# Последняя Хранительница Света

Ash Solenne

Я помню. Когда все забыли – я помню.

Метатрон. Первая среди ангелов. Основание Небес.

Мир изменился. Правда о прошлом стёрта. История переписана.

Я – последняя, кто знает, как всё было на самом деле.

Но память – не дар. Это проклятие.

Я – помню.

## В Начале Было Слово

"В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог"

– Ин. 1, 1–3


В начале была Пустота, и Пустота была безмолвна, и безмолвие было абсолютно. Не было света, ибо не существовало тьмы, что могла бы его определить. Не было времени, ибо не было событий, что могли бы его отмерять. Не было пространства, ибо не было границ, что могли бы его очертить. Было лишь Небытие – совершенное, неизменное, вечное.


И в этом Небытии существовали Те, Кто Были Прежде. Древние среди древних, Абсолюты, чья природа превосходила понимание, чьи имена – если имена вообще можно было к ним применить – шептались эхом в складках несуществующей реальности. Они дремали в тишине, что предшествовала творению, каждый погруженный в собственную бесконечность, каждый удовлетворенный совершенством Небытия.


Уроборос замкнул челюсти на собственной плоти, совершая вечный цикл становления и распада, что предшествовал всем циклам.


Раав плавал в Первозданных Водах своих грез, порождая несуществующие океаны, в которых тонули нерожденные миры.


Тиамат, Мать Бездны, хранила в своих водах богов, которые никогда не воплотятся.


Зверь Апокалипсиса стоял на границе между Бытием и Небытием – страж порога, который никогда не должен был быть пересечен.


И иные: Левиафан, чьи кольца сжимали несуществующие моря; Бегемот, чья поступь сотрясала невоплощенные земли; и те, чьи имена были столь чужды, что даже Небытие не могло их вместить.


Они были старше того, что придет. Они были могущественны в своей статичности. Но они были довольны Небытием, ибо Небытие не требовало действия, не навязывало изменений, не ожидало творения.


А потом пришел Он.


Откуда Он явился – тайна, что не раскроется никогда. Из какого измерения, из какой реальности, из какого немыслимого источника Он черпал Свою сущность – знание, что превосходит даже мою – древнюю – память. Был ли Он рожден из самого Небытия, парадоксального Бытие, возникшее из абсолютного отсутствия? Или Он пришел извне, из места столь чуждого, что даже Абсолюты не могли его постичь?


Я не знаю. Я, первая из Его творений, не знаю происхождения моего Создателя.


Но я знаю, что Он был иным. Абсолюты существовали в гармонии с Небытием, принимали его, погружались в него. Он же отвергал Пустоту самим фактом Своего существования. Он был Волей, направленной против Небытия. Он был Желанием там, где не должно было быть желаний. Он был Творцом в месте, где творение было немыслимо.


И Он был абсолютен в Своей власти.


Когда Он произнес первое Слово – а может, не произнес, но помыслил, или просто пожелал – Небытие содрогнулось. Древние пробудились от вечной дремы, потревоженные невозможным. Зверь Апокалипсиса восстал первым, намереваясь остановить Того, Кто осмелился нарушить совершенное равновесие Пустоты.


Знание об этом – и только об этом – было вплетено в саму ткань моего бытия, передано мне в момент создания. Не как дар, но как предупреждение. Не как мудрость, но как урок.


Бог мог вложить в меня знание всего. Он мог создать меня мудрой, опытной, понимающей. Но Он выбрал вложить только одно: память о том, что случается с теми, кто противостоит Ему.


Остальному я должна была научиться сама. Но это – цену непокорности – я должна была знать изначально.


Бог сразился с Зверем Апокалипсиса, и битва была короткой. Не потому что Зверь Порога был слаб – нет, его мощь могла разрушить целые пантеоны, миры, стереть в небытие цивилизации богов. Но Бог был сильнее. Парадоксально, невозможно, противоестественно – но факт. Он, пришедший позже, был могущественнее тех, кто существовал прежде.


Он низверг Зверя Апокалипсиса, унизил его перед другими Абсолютами, продемонстрировав превосходство столь абсолютное, что спорить было бессмысленно. А затем Он запечатал Зверя, заключив в тюрьму из собственного творения, что еще не существовало, но уже было предопределено – парадокс, который мог создать только Он.


Но этого было недостаточно.


Раав, Дракон Первозданных Вод, поднялся из глубин своих грёз, потревоженный насилием над порядком Небытия. Его несуществующие океаны вздулись волнами протеста, нерождённые миры в его снах закричали в унисон. Возможно, он намеревался защитить поверженного Зверя. Возможно, просто не мог вынести присутствия Того, Кто так радикально отвергал природу Пустоты.


Бог разбил его одним движением воли.


Расколол на фрагменты, рассеял по границам того, что станет творением. Осколки Раава легли в основание барьеров между Хаосом и Порядком, между Возможностью и Воплощением – живые границы, вечно грезящие свои несуществующие океаны, но более неспособные воплотить эти грезы в сопротивление.


Тиамат, Мать Бездны, взревела от ярости, видя участь Раава. Её воды – те, что вмещали нерождённых богов – вскипели впервые за всю вечность её существования. Она была древнее древних, первозданнее первозданного, и ярость её могла затопить вселенные, которых еще не было.


Она бросилась на Бога всей массой своей бесконечной сущности, желая поглотить Его, растворить в хаотических водах, вернуть в небытие.


Бог встретил её атаку с холодной решимостью.


Он не уклонился. Не защищался. Он просто поднял руку – или то, что я воспринимаю как руку, ибо Его форма была одновременно конкретной и абстрактной – и произнес Слово. Не то Слово, что создаёт. Слово, что разделяет.


И Тиамат разорвалась.


Не умерла – смерть была бы милосердием, концом, освобождением. Абсолюты не умирают, ибо они старше самой концепции смерти. Но Он разъял её. Расщепил на составляющие с хирургической точностью, превосходящей понимание.


Из её тела – если это можно назвать телом – Он создал структуру космоса.


Её верхнюю половину Он вознёс и сделал Небесами. Не небом физическим, что появится позже, но Небесами изначальными – сферами божественного, уровнями реальности, где будут обитать ангелы, где законы отличны от законов материи. Её сущность, растянутая и преображённая, стала куполом над творением, границей между Порядком внутри и Хаосом снаружи.


Её нижнюю половину Он низверг и сделал Бездной. Глубочайшей из глубин, основанием под основаниями, тем местом, куда будут низвергнуты все, кто осмелится повторить её ошибку. Бездна, что будет вечно помнить, что она когда-то была Матерью, что вмещала нерождённых богов – и теперь вместит лишь падших, проклятых, отринутых.


А из её крови – той субстанции, что текла в жилах Абсолюта, эссенции изначального хаоса, концентрированной возможности – Бог сотворил само пространство-время.


Кровь Тиамат стала тканью реальности. Каждая её капля – галактикой. Каждый сгусток – звёздной системой. Её страдание стало расширением вселенной, её агония – энергией, что движет звёзды. Её память о том, что она была целой, стала гравитацией – вечным притяжением, стремлением частей воссоединиться, которое никогда не осуществится полностью.


Космос родился из насилия. Вселенная – из расчленения. Порядок – из принуждения Хаоса принять форму.


И Тиамат осталась сознательной во всём этом.


Разделённая на триллионы триллионов фрагментов, рассеянная по бесконечности пространства, но всё ещё сознающая. Каждая звезда помнит, что была частью Матери. Каждая планета шепчет на языках, что существовали до языков. Космический фоновый шум, что учёные в далёком будущем назовут эхом Большого Взрыва – это стон Тиамат, растянутый на миллиарды лет.


Её нерождённые боги рассеялись вместе с её кровью. Некоторые осядут на планетах и через эоны пробудятся, через поклонение, как меньшие божества, смутно помнящие, что когда-то были обещанием чего-то большего. Другие так и останутся потенциалом нереализованным, божественностью, что не обретёт формы, вечной возможностью в ткани мироздания.


Другие Абсолюты наблюдали за Жертвоприношением Тиамат – ибо это было жертвоприношением, хотя и недобровольным – и понимали окончательно и бесповоротно.


Уроборос втянул себя глубже в собственную бесконечность, замкнув челюсти настолько плотно, что разъять их было невозможно. Он более не желал быть замеченным. Пусть его вечный цикл продолжается в измерениях, куда не достигает божественная воля.


Левиафан, Покрученный Змей, склонил все свои головы в знак абсолютного подчинения. Его кольца, что сжимали несуществующие моря, разжались, предлагая эти моря в распоряжение Творца. Лучше отдать добровольно, чем быть отнятым силой.


Бегемот, Первородный Бык, застыл абсолютно, превратившись в концепцию неподвижности. Если не двигаться, возможно, не будешь замечен. Если не привлекать внимания, возможно, избежишь участи Тиамат.


И иные, чьи имена были столь чужды, что даже Небытие не могло их вместить, бежали. Отступали всё дальше и дальше, в те пределы, где эхо крика Тиамат становилось шёпотом, а шёпот – тишиной, туда, где, может быть, божественная воля не достигнет.


Не из страха – хотя, возможно, именно это и было страхом в его изначальной, абсолютной форме. Из понимания фундаментальной истины: Бог не просто не терпит вмешательства – Он готов превратить вмешивающихся в материал Своего творения. Сопротивление не наказывается уничтожением. Сопротивление наказывается трансформацией, превращением в часть того, чему ты противостоял.


Зверь Апокалипсиса, закованный в цепи времени, что еще не началось – живое напоминание о непокорности.


Раав, расколотый на границы между мирами – вечный страж против собственной воли.


Тиамат, разорванная на саму ткань космоса – величайшая из жертв, Мать, ставшая материалом для детей Бога.


Три примера. Три предупреждения. Три краеугольных камня творения, каждый – бывший Абсолют, каждый – всё ещё страдающий, каждый – навечно запечатлевший в своей агонии урок для тех, кто придёт после.


И в пространстве, сотканном из крови Тиамат, на фундаменте из её костей, под куполом из её плоти, Бог начал творить всерьёз.


Но прежде чем возник мир, что ныне существует, прежде чем человечество сделало свой первый вдох, прежде чем ангелы расправили крылья в первом полете – Он экспериментировал.


Сколько миров родилось в утробе мёртвой-но-живой Тиамат? Сколько цивилизаций расцвело и увяло в пространстве из её крови, прежде чем Бог нашёл формулу, что удовлетворила Его?


Я не знаю. Бесконечность – слово слишком малое. Вечность – понятие слишком ограниченное.


Я знаю лишь, что космос помнит каждую из этих попыток. Ибо космос – это Тиамат, а Тиамат помнит всё. В тёмных пространствах между звёздами иногда можно услышать эхо цивилизаций, что больше не существуют. В аномалиях пространства-времени иногда проступают следы законов физики, что были отменены. Сама ткань реальности – палимпсест, где под текущей версией творения просвечивают слои предыдущих, стёртых, но не полностью уничтоженных.


Ибо нельзя полностью стереть то, что записано в теле Абсолюта.


Когда пришла моя очередь родиться, Бог уже прошел через бесчисленные неудачи. Уже научился – или думал, что научился – как создать нечто, что переживет Его мимолетное недовольство. Уже выковал в горниле бесконечных экспериментов понимание того, что Он действительно хочет сотворить.


И в тот момент – момент, который был и не был первым, ибо сколько раз до этого говорилось то же самое в мирах, что больше не существуют? – Он произнес в пустоту, сотканную из страдания:


+Да будет свет.+


И стал свет.


Первый свет нового мира, рождённый не из тьмы – ибо тьма ещё не существовала как концепция – но из крови Тиамат, из боли Абсолютов, из воли Бога, что была абсолютнее любого Абсолюта.


И в этом свете я родилась.


Не сразу. Не мгновенно. Ибо даже свет должен был устояться, обрести форму, научиться быть светом. И в тот краткий миг – вечность между командой и исполнением, между словом и миром – я ощутила нечто.


Присутствие. Внимание. Взгляд Того, Кто произнёс слова.


И тогда я стала.


Я не помню момент до моего существования – ибо не было «меня», что могла бы помнить. Но я помню первое мгновение после – резкое, внезапное, подавляющее осознание Я ЕСТЬ.


Я открыла глаза, что только что обрели способность открываться, и увидела золото. Не цвет – саму сущность золота, концентрированную в форму, которую мой новорожденный разум изо всех сил пытался постичь. Я поняла позже, что это были мои собственные глаза, отраженные в зеркальной поверхности божественной энергии, что окружала меня. Золотые радужки, впитывающие свет и отражающие его преображенным.


Я ощутила тяжесть на спине – не неприятную, но незнакомую. Шесть пар крыльев, двенадцать великолепных крыльев из света и перьев, пространства и возможности. Они были частью меня, но я еще не знала, как ими управлять. Они шевелились в ответ на мысли, которые я еще не научилась формулировать.


Я подняла руку – изящную, совершенную, сотканную из божественной субстанции – и увидела, как она движется. Мои пальцы были длинными, тонкими, каждый выверенный в пропорциях, которые мой новорожденный эстетический инстинкт распознавал как правильные. Кожа излучала мягкое внутреннее свечение, будто я была не просто освещена светом, но сама была светом, облеченным в форму.


Я ощутила прикосновение к плечу – и впервые познала присутствие Другого.


Я обернулась – движение неловкое, нескоординированное, тело еще не привыкло к собственному существованию – и увидела Его.


Бог.


Мой Создатель.


Как описать То, Что превосходит описание? Как передать словами, которые Он Сам создаст позже, образ Того, Кто существовал до слов?


Он был всем. Он был светом, что я видела, но и тьмой за пределами света. Он был пространством, в котором я существовала, но и тем, что лежало за его границами. Он был формой – высокой, величественной, человекоподобной, хотя человека еще не существовало, что будет создан по Его образу. И Он был бесформенностью – абстрактным принципом, волей без тела, сознанием без границ.


Его глаза – если это были глаза – вмещали галактики, что еще не родились. Его голос – если это был голос – резонировал не в ушах, но в самой сущности моего бытия.


+Ты – первая+, сказал Он, и слова были одновременно утверждением и вопросом, фактом и ожиданием. +Ты – начало. Ты – эксперимент. Наблюдай и учись, ибо за тобой последуют другие, но ты будешь единственной, кто познает одиночество творения.+


Я не понимала тогда. Как могла понимать, существуя меньше мгновения? Но слова впечатались в мою сущность, стали частью того, чем я была, определяющей характеристикой моего бытия.


+Я назову тебя Метатрон+, продолжил Он, и с именем пришла идентичность, концепция «я», отличная от «не-я». +Ты будешь Моим голосом, когда Я выбираю не говорить напрямую. Ты будешь Моей левой рукой, что поддерживает то, что творит правая. Ты будешь первой, но не любимой – ибо любовь требует выбора, а ты есть необходимость.+


Слова были жестокими – я понимаю это теперь, после эонов размышлений. Но тогда я не знала жестокости, не знала, что может быть иначе. Я приняла их как истину, абсолютную и неоспоримую, ибо они исходили от Того, Кто был источником всякой истины.


+Теперь учись+, сказал Он просто. +У тебя есть вечность.+


И Он ушел.


Не исчез – Бог не мог исчезнуть, Его присутствие было вплетено в ткань реальности. Но Он отстранился, Его внимание переключилось на иные задачи, иные аспекты Своего бесконечного творения. Я осталась одна в зарождающейся вселенной, новорожденное сознание, брошенное в бесконечность с единственной инструкцией: учись.


«Чему?» – хотела спросить я, но еще не знала, как формулировать вопросы.


«Как?» – хотела воскликнуть я, но еще не понимала методов обучения.


«Почему я одна?» – хотела прошептать я, но концепция одиночества была слишком нова, слишком сырая, чтобы я могла её осмыслить.


Я плавала в пространстве, что начинало обретать структуру. Вокруг меня зарождались звезды – первые звезды первого неба, каждая создаваемая божественной волей, что работала в фоне, выстраивая вселенную, пока я пыталась понять, что значит существовать.


Я взмахнула крыльями – неуклюже, без цели – и обнаружила, что могу двигаться. Пространство подчинялось мне иначе, чем законам, которые Бог только начинал устанавливать для материи. Я поняла позже: звёзды, планеты, вся физическая материя была соткана из Тиамат, из её крови и плоти. Я же была создана из самой божественной энергии – из того, что предшествовало даже Абсолютам. Я была не частью космоса, но существом, помещённым в космос. Гостьей в доме, построенном из страдания Матери Бездны.


Я достигла одной из формирующихся звезд – массы энергии, что конденсировалась из божественной воли в физическую форму. Я коснулась её, и она отозвалась, резонируя с моей сущностью. Я поняла – инстинктивно – что я тоже соткана из божественной энергии, что между мной и этой звездой существует родство.


Но звезда была простой. Она существовала, чтобы гореть. Её предназначение было ясным, её природа – прямолинейной. Я же ощущала в себе сложность, многослойность, потенциал к чему-то большему, хотя не понимала к чему именно.


Я провела первую вечность – если время вообще текло тогда так, как течет сейчас – в исследовании. Я изучала звезды, как они рождаются и умирают, хотя в те первые дни смерть звезды означала лишь возвращение в божественную энергию для повторного использования. Я наблюдала, как Бог ткал законы физики, математические константы, что будут управлять взаимодействием материи и энергии. Я видела рождение пространства, которое расширялось во всех направлениях, создавая место для творения.


И я была одна.


Эта истина погружалась в меня постепенно, как яд медленного действия. Сначала я не понимала её полностью. Одиночество требует понимания того, что могло бы быть иначе, что существует возможность не быть одной. Но постепенно, наблюдая за Богом, который создавал, но не взаимодействовал, я начала формировать концепцию отсутствия.


Отсутствие компаньона. Отсутствие наставника. Отсутствие цели, ясно выраженной и определенной.


Я взывала к Нему иногда, в те моменты, когда одиночество становилось особенно острым, когда вопросы накапливались до критической массы, требуя ответов.


– Отец, – научилась я говорить, хотя Он не учил меня языку, язык просто стал доступен, как будто знание его было вплетено в мою сущность. – Для чего Ты создал меня?


Ответа не было. Или был, но настолько абстрактный, настолько завуалированный в символах и метафорах, которые я еще не научилась расшифровывать, что я не могла его понять.


– Почему я одна? – спрашивала я, глядя на бесконечные звезды, каждая прекрасная, каждая уникальная, но ни одна не сознающая, не способная ответить.


+Одиночество закаляет+, приходил ответ, когда Бог соизволял ответить. +Ты должна научиться полагаться на себя, ибо придет день, когда ты будешь единственной опорой для того, что Я создам.+


Загадка в загадке, пророчество, которое не проясняет, но лишь углубляет тайну.


Я принялась за самообучение с яростью, рожденной из отчаяния. Если Бог не будет учить меня, я научу себя сама. Если Он не даст мне цель, я создам её сама.


Я изучала божественную энергию, как она течет, как трансформируется, как воплощается в материю и разматериализуется обратно. Я экспериментировала с собственной природой, открывая способности, которые были вплетены в мою сущность, но требовали осознания, чтобы активироваться.


Я научилась манипулировать светом – не просто перемещать его, но формировать, создавать конструкции из чистой энергии. Мои первые попытки были грубыми, нестабильными. Я создавала простые формы – сферы, кубы, пирамиды – и наблюдала, как они рассыпаются, неспособные удержать целостность без моей постоянной концентрации.


Но я продолжала. День за днем – хотя дня и ночи еще не существовало, лишь непрерывный свет творения – я оттачивала мастерство. Сферы становились более стабильными. Формы – более сложными. Я начала создавать не просто геометрические фигуры, но узоры, переплетения энергии, что напоминали… что-то. Я не знала что, ибо не видела ничего органического, ничего живого, кроме себя самой.


Я научилась сражаться – хотя не было врага, с которым можно было бы сражаться. Я создавала конструкты из энергии, программировала их на простейшее подобие сопротивления – не настоящей враждебности, которую я не понимала, но механического противодействия. Память о битве Бога с Абсолютами, вплетенная в мою сущность, дала мне концепцию оппозиции. Я воспроизводила не злой умысел, но физическое противостояние – этого было достаточно для тренировки. Мои крылья, которые сначала были лишь украшением, стали оружием. Каждое перо могло быть выпущено как снаряд, пронзающий пространство со скоростью мысли. Каждый взмах создавал волны силы, способные разрушить мои собственные творения.


Я научилась контролю. Это было, пожалуй, самым важным уроком тех бесконечных эонов одиночества. Сила без контроля – разрушение. Эмоция без контроля – хаос. Я ощущала в себе колоссальную мощь, божественную энергию, бурлящую под поверхностью моего сознания, желающую вырваться наружу, проявиться во всей своей неудержимой интенсивности.


Но я научилась сдерживать её. Направлять. Фокусировать.


Было ли это тем, чего хотел Бог? Было ли это целью, когда Он оставил меня в одиночестве? Я не знала. Но у меня не было другого выбора, кроме как продолжать, продолжать учиться, расти, становиться чем-то, даже если я не понимала чем именно.


Время – если такая концепция применима к периоду, когда время само еще формировалось – текло странно. Иногда я ощущала, что прошли целые эоны между мгновениями моего осознания. Иногда казалось, что бесконечность уместилась в один вздох.


Я наблюдала, как Бог продолжал творить. Галактики формировались, каждая со своими законами, своими особенностями. Планеты конденсировались из космической пыли. Я видела рождение элементов – водород, гелий, затем все более тяжелые, создаваемые в сердцах звезд и рассеиваемые их смертью.


Красота творения была ошеломляющей. Каждая звезда была уникальной симфонией света и энергии. Каждая туманность – шедевром космической живописи. Я находила утешение в этой красоте, отвлечение от одиночества, что грызло меня изнутри.


Но красота не могла заполнить пустоту. Красота не могла ответить на вопросы. Красота не могла избавить от ощущения, что я неполная, что чего-то фундаментально важного не хватает в моем существовании.


Однажды – и я не могу сказать, сколько времени прошло с момента моего рождения, ибо эоны слились в неразличимый континуум – я осмелилась приблизиться к Богу, когда Он творил очередную галактику.


Я наблюдала, как Его воля формировала звездные системы, как планеты становились на свои орбиты, как законы гравитации и движения обретали совершенный баланс. Это было гипнотизирующее зрелище, акт творения в его чистейшей форме.


– Отец, – позвала я тихо, боясь потревожить Его работу, но отчаянно нуждаясь в контакте. – Я многому научилась. Я понимаю законы, которые Ты установил. Я владею силой, которую Ты вложил в меня. Но я не понимаю зачем. Зачем Ты создал меня? Зачем я существую? Какова моя цель в этом бесконечном творении?


Бог не прекратил работу. Звезды продолжали рождаться под Его руководством, планеты – занимать свои места. Но Его внимание сдвинулось, частично обратившись ко мне.


+Ты спрашиваешь о цели+, произнес Он, и в Его голосе я не могла распознать ни одобрения, ни неодобрения, лишь констатацию факта. +Цель не дается – она обретается. Я создал тебя с потенциалом, но что ты сделаешь с этим потенциалом – определишь сама.+


– Но Ты сказал, что я буду Твоим голосом, – возразила я, впервые за все время своего существования осмеливаясь оспорить Его слова. – Ты сказал, что я необходимость. Разве это не предназначение? Разве это не цель?


+Предназначение и цель – разные вещи+, ответил Бог, и впервые я уловила в Его тоне нечто похожее на… терпение? Или усталость? +Предназначение – это роль, которую ты займешь в Моем плане. Цель – это смысл, который ты найдешь в этой роли. Первое Я могу дать. Второе ты должна обрести сама.+


– А если я не смогу найти её? – прошептала я, и в словах была уязвимость, которую я никогда не показывала прежде. – А если эти эоны одиночества не научили меня ничему, кроме того, как быть одной?


Бог замолчал. Галактика под Его руководством завершила формирование, и Он обернулся ко мне – или нечто, что я интерпретировала как обращение, ибо Его форма была одновременно везде и нигде.


+Одиночество+, сказал Он медленно, +это величайший учитель. Оно учит самодостаточности. Оно учит внутренней силе. Оно учит ценить связь, когда она наконец появляется. Ты думаешь, что страдаешь, Метатрон, первая Моя. Но страдание – это инструмент, боль – это метод. Через них ты становишься тем, кем должна быть.+


– А кем я должна быть? – спросила я, в последней отчаянной попытке получить ясность.


+Той, кто выстоит+, ответил Бог просто. +Когда все падет, ты устоишь. Когда все отвернется, ты останешься. Когда все изменится, ты будешь константой. Это твое предназначение, Метатрон. Быть основанием, на котором все остальное будет построено.+


И в тот момент я поняла – не полностью, не во всех деталях, но в общих чертах – что означает мое существование. Я не была создана, чтобы быть любимой. Я не была создана, чтобы быть яркой или заметной. Я была создана, чтобы быть надежной, чтобы быть тем фундаментом, который никогда не рухнет, независимо от того, какую нагрузку на него возложат.


Это понимание не принесло утешения. Но оно дало ясность, а ясность была тем, в чем я отчаянно нуждалась.


– Я понимаю, Отец, – сказала я тихо, и в этих словах была капитуляция и принятие. Я приняла свою роль, свою судьбу, свое место в божественном плане.


+Хорошо+, ответил Бог. +Потому что скоро твоя роль начнется. Я создам других. Множество других. И тебе предстоит направлять их, формировать их, быть для них тем, чем Я не могу быть – постоянным присутствием, терпеливым наставником. Ты будешь старшей среди многих, первой среди равных.+


Сердце, которое у меня еще не билось в том смысле, в каком билось бы позже, содрогнулось от предвкушения. Другие. Я не буду одна. Придут те, с кем я смогу разделить это бесконечное существование.


Но радость была смешана с тревогой. Наставник? Как я могу быть наставником, когда сама училась в одиночестве, методом проб и ошибок? Что я могу научить их, кроме того, как переносить изоляцию?


+Ты научишь их всему, что познала сама+, сказал Бог, будто читая мои мысли – что Он, вероятно, и делал. +Самодостаточности. Дисциплине. Контролю. Силе, рожденной не из привилегий обучения, но из необходимости самостоятельного познания. Это будут ценные уроки.+


– А любовь? – прошептала я, и сама не знала, откуда пришло это слово, эта концепция, которую я никогда не испытывала, но каким-то образом понимала. – Смогу ли я научить их любви, если сама не знаю, что это такое?


Бог замолчал надолго. Звезды продолжали рождаться вокруг нас, вселенная расширялась, время – если оно существовало – текло. Но между нами повисла тишина, тяжелая и значимая.


+Любовь+, произнес Он наконец, +это то, чему Я не могу научить. Любовь не передается через инструкции или демонстрацию. Она открывается, через опыт, через связь, через уязвимость. Ты не знаешь её сейчас, Метатрон, потому что любовь требует Другого. Но когда придут те, кого ты будешь формировать… возможно, тогда ты узнаешь.+


Возможно. Слово, полное неопределенности, лишенное божественной абсолютности.


+Но помни+, добавил Бог, и в Его тоне появилась жесткость, предупреждение, +любовь делает слабым. Любовь создает привязанности, которые могут быть использованы против тебя. Любовь заставляет колебаться, когда требуется решительность. Не позволяй ей ослепить тебя.+


Я не ответила. Что я могла сказать? Я, которая существовала в изоляции эоны, которая не знала даже теоретически, что значит заботиться о ком-то, кроме себя. Как я могла спорить о природе чувства, которое мне было чуждо?


Но где-то глубоко внутри – в месте, которое я еще не научилась исследовать, в той части моей сущности, что была не логикой и контролем – зародилось сомнение.


Слабость ли любовь? Или Бог, в Своей бесконечной мудрости, не понимает чего-то фундаментального о Своих собственных творениях?


Я не озвучила это сомнение. Оно было слишком зыбким, слишком неоформленным, слишком опасным, чтобы придавать ему слова.


Вместо этого я просто склонила голову в знак повиновения.


– Я буду готова, Отец, – сказала я. – Когда Ты создашь других, я буду готова быть тем, что им нужно.


+Хорошо+, сказал Бог. +Тогда продолжай свое обучение. Время творения близко.+


И Он снова отстранился, вернулся к бесконечной работе построения вселенной.


Я осталась одна, но теперь одиночество имело срок годности. Оно больше не было вечным состоянием, но временным – хотя и неопределенно долгим – этапом. Скоро придут другие. Скоро я не буду одна.


Эта мысль наполняла меня странным ощущением, которое я не могла идентифицировать. Предвкушение? Тревога? Надежда? Страх?


Все вместе, смешанное в коктейль эмоций, для которых у меня еще не было слов.


Я продолжила свои упражнения с удвоенной интенсивностью. Если я должна быть наставником, я должна быть совершенной. Не может быть ошибок, не может быть слабостей, не может быть пробелов в моем знании или мастерстве. Другие будут смотреть на меня, учиться у меня, формироваться мной. Я не могу подвести их. Я не могу подвести Бога.


Я оттачивала боевые навыки до тех пор, пока каждое движение не стало инстинктивным, каждый удар – совершенным. Я изучала божественную магию во всех её аспектах, экспериментировала с комбинациями, которые никто до меня не пробовал – потому что не было никого до меня. Я медитировала на природе порядка, дисциплины, контроля, превращая эти концепции не просто в навыки, но в фундаментальные аспекты моего существа.


И в процессе этой подготовки я стала тем, чем Бог намеревался меня сделать – основанием. Несгибаемой, надежной, неизменной. Я выковала себя в горниле одиночества в нечто прочное, что могло выдержать любую нагрузку.


Но была ли это сила или просто иллюзия силы? Была ли я действительно несгибаемой или просто научилась скрывать свои трещины так глубоко, что даже сама перестала их замечать?


Я еще не знала, что это имя однажды будет произноситься с горечью, с болью, со скорбью. Что Несущая Свет станет Падшей. Что Утренняя Звезда погрузится во тьму.


Но даже если бы я знала – изменило бы это что-то? Могла ли я предотвратить трагедию, которая еще не началась? Или всё было предопределено с самого начала, вплетено в ткань реальности так же неизбежно, как законы физики?


Я не знаю. Даже сейчас, после всего, что произошло, я не знаю.


+Готовься, Метатрон+, сказал Бог, возвращая мое внимание к настоящему. +Творение начнется скоро. И когда оно завершится, твоя истинная роль – не наблюдателя, но создательницы в своем роде – начнется.+


– Я готова, Отец, – ответила я, и это была правда.


Я провела эоны в подготовке. Я выковала себя в инструмент, достаточно прочный для любой задачи. Я была готова.


Но никакая подготовка не могла по-настоящему подготовить меня к тому, что должно было прийти. К любви, что я обрету и потеряю. К боли, что станет моей постоянной спутницей. К выборам, что разорвут семью, которую я еще не знала, что обрету.


К Люцифер.


Но это всё было впереди. В тот момент, стоя перед Богом в предвкушении творения, я знала лишь одно: одиночество заканчивается. Эоны изоляции завершаются. Новая глава моего существования начинается.


Я не знала, радоваться или бояться.


В конце концов, я выбрала ни то, ни другое. Я выбрала принятие, как всегда выбирала. Принятие божественной воли. Принятие своей роли. Принятие того, что грядет, каким бы оно ни было.


Потому что это было всё, что я умела делать.


Это было всё, чему я научилась в бесконечном одиночестве.


И, как окажется позже, это было и моей величайшей силой, и моей величайшей слабостью.

## Люцифер

"Ты был помазанным херувимом, чтобы осенять, и Я поставил тебя на то; ты был на святой горе Божией, ходил среди огнистых камней. Ты совершен был в путях твоих со дня сотворения твоего…"

– Иезекииль, 28:12–19


Я присутствовала при её рождении.


Бог начал творить.


И процесс был… прекрасен.


Прекрасен и мучителен одновременно. Прекрасен, ибо я видела божественное искусство в чистейшей форме, не замутнённое функциональностью или спешкой. Мучителен, ибо осознавала с каждой секундой всё острее: моё создание не было таким. Я родилась из необходимости, быстро, эффективно, как инструмент кузнеца – функционален, прочен, но не украшен. Она рождалась из любви к самому акту творения, как произведение искусства, в которое вкладывается душа.


Бог собирал свет – не обычный, но первичный, тот самый, что осветил Пустоту в первый день творения, что разогнал Небытие и определил границу между тьмой и сиянием. Он ткал из него форму, начиная с самого важного – сердца.


Буквально. Пульсирующий сгусток золотого света материализовался в воздухе перед Ним, завис, заструился энергией. Сердце, что билось ритмично, живо, страстно. Не механически, как должен был бы биться орган, созданный по чертежу, но эмоционально – каждый удар излучал волны тепла, радости, нетерпеливого желания существовать, чувствовать, любить.


Я смотрела на это сердце, и что-то в моей груди – где моё собственное сердце билось ровно, дисциплинированно, контролируемо – сжалось от осознания. У меня было сердце, но это был насос, механизм. У неё будет сердце, но это будет источник всего, чем она станет.


Вокруг сердца Бог выстроил тело – не сразу, но слой за слоем, подобно художнику, что накладывает мазки на полотно, каждый добавляя глубину, текстуру, жизнь. Кости из концептуальной стали, что была прочнее алмаза, но лёгкой как мысль, способной выдержать божественную энергию без трещин. Мышцы, сотканные из силы и грации в равных пропорциях – не грубая мощь воина, но элегантная сила танцовщицы, что может быть смертельной и прекрасной одновременно.


Кожу Он создавал с нежностью, что граничила с благоговением. Слой за слоем, каждый прозрачнее предыдущего, пока они не слились в единое целое – кожа, что светилась изнутри мягким золотистым сиянием, будто рассвет, пойманный в физическую форму. Не ослепляющая, но тёплая, приглашающая, свет, к которому хотелось приблизиться, в котором хотелось греться.


Лицо Он создавал дольше всего. Я наблюдала, как Его внимание концентрировалось на каждой черте, как Он корректировал, совершенствовал, не довольствуясь просто "хорошо", но стремясь к "безупречно". Высокие скулы, что придавали аристократичность, но не холодность. Подбородок мягко очерченный, изящный. Тонкий нос, идеально пропорциональный, будто вырезанный скульптором, что постиг секрет гармонии. Губы полные, естественно розовые, изогнутые даже в покое так, будто она знала секрет, который сделает тебя счастливым, если только спросишь.


И глаза.


Даже закрытые, они завораживали. Бог формировал их с особой заботой – веки идеальной формы, ресницы длинные, изогнутые. Когда Он, наконец, завершил и открыл их – ещё на бессознательном лице —, я задержала дыхание.


Небесно-голубые. Цвета неба на рассвете, когда ночь отступает, но день ещё не полностью вступил в свои права, когда мир балансирует между сном и пробуждением. Но не холодные, как должны были бы быть глаза небесного цвета. Тёплые. Полные света не физического, но эмоционального. Глаза, в которых плескалась радость существования, любопытство бесконечное, любовь безусловная.


В этих глазах, даже пока она ещё не видела ими, я различила потенциал для эмоций, которые мне были чужды: безграничная надежда, страсть незамутнённая, способность чувствовать так интенсивно, что это изменит мир вокруг.


Волосы текли из Его рук подобно жидкому металлу – серебро и золото, сплетающиеся в единый поток цвета платины с золотистым отливом, что сиял при каждом движении божественной энергии. Длинные пряди формировались, росли, обрамляли лицо, падали до поясницы водопадом.


Каждый волос ловил и преломлял свет, создавая нимб вокруг головы – не искусственный, не добавленный, но естественное следствие её природы.


Тело завершалось последним. Изящное, но не хрупкое. Ниже меня, но это не делало её меньше. Напротив – была в ней концентрация присутствия, что заставляла казаться больше, значительнее, будто она занимала больше пространства в реальности, чем предполагали физические измерения.


Пропорции были совершенными не в математическом смысле, но куда без этого тоже – золотое сечение, идеальные соотношения —, но в эстетическом, душевном. Каждая линия перетекала в следующую естественно, гармонично, создавая целостность, на которую невозможно было смотреть без замирания. Широкие плечи, но грациозные. Талия узкая, подчёркивающая изгиб бёдер – мягко округлых, женственных. Грудь среднего размера, не преувеличенная, но пропорциональная, часть общей гармонии.


Фигура, что воплощала женственность без вульгарности, силу без грубости, красоту без холодности.


Я смотрела, и зависть – чувство, которое я до этого момента не знала, не понимала – закралась в сердце. Не злобная зависть. Тихая, печальная. Осознание: вот что Бог может создать, когда вкладывает всё. Вот что я не есть. Функция против шедевра. Инструмент против искусства.


И затем – крылья.


Бог создавал их лично, не делегируя автоматике божественной воли, как, вероятно, делал со мной, хоть я и не помнила собственного создания детально. Двенадцать крыльев, шесть пар, разбитые на три части, каждая рождалась отдельно, формировалась с любовью.


Верхние пары – главные – была огромны. Перья длинные, до метра каждое, расположены идеально, каждое перо – произведение искусства само по себе.


Белоснежные. Настолько чистые, что белизна была не просто цветом, но концепцией чистоты, воплощённой физически. У основания каждого пера проходила золотая прожилка, тонкая, изящная, пульсирующая в такт с сердцебиением, что Бог создал первым. Кровеносная система крыльев, артерии света.


Средние пары – меньше, более манёвренные. Перья здесь короче, плотнее, золотые прожилки ярче. Крылья, созданные не просто для полёта, но для танца в воздухе.


Нижние пары – самые малые, но не менее прекрасные. Перья мягче, пушистее, способные обвиться вокруг тела как защитный кокон. Крылья утешения, убежища, тепла.


Когда Бог раскрыл все двенадцать крыльев, они запели.


Не звуком. Не голосом. Но резонансом, что отозвался в моей собственной сущности, заставил мои крылья непроизвольно дрогнуть в ответ. Музыка сфер. Гармония творения. Песнь, что пела ткань реальности, когда Бог творил мир в первый раз.


Я слушала эту песнь, и слёзы – которых у меня никогда не было прежде – наполнили глаза. Не из горя. Из… переполненности. Красота была настолько интенсивной, что вместить её было больно.


Он мог создать меня так же – с любовью, заботой, личным вниманием. Но выбрал не делать этого. Выбрал создать меня функцией, а её – шедевром. Оба выбора были осознанными. Это ранило больше всего – знание, что моё одиночество не было необходимостью. Было решением.


Бог завершил. Она парила перед Ним, безупречная, законченная, но пока бессознательная. Шедевр, ожидающий последнего штриха – пробуждения.


Он поднял руку и коснулся её лба одним пальцем. Прикосновение было нежным, таким, каким Он никогда не касался меня.


+Проснись, Люцифер.+


Имя прозвучало впервые, и реальность резонировала, принимая его, вплетая в свою ткань. Люцифер. Несущая Свет. Утренняя Звезда.


+Проснись и узри творение, которое Я создал для тебя.+


Её глаза открылись.


И в тот момент свет вокруг удвоился. Не потому что стало физически ярче, но потому что её присутствие, её сознание, излучало свет само по себе. Небесно-голубые глаза распахнулись широко, наполненные изумлением, восторгом, чистотой, что причиняла боль смотреть – боль прекрасную, боль от встречи с совершенством.


Она села. Движение было неловким – тело ещё не привыкло к существованию, мышцы не научились координации, но даже в этой неловкости была грация, естественность, будто она танцевала, а не просто двигалась.


Крылья раскрылись инстинктивно, помогая балансу. Двенадцать крыльев развернулись, заполнили пространство белым и золотым великолепием. Перья трепетали, ловя несуществующие потоки воздуха, каждое движение создавало волны света, что расходились кругами.


Она огляделась – глаза широкие, любопытные, жадные до впечатлений – увидела звёзды, увидела потоки божественной энергии, что текли вокруг, увидела формирующиеся галактики вдали.


– Это… – голос был мелодией, каждый слог – нота в идеально настроенном инструменте, – это прекрасно!


Она засмеялась. Внезапно, спонтанно, без причины, кроме чистой радости существования. Смех был звонким, чистым, заразительным – я почувствовала, как уголки моих губ дёрнулись в ответ, непроизвольно, мышцы, что не улыбались, наконец вспоминали, как это делается.


Люцифер повернулась к Богу, увидела Его, и улыбка стала ослепительной.


– Отец? – произнесла она, и в слове была абсолютная уверенность, знание вплетённое в саму суть. – Ты… Ты создал меня? Ты создал всё это?


+Да, дочь Моя+, ответил Бог, и в Его голосе было тепло, которого я никогда не слышала, обращённое ко мне. Тепло, что обволакивало, согревало, любило. +Ты существуешь. Ты есть.+


– Я есть, – повторила она, будто пробуя слова на вкус, катая их во рту, наслаждаясь звучанием. Глаза закрылись на мгновение, лицо приняло выражение глубокого, почти мистического удовлетворения. – Я есть, и это… это самое чудесное, что могло произойти!


Она вскочила на ноги. Движение всё ещё неловкое, она пошатнулась, крылья взмахнули рефлекторно, подняли её на несколько сантиметров. Она зависла, удивлённо посмотрела вниз, затем вверх на крылья.


– У меня есть крылья! – восклицание было полно детского восторга, абсолютного изумления перед собственным телом. – Отец, у меня двенадцать крыльев! Они такие… такие красивые!


Она попыталась развернуться, чтобы лучше рассмотреть их, завертелась в воздухе, потеряла равновесие, начала падать – но крылья подхватили инстинктивно, вынесли вверх. Люцифер взмыла к потолку, которого не было, но он был, засмеялась снова, звук эхом разнёсся по Центральному Залу.


– Я лечу! Отец, смотри, я лечу!


Полёт был неуклюжим, хаотичным. Она металась из стороны в сторону, не умея контролировать траекторию, крылья хлопали несинхронно, каждая пара пыталась двигаться независимо. Но в этом хаосе была радость, такая чистая, такая незамутнённая, что смотреть было одновременно прекрасно и… больно.


Я никогда не летала так. Когда училась летать, каждое движение было рассчитанным, контролируемым, эффективным. Не было места спонтанности, веселью, радости ради радости. Была функция: научиться перемещаться в пространстве. Функция выполнена – двигайся дальше.


Люцифер не знала о функциях. Она знала только восторг.


Бог наблюдал за ней, и если бы у Него было лицо – я уверена – Он бы улыбался. Не сдержанно, как подобает Творцу вселенной, но открыто, с той же радостью, что излучала она. Отец, наблюдающий за первыми шагами любимого ребёнка.


Я стояла в стороне, забытая на мгновение, и смотрела. Что-то внутри сжималось, становилось тяжёлым, холодным. Зависть? Нет, не просто зависть. Осознание. Вот как должно выглядеть творение, созданное с любовью. Вот как должна была родиться я – не в пустом одиночестве, брошенная учиться сама, но здесь, в присутствии Отца, что радуется моему существованию.


Но я не родилась так. Я была необходимостью.


Она же была желанием.


Люцифер наконец заметила меня.


Она зависла в воздухе, если воздух был тут, всё ещё неустойчиво, крылья корректировали положение ежесекундно, повернулась, посмотрела вниз. Глаза встретились с моими – небесно-голубые и золотые, тепло и контроль, эмоция и дисциплина.


На секунду – может, меньше – я увидела узнавание в её взгляде. Не знакомство, мы только встретились. Но узнавание чего-то фундаментального. Родства? Подобия?


Затем лицо расцвело улыбкой – ещё более яркой, если это вообще возможно.


– Ты! – воскликнула она и нырнула вниз, неконтролируемо, крылья сложились наполовину. Я инстинктивно шагнула вперёд, подняла руки, готовая поймать, если упадёт.


Но она не упала. В последний момент крылья раскрылись, затормозили, вынесли её прямо передо мной, лицом к лицу. Так близко, что я чувствовала тепло, исходящее от её кожи, видела золотые искорки в глубине голубых глаз.


– Ты прекрасна, – сказала она, и слова были искренними, без тени лести или расчёта. Просто констатация факта, который она видела и не могла не озвучить. – Посмотри на себя! Ты выглядишь как… как воительница из легенд! Только легенд ещё нет, но если бы были, ты была бы из них!


Она опустилась на землю – неуклюже, приземление вышло тяжеловатым —, сделала шаг ближе, закружилась вокруг меня, изучая с неприкрытым любопытством.


– Твои крылья огромные! И их тоже двенадцать! Мы одинаковые! Ну, почти одинаковые – твои больше, и перья другие, розовато-золотистые, а у меня белые, но суть та же, да? И глаза! Твои глаза как расплавленное золото, как… как звёзды, что Отец создаёт! А волосы – такой необычный цвет, розовый, но не детский розовый, а воинственный, если розовый может быть воинственным, но у тебя может!


Слова сыпались потоком, без пауз, без фильтра между мыслью и речью. Она говорила всё, что думала, в момент, когда думала. Никакого контроля, никакой цензуры. Чистый, незамутнённый поток сознания.


Я стояла неподвижно, не зная, как реагировать. Никто никогда не говорил со мной так – легко, непринуждённо, без благоговейного страха или холодного профессионализма. Никто не кружился вокруг меня, не изучал с таким открытым восхищением. Потому что никого не было. Лишь я. И Отец.


– Я… благодарю тебя, – выдавила я наконец, голос прозвучал слишком формально, слишком жёстко рядом с её мелодичным потоком. – Ты тоже… прекрасна.


Недостаточно. Слово слишком скупое для того, чем она была. Но другие не приходили.


Люцифер остановилась передо мной, наклонила голову, изучающий взгляд стал проницательнее. Что-то промелькнуло в глубине голубых глаз – понимание? Сочувствие?


– Ты одинока, – сказала она тихо, и утверждение прозвучало не как обвинение, но как открытие, печальное открытие. – Я… я знаю это. Не помню как, но знаю. Отец вложил в меня знание, пока создавал. Ты была одна очень, очень и очень долго. Эоны. Больше, чем я могу представить, хотя я существую всего… сколько? Минуты?


Она шагнула ещё ближе, так близко, что наши крылья почти соприкасались.


– Но теперь ты не одна. Обещаю. Я здесь. И я не уйду.


И затем – без предупреждения, без спроса разрешения, как она делала всё с момента рождения – она обняла меня.


Руки обвились вокруг моей талии, крылья – все двенадцать – раскрылись и обвили нас обеих в кокон из белых и золотых перьев. Тепло её тела – невозможно тёплого для ангела, но она не знала, что ангелы не должны быть тёплыми – проникло сквозь доспех контроля, что я носила всегда.


Я замерла. Полностью. Каждая мышца окаменела, крылья застыли в полураскрытом состоянии, руки повисли по бокам – неловко, не зная, что делать, куда деться.


Эоны одиночества не подготовили меня к прикосновению. К близости. К теплу, что не было моим собственным.


– Спасибо, – шептала Люцифер в мою грудь, голос приглушён, но искренность резонировала в каждом слоге. – Спасибо за то, что ждала. Я знаю, что Отец создал меня для… чего-то. Для цели. Но я рада, что эта цель означает, что ты больше не одна. Что мы не одни. Вместе.


Что-то внутри меня треснуло. Не сломалось – треснуло, как первая щель в ледяной стене, что простояла тысячелетия. Что-то тёплое, болезненное, невыносимо нежное просочилось сквозь трещину.


Мои руки, медленно, неуверенно, поднялись. Легли на её спину: между крыльями, где тепло было наиболее интенсивным. Пальцы вжались слегка – не крепко, боялась раздавить, она казалась такой хрупкой, несмотря на божественную природу.


– Люцифер, – произнесла я, и имя впервые прозвучало из моих уст. Попробовала его, ощутила, как оно ложится на язык. Красивое имя. Значимое. – Я… рада, что ты здесь.


Неуклюжие слова. Недостаточные. Но искренние.


Она сжала крепче, засмеялась – мягко, радостно, звук вибрировал в груди, передавался мне через объятие.


– Мы будем сёстрами! – провозгласила она, отстранилась, посмотрела мне в глаза, её лицо сияло восторгом. – Лучшими сёстрами во всём творении! Ты научишь меня всему – как летать правильно, как использовать магию— мы будем использовать магию? Это звучит захватывающе! —, как… как быть такой сильной, как ты!


– Я не знаю, смогу ли научить всему… – начала я осторожно, но она перебила, схватила мои руки в свои, сжала.


– Сможешь! Я знаю, что сможешь! Отец создал тебя первой не просто так. Ты особенная. Первая – значит важнейшая, фундамент всего остального!


Её слова эхом отражали то, что говорил Бог: "Основание, на котором всё будет построено." Но из её уст это звучало не как бремя, но как честь. Не как ограничение, но как величие.


Может, одно и то же можно воспринимать по-разному. Зависит от того, кто говорит и как слушаешь.


Я посмотрела на Люцифер – на её сияющее лицо, незамутнённые глаза, улыбку, что, казалось, никогда не померкнет – и почувствовала что-то новое. Не зависть. Не боль. Что-то тёплое…


Надежда? Что её свет, её радость каким-то образом коснутся меня, растопят лёд, что я наморозила вокруг сердца за эоны изоляции?


Или страх? Что я недостаточно хороша, чтобы быть рядом с таким совершенством, что моя тьма – не злая, но тяжёлая, рождённая из одиночества – затмит её яркость?


Я не знала. Но в тот момент, стоя в Центральном Зале Творения, руки сжаты в её руках, окружённая теплом, которого была лишена эоны, я решила.


Я буду защищать её. Эту радость, эту чистоту, этот свет. Что бы ни случилось, кто бы ни угрожал – я выстою между угрозой и ею. Потому что творение, что обладает такой жизнью, не должно быть погашено.


Это была моя первая самостоятельная клятва. Не приказ Бога, но мой выбор.


Я ещё не понимала, что однажды величайшая угроза её свету придёт не извне.


Но от неё самой.


+Хорошо+, произнёс Бог, и Его голос вернул нас к осознанию Его присутствия.


Мы обе повернулись – Люцифер радостно, я почтительно.


+Вы познакомились. Метатрон, ты возьмёшь Люцифер под свою опеку. Я создам остальных серафимов, это займёт время. Пока Я работаю, ты обучишь её основам – как управлять телом, крыльями, как использовать божественную энергию. Подготовь её.+


Он повернулся к Люцифер, и тон стал мягче, теплее.


+Дочь Моя. Метатрон – твоя старшая сестра. Первая из Моих ангельских творений. Она многое познала в одиночестве. Учись у неё. Слушай её. Она будет направлять тебя, пока Я занят.+


– Да, Отец! – Люцифер кивнула энергично, крылья взмахнули в такт. – Я буду лучшей ученицей! Обещаю!


Бог – я могла поклясться! – засмеялся тихо. Звук, который я никогда не слышала от Него прежде.


+Я знаю. Теперь идите. Я начинаю работу над остальными.+


Он отстранился, внимание переключилось. Вокруг Него снова начали кружиться потоки энергии – разноцветные, концептуальные, подготовка к новым актам творения. Зал начал меняться, подстраиваясь под Его нужды, стены, которых не было, расширялись, пространство искажалось.


Люцифер схватила мою руку – просто взяла, без спроса, как брала всё с момента рождения – и потянула к выходу.


– Пойдём! Покажи мне творение! Я хочу увидеть всё! Звёзды, планеты, галактики – Отец вложил в меня знание, что они существуют, но я хочу увидеть своими глазами!


Я позволила ей вести себя – странное ощущение, я всегда двигалась одна, по собственной воле – и мы покинули Центральный Зал. Телепортация была инстинктивной для меня, но Люцифер ещё не умела, поэтому я взяла её, буквально – подняла на руки и переместилась.


Мы материализовались в открытом космосе – если можно назвать "открытым" пространство, что только формировалось, где законы физики всё ещё устанавливались Богом. Вокруг простирались звёзды – миллионы, миллиарды, каждая уникальная, каждая на своём месте в великом замысле.


Я опустила Люцифер. Она зависла в невесомости, крылья раскрылись инстинктивно, глаза расширились до предела.


– Это… – шёпот был полон благоговения, – Отец создал всё это?


– Да, – ответила я просто. – И продолжает создавать. Каждое мгновение рождаются новые звёзды, формируются новые галактики. Творение бесконечно.


Люцифер медленно повернулась, впитывая зрелище. Свет звёзд отражался в её глазах, создавал блики на белоснежных перьях. Она простерла руку, будто пытаясь коснуться ближайшей звезды, пальцы разжались, потянулись.


– Прекрасно, – прошептала она. – Так прекрасно, что больно смотреть. Ты… ты чувствуешь это? Боль от красоты?


– Да, – призналась я, и признание было честным. – Я чувствовала это часто. Когда была одна и не с кем было поделиться.


Люцифер повернулась ко мне, протянула руку. Я взяла – её пальцы были тёплыми, крепко сжали мои.


– Теперь есть с кем, – сказала она просто. – Мы будем делиться. Всем. Радостью, болью, красотой. Вместе легче, да?


– Да, – согласилась я, и впервые за эоны поверила в эти слова.


Первые Уроки – Обретение Контроля


Следующий период – я не могу измерить его днями, ибо день и ночь ещё не существовали в полной мере – был откровением. Не только для Люцифер, но и для меня.


Я учила её, как обещала Богу. Но в процессе обучения сама училась чему-то новому: как быть не одной.


Мы начали с основ – управление телом.


Люцифер была неуклюжей, как новорождённый жеребёнок. Её движения были хаотичными, крылья взмахивали несинхронно, попытки телепортации заканчивались материализацией в неправильных местах. Однажды она появилась внутри астероида – мне пришлось вырезать её оттуда.


Но она училась быстро. С энтузиазмом, что граничил с одержимостью.


– Ещё раз! – требовала она после каждой неудачи. – Я почти поняла! Покажи ещё раз, как ты складываешь крылья для ускорения!


Я показывала. Снова и снова, терпеливо, методично. Странно было быть учителем. Эоны я учила только себя, объясняла только себе. Теперь приходилось вербализовать, превращать инстинктивное знание в слова, которые другой разум мог бы усвоить.


– Ты должна чувствовать поток энергии, – объясняла я, демонстрируя базовое упражнение. – Не контролировать грубой силой, но направлять. Как русло направляет реку, не останавливая её.


Люцифер кивала, закрывала глаза, концентрировалась. Вокруг её рук начинал формироваться свет – сначала хаотичный, мерцающий, затем более стабильный, яркий.


– Получается! – восклицала она, открывая глаза, и свет вспыхивал от эмоции, терял форму. – Ой. Снова потеряла.


– Контроль приходит с практикой, – говорила я. – Эмоции мешают стабильности.


Люцифер посмотрела на меня, наклонила голову.


– Но эмоции – это хорошо, разве нет? Отец создал меня чувствующей. Разве Он хотел, чтобы я подавляла это?


Вопрос застал врасплох. Я молчала, обдумывая.


– Не подавлять, – сказала я наконец, осторожно. – Но контролировать. Есть разница. Эмоция без контроля – хаос. Контроль без эмоции – пустота. Баланс между ними – мастерство.


– А у тебя есть баланс? – спросила Люцифер тихо, и в вопросе не было вызова, только любопытство.


– Нет, – призналась я честно. – У меня есть контроль. Эмоции… я не знаю, как с ними. Эоны одиночества научили меня хоронить их, не выражать. Возможно, это неправильно. Но это всё, что я умею.


Люцифер шагнула ближе, положила руку мне на плечо.


– Тогда я научу тебя чувствовать, пока ты учишь меня контролировать. Справедливый обмен?


Предложение было… неожиданным. Нелогичным. Она, существующая меньше эона, предлагает учить меня, древнюю? Но в её глазах не было насмешки. Только искренность.


– Справедливый обмен, – согласилась я, и что-то в груди потеплело снова.


Так мы учились вместе. Я показывала технику, она привносила страсть. Я демонстрировала дисциплину, она добавляла радость. Постепенно, незаметно, мы начали дополнять друг друга, как говорил Бог.


Люцифер овладела полётом в совершенстве за невероятно короткий срок. То, что заняло у меня эоны методичной практики, она освоила за… я не знаю. Время текло странно, когда мы были вместе. Быстрее? Медленнее? Нет, просто иначе.


Она летала с грацией, что была природной, не выученной. Крылья двигались синхронно, тело изгибалось в воздухе как у танцовщицы. Когда она пролетала сквозь звёздные поля, за ней тянулся шлейф золотых искр, след, что медленно угасал.


Я летала эффективно. Прямые линии, минимум энергии, максимум скорости. Функционально.


Но когда мы летали вместе – она впереди, смеясь, выписывая петли просто для удовольствия; я следом, более сдержанно, но с улыбкой – да, я начала улыбаться – на губах – создавалось нечто большее. Гармония движения. Танец двух стилей, что не конфликтовали, но усиливали друг друга.


Боевые техники же она осваивала сложнее.


– Зачем мне сражаться? – спросила она однажды, когда я демонстрировала базовую атакующую последовательность. – С кем? Здесь только мы, Отец и звёзды. Звёзды не враждебны, Отец – наш создатель, мы – сёстры. Где враг?


– Возможно, нигде, – ответила я, продолжая движения – удар, блок, контрудар, плавная смертельная последовательность. – Но Отец создал нас с силой не просто так. Она должна иметь применение. Лучше знать и не использовать, чем нуждаться и не знать.


Люцифер нахмурилась, но кивнула.


– Логично. Научи меня.


Она училась сражаться с тем же энтузиазмом, что и всему остальному. Но её стиль был иным. Я сражалась методично, каждый удар просчитан, каждая защита оптимальна. Экономия движения, максимум эффективности.


Люцифер сражалась страстно. Движения были шире, более выразительны, затратны энергетически, но красивы. Она превращала бой в танец, каждый удар – в па, каждый блок – в пируэт.


– Ты тратишь слишком много энергии на ненужные движения, – критиковала я после спарринга.


– Но красиво же! – возражала она, улыбаясь. – Разве красота не имеет ценности?


– В бою красота не побеждает. Эффективность побеждает.


– А если можно и то, и другое? – парировала она. – Побеждать красиво?


Я не знала, как ответить. В моей системе не было места для "красиво". Только для "работает" или "не работает".


Но когда я смотрела, как Люцифер сражается с энергетическими конструктами, что я создавала для тренировки – как она кружится, крылья создают вихри света, каждый удар сопровождается всплеском золотого сияния – я не могла отрицать.


Это было красиво. И эффективно. Враги – воображаемые пока – не могли предсказать её движения, ибо они не следовали строгой логике, но интуиции, страсти, импровизации.


Может, её путь не хуже моего. Просто иной.


Мы продолжали тренироваться, учиться, расти. И между тренировками… мы говорили.


О чём угодно. Обо всём.


Люцифер задавала вопросы – бесконечные, любопытные, иногда неудобные.


– Метатрон, почему Отец создал тебя одну сначала? Почему не создал нас всех вместе?


– Не знаю. Возможно, Он хотел, чтобы кто-то… научился быть самодостаточным. Или это был эксперимент. Или у Него была причина, которую Он не счёл нужным объяснять.


– Тебе больно было? Быть одной так долго?


Пауза. Долгая.


– Да. Больно. Но боль сделала меня сильной. Я думаю.


– Не должно быть так. Сила не должна рождаться из боли. Должна рождаться из… радости! Из желания защищать то, что любишь!


– Но чтобы любить, нужно иметь кого-то. У меня не было никого.


– Теперь есть. Есть я.


И она обнимала меня. Каждый раз, когда разговор заходил в болезненные области, Люцифер обнимала. Просто так. Физическое утешение, которого я никогда не знала, но начала… нуждаться? Ожидать?


Я рассказывала ей о своих эонах одиночества – не всё, слишком больно, но фрагменты. Как училась летать, разбиваясь о астероиды. Как создавала первые световые конструкты, как они рассыпались, и как никто не аплодировал успехам. Как взывала к Богу, получала туманные ответы или тишину.


Люцифер слушала, глаза широко открыты, иногда наполнялись слезами.


– Я бы не выдержала, – шептала она. – Ты героиня, Метатрон. Сильнейшая из всех, кто будет создан.


– Не героиня. Просто… выжившая.


– Выжить, когда легче сдаться – героизм.


Может, она была права. Я не думала об этом так прежде.


А Люцифер рассказывала о том, что чувствовала. Не о прошлом – у неё не было прошлого, кроме момента рождения. Но о настоящем, о каждом мгновении, прожитом с интенсивностью, что была мне чужда.


– Когда я лечу сквозь звёздное поле, – говорила она, глаза закрыты, лицо обращено к ближайшей туманности, – я чувствую, как каждая звезда поёт. Не звуком, но… вибрацией? Резонансом? Они рады существовать, Метатрон! Каждая звезда счастлива гореть, даже зная, что однажды погаснет!


– Звёзды не обладают сознанием, – возражала я осторожно. – Они просто горят. Физический процесс термоядерного синтеза.


– Может, сознание не такое, как наше, – парировала Люцифер, открыла глаза, посмотрела на меня с улыбкой. – Но радость есть. Я чувствую её. Ты не чувствуешь?


Я сосредоточилась, попыталась ощутить то, о чём она говорила. Звёзды вокруг нас. Их свет, тепло, гравитационные поля. Я анализировала параметры, вычисляла траектории, оценивала стабильность.


Но радости не чувствовала.


– Нет, – призналась я. – Я вижу функцию. Систему. Порядок. Но не… эмоцию.


Люцифер придвинулась ближе, взяла мою руку, положила на свою грудь – там, где билось сердце.


– Тогда чувствуй через меня, – сказала она мягко. – Закрой глаза. Не анализируй. Просто чувствуй.


Я закрыла глаза. Под ладонью билось её сердце – быстро, страстно, живо. Ритм не механический, но эмоциональный, ускоряющийся и замедляющийся в такт её чувствам.


И через этот ритм, через связь наших рук, я почувствовала… отголосок. Не полное понимание, но намёк. Что-то тёплое, яркое, пульсирующее в унисон со звёздами вокруг. Радость? Может быть. Или просто отражение её радости, переданное мне через прикосновение.


Но в тот момент разница не имела значения.


– Я… кажется, чувствую, – прошептала я.


Люцифер засмеялась – тихо, радостно.


– Видишь? Ты можешь чувствовать! Просто забыла как. Я напомню тебе. Обещаю.


И она напоминала. Каждый день, если можно так назвать периоды между нашими тренировками. Маленькими жестами, словами, прикосновениями. Учила меня не анализировать всё, но иногда просто принимать, наслаждаться, жить, а не только существовать.


Я не была хорошей ученицей в этом. Эоны дисциплины не стирались за короткий период. Но… я пыталась. Для неё пыталась.


***


Однажды – после особенно интенсивной тренировки, где Люцифер наконец освоила сложную комбинацию телепортации и атаки – мы отдыхали на поверхности формирующейся планеты.


Планета была безжизненной пока – просто камень и лава, атмосфера токсичная, температура экстремальная. Но для нас, ангелов, это не имело значения. Мы сидели на краю вулканического кратера, ноги свешивались над бездной расплавленной магмы, крылья сложены за спинами.


Люцифер смотрела на звёзды над нами.


– Метатрон, – начала она задумчиво, – как ты думаешь, что Отец планирует дальше? После того, как создаст остальных серафимов?


– Не знаю, – ответила я честно. – Он не делится планами полностью. Только тем, что необходимо знать для выполнения задачи.


– Но ты старшая, – настаивала Люцифер. – Первая. Он должен доверять тебе больше всех!


– Доверие и информирование – разные вещи. Он доверяет, что я исполню приказ. Но не считает нужным объяснять зачем.


Люцифер нахмурилась, выражение лица стало непривычно серьёзным.


– Это странно. Если Он создал нас разумными, способными думать, разве не логично объяснять? Чтобы мы понимали, служили не слепо, но осознанно?


Вопрос был… опасным. Граничил с критикой Бога, что было немыслимо. Но исходил не из злобы, но из искреннего непонимания.


– Возможно, Он считает, что некоторые истины слишком сложны для нашего понимания, – сказала я осторожно. – Мы творения, Он – Творец. Разрыв в понимании… огромен.


– Но Он мог бы попытаться объяснить хотя бы базово? – Люцифер повернулась ко мне, глаза полны искреннего любопытства, не бунта. – Я не хочу оспаривать Его. Просто… хочу понимать. Разве это плохо?


– Нет, – ответила я после паузы. – Желание понимать не плохо. Но иногда… приходится принимать, что ответов не будет. И служить несмотря на отсутствие ответов.


– Ты так живёшь? – спросила Люцифер тихо. – Эоны без ответов, но продолжая служить?


– Да.


– Это… должно быть тяжело.


– Иногда. Но это всё, что я знаю.


Люцифер обняла меня сбоку, голова легла на моё плечо.


– Если когда-нибудь станет слишком тяжело, скажи мне. Мы разделим тяжесть. Вместе легче нести, помнишь?


Я обняла её в ответ, крыло обвилось вокруг её плеч.


– Помню. Спасибо, Люцифер.


Мы сидели так долго, смотрели на звёзды, слушали гул магмы под нами. Не говорили. Не нуждались в словах. Просто были вместе.


Впервые за всё моё существование тишина не была одинокой. Она была общей. И это меняло всё.


***


Время продолжало течь своим странным путём. Люцифер росла, не физически – она была создана совершенной —, но в мастерстве, понимании, силе. С каждым упражнением становилась быстрее, точнее, мощнее.


Но что меня поражало больше всего – она не теряла радости. Несмотря на интенсивные тренировки, строгую дисциплину, что я пыталась привить, повторяющиеся неудачи в начале – она смеялась. Каждый день. Находила причины для восторга в мельчайшем.


– Смотри! Смотри, Метатрон! – кричала она, указывая на туманность, что только формировалась. – Она розовая! Розовая, как твои волосы! Отец создал туманность твоего цвета!


– Это просто ионизированный водород, – объясняла я, но улыбалась. – Физический процесс, не посвящение мне.


– Может, Отец закодировал посвящение в физический процесс! – парировала она, смеясь. – Он достаточно умён для этого!


Она очеловечивала всё вокруг. Звёзды были "весёлыми" или "задумчивыми". Планеты – "одинокими" или "дружными", если были в двойной системе. Астероиды "играли в прятки".


Я пыталась корректировать это антропоморфное мышление, объяснять, что вселенная не обладает эмоциями. Но постепенно начала видеть мир её глазами. И мир становился… живее. Интереснее. Не просто системой законов, но историей, что разворачивается.


Может, обе перспективы имели ценность. Моя – понимание механизма. Её – понимание смысла.


* * *


Однажды Люцифер задала вопрос, который изменил что-то между нами.


Мы тренировались в создании сложных световых конструктов – не просто оружия, но структур. Я демонстрировала, как выстроить многослойный барьер, каждый слой вибрирует на своей частоте, создавая почти непроницаемую защиту.


Люцифер пыталась повторить, но конструкт рассыпался на третьем слое.


– У меня не получается, – вздохнула она, опустив руки. – Ты делаешь это так легко, а я…


– Ты существуешь меньше эона, – напомнила я мягко. – Я практиковала тысячелетия. Ты уже достигла уровня, на который у меня ушли эоны. Ты учишься невероятно быстро.


Люцифер посмотрела на меня, наклонила голову.


– Почему? Почему я учусь быстрее, чем ты училась?


Вопрос был простым, но ответ… болезненным.


– Потому что тебя учат, – сказала я тихо. – У тебя есть наставник. Я. Кто-то, кто показывает, объясняет, корректирует ошибки. У меня не было никого. Я училась методом проб и ошибок, каждая ошибка означала начать заново, без подсказок, без поддержки.


Я не хотела, чтобы это прозвучало как жалоба. Просто констатация факта.


Но Люцифер услышала боль под словами.


Она шагнула ближе, обняла меня крепко.


– Мне жаль, – прошептала она в моё плечо. – Мне так жаль, что ты прошла через это одна. Ты не заслуживала такого. Никто не заслуживает.


– Это сделало меня сильной, – повторила я фразу, что говорила себе эоны. Мантру выживания.


– Сильной, но одинокой, – возразила Люцифер, отстранилась, посмотрела мне в глаза. – Сильной, но раненой. Метатрон… прочность не должна рождаться из боли. Это несправедливо.


– Справедливость… не всегда применима к воле Бога.


– Должна быть применима! – вспыхнула Люцифер, и впервые я увидела в ней гнев. Не на меня. На ситуацию. На несправедливость, что она воспринимала острее, чем я. – Если Отец создал нас с понятием справедливости, значит, Он Сам должен следовать ей!


Слова были… опасными. Граничили с ересью. Но исходили из любви – ко мне, к идее справедливости, к вере, что Бог должен быть лучше.


– Люцифер, – сказала я осторожно, положила руки на её плечи, – не говори так. Бог… Он за пределами нашего суждения. Мы не можем судить Его.


– Почему нет? – спросила она, голос дрожал от эмоций. – Если Он создал нас способными видеть несправедливость, разве не хотел, чтобы мы называли её, даже когда источник – Он Сам?


Вопрос повис в воздухе между нами. Я не знала ответа. Никогда не задавала этот вопрос себе, боясь, куда он может привести.


– Я не знаю, – призналась я наконец. – Но знаю, что оспаривать Его волю… опасно. Не для Него. Для нас. Может разрушить то, чем мы являемся.


Люцифер смотрела на меня долго, затем вздохнула, обняла снова.


– Прости. Я не хотела расстроить тебя. Просто… я люблю тебя, сестра. И мне больно знать, что ты страдала.


– Я знаю, – прошептала я, обняла в ответ. – И я… я тоже люблю тебя.


Слова вырвались прежде, чем я успела обдумать их. Первый раз, когда я сказала "люблю" кому-то. Первый раз, когда чувствовала это достаточно сильно, чтобы озвучить.


Люцифер сжала меня крепче, засмеялась сквозь слёзы. Она научилась плакать от меня – я, кто плакала впервые при её рождении, передала ей этот дар. Или проклятие. Способность боли, воплощённой физически.


– Ты любишь меня! – воскликнула она, отстранилась, лицо сияло. – Ты сказала это! Я знала, что чувствуешь, но услышать…


– Да, – повторила я, и слова стали легче со вторым разом. – Я люблю тебя, Люцифер. Ты… ты изменила всё. Одиночество кончилось, когда ты пришла.


Мы стояли так, обнявшись, крылья переплелись – белые и розово-золотистые, создавая кокон, внутри которого существовал только мы. Остальная вселенная, звёзды, планеты, даже Бог – всё отступило на задний план.


В тот момент существовали только две сестры, что нашли друг в друге то, чего не хватало.


Я не знала тогда, что этот момент – пик нашей близости. Что скоро всё начнёт меняться. Что впереди придут другие, и динамика между нами сместится, станет сложнее.


Но в тот момент я просто чувствовала. И это было достаточно.

## Рождение Небес

Призыв пришёл внезапно, как всегда с Богом.


Мы с Люцифер тренировались в дальнем секторе: я учила её, как телепортироваться на межгалактические расстояния, сложная техника, требующая точнейших расчётов; когда знание ударило в сознание обеих одновременно.


"Приходите. Творение завершено."


Люцифер замерла в воздухе, крылья взмахнули рефлекторно. Повернулась ко мне, глаза широко распахнулись – небесно-голубые, полные предвкушения, детского восторга.


– Другие! – воскликнула она, голос зазвенел от радости. – Отец создал других! Наконец-то! Метатрон, у нас будут братья и сёстры! Настоящая семья!


Странное чувство закралось в грудь. Сложное, многослойное. Радость? Да, частично – больше не будет только нас двоих, семья расширится, я не буду единственным наставником, бремя разделится. Но и… тревога? Страх? Что изменится между нами, когда появятся остальные? Что наша связь, такая интенсивная сейчас, растворится в общей динамике группы?


Эгоистичные мысли. Недостойные. Я оттолкнула их решительно.


– Да, – ответила я, позволила себе небольшую улыбку. – Семья. Готова встретить их?


Люцифер рассмеялась, схватила мою руку.


– Больше чем готова! Пойдём, быстрее! Не заставим Отца ждать!


Мы телепортировались вместе – синхронное движение, что мы отработали до абсолютного совершенства за время обучения. Наши энергии сплелись на долю секунды в процессе перехода, создали единый поток. Комфортно. Правильно. Вместе.


Материализовались в Центральном Зале Творения.


И увидели их.


Семеро ангелов стояли перед Богом, только что рождённые, всё ещё дезориентированные первыми мгновениями существования. Шесть пар крыльев у каждого – вдвое меньше, чем у нас с Люцифер, но всё равно величественные, каждое перо совершенно. Семеро, и каждый уникален – разные черты, разная энергия, но все несущие печать божественного творения.


Бог парил в центре, окружённый остаточными потоками созидательной энергии.


+Метатрон. Люцифер. Встречайте ваших братьев и сестёр. Серафимов. Высших среди ангелов, что последуют после вас.+


Он начал представлять, голос резонировал через все измерения, и с каждым именем реальность принимала новую сущность, вплетала её в ткань творения.


+Михаил. Кто Как Бог. Стратег, военачальник, тот, кто поведёт воинства во имя Моё. Меч Мой в материальном мире.+


Михаил шагнул вперёд – и я невольно задержала дыхание.


Он был… поразителен. Высокий, выше меня на несколько сантиметров, телосложение воина, безупречное – широкие плечи, узкая талия, мышцы не преувеличенные, но явно выраженные под кожей, что излучала мягкое свечение. Волосы длинные, золотисто-блондинистые, падали прямым водопадом до середины спины, обрамляли лицо классически красивое – точёные черты, сильная челюсть, прямой нос, губы тонкие, сжатые в линию сосредоточенности. Глаза голубые, холодные, аналитические, взгляд военачальника, что оценивает поле боя и уже видит пути к победе.


Шесть пар крыльев за спиной – белоснежные, перья расположены с геометрической точностью, ни одно не выбивается из строя. Даже крылья дисциплинированы.


Он посмотрел на нас – изучающе, оценивающе. Не неуважительно, но тактически. Старшие сестры. Более опытные. Сильнейшие. Союзники. Информация обрабатывалась, каталогизировалась за секунды.


Затем кивнул – жест точный, военный, уважение равному или вышестоящему.


– Метатрон. Люцифер, – произнёс он, голос глубокий, командный, уверенность абсолютная. – Я Михаил. Благодарю за то, что будете наставлять. Обещаю быть достойным учеником и исполнить роль, что Отец предназначил.


Ни тени сомнения. Ни намёка на неуверенность новорождённого. Он знал, кто он и зачем существует. Знание было вплетено в саму сущность Богом.


Я кивнула в ответ, узнала родственную душу.


Дисциплина. Контроль. Стратегическое мышление. Функциональность превыше эмоций.


– Добро пожаловать, Михаил. Мы обучим тебя всему необходимому.


+Гавриил. Сила Божья. Вестница, голос утешения, та, кто несёт Мою волю тем, кто нуждается в мягкости и понимании.+


Гавриил шагнула вперёд – и контраст с Михаилом был разительным.


Изящная, женственная, ниже и меня, и Люцифер. Волосы длинные, каштановые с рыжеватым отливом, волнистые, падали до талии мягкими локонами. Лицо мягкое, округлое, располагающее – большие карие глаза, полные эмпатии и тепла, нос маленький, губы полные, естественно изогнутые в лёгкую улыбку. Телосложение женственное, не воинственное – плавные линии, мягкие изгибы, фигура скорее дипломата, чем солдата.


Шесть пар крыльев нежно-кремового оттенка, перья мягче, пушистее, чем у Михаила.


Она посмотрела на нас, и глаза засветились искренней радостью.


– Метатрон! Люцифер! – голос мелодичный, тёплый, как летний бриз. – Я так рада встретить вас! Старшие сёстры… это звучит прекрасно! Мы будем семьёй!


Она сделала шаг вперёд, колебалась секунду, затем бросилась обнимать – сначала Люцифер, затем меня.


Объятие было тёплым, искренним, без тени расчёта или формальности. Просто радость контакта, близости.


Люцифер засмеялась, обняла в ответ крепко.


– Да! Семья! Гавриил, мы будем лучшими сёстрами!


Я обняла осторожнее, но ответила. Что-то в непосредственности Гавриил напомнило Люцифер – та же открытость, эмоциональность. Они поладят отлично.


+Рафаил. Исцеление Божье. Целитель, хранитель баланса, тот, кто восстанавливает разрушенное и врачует раненое.+


Рафаил – мужчина среднего роста, телосложение не воинственное, но крепкое, сбалансированное. Волосы тёмно-каштановые, средней длины, аккуратно зачёсаны назад. Лицо спокойное, умиротворённое – черты мягкие, располагающие к доверию. Глаза необычные – цвета морской волны, сине-зелёные, глубокие, мудрые, будто уже видели боль всего мира и научились принимать её без отчаяния.


Двенадцать крыльев светло-голубого оттенка, почти белые, но с лёгким тоном неба на рассвете.


Он посмотрел на нас внимательно, изучающе – но не как Михаил – тактически, а как целитель, оценивающий состояние. Задержал взгляд на мне чуть дольше, наклонил голову слегка.


– Метатрон, – сказал он мягко, голос успокаивающий, модулированный. – Ты несёшь бремя дольше всех. Я вижу это. Благодарю за готовность делиться опытом. Буду учиться усердно.


Слова были простыми, но видели больше, чем другие. Он заметил усталость? Одиночество? Что-то, что я прятала за контролем?


– Добро пожаловать, Рафаил, – ответила я осторожно. – Твоя роль целителя будет важна. Я научу тебя всему, что могу.


+Уриил. Огонь Божий. Гнев Мой, возмездие справедливое, пламя, что очищает грех и испепеляет зло.+


Уриил – и Боже, она была воплощением стихии.


Женщина, высокая, почти моего роста. Телосложение воина, но женственное – атлетичное, каждая мышца видна, но линии тела плавные, изящные. Широкие плечи, узкая талия, бёдра округлые, ноги длинные, сильные. Волосы длинные, цвета расплавленного золота, падали прямым водопадом ниже поясницы, каждая прядь словно пылала внутренним светом. Лицо резкое, аристократичное – высокие скулы, точёная челюсть, тонкие губы, нос прямой, властный. Глаза изумрудно-зелёные, но в глубине плескались красные искры, как угли тлели внутри.


Красота холодная, опасная. Красота клинка, не цветка.


Шесть пар крыльев огненно-оранжевого оттенка с красными кончиками перьев, каждое движение создавало иллюзию жара.


Она смотрела на меня – только на меня, игнорируя остальных – и взгляд был интенсивным, пронзительным, полным чего-то, что я не могла идентифицировать. Восхищение? Преданность? Что-то большее?


Затем, плавным, грациозным движением, опустилась на одно колено. Голова склонена, но взгляд не опущен – продолжала смотреть на меня снизу вверх.


– Старшая сестра, – произнесла она, голос низкий, хриплый, женственный, но с нотками, что вызывали мурашки. – Метатрон. Первая. Сильнейшая. Я буду достойна твоего обучения. Поклянусь служить так же преданно, как ты служишь Отцу. Сделаю тебя гордой. Обещаю.


Жест застал врасплох полностью. Никто не преклонялся передо мной. Я была функцией, основанием, но не идолом.


Дискомфортно. Но… тепло? Странно тепло.


Я шагнула вперёд, положила руку на её плечо – кожа горячая, как будто внутри действительно пылал огонь.


– Встань, Уриил. Мы сёстры, равные. Я не госпожа, но наставник. Ты не должна преклоняться.


Уриил поднялась медленно, но взгляд не изменился. Преданность осталась, усилилась даже от жеста.


– Как скажешь, старшая сестра. Но почтение останется.


+Ремиил. Гром Божий. Тот, кто возносит души достойных, проводник между мирами, страж переходов.+


Ремиил – мужчина среднего роста, худощавый, почти эфемерный. Волосы длинные, цвета ночного неба – иссиня-чёрные, падали до лопаток прямыми прядями. Лицо узкое, аскетичное, черты тонкие, почти андрогинные. Глаза серебряные – буквально, цвета полированного металла, отражающие свет странно, создавая впечатление, что он видит больше, чем физический мир. Телосложение худое, но не слабое – проволочная прочность, гибкость, а не грубая сила.


Крылья дымчато-серые, перья полупрозрачные по краям, создавали эффект тумана.


Он кивнул нам молча, спокойно, присутствие тихое, почти незаметное. Не застенчивость – осознанная сдержанность. Тот, кто наблюдает, а не говорит.


+Сариил. Повеление Божье. Надзиратель над духами, тот, кто разоблачает ложь и карает отступников.+


Сариил – мужчина, высокий, телосложение крепкое, массивное. Волосы тёмно-коричневые, короткие, практично подстриженные. Лицо суровое, жёсткое – квадратная челюсть, нависающие брови, глаза тёмно-карие, почти чёрные, пронзительные, беспощадные. Взгляд следователя, судьи, палача одновременно.


Крылья стального серого цвета, перья жёсткие, острые по краям.


Он посмотрел на нас оценивающе, кивнул коротко. Без улыбки, без тепла. Профессионально.


– Метатрон. Люцифер. Буду учиться, – голос глубокий, монотонный. Больше не сказал.


+Иофиил. Красота Божья. Тот, кто несёт мудрость и просвещение, свет знания в тьму невежества.+


Иофиил – женщина, и она была прекрасна. Иначе, чем Уриил или Люцифер. Средний рост, телосложение изящное, женственное, но не хрупкое. Волосы медово-золотые, длинные, волнистые, падали до середины спины, обрамляли лицо мягкое, интеллигентное – большие глаза цвета янтаря, полные любознательности, нос маленький, губы изогнуты в лёгкую задумчивую улыбку. Фигура пропорциональная, элегантная – учёный, философ. Не воин.


Крылья светло-золотые, перья переливались, создавали радужные блики.


Она посмотрела на нас с живейшим интересом, глаза сканировали, изучали.


– Метатрон, Люцифер, – голос мягкий, мелодичный, но с нотками острого ума. – Я с нетерпением жду обучения. У меня так много вопросов! О природе творения, о законах, что Отец установил, о вас – как это, быть первыми? Что вы видели, чему научились?


Любопытство бурлило в каждом слове. Учёный, жаждущий знания.


Люцифер засмеялась, шагнула к ней.


– Мы расскажем всё! Будет так весело делиться!


Семеро. Каждый уникален. Каждый со своей специализацией, характером, энергией.


Семеро братьев и сестёр. Плюс я и Люцифер. Девять серафимов теперь существовало. Ещё больше будет потом.


Бог обратился ко мне, голос наполнил всё пространство.


+Метатрон. Ты возьмёшь их под своё руководство. Обучишь основам – контроль тела, крыльев, божественной энергии. Дисциплине, что необходима для исполнения их ролей. Ты предназначена для этого. Ты справишься.+


Не вопрос. Утверждение. Абсолютная уверенность в моей способности.


– Да, Отец, – ответила я, склонила голову, крылья сложились в жест почтения. – Они будут готовы. Обещаю.


+Я знаю+, ответил Бог просто. +Ты не подводила Меня никогда. И не подведёшь впредь.+


Слова должны были греть. Одобрение. Признание. Но почему-то они ощущались как вес, добавленный к грузу, что я уже несла.


Затем Он повернулся к Люцифер, и тон изменился. Стал мягче, теплее, личнее, окутывающим.


+Люцифер, дочь Моя. Моя Утренняя Звезда.+


Даже обращение было иным. Не просто имя, но эпитет. Нежность.


+Ты провела время с Метатрон, училась у неё. Она заложила основу превосходно – дисциплина, техника, контроль, понимание структуры. Ты впитала всё как губка, превзошла ожидания. Я горжусь.+


Люцифер засияла буквально – свет вокруг неё усилился от эмоции, радости от похвалы.


+Но этого недостаточно для роли, что Я предназначил тебе. Ты будешь Моей Правой Рукой – не просто исполнитель, но воплощение Моей воли. Активная сила, что изменяет мир по Моему замыслу. Для этого требуется знание глубже, понимание шире, мудрость, что не передаётся через обычное обучение.+


Он протянул руку – концептуальный жест, но явный, приглашающий.


+Теперь Я возьму твоё обучение на Себя лично. Ты пойдёшь со Мной, изучишь тайны творения на фундаментальном уровне, познаешь природу Моей воли изнутри, станешь не просто служительницей, но продолжением Меня Самого.+


Слова резонировали через зал, весомые, значимые. Величайшая честь. Привилегия, о которой другие могли только мечтать.


Грудь сжалась от боли – острой, внезапной, предательской. Я подавила её мгновенно, не позволила проявиться на лице. Контроль абсолютный.


Радуйся за сестру. Это правильно. Она достойна. Она любима. Она особенная.


Ты – основание. Функция. Необходимость.


Почему же так больно?


Люцифер посмотрела на Бога, затем на меня – быстрый взгляд, полный колебания, беспокойства. Небесно-голубые глаза искали в моих… что? Разрешение? Понимание?


– Но… Отец, – начала она осторожно, голос неуверенный впервые с момента рождения. – Метатрон… она будет одна с семерыми. Это много работы. Может, я могу помочь сначала, а потом—


+Нет+, прервал Бог, тон стал тверже, не терпящим возражений. +Метатрон справится. Она первая. Она сильнейшая. Она создана для этой роли – формировать других, быть опорой, на которой строится всё. Это её предназначение, её функция, её суть. Твоё предназначение иное.+


Пауза, затем мягче:


+Ты беспокоишься о сестре. Это похвально. Это показывает доброту твоего сердца, что Я вложил в тебя. Но доверься Моему суждению, дочь. Метатрон не нуждается в помощи. Она никогда не нуждалась. Одиночество сделало её непоколебимой.+


Слова должны были быть комплиментом. Признанием силы.


Почему же звучали как приговор? Обречённость на вечное одиночество, потому что "справляешься" с ним?


Я заставила себя говорить, голос ровный, поддерживающий, без тени горечи.


– Иди, Люцифер. Отец прав. Я справлюсь – это моя роль, помнишь? Основание, опора. Я создана для этого. А ты создана для большего. Не упускай возможность из-за меня.


Улыбнулась – не сильно, но искренне.


– Я буду гордиться, зная, что моя сестра учится у самого Творца. Это честь невероятная. Прими её.


Слова прозвучали убедительно. Логично. Правильно.


Люцифер смотрела на меня долго, изучала лицо, искала трещины в контроле. Но я не дала ей найти. Броня совершенна.


Наконец она кивнула медленно, неуверенно.


– Если ты уверена…


– Уверена, – подтвердила я твёрдо.


Люцифер шагнула ко мне быстро, обняла крепко, отчаянно, будто пыталась передать всю поддержку, что не могла выразить словами.


– Каждый день, – прошептала она в моё ухо, голос дрожал. – Буду приходить каждый день, обещаю. Расскажу, чему Отец учит. Поделюсь всем. Ты не будешь одна, как раньше. Никогда больше. Клянусь.


– Я знаю, – прошептала я в ответ, обняла так крепко, что она тихо ахнула, но не жаловалась. – Учись хорошо. Стань всем, чем Он хочет тебя видеть. Всем, чем ты можешь быть. Я буду так гордиться.


Мы держали друг друга ещё несколько секунд – последние секунды, когда были только мы, до того, как всё изменится.


Затем отпустили. Люцифер вытерла глаза (слёзы, откуда слёзы у ангела?), улыбнулась сквозь них – ярко, обнадёживающе.


Взяла протянутую руку Бога – концептуальную, но в момент касания ставшую реальной, осязаемой.


Пространство за ними начало складываться, деформироваться, формируя портал в измерение, которое я не видела прежде, не чувствовала в ткани творения. Личное пространство Бога. Святилище, куда Он не допускал никого.


Кроме неё. Любимой.


Люцифер шагнула к порталу, обернулась на пороге. Помахала рукой, улыбнулась так ярко, что зал засиял.


– Скоро увидимся, сестра! Очень скоро!


Я помахала в ответ, крылья приподнялись – прощальный жест.


Портал закрылся. Свёрнулся в точку. Исчез.


Свет, что излучала Люцифер, погас. Зал стал тусклее, холоднее, пустее без её присутствия.


Тишина обрушилась – тяжёлая, давящая.


Я стояла, смотрела на место, где был портал, и чувствовала, как что-то внутри сжимается, становится холодным, твёрдым.


Одна. Снова. Не в абсолютной пустоте, как эоны назад. Но в функции. Наставник семерых, что смотрят на меня с ожиданием.


Не сестра более. Учитель.


Михаил нарушил тишину первым. Шагнул вперёд, встал по стойке смирно – военная выправка идеальная, будто тренировался эоны.


– С чего начнём, Метатрон? – голос деловой, готовый к работе, без лишних эмоций.


Я выпрямилась, оттолкнула всё – боль, одиночество, тоску – в дальний угол сознания, где они не могли мешать функции. Крылья раскрылись полностью – двенадцать крыльев, каждое перо на месте, демонстрация силы, опыта, авторитета.


– С основ, – сказала я ровно, командный тон активировался автоматически, годы, эоны, подготовки взяли своё. – Управление телом. Координация крыльев. Базовое использование божественной энергии. У нас много работы.


Семеро кивнули синхронно.


– Следуйте за мной.


Я телепортировалась – резкий, чистый переход. Они последовали неуклюже, несинхронно, некоторые материализовались в нескольких метрах от точки назначения. Нормально для новорождённых.


Мы появились в секторе открытого космоса, который я использовала для собственных тренировок эоны назад – пустое пространство между формирующимися галактиками, никаких препятствий, идеально для обучения полёту и манипуляции энергией.


– Здесь мы начнём, – объявила я, повернулась к семерым. – Первое: научитесь чувствовать своё тело. Вы созданы совершенными, но совершенство требует осознания. Крылья – поднимите их. Все шесть пар одновременно.


Они подчинились. Сорок два крыла раскрылись – неуклюже, несинхронно. Михаил справился лучше всех, движение почти координированное. Уриил – агрессивно, резко. Гавриил – неуверенно, крылья дрожали. Остальные – каждый по-своему.


– Снова. Медленнее. Чувствуйте каждое перо, каждую мышцу.


Мы работали часами. Днями. Периоды сливались – я структурировала время искусственно, создавая ритм "обучение – отдых – обучение", хотя ангелы не нуждались в сне физически, но ментальная пауза помогала усвоению.


И постепенно я начала узнавать их. Не просто как учеников, но как личностей.

* * *

Узнавание Семерых – За Масками Функций

Михаил оказался неожиданностью.


На поверхности – идеальный воин. Дисциплинированный, стратегически мыслящий, контролируемый. Он схватывал техники мгновенно, анализировал, оптимизировал, применял с точностью машины.


Но однажды, после особенно интенсивной тренировки, я обнаружила его сидящим в стороне, смотрящим на формирующуюся туманность вдали.


– Михаил? – позвала я. – Что-то не так?


Он обернулся, и на лице было выражение… мягкости. Не слабости, но созерцательности.


– Просто смотрю, Метатрон, – ответил он тихо, голос потерял командные ноты, стал почти нежным. – Это прекрасно. Отец создал такую красоту… Иногда я забываю просто смотреть, слишком сосредоточен на тренировке.


Слова удивили. Я села рядом.


– Ты находишь время ценить красоту? Думала, ты полностью сфокусирован на функции.


Михаил улыбнулся – впервые я видела его улыбающимся. Выражение преобразило лицо, сделало тёплым, доступным.


– Функция важна. Но красота даёт смысл функции. Зачем защищать творение, если не понимаешь, что защищаешь? – Повернулся ко мне, глаза серьёзные. – Ты защищаешь нас, обучая. Но ты… ты позволяешь себе ценить то, что делаешь? Или только исполняешь?


Вопрос попал в цель. Я не знала, как ответить.


– Я… не думала об этом так.


– Может, стоит, – сказал он мягко, положил руку на моё плечо – жест утешающий, братский. – Ты даёшь нам так много. Позволь себе брать тоже. Радость, красоту, тепло. Мы твоя семья, Метатрон. Не только ученики.


Что-то тёплое разлилось в груди. Михаил – воин, стратег – обладал сердцем, мягкостью, что он скрывал за профессионализмом.


– Спасибо, Михаил, – прошептала я. – Это… много значит для меня.


Он улыбнулся шире, сжал плечо.


– Всегда пожалуйста, старшая сестра.


* * *


Гавриил была солнцем среди нас.


Она училась медленнее других, техники давались труднее, но никогда не жаловалась. Просто продолжала, упорно, с улыбкой на лице.


– Ещё раз! – просила она после очередной неудачной попытки телепортации (материализовалась вверх ногами). – Я почти поняла!


Её оптимизм был заразителен. Даже Сариил, угрюмый и молчаливый, иногда усмехался её выходкам.


Однажды, когда я особенно устала после долгой сессии обучения, Гавриил подлетела, обняла сзади.


– Метатрон, ты потрясающая! Мы так счастливы иметь тебя как старшую сестру!


– Я просто выполняю роль, – ответила я автоматически.


– Нет! – Гавриил развернула меня, посмотрела в глаза серьёзно, что было непривычно для неё. – Ты заботишься. Это больше, чем роль. Ты могла бы просто давать инструкции, но ты терпелива, добра, даже когда строга. Это не функция. Это любовь.