны, начерченные углем на стене – единственную защиту дома от непрошеных гостей.

Внутри дом хранил лишь бледные следы былого уюта. Единственная комната служила и гостиной, и кухней, и спальней; скудное освещение давали несколько восковых свечей. Обстановка была скромной, но опрятной: добротный стол, несколько крепких стульев, кровать с чистой, хотя и залатанной постелью. В маленькой комнатке у порога стояла купель, в которой Криан омывался, нагревая воду на очаге. Рядом с кроватью стоял старый сундук, где хранились немногочисленные пожитки и сбережения. На стенах висели обереги, сделанные матерью, и поблекшие портреты на пергаменте. В углу всегда исправно горел очаг. Криан старался поддерживать чистоту и порядок, отчаянно цепляясь за остатки надежды в этом беспросветном мире.

День Криана начинался с холодного осознания того, что он все еще жив. Криан поднялся с кровати, чувствуя, как ноют кости и затекшая шея. В животе сразу же прокричал голод, не человеческий голод, а постоянный грызущий спутник, который Криан научился игнорировать.

«Хренова потребность выживать», – с отвращением подумал Криан, натягивая старую кожаную куртку – один из подарков отца на восемнадцатилетие.

Питаясь скудными остатками с рынка, хранимыми в ящике с рунами охлаждения, Криан находил утешение в чтении старых свитков, найденных в заброшенных лавках. Они служили ему окном в другой мир, мир, где существовали благородные люди, могущественные маги и правители, заботящиеся о своих народах. Ирония судьбы: он, живущий во тьме, читал о свете. Он – справедливость, но живущий по своим правилам, уничтожая тех, кто сеял хаос в этом мире. С тех пор, как люди отца отняли у него мать, он поклялся, что ни одна несправедливость не останется безнаказанной.

Его отдушиной была приемная семья в Лучезарном Городе, заменившая ему родителей и подарившая любовь и заботу. Льюис и Амелия, пара, которым ещё не было и пятидесяти, простые люди, заботились о нем, как о сыне. И их дочь, шестнадцатилетняя Эмили, ученица Гильдии Портных, была почти как сестра. Раз в несколько недель он навещал их, скрывая свою истинную сущность и опасаясь своего Знака – дара и проклятия одновременно.

Он до сих пор с болью вспоминал тот день, когда ему исполнилось восемнадцать. Льюис и Амелия со слезами на глазах умоляли его остаться, но Криан не мог раскрыть им правду, боясь однажды причинить им вред. В ту же ночь, полный противоречивых чувств, он вернулся в дом матери, поклявшись всегда быть рядом, но на расстоянии. Он не простит себе, если с его близкими что-то случится.

Сегодня нужно было навестить семью. Криан тщательно собрался: надел чистую рубашку и пригладил волосы, зная, что семья за него волнуется.

«Ради них я должен быть сильным, хочу я того или нет», – пронеслось в голове Криана, когда он оглядел свое отражение в старом зеркале над кроватью.

Выйдя из дома, Криан направился в Лучезарный Город. Идти нужно было около получаса. Чем дальше он уходил от Теневого Квартала, тем ярче становились улицы и лица прохожих. Дома из белого мрамора, украшенные резными балконами и цветущими садами. По улицам ходили горожане в элегантных одеждах и шелковых платьях. Они смеялись, разговаривали о новостях. Над городом витал аромат благовоний и свежей выпечки. Лучезарный Город жил.

«А в Теневом Квартале, сука, выживали», – с толикой ненависти вздумалось Криану. Он испытывал эту ненависть в большей части к себе, нежели к горожанам, наслаждающихся жизнью.

Перейдя мост над тихой речушкой, Криан подошел к уютному бежевому домику, утопающему в зелени сада. Дом находился в одном из лучших районов города, поодаль возвышался Белый Дворец, словно сон, воплощенный в камне. Криан знал по рассказам папы: построенный исключительно из белого, полупрозрачного мрамора, добытого в священных пещерах горы Лунных Отблесков, он казался сотканным из света и тени. В лучах солнца он ослепительно сиял, а при лунном свете мерцал таинственным, неземным светом.

Дворец украшали Башни Четырех Королев, у каждой – своя стихия, они иглами прознали небо. Башня Пламени горела вечным огнем, озаряя близлежащие дома и равнины, Башня Земли усыпана вечнозелеными травами и камнями, Башня Ветра плела мелодии из потоков воздуха, отголоски которой слышались даже здесь, у дома его семьи, а Башня Воды уходила в чистейшее кристальное озеро, находящимся в самом дворце. Папа с упоением говорил, что внутренние стены покрыты легендами, а за ними раскинулись дворы стихий. Кто хочет огня – идет к лаве, кто ищет мир – бродит по садам, кто жаждет свободы – ловит ветер, а кто нуждается в тишине – любуется гладью воды. Дворец – не просто дом для правительниц, это сердце жизни в Андеопии, место, где стихии поют в согласии.

Криан мог любоваться замысловатым строением вдалеке, но никогда не восхищался им: он невзлюбил высокопоставленных людей, которые в свое наслаждение жили в этом дворце. В то же время, как такие как он сам, выживали в местах, подобных Теневому Кварталу. Династии было наплевать, они думали о благосостоянии Лучезарного Города, ну и некоторых близлежащих богатых районах Аэтерны.

Криан отвлекся от созерцания дворца. Его с теплом ждал двухэтажный дом, с нижним ярусом из речного камня и верхним – из досок кремового цвета, он словно пытался спрятаться среди более величественных построенных соседей. Крыша из зеленой черепицы, уже тронутой мхом, говорит о том, что это место обжито, пережило немало ветров. Окна маленькие, с резными рамами, смотрят на мир будто с любопытством, но ненавязчиво. И только взглянув вверх, замечаешь, что из них открываются отличные виды на башни Четырех Королев. Несмотря на облачную погоду здесь, за их стеклами мерцает теплый свет, контрастирующий с холодным блеском кварца вдалеке. Когда Криан жил здесь, зимой было особенно приятно наблюдать за огненной башней.

Криан открыл деревянную, крашенную в нежный молочный оттенок, калитку. Лестница из камня ведет к двери. Над ней – кованый фонарь, и его свет кажется особенно теплым в окружении мраморных стен других домов. Деревянная дверь украшена вырезанными ветвями. Вдыхаешь, и чувствуешь запах дыма, но перемешанного с ароматом цветов из маленького сада перед домом. Между клумбами тут и там лежат большие камни. Они ярко выделяются на фоне земли, потому что покрашены в изумрудный цвет. На фоне Белого Дворца, с его стихийной магией, такая деталь кажется почти комичной, но в то же время и трогательной.

Криан вздохнул, собираясь с духом: он знал, что его приемные родители всегда с нетерпением ждали его. Однако никто не отменял того, что одно только присутствие Криана рядом с ними – опасно.

Криан, поправляя кожанку, вошел во двор. В ноздри ударил густой, пьянящий аромат: запах свежескошенной травы, земли и легкий дымок из трубы. Дверь распахнулась так ожидаемо, словно дом сам кинулся ему навстречу.

Амелия. Она почти прожила половину жизни, но в ее взгляде, полном понимания и любви, по-прежнему легко можно было увидеть ту молодую девушку, которая когда-то и приняла его в свою семью. Морщинки вокруг глаз – как лучики солнца, свидетельство ее доброты и мудрости. Она так и осталась тихой гаванью в его бушующей жизни.

– Криан, наконец-то ты пришел к нам! – воскликнула она, заключая его в крепкие объятия.

Криан с улыбкой ответил ей, осторожно обнимая, прикоснулся к желтоватому, как одуванчики, платью с заплаткой у подола – следы ее неугомонного творчества, – пахнущему домом, чем-то теплым и родным, как свежеиспеченный хлеб и травы, собранные летом. – Мы так истосковались! Ты бы знал!

– Я тоже, – пробормотал Криан, прикрывая глаза. Она всегда знала, как отогреть его мрачную душу.

Криан отстранился от мамы: она все никак не могла отпустить его, щипая за щеки и приговаривая что-то в духе «Какой ты у нас большой стал!». За Амелией с доброжелательным выражением лица стоял Льюис. Кожа лица задубела от работы на свежем воздухе и казалась высеченной из дерева. Руки, шершавые и натруженные, были руками настоящего мастера. Молчаливый, немногословный, он умел выражать свою любовь действиями, а не словами. Он построил этот дом, вырезал для него всю мебель. И для Криана стал настоящим отцом, которого он никогда раньше не знал: строгим, но справедливым.

Льюис, едва заметно сияя глазами, положил тяжелую, словно нагретую солнцем ладонь на плечо Криана, и от этого жеста на душе стало теплее.

– Рад видеть, сынок. Заходи в дом. Скоро будет готов пирог. Амелия сегодня постаралась к твоему приходу.

Вот так, как обычно, немногословно, но в этих словах вся отеческая забота.

Криан с улыбкой кивнул, приобняв папу, и вошел в дом. Он вдохнул полной грудью: старался навещать их первого числа каждого месяца в полдень. Это стало традицией.

Кухня-гостиная была залита теплым светом, льющимся из окон. На стенах висели гобелены, вышитые Амелией, изображавшие сцены из местной жизни. На полках стояли глиняные горшки с цветами. Всё здесь было пропитано любовью и заботой.

Амелия, помимо кружева – а ее изделия украшали дома самых знатных горожан, – была и душой этого дома. Талантливая, добрая, она умела создавать уют из ничего. Всегда находила нужные слова, чтобы поддержать и ободрить. А ее пироги… Они были настоящим лекарством от всех невзгод.

Льюис, плотник и резчик по дереву, был надежной опорой семьи. Он построил этот дом сам, из бревен, лично выбирая каждое из них в лесу. Его мебель, крепкая и надежная, служила не одному поколению. Он научил Криана всему, что знал сам, а главное – научил быть честным и справедливым.

Криан размышлял, пока Амелия хлопотала на кухне, а Льюис ей старался помочь, как такие простые люди смогли добиться престижного положения в обществе в те неспокойные времена. Его приемная мама родилась в семье скромного кружевника, но ее Знак проявился очень рано. Она быстро превзошла своего отца и начала создавать уникальные узоры, которые привлекли внимание знатных горожан. Ее кружева стали модными среди аристократии, и заказы посыпались один за другим. Она быстро заработала репутацию лучшей кружевницы в городе.

А вот его приемный папа, Льюис, сын обычного плотника, влюбился в Амелию и восхищался ее талантом. Он помогал ей в мастерской, создавая рамы для ее кружев и занимаясь хозяйством. Со временем, наблюдая за Амелией, он начал замечать структуру тканей и создавать для нее уникальные станки и приспособления, которые помогли ей работать быстрее и качественнее. Его изобретения принесли им дополнительный доход, а их слава как талантливой и изобретательной пары росла.

В общем и целом, благодаря их таланту и труду они не только заработали приличное состояние, но и заслужили уважение в обществе. Мама вложила заработанные деньги в недвижимость, купив дом в престижном районе. Их дом, хоть и был проще, чем соседние мраморные «дворцы», был уютным и красивым, отражая их индивидуальность.

В комнату, будто вихрь, со второго этажа ворвалась Эмили. Криан отвлекся от своих размышлений, обратив внимание на яркую, веселую девушку. Хоть он и приемный сын, для Криана она была как сестра. Сейчас ей было около шестнадцати. Они выросли вместе, вместе переживали все радости и горести. Эми – будущая настоящая рукодельница – создавала платья, восхищавшие своей красотой.

Сегодня на ней было несравненное сиреневое платье собственного пошива, сложное по крою и украшенное тончайшей вышивкой. На шее повязан моток голубых ниток. Кучерявые светлые волосы собраны в неряшливый пучок на макушке, а глаза небесного оттенка светились юношеским озорством.

– Кри–и–иан! Ну наконец-то! У меня тут… Я тут просто гениальное придумала! Ты должен это увидеть! Немедленно! – выпалила она, сгребая его в объятия и едва не сбивая с ног. – Ты чего такой уставший? Работа твоя проклятая совсем житья не дает, да?

Криан искренне улыбнулся. Эми держала в руках стопку изрисованного пергамента и улыбалась как ослепительное солнце в зените – она была как вихрь, всегда полна энергии и энтузиазма.

– Привет, моя гениальная. Ладно, показывай, что там придумала. А работа… Да, – ответил он, сбрасывая куртку на стул и ласково взъерошив сестре волосы.

Тепло этого дома окутало его, смывая усталость и тревоги. Здесь он был дома. В этом уютном мире, созданном любящими руками Амелии, надежной силой Льюиса и творческим безумием Эмили.

Эскизы Эмили, как всегда, захватывали дух – плавные линии, яркие цвета, сложная вышивка. Да, чистой воды гений, отметил про себя Криан, с искренним интересом любуясь сестрой и ее работами. Он рассматривал ткани, выбранные Эмили, стараясь не показывать, что может почувствовать себя хуже.

На столе появился большой глиняный горшок, из которого валил пар. Внутри томились нежные кусочки дичи – кажется, оленина – в густом соусе из лесных грибов, ягод можжевельника и трав. Аромат сводил с ума, напоминая о лесных прогулках и осени. Рядом стояла миска с полбой, сваренной с кусочками сладкой тыквы и обжаренными орехами, приправленной медом. Простое, но такое вкусное сочетание.

Амелия, напевая себе под нос незнакомую мелодию, принялась разливать по кружкам сбитень – горячий напиток на основе меда и трав, собранных ею лично. И, конечно же, черничный пирог. Льюис с невероятно довольным лицом вытащил его из печи и понес к столу. Он был с хрустящей корочкой, кисло-сладкой начинкой и легкой посыпкой из сахарной пудры. Фирменный пирог Амелии, который он помнил с детства.

– Угощайтесь, дети, – пригласил за стол Льюис, раскинув руками. – Тебя, Криан, это особенно касается: ты похудел с нашей последней встречи.

– Я согласна с твоим отцом, дорогой, – ласково улыбнулась Амелия, протирая руки о полотенце. Она подошла к папе, легонько поцеловала его в щеку, а он прошептал ей что-то на ухо, отчего она зарделась и в шутку шлепнула его полотенцем по предплечью.

«Ну вот и наступил настоящий праздник семьи», – смотря на родителей, с теплом подумал Криан, чувствуя, как его голод отступает на второй план, уступая место предвкушению вкусного обеда. Он выдвинул стул для матери и присоединился к обеду. Папа, подавая Эмили и Криану глиняные тарелки, занял место недалеко от окна, мама с утомленным, но довольным вздохом села рядом с ним, слева от нее со счастливой улыбкой уселась Эмили. Начиналась «игра», где нужно сохранять силы, но в то же время вести себя естественно.

***

Криан отошел к окну, сославшись на потребность в свежем воздухе и поблагодарив за вкусное кушанье родителей. Его родители и сестра остались за полупустым столом, горячо споря о какой-то обыденной теме, кажется, куда именно стоит пойти в будущем Эми и использовать ее Знак, который должен проявиться через два года. У Криана слегка пульсировали виски. Снаружи медленно спускались сумерки, зажигая огни в соседних домах – добротных, красивых, чужих. Он прислонился к теплой печи, уходя мыслями в себя.

– Как же хорошо, что они не знают, – прошептал он почти беззвучно. Он улыбнулся отражению в окне, но улыбка вышла кривой.

«Они видят меня таким, каким хотят видеть. Успешным сыном, заботливым братом, занятым важными делами человеком. Всё время на службе, как они думают. Ведь моя работа требует постоянной вовлечённости, так они считают».

Он притворялся так долго, что сам почти поверил в эту ложь. Но что, если они узнают правду?

В области солнечного сплетения что-то сжалось, запульсировало болью. Голод. Слабый пока, терпимый, но он знал, что будет только хуже. Криан незаметно коснулся пуговиц на рубашке, места под ребрами, которое вскоре не будет давать ему покоя. Словно червь точит изнутри, требуя все больше и больше. А здесь… он не мог. Не с ними. Нельзя позволить Знаку в форме закручивающейся спирали высасывать энергию из тех, кто ему дорог.

«Ни за что. Пусть думают, что моя работа меня выматывает. Лучше так, чем узнать, чем я занимаюсь на самом деле», – твердо решил он.

Под ложечкой уже ощутимо сосало. Признак того, что нужно подкрепиться, и как можно скорее. Он чувствовал, как каждое слово, сказанное за столом, каждая улыбка, обращенная к семье, отнимают у него последние силы. Нужно уходить. Вернуться в свой квартал, о котором он никогда не рассказывал семье правду, где можно было набраться сил, не причиняя никому вреда. Ну, или почти не причиняя.

«Как же мерзко быть собой», – промелькнула мысль. Зависимость от энергии делала его хуже любого преступника.

Отец глубоко рассмеялся какой-то удачной маминой шутке, Эми подхватила и залилась звонким смехом. Криан закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Нужно продержаться, насладиться уютом и любовью, которые дарили ему эти люди. А потом вернуться к своей темной сущности – Знаку поглощения, проклятию, которое висело над ним с детства.

Он попросил Амелию налить чаю, а про себя обещал: голод подождет. Недолго, конечно. Он знал, что скоро ему придется предстать перед лицом темной сущности. Знаком поглощения. Проклятием, которое висело над ним с детства.

Запах яблочного пирога, густой и сладкий, смешивался с резким ароматом табака из трубки отца, создавая атмосферу уюта и тепла, которую Криан так сильно ценил и так боялся потерять. Льюис, с его слегка седеющей темной бородкой, мудрым взглядом и неизменными очками в роговой оправе, сидел, чуть наклонившись вперед и опершись о стол, словно пытаясь разглядеть в сыне что-то скрытое.

– Сынок, рассказывай, а то мы все о себе да о себе. Как работа твоя? Все молодых отбираешь, лучших из лучших в стражи? – Отец задал вопрос нарочито бодро, но в голосе чувствовалась еле уловимая нотка беспокойства.

Криан догадывался, что отец что-то подозревает, что его слова – лишь маска, скрывающая глубокую тревогу.

Криану пришлось собрать всю волю в кулак. Куратор – так он называл свою жуткую работу, чтобы не пугать родных. На самом деле, он искал далеко не тех, в ком нуждалась династия. Но как объяснить, что его собственные детские идеалы разбились вдребезги, а на их месте зияет темная, голодная пустота?

– Да, отец, нелегко это, – Криан вздохнул, ругая себя за очередной обман. – Представь, сотни желающих, каждый рвется в бой, каждый хочет доказать свою преданность. Приходится смотреть не только на силу и ловкость, но и на душу, на характер, на то, насколько человек готов пожертвовать собой ради других. – Криан выдал заученную фразу и сам почувствовал, как она фальшиво звучит.

А он сам хоть когда-то жертвовал ради других? Да он был готов пожертвовать всем миром, кроме семьи, ради своей выживаемости.

Амелия, мягкая и добрая, с лучиками морщин вокруг глаз, произнесла:

– Ох, какая же у тебя все-таки ответственная работа, сыночек. Верно же мы думаем, от тебя спокойствие всей страны зависит!

В каждом ее слове сквозила безграничная гордость за сына, и это жгло сердце Криана еще сильнее. Как он мог обманывать эту женщину, которая посвятила ему всю свою жизнь?

– Да уж, нечего сказать – страж наш. Бессмертный, – хмыкнул Льюис, бросив на сына проницательный взгляд. Он затянулся, и через пару секунд над столом возникли густые завитки дыма. – И когда ж ты, Криан, отдыхаешь? Дни и ночи все эти рекруты да тренировки, и так каждый день. Может, и впрямь отпуск взять стоит? В горы податься, знаешь ли, воздух чист, природа красочная, развеяться надо.

Криан уже приготовился ответить: он не раз представлял подобные диалоги и их направления. Он только открыл рот, как его перебила мама, с вмиг нахмуренным лицом.

– Да что же ты пристал, Льюис! В прошлый раз ты его убеждал оставить работу, в этот раз…

– Амелия, ну ты только подумай! Ты взгляни на него, как он выглядит-то.

– Нет уж, сын уже взрослый, не нужно ему указывать, что делать, – в голосе матери прорвались нотки раздражения. Она всегда защищала его, всегда старалась оградить от любых невзгод, даже если они существовали лишь в ее воображении.

Эмили, казалось, чувствовала напряжение в воздухе. Ее большие глаза, обычно полные озорства, сейчас были серьезными и обеспокоенными.

– Мам, пап, ну хватит! Он сам разберется. Только и слышу, как вы его обсуждаете каждый день, – в ее словах прозвучала робкая попытка защитить брата. Она всегда была его маленькой защитницей, его верной союзницей.

Криан с грустью понимал: нужно бежать. Дальше оставаться здесь означало подвергать опасности не только себя, но и свою семью. Он нарочито зевнул и с уставшей, натянутой улыбкой оглядел свою семью.

– Не нужно ругаться. Мне уже стоит идти, на службе вопросы задавать будут. Спасибо вам огромное за то, что приняли меня. Мам, спасибо за самый вкусный на свете обед, – торопливо пробормотал он, вставая из-за стола и целуя слегка обескураженную мать в щеку – наверное, она надеялась, что хотя бы в этот раз он переночует в этом доме.

Криан положил ладонь на крепкую спину отцу и пожал ему руку. Отец пристально наблюдал за его действиями, но Криан старался не показывать нервозности, увеличивающейся с каждой секундой: к концу вечера первого числа всегда было так. Эмили вскочила из-за стола и подбежала к брату: она прижалась к нему крепче обычного, словно чувствовала, что он уходит навсегда, словно пыталась удержать его рядом. Он от всей души обнял хрупкое тельце, поцеловал ее в белоснежный лоб и снова окинул взглядом родителей.

– Ты хоть пиши нам почаще, сынок.

Отец с упреком смотрел на Криана. Он понимал, что отец не просто так из раза в раз произносил эту фразу – казалось, он тосковал по нему в разы сильнее, чем мать.

Спустя десяток минут, попрощавшись со всей семьей и пообещав не пропадать и быть осторожным, ноги сами понесли его к выходу. Нужно было вырваться из этой атмосферы любви и заботы, пока все не рухнуло, пока он не сорвался и не рассказал им всю правду. Вырвавшись на улицу, он жадно вдохнул вечерний воздух, пытаясь охладить горящие щеки. Криан слегка распахнул кожанку, расстегивая верхние пуговицы рубашки. Он услышал обрывки спора, доносившиеся из приоткрытого окна.

– Ты чего к нему пристал, Лью, словно следователь?! Видишь ведь, он устал до жути! Что-то не договаривает, что тут не понять? – сердито тараторила мать.

– Думаешь, я не вижу? Амелия, я его отцом как-никак являюсь! Знаю, что-то случилось, что-то его изнутри грызет. Взять хоть службу эту, что он там делает, а? Уже пять лет прошло, а все становится только хуже! Кого там отбирает? – с несвойственным ему жаром ответил отец.

– А что тебе не нравится? В стражи людей набирает, чтоб тебе и мне спокойно жилось, ну и что с того? Что-то слишком много вопросов в последнее время, оставь его в покое, он уж большой мальчик! – отстаивала свое мама.

– Мама, папа, хватит уже!

Слова матери о большом мальчике звучали издевательски, когда его желудок сводило от голода, а сознание мутилось от невыносимой жажды. Разве настоящий «большой мальчик» прятался бы в тени, питаясь страхом и горем других? Разве он смог бы смотреть в глаза своим родным, зная, что он чудовище?

Криан шел по щебенчатой дороге, как по краю пропасти. Каждый шаг отрывал его все дальше от родного дома, от тепла и света, и приближал к темному, холодному миру квартала, где он обитал как проклятый изгой. Резкий запах табака, домашнего пирога сменялся ароматами дорогих духов и вкусной выпечки, а вскоре и вовсе затмил собой душную сыростью подвальных помещений, запахом крови и страха, запахом его истинной сущности.

«Не нужно указывать ему, что делать…» – эхом отдавались в его голове слова матери, но разве он жил своей жизнью? Он был рабом своей жажды, марионеткой темных сил, поселившихся в его душе.

Ночь сгущалась, и холод проникал в сердце, и, казалось, ничто уже не сможет спасти его от той тьмы, что сжимала его в своих ледяных объятиях. И все же, где-то глубоко внутри, теплилась искорка надежды. Он вспомнил, как горячо сжимала его в объятиях Эмили на прощание, как тревожно смотрел Льюис вдаль, когда мама с Эми обсуждали ее работы, как нежно улыбалась Амелия после его прихода. Он видел их лица перед глазами и понимал, что не может сдаться. Не ради себя, а ради них. Криан остановился, глубоко вдохнул свежий, холодный воздух и выпрямил спину. Город уже маячил вдали своими огнями, маня и пугая одновременно. Голод не отступал, но каждый раз после встречи с семьей он чувствовал в себе силы бороться с ним, найти другой выход, вырваться из этого проклятого круга.

Глава 4. «Ночь, обагрившая Память»

Криан вздрогнул, выныривая из бездны кошмара. Холодный пот липкой пеленой покрыл спину. Сердце бешено колотилось, отстукивая ритм панического ужаса. Горячее дыхание обжигало пересохшие губы. Сон… или, скорее, живое, кровоточащее воспоминание, вновь терзало его, словно ржавый нож, вонзающийся в плоть.

Четыре года. Он был совсем ребенком, когда мир перевернулся. Когда радость и свет ушли, оставив лишь кромешную тьму. Он помнил мягкие руки матери, ее тихий голос, напевающий колыбельную. Он помнил ее ласковые прикосновения, когда она купала его перед сном, смывая дневную пыль.

Он помнил эту комнату с купелью. Она находилась за стеной, в этом доме. Небольшую, уютную, наполненную запахом лаванды и ароматом трав. Комнату, в которой он любил плескаться, разбрызгивая теплую воду. Место, ставшее свидетелем его утраты, его боли, его кошмара.

В тот вечер, после его дня рождения, всё было как обычно. Мама с утра приготовила вкуснейший, высотой в локоть черничный торт с шапкой из лесных ягод и небольшие, круглые оладьи золотистого цвета, политые душистым медом и посыпанные дроблеными орешками. Основным блюдом в тот день была целая румяная запеченная курица с ароматным картофелем, посыпанным свежей зеленью, выращенной на их грядке за домом. Маленький Криан был так обрадован сытному столу, что весь день благодарил мать за такой праздник: ведь он давно не помнил столько еды дома.

Помимо этого, она подарила ему настоящий деревянный лук со стрелами. Он мало понимал что-то в деньгах, но видел, с каким трудом мама их получала: ее Знаком была возможность проникать в чужие сны, исцелять людей от кошмаров и оберегать их от темных сущностей во снах, но благодаря этому дару было трудно заработать. Маленький Криан часто наблюдал, как она старалась выращивать овощи и зелень на грядках и продавать их соседям по низким ценам. Иногда она брала его на местный рынок, где могла перепасть удача – некоторые богатые люди оставляли чуть больше монет за продукты. Почему? Он не знал. Но видел, как его мама заливалась краской при виде таких сумм и смущенно отводила глаза от знатных мужчин и дам.

Она принимала соседей и лечила их от бессонниц и кошмаров: мама ставила ширму перед кроватью, что-то шептала очередному гостю, и он засыпал глубоким, но коротким сном. За месяц до дня рождения Криан, ведомый детским любопытством, едва отодвинул тонкую ширму, на которой были вышиты желтоватые колоски пшеницы и персиковые большие облака. В руке он держал деревянного солдатика, он пытался засунуть его в маленький кармашек льняных штанишек. Его поразило то, что спящая на кровати женщина, которая пришла «на прием», была охвачена теплым, словно солнечным свечением, будто исходившим от его мамы. Мама сидела на стуле, закрыв глаза, и что-то шептала себе под нос. Его мама никогда не показывала ему, что происходит за ширмой, но в тот единственный раз Криану стало не по себе – он чувствовал, что не только нарушил ее наставление, но и увидел то, что вызывало мурашки по телу. Только взрослым Криан осознал, что именно этот метод приносил их маленькой семье крупные деньги – проникать в чужие сны было опасно для своего здоровья, поэтому цена была высока.

Наступал вечер. День рождения прошел на ура, Криан радостно носился по дому с луком и стрелами, воображая себя великим лучником. Мама, задержав его у купельной комнаты, с улыбкой на лице, погладила его по голове.

– Совсем большой стал, мой маленький герой. Скоро будешь сам защищать маму от кошмаров.

Он помнил ее темные волосы, собранные в аккуратный низкий хвост, ее ясные серые глаза, в которых отражалась вся вселенская любовь. Она наполнила купель теплой водой, добавила несколько капель лавандового ароматического масла и помогла ему раздеться, отложив его полюбившиеся лук и стрелы на пол.

Криан плескался в воде, беззаботно смеясь. Мама сидела рядом, рассказывая ему сказки о храбрых рыцарях, гномах, нимфах и дриадах… Он любил эти истории, любил мамин голос, любил ее присутствие. Он чувствовал себя в безопасности, чувствовал себя любимым.

Но в тот вечер вдруг… раздался громкий стук в дверь. Криану показалось, что это был ужасный и страшный гром. Мама вздрогнула, резко замолчав, и ее улыбка исчезла. В таких родных, любимых глазах появился отблеск страха.

Мама прошла пару шагов и, не доходя до входной двери, обернулась к Криану.

– Кто там? – спросила мама, ее голос дрожал. Она все также глядела на него, сжимая аккуратные ладони.

– Откройте! Это гвардия! – раздался грубый мужской голос за дверью.

Сердце Криана забилось чаще. Он почувствовал, как страх матери передается ему. Он не понимал, что происходит, но знал: что-то не так.

– Гвардия не стучится так громко, – прошептала мама, подходя к двери.

– Мамочка, мне страшно, – пробормотал Криан, ожидая худшего. Он обхватил себя тоненькими ручками, вода в купели становилась прохладнее.

Мама подошла к двери, немного поколебавшись. И тут же, взглянув в щель, стала бледной, словно полотно, а ее дыхание участилось. Она быстро оглянулась на купельную комнату и, стремительным шагом, подошла к Криану.

– Зайчик мой, ты должен быть очень тихим, слышишь меня? Ни звука, что бы ни случилось. Не показывайся этим людям, что бы ни произошло. Ты меня понял? – прошептала она, обнимая его дрожащими руками.

– Мамочка, что происходит? Кто это? – не понимая, спросил Криан, но мама лишь крепче прижала его к себе.

Ее белая, воздушная рубашка пропиталась водой, слегка проявляя кожу под ней.

– Всё будет хорошо, малыш. Просто спрячься здесь и жди меня. Я скоро вернусь, – она быстро вытащила его из купели, наспех обсушила полотенцем, и, накинув на него теплый плед, взявшийся откуда-то с верхней полки, спрятала в углу комнаты, за купелью. – Я люблю тебя, мой маленький герой. – Прошептала она.

Она обхватила его личико ладонями и внимательно посмотрела на него. В серых маминых глазах плескалась истинная любовь вместе с невыразимой тревогой. Мама поцеловала Криана во влажный лоб, оторвалась от него и побежала из комнаты, тихо закрыв дверь.

Сердце Криана ушло в пятки… Он не хотел оставаться один, не хотел, чтобы мама уходила. Он чувствовал, что надвигается беда.

Он обхватил маленькими ладошками плед, стараясь плотнее укрыться под ним, словно защищаясь от неумолимой беды. Маленькими шажочками он подошел к двери и, не выпуская пледа из ладошек, приоткрыл дверь так, чтобы он видел все происходящее извне, но не видели его. Ибо так сказала мама.

Мама, сильно дрожащими руками, попыталась заблокировать дверь комодом, стоящим рядом, отчаянно толкая тяжелую мебель. По ее щекам потекли слезы. Криан хотел ей помочь, он вот-вот уже открыл дверь, хоть его ножки будто прилипли к прохладному полу, а ручки словно окаменели. Но было слишком поздно.

Раздался оглушительный треск, и дверь вылетела из петель, разлетаясь щепками. Мама вскрикнула, закрываясь руками. В комнату ворвались трое мужчин. Высокие, крепкие, с лицами, искаженными злобой. Их глаза горели ненавистью.

– А вот и ты, голубушка! Где твой муж? Где он прячет наши деньги? – зарычал один из них, хватая маму за руку. У него были прилизанные сальные волосы, а нос сильно искривлен.

– Я не знаю, о чем вы говорите. Уходите! – мама попыталась вырваться, но они сжали ее руку еще сильнее.

– Не ври нам, дура! Мы знаем, что твой муж ворует у нас. Скажи, где деньги, и мы тебя отпустим, – тихо прошелестел другой, толкая маму в сторону. У него на висках были нарисованы странные узоры, светившиеся слегка красноватым сиянием.

– Я ничего не знаю – мы с ним давно не виделись! Оставьте меня в покое! – мама закричала.

И тут все и началось. Третий мужчина, лицо которого наполовину прикрывала чернильная маска, грубо схватил ее за волосы и молча потащил в главную комнату. Он со всей силы бросил ее на пол, а остальные подошли к нему сзади, что-то бормоча. Криан слышал крики, ругань, звуки борьбы. Он слышал, как мама умоляет их остановиться, но они не слушали. Они начали толкать ее, бить и ногами, и руками, а позже порвали на ней одежду. Лоскуты белоснежной рубашки полетели как хлопья снега. Кусочки бежевой юбки застелили пол, словно осеннее поле.

Криан с перехваченным дыханием забился в угол, закрыв глаза ладошками. Он молился, чтобы это был сон, чтобы он проснулся и увидел, что всё в порядке. Чтобы мама вылечила его, и он больше никогда этого не увидел. Но кошмар продолжался: он слышал мамины крики и грубые смешки мужчин.

Он не знал, сколько прошло времени. Десять минут, час, а может несколько.

Криан, услышав подобие тишины, подполз к двери. Он обошел игрушечный лук со стрелами, в глубине души желая, чтобы они оказались настоящими, и он смог отвлечь незнакомцев от мамы. Плед, которым обернула его мама, остался в уголке, и в одних коротких шортиках, все больше замерзая от непривычного холода, он посмотрел через дверную щель. Он увидел, как мама упала на пол. Он видел ее окровавленное лицо, ее разорванную одежду. Он слышал ее стоны, ее мольбы. Она почему-то руками хваталась за низ живота.

Один из мужчин наклонился над ней и что-то прошептал ей на ухо, взяв массивной рукой ее шею. Мама замотала головой, но он лишь сильнее сжал ее горло.

– Где деньги? – не успокаивался он. Его руки были черновато-багровыми, словно он надел кожаные перчатки. – Где, мерзкая, поганая ты дрянь? Говори!

Мама молчала, она не двигалась. Мужчина с сальными волосами застегивал ширинку на брюках, ухмыляясь. Тот, что был в маске, сложив руки, смотрел со стороны, не подавая ни звука. В глазах Криана потемнело. Он больше не мог этого выносить. Он хотел выбежать к маме, помочь ей, защитить ее.

Но вдруг… он почувствовал странную силу. Она исходила изнутри него, из живота, словно прорываясь из глубокой бездны. Он чувствовал, как эта сила разливается по его телу, пульсируя в каждой клетке. Это было нечто ужасное и прекрасное одновременно. Он чувствовал невыносимую боль мамы, ее страх, ее безграничное отчаяние. Он чувствовал ненависть к этим чудовищам, которые мучили ее. И вместе с этими чувствами росла темная, первобытная ярость.

Именно в этот момент проявился какой-то рисунок у него под ребрами, который он тогда не рассмотрел. Криан чувствовал, как в том месте кожу жгло, словно его поцарапал какой-то маленький зверь. Невидимые щупальца, словно вытянутые руки, потянулись от него к мучителям его матери. Они обвили их, словно лианы, впитывая в себя их страх, их боль, их энергию. Криан хотел сделать больно этим мужчинам также, а может и больше, как они сделали больно маме. Он чувствовал, как их страх льется в него, словно грязная вода. Он тонул в их отчаянии, захлебывался их ненавистью. Но вместе с тем он чувствовал, как к нему возвращается сила. Он словно бы наедался. Наедался их мучениями, наедался их гибелью. Он никогда не забудет это ощущение: отвратительное и одновременно опьяняющее.

Когда всё закончилось, а Криан не знал, сколько времени он держал этих мужчин в своих «щупальцах», в комнате остались лишь четыре тела. Мама и трое незнакомцев. Все они не двигались. В воздухе стоял тошнотворный запах крови и железа, смешанный с едва уловимым ароматом лаванды – маминого любимого масла.

Криан выполз из своего укрытия. За окном небеса окрашивались в пурпурные цвета, лучи восходящего солнца постепенно проникали в комнату. Шел мелкий дождь. Криан подполз к маме. Она лежала спиной ко всем, на боку, ее красивые волосы разметались по полу. Слезы текли по щечкам не просто ручьем, а обжигали их, словно кипятком. В ушах звенела тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Криана и редкими дождевыми каплями, что падали за окном, каждая отдаваясь ударом в его сердце.

Криан аккуратно приподнял мамину окровавленную голову, чувствуя под пальцами не только холодную кость, но и мерзкую липкость крови. Кровь была повсюду: на его руках, на её волосах, на полу. Это был кошмар наяву. Он аккуратно убрал с её лица слипшиеся, черные от крови пряди волос, стараясь не запачкаться ещё больше. Он помнил, как она всегда заплетала его непослушные, длинные волосы в короткую косичку по утрам. Сейчас его собственные пальцы дрожали, пытаясь повторить ее движения, но у него ничего не получалось. Он хотел собрать ей волосы также, как она собирала их ему. Ее лицо было очень, очень холодным.

– Мамочка… тебе больно? Давай подую, чтобы прошло! – прошептал Криан, и попытался подуть на кровавую ямку на её голове.

– Мама, пожалуйста! Ты же всегда говоришь, что нужно купаться вовремя и ложиться спать тоже вовремя! – Криан дернул её за оставшийся кусок рукава.

– Мамочка, проснись! Пожалуйста! – голос сорвался, превратив крик в жалобный вой раненого зверя, но мама не слышала его.

Ее ясные серые глаза были стеклянно устремлены в потолок. Он прижался щекой к ее холодной щеке, пытаясь уловить хоть какой-то отголосок ее тепла, ее запаха, ее любви. Но все было тщетно: лишь ледяная кожа, запах крови и безмолвная пустота вместо любви.

– Мамочка, я тебя люблю, – прошептал он, обнимая её непривычно затвердевшие плечи.

Мир в глазах Криана потух, словно догоревшая свеча. Вместе с жизнью матери уходила и часть его собственной души, оставляя зияющую пустоту, которую ничем нельзя было заполнить.

В ту ночь он потерял всё. Мать, дом, мир, надежду. Он остался один в этом жестоком мире, окруженный тьмой и болью. Именно тогда, в тот кошмарный час, пробудилась его темная сила. Сила, которая поглощает чужую энергию и восполняет его, заставляя Криана чувствовать себя лучше.

Криан рывком сел на кровати, тяжело дыша. Слезы текли по его щекам. Он ненавидел эти воспоминания, ненавидел их навязчивость, ненавидел то, что они сделали с ним. Он обхватил голову руками, пытаясь унять дрожь. Но тело не слушалось его. Его трясло от ярости, отчаяния и бесконечного горя. Он настолько был зол на этих людей, что готов был вернуться в тот момент еще раз, еще раз и еще раз, лишь бы они испытали те же муки, что они принесли его матери.

Сквозь пелену слез перед ним возникло лицо Льюиса. Доброе, морщинистое, с лучиками смеха в уголках глаз. Он вспомнил их вчерашний разговор, тепло отцовских объятий. Затем в его памяти всплыло лицо Амелии, ее ласковый взгляд, ее заботливые руки. Он вспомнил вкус ее пирогов, запах ее цветов. И, наконец, он увидел Эмили, ее сияющую улыбку, ее звонкий смех. Он вспомнил их детские игры, их секреты, их обещания.

– Семья… – прошептал он, чувствуя, как что-то внутри него надламывается.

Льюис в тот кошмарный день направлялся к клиенту, заказавшему у него большой набор деревянной мебели. Он торопился к нему по той же улице, где жил Криан вместе с матерью, но услышал хриплые, детские крики и, подумав, что кому-то нужна помощь, побежал к месту преступления. Мужчина сразу оценил ситуацию: выбитая дверь, кровь на полу, четыре тела и маленький заплаканный мальчик, не отпускавший руку матери. Льюис забрал его к себе домой, позабыв о встрече с клиентом.

Разумеется, он прежде нашел гвардейцев, которые в те времена часто патрулировали по утрам улицы в поисках пьяниц и дебоширов, и, объяснив ситуацию, оставил это дело на их плечах.

Криан помнил хрупкий, полуобнажённый силуэт матери в солнечных лучах, когда Льюис нес его на руках из дома. Он пытался закрыть глаза Криану, старался прижать к себе, но его заплаканные, твердые протесты все решили – Льюис посчитал мальчика уже в том возрасте достаточно сильным человеком, если он смог и хотел видеть труп матери напоследок.

Они его сразу приютили. Дали любовь, заботу, ласку. На его девятый день рождения он узнал, что станет старшим братом. Сейчас же он не мог представить, что бы он делал без них. Без их поддержки, без их веры. Они были его семьей, его якорем, его надеждой. Мысль о том, что он может потерять их, словно его настоящую мать, пронзила его, как молния. Словно его приемная семья – это все, что у него осталось в этом мире.

Криан почувствовал прилив решимости. Он должен был оберегать их и дальше, чего бы это ни стоило. Он должен был в конце концов остановить кошмар, который преследовал его, чтобы уберечь их от тьмы.

Он встал с кровати, словно приговорённый к каторге, ощущая холод кафельного пола под босыми ногами. На секунду другую он воткнулся взглядом в то место, где лежали тела. В самом центре комнаты, буквально в паре шагов, тогда все было покрыто кровью. Сейчас же пол был вымыт чуть ли не до блеска, а смердящего запаха как ни бывало. Криан проглотил слюну.

На слабых ногах подошёл к окну и посмотрел прямо, туда, где раскинулся квартал, погрязший в пороке и лжи. Квартал, в котором он отбывал хреново пожизненное заключение. Он ненавидел это место, ненавидел каждую улицу, каждый дом, каждый чертов камень мостовой. Но больше всего он ненавидел тот дом, в который сейчас должен был направиться.

Криан почувствовал, как спираль на его солнечном сплетении начинает гореть – верный признак того, что осталось пару часов, и ему сорвёт крышу. Он почувствовал дикую ярость, глубокое презрение к тому, что видел сейчас в окне.

Ненавистное место. Логово крысы. Притон. Дом его, сука, родного отца. Этот клоповник находился в самом сердце Теневого квартала, где переулки кишели психами, а на каждом углу можно было нарваться на нож. Там заканчивались мечты, которые ещё могли родиться на улицах, где жил Криан, и начинались кошмары. Там отчаяние ползало по стенам, как плесень, въедаясь в души тех, кто осмеливался там находиться.

Криан пошевелил пальцами ног: ватные, как после похмелья, хотя он не пил уже очень давно. Он наспех умыл лицо и прочесал мокрой пятернёй взъерошенные после сна волосы. Проклиная этот день, Криан выхватил с вешалки кожаную куртку, накинул её поверх обсидиановой рубашки, надел угольного оттенка брюки – кровь хуже всего видна на мрачных тканях – и вышел из своего дома.

Дома, который он тщательно оберегал от влияния отца и его грязных денег. Это был его островок памяти, его святилище, где он мог хоть ненадолго почувствовать себя в безопасности. Сам Криан собственноручно чинил крышу, белил стены, заменял прогнившие доски, когда было время. Здесь пахло деревом и старыми свитками, а не дешёвым пойлом и похотью. Он покрасил стены в светлые тона и поставил несколько горшков с цветами, чтобы хоть немного оживить пространство. Больше всего было лаванды. Мама любила цветы. Дом пытался дышать жизнью в память о маме, в отличие от прогнившей души его отца.

Нужно было идти.

Серые тучи набежали на квартал, словно и не было вчерашнего солнечного дня, словно из дырявого ведра прорывались косые струи дождя. Криан шёл по узким, извилистым улицам, стараясь не смотреть по сторонам. Зловоние, казалось, пропитало здесь каждый камень. Смесь гнили, мочи и дешёвого пойла душила, заставляя Криана невольно сжимать зубы.

Под ногами хлюпали лужи, отражая тусклый свет уличных фонарей. Фонари здесь стояли через один, разбитые и потухшие, словно уставшие освещать этот мрак. В этих лужах отражались перекошенные лица прохожих – девушек лёгкого поведения, мелких воришек, отбросов общества, на которых все давно махнули рукой. Их глаза – пустые, безжизненные – цеплялись за Криана, словно моль за пламя. Он чувствовал их зависть и злобу. Они будто видели в нём того, кто ещё не до конца погряз в этой трясине.

На этой улице родной отец выделил комнату Криану в доме, недалеко от его заведения. Грёбаный он ублюдок. Мол, живи, сынок, поближе к папе. Криан чисто из интереса приходил в ту комнату один раз, и этого раза ему хватило: стены обшарпанные, покрытые пятнами сырости, окно выходит на грязный двор, где вечно возились крысы, а вонь стоит такая, словно там погибла целая их семья, а не жил человек. К тому же, это ещё один способ держать его под контролем.

Из тёмных подворотен доносились приглушенные крики, стоны и пьяные вопли. Кто-то дрался, кто-то умирал, кто-то просто сходил с ума. Здесь каждый выживал как мог.

Криан ускорил шаг. Он знал эти места как свои пять пальцев. Знал, где можно наткнуться на банду отморозков, а где лучше обойти стороной одинокого торговца смертью. Этот район был его клеткой, его проклятием.

Вот и знакомый переулок. Здесь всегда воняло чем-то горелым и дешёвым табаком. В углу, под покосившимся навесом, двое местных барыг толкали какую-то мерзость жаждущим отвлечения от жизни. Криан бросил на них беглый взгляд. Они не обратили на него внимания. Он для них – один из своих.

Дальше – покосившийся дом с выбитыми стёклами. Когда-то здесь жила старушка, торговавшая пирожками. Теперь здесь обитали нищие и бездомные. Они разводили костры прямо на полу, греясь в их тусклом пламени. Оттуда тянуло гарью и человеческим отчаянием.

Наконец, впереди забрезжил тусклый свет. Знакомая вывеска, криво прибитая над дверью: «Удача любит смелых». Ироничное название для места, где люди теряли всё, включая последние остатки человеческого достоинства.

Криан остановился, глубоко вдохнул и выдохнул. Впереди – притон его отца. Логово зверя. Место, которое он ненавидел всем сердцем.

Он переступил порог и вошёл внутрь. Мрак и вонь ударили в лицо, словно кувалдой. Началось.

Притон был пародией на роскошь: вытертые бордовые диваны с торчащими пружинами, мутные зеркала в позолоченных рамах, липкие скатерти, скрывающие облезлую краску столов. Центром этого гадюшника была сцена – приподнятый помост, прикрытый серым от пыли бархатным занавесом. Под тусклым светом лампочки хриплым голосом пела старая женщина, её когда-то красивое платье висело на ней словно на вешалке, а на лице морщины складывались в карту прожитых лет. Она пела тоскливую балладу о разбитых сердцах.

У подножия сцены старик тихо плакал, роняя слёзы в какое-то пойло, а рядом молодая девушка с потухшим взглядом курила нечто, похожее на трубку, наблюдая за певицей с усталым безразличием. Каждая трещина в этих стенах, казалось, впитывала их боль и отчаяние. Это место – как чёрная дыра, затягивающая в себя всё светлое и чистое, оставляя лишь гниль и безнадежность. Криан думал, что отец специально создал такую атмосферу. Чем несчастнее люди, тем легче ими управлять.

Отец… Отец Криан внушительной глыбой возвышался над посетителями притона, его тучный живот с трудом удерживал просторный, но явно тесный камзол из алого выцветшего бархата. Редкие волосы жалко прикрывали лысину, а тонкие губы были постоянно сжаты в презрительную усмешку. Развалившись в кресле, он лениво поглаживал массивный золотой перстень и исподтишка наблюдал за происходящим, словно паук, плетущий свою сеть. Он попивал какой-то дорогой алкоголь, который наверняка украл или забрал в качестве долга. Морда лоснилась от сытой жизни, взгляд – как у хищника, высматривающего жертву. В каждом его движении чувствовалась власть и безнаказанность.

«И как мама его могла полюбить? Как я могу быть его сыном?» – с отвращением проскользнуло в голове у Криана.

Криан ненавидел его до дрожи в зубах. Ненавидел за то, что тот был причиной смерти матери. Эти твари, работающие на отца, убили её и надругались над ней. Ненавидел за то, во что превратилась его жизнь. За постоянный страх за приёмных родителей, которым угрожал этот ублюдок, если Криан попытается вырваться. Ненавидел за то, что заставляет его марать руки в крови и грязи.

«Да пошёл ты к праху, папаша», – в сотый раз подумал Криан, подходя к ненавистному столу, за которым расположился отец.

Отец заметил Криана. Лживо улыбнулся. Улыбка, от которой хотелось выплюнуть желчь. Холодная и расчётливая.

– А вот и мой сынок соизволил проснуться! – прогнусавил он своим мерзким, приторным голосом. – Чего такой кислый? Кошмары мучают?

Криан молчал. При каждом его приходе отец начинал одну и ту же тираду. Он догадывался, что его отец прекрасно знал все подробности смерти матери. Ведь именно этот человек, сидящий напротив него и с наслаждением попивавший нечто из стакана, – главный виновник её ухода.

Отец притворно вздохнул.

– Жаль, что ты вырос таким слабаком. Тряпкой, одним словом. Не умеешь смотреть правде в глаза! Мир жесток, сынок. Или ты жрёшь, или жрут тебя.

Криан сдержался, чтобы не выплюнуть ему в лицо всю свою ненависть. Не сейчас. Не здесь. Позже. Обязательно позже.

– Есть работа? – сухо бросил он, стараясь не выдать бушующей в душе ярости.

– Всегда есть, сынок, всегда есть, – отец откинулся на спинку кресла, самодовольно поглаживая своё брюхо. – Ты же знаешь, нам без тебя – как без рук. Никто лучше тебя не умеет выбивать долги и запугивать конкурентов.

Льстит, гад. Знает, что Криан ненавидит эту показуху с использованием его Знака. Вся эта грёбаная семейная идиллия – всего лишь фарс.

– Сегодня нужно забрать должок у одного… несознательного гражданина, – отец сделал паузу, смакуя момент. – Уж больно он затянул с оплатой. Пора бы напомнить ему о своих обязательствах. И помни, сынок, я не люблю повторений. Сделай всё чисто, но так, чтобы другим наука была! И не будь слишком мягким. Этот мир не терпит слабаков.

– Имя, адрес? – Криан старался говорить ровно, без эмоций.

– Всё у Шныря. Он в курсе. И да… – отец с мрачностью оглядел Криана, поджав тонкие губы. – Криан, хватит витать в облаках! Пора спуститься на землю, где правят сила и деньги! Хватит жить в мире грёз и воспоминаний о ней. Она мертва, сынок. Прими это и живи дальше.

Криан скрипнул зубами. Да как он смеет говорить о ней? Да, Криан сам был слаб! Слабаком, что не смог защитить мать! И теперь живёт с этим проклятием каждый грёбаный день, но папаша никак не успокоится.

– Понял, – коротко ответил он и развернулся, направляясь к Шнырю. Каждое слово отца обжигало, как кислота, но он не мог позволить себе показать свои истинные чувства. Не сейчас.

Шнырь – тощий, юркий тип, всегда прячущийся в тени и скользящий взглядом по лицам посетителей, словно ищущий что-то у них украсть, даже если это всего лишь обрывок информации. Он был тенью отца Криана, его глазами и ушами, вечно шныряющим по закоулкам притона в поисках выгодных ему улик или уязвимостей против посетителей. Идеальный исполнитель для таких, как отец. Преданный, как пёс, и безжалостный, как зверь.

– Здарова, Криан, – прохрипел Шнырь, протягивая ему пергамент. – Тут всё, как обычно. Адрес, сумма, данные. Ну и кое-какие… пожелания от босса.

Криан взял папку, не глядя на Шныря. Пожелания, сука. Пожелания у Криана могут быть только одни – чтобы этот грёбаный притон сгорел к чёрту, а он стоял бы посреди пепла и смеялся над своим отцом.

Он вышел на улицу, вдыхая грязный воздух, который, казалось, был пропитан болью и отчаянием. Небо затянуто серыми тучами. Отлично. Самое то для его настроения. Погода идеально соответствовала той мерзости, которая клокотала у него в душе.

Сбор долгов. Запугивание. Похищение. Скучная, грязная работа. Работа, которую он ненавидит всей душой. Но работа, которая приносит ему деньги. Деньги матери. Деньги для тех, кто дал ему хоть немного тепла и заботы.

Эти приёмные родители спасли его от улицы, дали ему дом, заботу, и он обязан хоть как-то отплатить им. Если с ними хоть что-то случится, он лично разорвёт отца на части.

Но деньги, сука, не главное. Главное – это ощущение безысходности. Ощущение, что он в ловушке. Что он никогда не вырвется из этого круга.

И что самое противное – отец прав. Он, Криан, действительно слаб. Слюнтяй. Он ненавидит эту работу, ненавидит отца всем сердцем, ненавидит себя за свою слабость – но продолжает делать то, что от него требуют. Потому что… а что он ещё может?

Мысли зароились в голове, словно потревоженный улей. Ярость, отчаяние, ненависть – всё смешалось в один тугой клубок, готовый взорваться.

«Однажды я вырвусь, блять, из этого дерьма», – подумал Криан, сжимая кулаки до побелевших костяшек.

«Однажды я заставлю его заплатить за всё. За всё, что он со мной сделал. Однажды…»

Но пока – пора на работу. Пора в очередной раз замарать руки в этой грязи. Криан прикоснулся к Знаку, что прятался под рубашкой. Он чувствовал, как энергия Знака медленно начинает поглощать энергию окружающей среды, наполняя его силами. Сегодня ему это пригодится.

Криан усмехнулся. Горько, злобно. Усмешка, полная ненависти ко всему вокруг.

Да пошло всё к чертям. И никакие звёзды его не уберегут.

С этими мыслями он направился к указанному в пергаменте адресу. Сегодня кто-то заплатит сполна. В прямом и переносном смысле.

Глава 5. «Прикосновение Света»

Прощальный вздох лета в Тирвале чувствовался в каждом утреннем заморозке и в багрянце первых опавших листьев: август, с его щедрым солнцем и пышным цветением, постепенно уступал место осени с ее тихой красотой. Эйрин с удовольствием наслаждалась появившимся запахом мокрой земли и дыма.

Несколько последних дней августа пролетели в хлопотах подготовки к отъезду. Эйрин то и дело кружилась по дому, собирая немногочисленные пожитки. Большая дорожная сумка из грубой ткани, которую, выкопав где-то на чердаке, предложила Лиара, постепенно наполнялась личными вещами. На дно легли два простых платья из плотного льна, окрашенных в приглушенные цвета земли – одно голубоватое, с вышивкой по подолу в виде полевых цветов, другое – темно-зеленое, более скромное, с длинными рукавами. К ним присоединилась юбка из толстой шерсти, и две холщовые рубашки – одна белая, другая темно-серая, с широкими рукавами-фонариками, собранными на запястьях. За ними последовал головной платок из тонкой шерсти, цвета осенней листвы. Отдельно лежали плотные штаны из шерсти с добавлением льна, которые Эйрин не решалась надеть, живя в деревне. В Тирвале словно было принято, чтобы женский пол носил только то, что прикрывало ноги полностью.

Слезы то и дело подступали к горлу Эйрин, когда она смотрела на Лиару, старающуюся скрыть печаль за привычной бабушкиной заботой.

– Ну вот, опять забыла теплые носки! Простудишься там, в Аэтерне, кто тебя лечить будет? – ворчала Лиара, то и дело роясь в сундуках по второму этажу дома.

Эйрин понимала переживания бабушки: кто еще смог бы восемнадцать лет растить ее, как собственную дочь, а затем внезапно принять то, что она уедет из родного дома. Эйрин в моменте подошла к ней, обняла за плечи и, со сжимающимся сердцем, тихо сказала:

– Бабушка, я буду осторожна. И сама себя вылечу, если что. Ты же меня всему научила.

Лиара повернулась к ней и, взяв за руки, серьезным взглядом прошлась по ней.

– Научила, да-да, да не всему же. – Она вдруг глубоко вздохнула. – Знаешь, я ведь всегда чувствовала, что ты не будешь целительницей, как я. Твоя судьба иная, более трудная и… важная как будто.

В последний вечер Эйрин написала письма своим лучшим подругам – Лие и Майе. Строчки ложились неровно, пальцы дрожали от волнения. Она рассказала им о письме из Аэтерны, о своих мыслях и о внезапном отъезде. «Если я вам понадоблюсь, ищите меня в столице, в доме у старой мельницы», – вывела она в конце каждого письма, стараясь придать своим словам уверенность, которой сама не чувствовала. Они не виделись около месяца назад, и у каждой появились свои хлопоты: Лия поступила в высшую Гильдию Охотников, а Майя, потерялась в романтических чувствах к парню, с которым познакомилась на последней ярмарке.

На рассвете, когда все приготовления были почти закончены, беспокойная Лиара настояла на небольшом, но остром ноже. «Он тебе пригодится, Эйрин. Не только для еды, но и для защиты. По крайней мере, меня он в свое время защитил…», – твердо настаивала бабушка, упорно прикрепляя его к поясу. Эйрин казалось, что он являлся фамильной драгоценностью: клинок из дамасской стали, отливающий серебром, рукоять из мореного дуба, украшенная тонкой резьбой в виде переплетающихся листьев. Ножны из мягкой, тисненой кожи цвета горького шоколада плотно облегали лезвие, а серебряная застежка в виде распустившегося цветка придавала им изысканность, превращая простой предмет в настоящее произведение искусства.

Рядом, в отдельном кармане небольшой сумки, покоился бурдюк из дубленой кожи, с вечера наполненный свежей родниковой водой. Небольшой кошель из мягкой кожи, с вышитым на нем цветком, наполненный монетами, звякнул, когда Эйрин достала его из своего сундука. Это были ее сбережения, скопленные за несколько лет честной работы в лавке Лиары.

«Хватит на первое время. В конце концов, я, наверное, там ненадолго», – размышляла она.

Рассвет окрасил небо в нежные розовые и золотистые тона. Эйрин в крайний раз глядела на свое отражение в таком родном зеркале: облаченная в строгое черное платье с кружевными рукавами, она выглядела как-то отстраненно. Тоненькая кружевная повязка на шее служила единственным украшением, подчеркивая бледность ее кожи. Накинутый поверх шерстяной плащ и высокие сапоги выдавали в ней путешественницу, – она плохо представляла погоду, которая может измениться при походе в столицу, поэтому решила выбрать образ, при котором может быть и тепло, и прохладно, – а ажурный платок, ниспадающий на волосы, придавал облику мягкость, контрастирующую с общей сдержанностью наряда. Она кивнула себе в отражении, похвалив себя за решимость, и, наконец, вышла из дома. Эйрин начала седлать гнедую кобылу по кличке Стелла. Она не была породистой красавицей, но, Эйрин была уверена, ее телосложение было идеально приспособлено для долгой дороги. Не слишком высокая, но крепкая, с широкой спиной, способной выдержать и Эйрин, и небольшой груз, умные, внимательные глаза, – она казалась воплощением надежности.

– Не волнуйся, Эйрин. – Уверенно пробасил дядюшка Морт минувшим вечером. – Лошадь надежная, выносливая.

Он постучал в дверь, когда Эйрин не в первый раз терпеливо слушала наставления бабушки.

Пару минутами позднее, дядюшка Морт в спокойном настроении передал Эйрин поводья и сложенный пергамент.

– Ты ее почувствуешь и поймешь, какая она умная девочка. А еще вот тебе карта, Лиара ее давно нарисовала, на случай, если кто-то из нас захотел бы выбраться в столицу. Ну я и был последним, кто посетил Аэтерну… По ней ты и доберешься. Только не спрашивай, у кого я взял Стеллу. Скажу лишь, что попросил на неопределенное время. Оставь ее у себя, на сколько будет нужно. Она тебе еще как пригодится, уж поверь старику.

Эйрин, за всю свою жизнь не часто сидевшая в седле – лишь в соседних деревнях, когда добрые скотоводы позволяли ей немного прокатиться, – чувствовала себя слегка неуверенно, но слова дядюшки и собственные знания успокаивали. Она помнила, как нужно обмундировывать лошадь и как с ней правильно обращаться со школы: ученикам Тирваля издавна преподавали практический предмет «Ремесло и Земледелие», а тем, кто выбирал конкретный профиль, как Эйрин, объясняли тонкости определенного направления. Будучи подростком ей нравились лошади, они были воплощением грации, силы и свободы, существами, способными унести ее прочь от серых будней. Поэтому она, если не глубоко, то достаточно разбиралась в их поведении и повадках, но далеко не знала, как нужно на них ездить.

Размышляя об этом, Эйрин проверяла готовность кобылы: проверяла подпругу, убедилась, что седло надежно закреплено, поправила уздечку. Все это передал ей дядюшка Морт.

В последние минуты в отдельный мешочек Лиара положила сушеный хлеб, сыр и вяленое мясо для Эйрин. Для Стеллы нашлось немного овса в полотняном мешке, чтобы животное не страдало от голода в дороге. Лиара прекрасно понимала, что долгий путь требует заботы как о путешественнице, так и о ее спутнице.

Бабушка Лиара молча вышла к забору, кутаясь в шаль. Ее глаза странно блестели, а морщины, казалось, пролегли еще глубже. Однако взгляд был тверд и решителен. Эйрин в тот момент подумала, что ее бабушка выглядела как настоящий символ нерушимости. Они душевно поговорили еще при выходе из дома: ни Эйрин, ни бабушка не любили долгих прощаний, обе сходились во мнениях – чем дольше прощаешься, тем больнее.

Эйрин послала ей воздушный поцелуй и пришпорила лошадь. Стелла мягко тронулась с места. В груди разливалось щемящее, горячее чувство прощания, но в то же время – предвкушение чего-то нового, неизведанного. Все переживания и слезы она оставила минувшими ночами на своей подушке, поэтому Эйрин ощущала пустоту внутри, но не желание плакать.

Дорога вилась серпантином, уводя все дальше от родной Тирвальской долины. Заснеженные горы, служившие домом и защитой, постепенно уменьшались, превращаясь в синюю дымку на горизонте. Им на смену приходили бескрайние равнины, усыпанные полевыми цветами, и небольшие рощи, манящие прохладой.

– Ну что, Стелла, – проговорила тихо Эйрин, поглаживая крепкую шею лошади, – как тебе начало путешествия?

В ответ ее левое ухо резко и демонстративно отвелось назад, как бы говоря: «Да, я тебя слышу. Вопрос принят, но отвечать я не обязана». Это был не просто жест внимания, как весело посчитала Эйрин, а скорее вызов, подчеркивающий некоторую дистанцию между Эйрин и лошадью, мол, слышу, но стоит ли отвечать? В любом случае, у них произошел первый контакт – а это уже большое достижение.

Через два часа Эйрин достала из сумки хлеб и кусок сушеного мяса – нехитрый дорожный завтрак, которым она пренебрегла дома. Ела не спеша, наслаждаясь каждым глотком свежего, незнакомого воздуха и закрадывающимся ощущением свободы.

Пейзажи сменялись один за другим, солнце поднималось все выше, прячась в редких облаках. Стелла неспешно цокала копытами по пыльным дорогам, время от времени покачивая головой. Через еще два часа Эйрин почувствовала, как ноют мышцы: спина затекла, икры слегка покалывало, а руки начинали неметь.

– Ох, бабушка все же была права, – пробормотала она, слегка горбясь, – нужно было больше кататься на лошадях, когда была возможность. Вот же я дура.

В тот же миг, к большому удивлению Эйрин, шаг Стеллы ощутимо замедлился. Это не было внезапной остановкой, а скорее плавным торможением, словно отклик на слова Эйрин. Мускулы под седлом словно слегка расслабились. Стелла словно выжидала, что же предпримет ее всадница.

Эйрин, в свою очередь все еще хмурясь, оглядела местность: впереди уходила дорога, по бокам расстилались поля с редкими кустиками. Обернувшись и коря себя за ужасную неосмотрительность, она заметила большое дерево, оставшееся позади. Они направились к нему и, наконец, оказались в тени раскидистого дуба, расположившегося в десятке метров от дороги. Издалека Эйрин казалось, что дуб был не таким уж и большим, но, приблизившись к нему, она удивилась: под таким дубом могли поместиться два дома бабушки Лиары. И что такое дерево делало посреди почти лысого поля? К их удаче, рядом с исполинских размеров дубом она заметила звонко бегущий ручеек.

Эйрин, мысленно благодаря богов и звезды за такую находку и боясь упасть и сделать как-либо больно Стелле, аккуратно спешилась и с удовольствием потянулась всем телом.

– Ты тоже, наверное, устала, моя хорошая, – ласково произнесла Эйрин, испытывая невероятное чувство благодарности к кобыле.

Эйрин потянулась вперед и коснулась морды Стеллы. Сначала легонько, кончиками пальцев – как будто спрашивая разрешения. Затем, убедившись, что Стелла не против, провела ладонью: пальцы зарылись в мягкую шерсть между глазами, нежно почесывая. Под ладонью Эйрин чувствовала легкое подергивание мышц, то ли от удовольствия, то ли от нервного напряжения, но в целом Стелла оставалась спокойной.

Эйрин ликовала – кажется, Стелла наконец её принимает! А ведь это первое в ее жизни животное, – и ведь это не какой-то ручной зверек! – с которым она старается выстроить доверительные отношения.

Все еще радуясь, она аккуратно подвела Стеллу к чистому ручью, выложила на землю немного овса из переметной сумы – пусть у нее будет выбор, чем подкрепиться: овсом или травой, растущей повсюду – и расседлала ее, чтобы дать крепкой спине отдохнуть.

Стелла наклонилась к воде и жадно приступила к питью, расслабленно помахивая светлым хвостом.

Эйрин, все еще с деревянными ногами, подошла к дереву и подогнула длинный, плотный плащ. Внимательно осматривая окружающее пространство, она спустила капюшон с головы. Присев в тени ветвистого дуба передохнуть после четырех часов пути, Эйрин потерла уставшие глаза, отчаянно требующие продолжения сна. Она выехала из Тирваля словно на каком-то адреналине, будто её что-то подгоняло поскорее уехать оттуда. Сейчас же она ощущала, как её тело требовало физического и морального отдыха после стольких дней переживаний.

Солнечные лучи лениво пробивались сквозь листья дуба, а где-то рядом озорно пели птицы. Да, все же было ужасно непривычно. Это не выбраться в соседнюю деревню на денек-другой, это совсем другие ощущения. Но, к счастью, дорога была на удивление спокойной… однако мысли не давали покоя.

Письмо в кармане чернильного платья все сильнее манило в столицу, где ей якобы предстоит «обуздать» свой Знак – умение управлять энергией. Зачем его обуздывать? Она и так восемнадцать лет прекрасно справлялась с ним. А еще – понять, что же, черт возьми, значат эти покалывания между лопаток, где так уютно, как считала Эйрин, примостился рисунок крыльев.

Эйрин прикрыла глаза, понимая, что начинала злиться. Злиться на неизвестность впереди, на саму себя, на глупое, застенчивое поведение. Поначалу она была обижена на бабушку – ведь та, боги знают сколько, скрывала, что её внучку попросят приехать в столицу, и не рассказала Эйрин об этом! Почему? Может, если бы она заранее узнала, что ей предстоит, то лучше подготовилась бы к переменам?

Эйрин перевела дух и шепотом повторила заученные строки:

«В столице ты сможешь управлять своим даром и найти защиту, в которой нуждаешься, даже если ты сейчас не можешь понять, зачем она тебе нужна. Но помни: не все, кто носят корону – друзья, и не все, кто скрываются в тени – враги. Будь осторожна и доверяй своей интуиции».

Эйрин сжала края пергамента, невинно лежащего в кармане. Будто это пергамент виноват в сложившейся ситуации.

«Молодец, Эйрин, теперь ты и правда сходишь с ума».

Допустим, хорошо. Еще отец… Пропавший много лет назад. Версия о его смерти казалась ложью. Что, если он и правда жив, и как-то связан с этим письмом? Ведь именно из-за этой версии Эйрин, в первую очередь, отважилась на эту поездку.

Открыв глаза, Эйрин решительно встала на ноги, будто она и не ехала пару часов верхом. Тело взбодрилось, словно готовое к любому бою. Хватит думать. Нужно действовать. И постараться не прозевать свой шанс – в конце концов, какой деревенской девушке еще бы отправили королевского посланника, выделили домик, пусть и на окраине столицы, да еще и предупредили, что «за ней наблюдали и будут наблюдать и будут рядом в нужный момент». Как же было ужасно любопытно, кто был её покровителем всю жизнь!..

Стелла мирно пощипывала траву в паре шагов от дерева, даже не притронувшись к овсу.

Спокойствие в дороге и доброжелательные намерения этого письма не должны усыплять её бдительность. В самом деле, нужно быть всегда внимательной. И настоящий путь ждет впереди, в столице.

Ближе к полудню дорога снова пошла в гору. Стелла сбавила шаг, тяжело перебирая копытами по каменистой тропе. Эйрин решила спешиться – во второй раз у нее получилось гораздо лучше и быстрее, хоть она чуть не подвернула ногу – освободив Стеллу от лишних пятидесяти килограммов, и повела лошадь под уздцы, стараясь следить за местностью и любоваться открывающимися видами. Кобыла, не отреагировав на этот добрый жест, молчала и упрямо взбиралась в гору, словно и не почувствовала облегчения.

Эйрин с улыбкой покачала головой: прав был Морт, эта лошадь, с ее каменным характером, просто замечательная.

Внезапно, вдалеке, в плотном лесу, она заметила какое-то движение. Приглядевшись, Эйрин увидела существо, похожее на дриаду из старых сказок бабушки.

«Помнишь ли ты сказки, что рассказывали тебе папа и бабушка? Знай, что они – отголоски правды…» – вспомнила Эйрин строки из письма.

Среди переплетения ветвей стояла высокая фигура – завораживающая девушка с кожей, напоминающей кору дерева, и волосами, спадающими водопадом из зеленых листьев. Её большие глаза, цвета молодой листвы, мимолетно словно встретились с восторженным взглядом Эйрин. Они будто были переполнены древней мудростью и печалью. Через секунду дриада растворилась в глубине леса, словно её и не было.

Сердце Эйрин забилось быстрее от восторга.

Неужели существа из сказок и правда живут бок о бок с простыми людьми? И ей, Эйрин, посчастливилось увидеть одну из них? Просто немыслимо!

Прошло, казалось, еще два часа, если верить карте Лиары. Для удобства, бабушка в прошлом расписала время пути над тропами, через которые можно попасть в Аэтерну. По мере приближения к Аэтерне пейзаж стремительно менялся: горы становились все выше и круче, деревья уменьшались в количестве. Ласково светило солнце, но дул холодный ветер, подгоняемый с Тирвальской долины, из-за чего Эйрин плотнее куталась в плащ. По обочинам дороги стали появляться первые признаки жизни людей: фермы с коровами и овцами, заброшенные хижины, деревянные указатели с названиями окрестных деревень. Эйрин чувствовала, как где-то в желудке нарастало напряжение. Столица так манила и так пугала одновременно.

Солнце оказалось в зените. Эйрин, снова не чувствуя спины, аккуратно гладила шею Стеллы. Она хвалила кобылу за её усердие и силу, благодаря которым они успешно прошли горные местности. Стелла ковырнула землю копытом, подтверждая, что она слушала речь Эйрин, и слегка кивнула головой вперед, натягивая повод, мол, посмотри!

Эйрин приподняла голову и увидела вдали столицу страны – Аэтерну. Город раскинулся у подножия гор, словно драгоценный камень, сверкающий в лучах солнца. Высокие башни и шпили белоснежного дворца, расположенного в самом центре столицы, устремлялись в небо, отражая лучи света. Эйрин затаила дыхание от невольного восхищения и, забывшись, отпустила поводья. Стелла шумно выпустила воздух сквозь ноздри, недовольно фыркнув.

***

Дорога до сияющей в лучах солнца столицы все же вымотала Эйрин до предела. Спина непривычно ныла, ноги гудели от пеших переходов, а в горле пересохло. Большую часть пути Эйрин провела верхом, но, когда дорога принялась идти вверх, к стенам города, решила снова идти пешком, несмотря на жуткий протест в ногах. Бурдюк с водой, висевший на седле Стеллы, предательски побрякивал, напоминая, что осталось всего пара глотков. Мысль о прохладной воде и сытном обеде гнала Эйрин вперед, заставляя ускорить шаг.

Когда вблизи показались башни Аэтерны, сердце её радостно забилось. Но стоило им оказаться внутри городских стен, как её охватила растерянность. Лабиринт улиц, шум толпы, запахи… всё это обрушилось на неё единым потоком, ошеломляя и дезориентируя.

Прежде чем искать дом у старой мельницы, Эйрин решила найти хоть какую-нибудь лавку с питьём. Стелла, привыкшая к путешествию, спокойно переносила суету толпы. Она шла, высоко держа голову, словно знала себе цену, и лишь лениво поводила ушами, реагируя на громкие звуки.

Старательно пробираясь сквозь шумную толпу, Эйрин поняла, что попала на настоящий столичный рынок. Яркий, оглушительный Аэтернский рынок разительно отличался от тихих деревенских ярмарок, к которым привыкла Эйрин. Здесь, в переплетении узких улочек, бурлила жизнь: торговцы наперебой зазывали покупателей, выкрикивая цены и расхваливая свой товар. Запахи жареного мяса смешивались с ароматами экзотических специй, а в воздухе висела плотная пелена из пыли и гомона людских голосов.

Эйрин, ведя Стеллу под уздцы, осторожно пробиралась сквозь толпу. Её ладони словно начали гореть огнем, излучая тепло. Её Знак в виде двух кругов солнца, обычно дремлющий, сейчас пробудился и пульсировал в унисон с энергией этого места. Вокруг неё клубилась колоссальная сила, вихрь эмоций и желаний, и Эйрин чувствовала, как отчаянно хотелось поделиться своим светом, своим теплом с новым, неизвестным для неё окружением.

Люди в столице выглядели иначе, чем в её родной деревне. Они носили яркие, дорогие одежды, их лица были надменными и озабоченными.

– Говорят, на границе снова неспокойно. Караваны грабят…

– Да что грабят, хуже! Говорят, там… нечисть видели.

– Смотри, какое платье! Точно такое же видела у герцогини вчера.

– Ну и что? Завтра у каждой второй придворной дамы такое будет.

Эйрин ненароком подслушивала обрывки разговоров, понимая, что попала в другой мир, где беспокойство и алчность шли рука об руку с роскошью и праздностью.

Остановившись, чтобы слегка расслабить седло Стеллы, она увидела лавку с музыкальными шкатулками. Забыв о жажде, она замерла, очарованная увиденным. Механические птицы пели звонкие трели, крошечные балерины кружились в вихре танца, а печальные мелодии невольно вызывали улыбку и щемящее чувство ностальгии. Эти маленькие артефакты казались островками спокойствия и красоты в этом хаотичном месте, и Эйрин, завороженная их магией, забыла обо всем на свете. Мысли о воде и еде отошли на второй план.

И вдруг, словно удар молнии, невидимый разряд пронзил её насквозь. Знак внутри Эйрин, который обычно ощущался лишь тихим теплом, вспыхнул ярким пламенем, требуя внимания. Это было не просто покалывание, это был зов, крик о помощи, пульсирующий болью и отчаянием.

От её ладоней пролегла невидимая нить, натянутая до предела, тянущаяся сквозь толпу, словно невидимая леска, указывающая путь к источнику. Эйрин замерла, словно парализованная, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Энергия, исходящая оттуда, была совершенно иной – темная, искореженная, словно рана, пронизанная ядом. Она чувствовала отчаяние, безысходность, тяжесть вины, нуждающуюся в искуплении. Эта боль была настолько концентрированной и сильной, что у неё перехватило дыхание, а в глазах потемнело. Никогда в жизни она не ощущала ничего подобного (разве что когда была младенцем и отдала часть своей энергии матери, но те воспоминания были скрыты за пеленой времени и лишь смутно отзывались в подсознании).

Вокруг неё, казалось, ничего не изменилось. Толпа жила своей жизнью: торговцы продолжали зазывать покупателей, какие-то дамы обсуждали последние сплетни из высшего общества, дети бегали и играли, не обращая внимания ни на что вокруг. Никто не замечал борьбы, развернувшейся внутри Эйрин, никто не видел её внутреннего смятения.

– Что это такое… – прошептала Эйрин, посмотрев в поиске поддержки на Стеллу.

Кобыла невозмутимо продолжала стоять, наблюдая за наездницей и изредка дергая ушами, мол, тебе решать, я тут причём?

Сердце неожиданно бешено заколотилось, отстукивая тревожную барабанную дробь. Она должна найти этого человека. Это не просьба, это приказ, исходящий из самой глубины её существа. Должна помочь ему. Ведь, может, именно благодаря этому и поймет «силу» своего Знака?

Вздохнув, Эйрин решительно мотнула головой. Она не могла оставаться здесь, парализованная страхом и неожиданностью. Подхватив поводья Стеллы, девушка аккуратно повела лошадь сквозь толпу. Стелла послушно двигалась за ней, стараясь не задевать прохожих, но из-за своей комплекции это получалось не всегда. Люди недовольно ворчали им вслед, но Эйрин не обращала на них внимания. Она чувствовала эту нить, тянущую её вперёд, прокладывающую путь сквозь толпу.

Петляя между телегами и лавками, Эйрин ускоряла шаг. Нить становилась всё сильнее, обжигая ладони и направляя её, словно невидимый компас. Она чувствовала, что этот человек совсем рядом: за следующей лавкой, за толпой зевак, за углом дома.

Сжав поводья в руке, Эйрин случайно толкнула одного из зазевавшихся прохожих и, извиняясь, завернула за угол. Она резко остановилась, врезавшись спиной во что-то твердое. Воздух выбило из легких, руки выпустили поводья и непроизвольно выставились вперёд, а боль от удара пронзила тело.

Позади неё кто-то тихо, но так, что Эйрин услышала, прошипел.

– О боги… я прошу прощения, извините! – выдохнула она, хватая ртом воздух и поднимая затуманенный взгляд.

Эйрин понимала, что уперлась во что-то широкое, твердое и, судя по всему, очень высокое. Она обернулась, а Стелла, в своем невозмутимом настроении, остановилась в двух метрах позади нее. Воздух выбило из лёгких, и сейчас, делая судорожный вдох, она чувствовала лишь лёгкий аромат качественной кожи и чего-то терпкого, незнакомого. Чтобы увидеть лицо этого человека, ей пришлось немного запрокинуть голову. И в этот момент стало понятно: он возвышался над ней, будто скала над маленьким камушком, подавляя своей мощью и статью. Его плечи на секунду показались не просто широкими, а сложенными из камня, а тело излучало ту скрытую силу, которую чувствуют в хищниках, готовых к прыжку.

И вот, когда она уже приготовилась выдать дежурное извинение, чтобы рассмотреть лицо внезапного препятствия, та самая ниточка, тянувшаяся от её ладоней к незнакомцу, словно натянутый лук, внезапно оборвалась. Словно её и не существовало вовсе, словно ей всё привиделось.

Недоумение захлестнуло Эйрин, как ледяная волна. Что, черт возьми, только что произошло? Куда исчезла та нестерпимая боль, то жгучее желание помочь, исцелить, поделиться своим светом? Знак внутри испуганно затих, словно дикий зверёк, забившийся в нору. Она почувствовала себя полностью дезориентированной, потерянной, словно выброшенной на незнакомый берег после сокрушительного кораблекрушения.

И тут Эйрин начала приходить в себя. От незнакомца исходила странная, гнетущая аура, словно вокруг него клубился непроглядный туман, поглощающий свет и тепло. Она чувствовала, как его энергия давит, тянет вниз, будто стремясь поглотить её собственную. В его присутствии ей становилось неуютно, словно она оказалась в тёмной комнате, где не хватало воздуха, и где в любой момент могло случиться что-то плохое. Это была не просто печаль или усталость – это была тьма, жаждущая поглощения, но, несмотря на инстинктивное желание отстраниться, Эйрин не могла отвести взгляда. Неуловимая нота чего-то сломанного, раненого в этой ауре, вызывала не только страх, но и любопытство. Что же скрывается за этой мрачной оболочкой, что за боль он прячет так глубоко? Ей отчаянно хотелось узнать это, как будто разгадка кроется в самой сути её собственного существования.

Суетливый шум рынка, до этого заглушенный внутренним порывом, снова ворвался в сознание. Торговцы кричали, зазывая покупателей, дети смеялись, проносясь мимо, и лишь Стелла подошла ближе, почувствовав замешательство наездницы, и нетерпеливо фыркнула, привлекая к себе внимание. Её фырканье звучало почти как укор: «Поводья возьми, глупая. Чего застыла, как истукан?».

Пристыжённо опустив взгляд, Эйрин машинально нашарила рукой поводья, стараясь унять дрожь в пальцах, всё ещё не в силах понять, что только что произошло. Почему её Знак вдруг замолчал? Что спугнуло его?

В этот самый момент незнакомец наконец-то повернулся. Сначала его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по Стелле, отмечая её спокойную стать. А после, словно с неохотой, он перевел взгляд ниже, на Эйрин.

Тяжёлый взгляд незнакомца обрушился на неё, заставив съёжиться. В серых глазах, похожих на затянутое пеленой небо перед грозой, плескалось неприкрытое раздражение. Он явно был недоволен тем, что она так неловко врезалась в него, вырывая из мрачных раздумий. Кажется, в его взгляде читалось: «Какого черта ты так невнимательна?». Эйрин чувствовала, как от него веяло усталостью и злостью.

Но внезапно, словно сквозь тучи выглянуло солнце, в глубине его серых глаз мелькнуло что-то ещё. Едва заметный, мимолётный интерес, словно искра, вспыхнувшая и тут же погасшая. Он рассматривал её, и этот взгляд почему-то заставлял кровь быстрее бежать по венам.

К удивлению самой Эйрин, она не чувствовала ни смущения, ни стеснения, как это обычно бывало с парнями в родном Тирвале. Она не опустила взгляд, не попыталась спрятаться за Стеллу. Напротив, она смотрела ему прямо в глаза, открыто и с любопытством, словно видела перед собой не хищника, а загадочную книгу, которую отчаянно хотелось прочитать.

«Почему я так себя веду?» – промелькнуло в голове Эйрин. Неужели дело в том, что она наконец-то выбралась из тихой, провинциальной жизни, из невидимой клетки, в которой жила все эти годы? Неужели это свобода так опьяняет, заставляя забыть о прежних правилах и условностях? Может быть, она просто становится той, кем всегда хотела быть – смелой, любопытной, не боящейся смотреть в глаза своим страхам.

– Не смотрите, куда идете, юная леди? – грубоватый, но глубокий голос, словно обтёсанный острыми камнями, вырвал Эйрин из раздумий.

Не дожидаясь ответа, незнакомец добавил с едкой иронией:

– Или, может быть, в столице принято врезаться в прохожих и просто стоять столбом, рассматривая их?

Эйрин, очнувшись от транса, слегка покраснела от осознания собственной невнимательности. Стелла снова фыркнула с демонстративным пренебрежением, словно укоряя свою наездницу за неуклюжесть.

– Прошу прощения, я… задумалась. Я не нарочно, – пробормотала она, стараясь сохранить самообладание, но её выдал лёгкий тремор голоса.

«А в Аэтерне все такие холодные?», – вдруг подумалось Эйрин.

Незнакомец, не обращая внимания на лошадь, засунул руки в карманы своих угольно-чёрных брюк и вальяжно облокотился о шершавую стену ближайшей лавки. Вокруг, несмотря на внушительные размеры Стеллы, царила привычная суета. Прохожие спокойно обтекали их, словно лошадь у дороги была таким же обыденным явлением, как и вывески торговцев.

Эйрин, все еще слегка смущённая, вдруг заметила за спиной незнакомца мужчину, который до этого, видимо, что-то ему говорил. Заметив, что незнакомец отвернулся, он торопливо ретировался, то и дело оглядываясь. В его глазах плескался неприкрытый ужас, а бледность лица говорила о сильном испуге.

«Ненормальный, что ли? Или у него особенный страх при виде лошадей?».

Мысли Эйрин снова вернулись к главному – куда вёл её Знак? Кто этот незнакомец, чья аура одновременно отталкивает и притягивает? И почему, как только она коснулась его, связь вдруг оборвалась, оставив её в полном замешательстве?

– Вы либо смотрите, куда идете, либо смотрите на меня, странница. Совмещать не выходит, я вижу, – ровный, бесстрастный тон незнакомца, лишенный каких-либо эмоций, снова вырвал её из водоворота мыслей. В отличие от нарочитой грубости, которую она слышала раньше, в его голосе ощущалась лишь усталость и пресыщенность жизнью.

Высокий и немного худощавый, он, должно быть, возвышался над ней почти на голову. Его худоба не была болезненной, скорее, изможденной, будто он жил на грани своих сил. Хотя слишком крепким его не назовёшь, чувствовалось в нём что-то гибкое, выносливое, будто закаленная сталь. На нем была добротная, хорошо выделанная кожаная куртка, которая, несмотря на некоторую потрепанность, выглядела дорого и качественно. Кожа была мягкой на вид, но прочной, как броня, и Эйрин заметила едва различимые потертости и шрамы, словно куртка была свидетельницей многих битв. Под курткой виднелась простая, темная рубашка, без каких-либо украшений или излишеств.

Эйрин нахмурилась, вдруг уязвленная его пренебрежительным тоном.

– Вообще-то, я бы ожидала элементарной вежливости, – ответила она, стараясь скрыть поднимающееся раздражение. Внутри неё закипала смесь любопытства и досады. Почему он так себя ведет?

Незнакомец медленно окинул её с ног до головы оценивающим взглядом, словно рассматривал экспонат в музее. Его взгляд, холодный и безжалостный, замечал каждую деталь: от немного поношенных, но добротных сапог до простой, но чистой дорожной накидки.

– Вежливость – товар дорогой, особенно когда приходится иметь дело с такими… непрошеными гостями.

– Я не гостья, – возразила Эйрин, чувствуя, как внутри закипает возмущение. – И я не просила, чтобы на меня тратили дорогой товар, как вы выразились. Просто отойдите в сторону.

Незнакомец усмехнулся, и эта усмешка была холодной, как лед. В ней не было ни капли веселья, только циничный намек на превосходство.

– Вы, похоже, плохо понимаете правила игры, девушка. В этом мире ничего не дается просто так. Тем более – свободное пространство. – Он сделал паузу, словно взвешивая свои слова, словно решая, стоит ли тратить на неё время. – Так что, если вам здесь, в столице, что-то нужно, вам придется либо заплатить, либо уйти. И у меня нет ни малейшего желания брать с вас плату.

Эйрин изумленно раскрыла глаза. Стелла нетерпеливо фыркнула, переминаясь с ноги на ногу. Ей явно надоело стоять без дела.

– Заплатить за то, чтобы пройти по улице? Да с чего вы взяли, что я должна просить у вас разрешения? Вы что, владелец этой улицы? – возмущенно выпалила Эйрин, глядя на незнакомца и показывая рукой на улицу, по которой она хотела пройти. Она была меньше той, где громоздилась ярмарка, но Эйрин верхом на Стелле без проблем прошла бы ее.

«Кто он такой, чтобы указывать мне, что делать?» – промелькнуло у нее в голове.

Уважительно-нахальское подчёркивание в его тоне, как ни странно, её немного озадачило. Он говорил словно с равной, но вот содержимое его высказываний оставляло желать лучшего. Она не могла понять, что им движет: желание позлить её, самоутвердиться или что-то ещё?

Тем не менее она успела внимательно оглядеть его. На вид ему было лет двадцать пять, не больше. Угловатое лицо с резкими чертами отражало тот суровый мир, в котором он, вероятно, вырос. Волевой, чуть заостренный подбородок и бледная кожа, оттененная темными кругами под глазами, словно говорили об усталости и постоянном напряжении. Во взгляде, таком же сером, как небо перед бурей, одновременно читались и пронзительная настороженность, и скрытая сила. Темно-каштановые волосы были небрежно подстрижены, словно он не заботился о своем внешнем виде. Или, может быть, это был стиль, тщательно продуманный, чтобы создать впечатление безразличия?

– Я лишь скромный временный арендатор этого клочка тротуара, – ответил он, чуть склонив голову. В его голосе сквозило напускное безразличие, но в серых глазах мелькнула тень раздражения, словно она коснулась чего-то личного. – Но что, как не власть, дает возможность делать подобные заявления?

Эйрин нахмурилась, не понимая, шутит он или просто издевается. Она чувствовала, что он играет с ней в какую-то непонятную игру, правила которой ей неизвестны.

«Надо же, какой… идиот», – подумала она.

– Вы говорите загадками.

Незнакомец выпрямился и посмотрел на нее сверху вниз. Взгляд его был тяжелым, словно он с трудом сдерживал мрачное раздражение. Он смотрел на неё, как на назойливую муху, которую хочется прихлопнуть, но лень тратить на это силы.

– Место тут общее, странница, – констатировал он устало. – Просто вам не повезло.

– Я вижу, что вы вполне можете отойти в сторону, – в голосе Эйрин сквозило нетерпение. Она поглядела на Стеллу, скучающую в сторонке. – Поэтому прошу вас, освободите проход.

– О, конечно, мне совсем не сложно. Но я этого не сделаю. Просто потому что не хочу. И не вижу причин это делать. Мне здесь нравится.

Он прислонился к стене, иронично приподняв бровь.

– Разве не видите его преимущества? Отличный вид, много места для одногочеловека, безветренно.

Внутри Эйрин закипала тихая ярость. Он явно наслаждался её раздражением, будто подпитываясь её энергией. Все ее доводы были словно горох об стену.

Но снаружи она лишь холодно парировала:

– Именно потому, что это общественное место, вы не имеете права мешать другим людям. Это элементарное уважение к остальным. И поверьте, ваши попытки говорить вычурно выглядят жалко.

– Уважение? Какая проницательность, странница! – хмыкнул парень. В его голосе появилась холодная насмешка, от которой по коже побежали мурашки. – В наше время такое редко встретишь. К тому же, я не думаю, что сильно кому-то мешаю. Стоять тут – мое право. Поэтому лучше вам поискать другое место для прогулок.

Эйрин сжала кулаки, чувствуя, как терпение покидает её. Судя по карте бабушки, которая умудрилась накидать штрихами окраины столицы, эта улица могла быть одним из кратчайших путей до дома возле мельницы – что-что, а картографическая память у Эйрин была на высоте. Она не хотела тратить время на объезд, но и вступать в открытую конфронтацию с этим… интересным человеком тоже не хотелось.

Он прислонился плечом к стене, смерив её неприветливым взглядом. В его глазах читалось скука и одновременно какое-то зверское любопытство, словно он ждал, когда она сорвется.

Эйрин с трудом сдержалась, чтобы не закатить глаза. Сдержав глубокий вздох, чтобы не сорваться, Эйрин процедила сквозь зубы:

– Да вы просто… издеваетесь.

– Возможно, – нехотя отозвался незнакомец, показательно подняв голову и высматривая что-то позади Эйрин. – Но не жалуюсь. Может, это знак, что вам лучше обогнуть. Мне важно здесь остаться.

Его голос прозвучал тише, но в нем появилась скрытая угроза, ощутимая, как лезвие ножа, приставленное к горлу.

Эйрин почувствовала неприятный холодок в животе. Что-то в этом человеке было не так. Словно за маской усталости скрывалось что-то опасное, что лучше не будить.

– Не вам решать, что мне делать, – твердо сказала она, стараясь не выдать возникающий страх. Однако внутри неё боролись два противоречивых желания: уйти как можно дальше от этого странного человека и узнать, что кто он такой.

Однако после этих слов, Эйрин резко изменила свое решение. Весь ее недавний восторг от столицы, задумчивость от проявления Знака, желание попробовать местные лакомства и напитки как рукой сняло. После этой встречи на душе поселилось неприятное ощущение тревоги и предчувствие беды. Она вспомнила слова бабушки о том, что нужно доверять своей интуиции, и сейчас её интуиция кричала: «Беги!».

Она бросила последний презрительный взгляд на скучающего незнакомца и, не говоря ни слова, с гордой осанкой решительно двинулась дальше по главной улице, прочь от него. Однако, подойдя к перекрестку, Эйрин не повернула в переулок, а свернула на широкую центральную улицу, усеянную многочисленными лавками и торговцами. Но и тут она не остановилась, а твердым шагом направилась к противоположному концу города, в сторону дома у мельницы.

Эйрин решила, что не будет терять время и деньги на этой ярмарке. Она подумала, что вполне сможет найти необходимые продукты где-нибудь по пути, в небольших лавках, которые наверняка встретит по дороге. Главное сейчас – как можно скорее добраться до дома, перевести дух и понять, что ей делать дальше и чего ожидать. А этот нахальный, грубый, высокомерный… незнакомец… Пусть он останется в прошлом, как неприятное воспоминание.

Часть 2. «По лезвию Надежды и Танцы с

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.