# Выход из-под удара, или новый путь

Тудасюдакл

В 1298 году часть парсов из Гуджарата внезапно оказывается в Южной Америке – без кораблей, без припасов, но с верой в Ахурамазду и знанием железа. Им предстоит выживать, приспосабливаться, а затем и встречать колонизаторов. Испания не поднимется на перуанском серебре… но это станет только началом цепочки событий, уводящих мир всё дальше от привычной нам траектории.

## На новой почве

В нашей реальности в конце 13 столетия отряды Делийского султаната завоевали провинцию Гуджарат. В одном из бесчисленных ответвлений это тоже произошло, но там случилось и другое событие, положившее начало гораздо более глубоким историческим переменам. А именно, перед самым вторжением несколько парсских селений на территории Гуджарата «пропали неведомо куда», как думали поначалу. Но они не исчезли бесследно, а – переместились в Новый Свет. А точнее – в район залива Гуаякиль на севере нынешней Перу.

Пересадка

Всё произошло очень резко, ночью. Поэтому никто ничего не сумел заметить. Разве что немногочисленные сторожа и другие люди, которые в тёмное время суток бодрствовали. Однако и они услышали только слабый, неопределённый звук, да заметили, что немного вздрогнула земля, как при небольшом землетрясении. Никто не мог предположить, что на самом деле произошло. Только утром, с восходом солнца, жители зороастрийских селений обнаружили случившуюся перемену. Вокруг природа была совсем не та, что прежде. Пальмы – но не такие, как привычно, а с гораздо более широкими листьями. Да и вообще… что-то явно не то, даже воздух пах не так, как положено.

Служители спешно проверили огонь в святилищах. Он горел ровно, устойчиво, не колыхался и не чадил. Значит, всё в полном порядке. Значит, Ахурамазда не оставил нас – так думали «невольные переселенцы». Хотя многие из них, даже несмотря на спокойствие и размеренность обстановки, оставались изрядно напряжены. Что же произойдёт дальше, и какие ещё козни выстроит Ахриман, чтобы навредить верным и сбить их со своего пути?

Очень сильное удивление вызывали листья деревьев – даже у пальм они зачастую были мелкие, колючие, как будто пропитавшиеся воском. Практически ничего знакомого хотя бы отдалённо не видно. Глазу не удавалось отыскать ни баньянов с их висячими корнями, ни кислых стручков тамаринда, ни даже кокосов.

Однако в то же самое время были и положительные новости. Тоже вызвавшие оторопь поначалу. Казалось бы, негостеприимная, неуютная земля. Однако просо, вопреки ожиданиям, бодро пошло в рост. Также стало понятно, что на столе точно будут сорго, лук и чеснок. Кто-то из мобедов даже заявил: «наверное, так, за счёт огненности плодов, сдерживается зловредная влага этой дикой страны».

Коровы чувствовали себя немногим лучше, чем бананы. Им не хватало то воды, то травы. А вот с буйволами… вышло откровенно плохо. Лишь та небольшая часть стад, которую по каким-то прихотям отогнали к подножиям далёких гор, была в приличном состоянии, остальные вымирали. Крестьяне были на грани бешенства: «ну и что теперь, как то же самое просо и сорго возить? На козах или на курах, что ли?». Поистине счастливы оказались только те, у кого были глубоко неприхотливые ослы…

Подсказку разумно было бы искать у местных жителей. Однако сделать это оказалось невозможно. Население «страшной страны» вымазывалось густой красной глиной, словно на манер крови, украшало свои головыперьями, носило непонятные диадемы… но ни слова не понимало ни на одном из языков, известных парсам. Поначалу «гости» обрадовались, увидев характерный для хозяев огненный обряд, но потом пришли к выводу, что это гнусная пародия на священное, придуманная Ахриманом. После нормальных обрядов кашлять не начинаешь… Оттого всё чаще раздавались не только среди мобедов, но и среди обычных жителей нескольких поселений, заброшенных невесть куда, возгласы… «да это же натуральные дэвы».

Естественным для людей традиционной культуры стало предложение построить новый крупный храм, чтобы защититься от зла надёжнее. Но и тут не всё ладно происходило. Подавляющее большинство деревьев ни на что не годилось. Только пальмы более-менее подходили, но и они – лишь для коротких столбов могли использоваться. А вот с камнем вышло иначе. Всё-таки рядом имелись одни из самых мощных гор в мире. И мобеды, посовещавшись, пришли к выводу:

– Вот это просто замечательно. Значит, сможем спокойно обосноваться тут на века.

Вскоре уже начали раскалывать песчаник и жечь известняк на известь. Работа шло бодро и энергично, все понимали, насколько важна сейчас опора.

Но тут подоспел новый сюрприз. Солнце восходило то на севере, то на юге, то на востоке… И как ориентировать те же алтари, было решительно непонятно. Луна – регулярно появлялась среди дня. «Наверное, и она тут заблудилась точно так же, как и мы». Вдобавок, пропала Полярная звезда.

В лесах то и дело встречались большие и очень яркие птицы, многие из которых оказались способны подражать человеческой речи. И это было сочтено явным признаком сотворённости Ахриманом. Как гигантские стервятники, так и крохотные, меньше иной фаланги пальца, птицы, тоже оказались приписаны авторству злого духа.

## Чудеса природы

На земле, впрочем, было не лучше. Муравьи, целыми армиями буквально рвущие в клочья листву (вместо привычных и понятных дырок!) вызвали отвращение. А вот крупные скорпионы и пауки спровоцировали волну настоящего гнева. Сверчки в этой удивительной, пугающей местности, не пели, а оглушительно шумели. А ещё – огромные бабочки, ядовитые змеи… Кто-то заметил даже: «тут очень много похожего на знакомое, но гораздо крупнее».

Вышедшие на берег моря оказались неприятно удивлены холодной и мутно-зеленоватой водой. Казалось, в ней есть примесь болотной, но запах тины всё же отсутствовал. А вот огромное количество рыб стало настоящим вызовом – с одной стороны, можно прокормиться, с другой, традиция не велит. К тому же масса дельфинов и китов сновала у самого берега постоянно. Это было воспринято как доброе знамение Ахурамазды.

Понаблюдав, парсы заметили, что приливы тут намного меньше, чем в Гуджарате. «Море сонное!» говорили одни. «Нет, оно очень даже бодрое, просто вся его сила почти на животных уходит!» возражали другие.

Однажды ночью в паре селений видели едва мелькнувшую тень. Пумы тогда решили напасть на стада, словно синхронно. И отбиться от них не было возможности… такую атаку вообще никто не предвидел. Даже собаки, в том числе и самые бесстрашные, только беспомощно дрожали, не рискнув высунуться и остановить хищника. Когда же узнали о существовании ягуаров, то начали всю ночь везде, насколько возможно, поддерживать огни.

Встречи с местными жителями вскоре стали реже. Это удивило и озадачило. Сначала думали, что их испугались, потом решили, что готовится серьёзное нападение, и даже начали сами настраиваться на отпор. Однако спустя месяц после Перемещения парсы обнаружили, что население земли, куда они угодили, охвачено мором. Самые обычные для Гуджарата и окрестностей заболевания, которые там уже почти никто не считал грозной опасностью, тут косили людей пачками. Между общинами начало сгущаться напряжение. Но именно эта высочайшая смертность и привела в итоге, как ни парадоксально, к их сближению. Мобеды заключили: «те, кто так легко умирают, всё-таки не могут быть дэвами или другими необычными существами». Ведь духи – не болеют, и вообще бессмертны.

## Близкие контакты всех родов

Страдали ли сами «переброшенные» от местных инфекций? Разумеется, да. Но для них это было куда как менее критично. Да, обрушивались самые разные лихорадки – по большей части мучительные, но лишь изредка смертельные. Постепенно обратили внимание, что страдания пусть затяжные, но почти всегда заканчиваются выздоровлением. Натыкаясь же на каждое новое поселение местных, которое было опустошено привнесёнными болезнями, парсы начинали ощущать себя так, словно их самих тыкают раскалёнными добела иголками.

Особенно часто заболевали те бывшие гуджаратцы, которые поднимались высоко в горы. Заболевшие же – умирали там практически в половине случаев, несмотря на все попытки помочь им. При этом отказаться от походов в высокогорье было невозможно тоже. Именно там, на склонах, где туман, наконец, вытеснялся ярким солнечным светом, буйволы чувствовали себя нормально.

Тягостные вопросы задавала община себе: «если то, что может нас спасти – наш скот – выживает только только там, где нас подстерегают хвори, что же тогда предпочесть?». И ни у кого не находилось ответа…

Кое-кто пробовал искать лечебные растения – но почти ничего не находил. Попытки использовать всякие травы наугад, без малейшего понимания их эффекта, вызвали только больше проблем. Некоторые из больных, кто мог бы выздороветь, в итоге получили сильные отравления. Они корчились в муках, страдая вдвойне и втройне, и что с этим делать, было решительно непонятно. Кое-кто попробовал было получить помощь от местных. Но языки друг друга знали они ещё слишком слабо, чтобы можно было объяснить столь сложные вещи: как траву искать, как собирать, на какие части делить, готовить ли из неё отвар или давать жевать в чистом виде. Ошибок стало только больше, и каждая из них уносила всё новые жизни, подрывая доверие, придавливая надежду.

И вместе с тем, было совершенно понятно – никуда от «аборигенов» не деться. Хотя те и были «Глухими к свету», то есть не знающими и не признающими принципов, исходящих от Ахурамазды, но всё же – не истреблять же население целой земли только потому, что оно выглядит непохоже на тебя и поступает как-то не совсем так… «Если бы Ахурамазда желал их уничтожить, – провозгласил один из мобедов, – он не дал бы им сердец человеческих». Другой на свой лад вторил ему – «для чего создателю всего сущего понадобилось бы столь причудливое творение, если бы у него не было своей цели, неведомой нам…». Главное же – всё меньше видели в этих людях «заражённых Друкой тварей».

Одновременно мобеды дискутировали и о других, не менее важных для них темах. Например, какое из местных растений всё же считать священным, а какое – проклятым. Мнения, как водится в таких случаях, неизбежно разделились. И только носящиеся в вышине птицы равнодушно смотрели на все эти человеческие заботы…

Спустя примерно два месяца после перемещения, в районе реки Чира. Несколько воинов чиму из укрытия наблюдали за непонятным строительством, разворачивающимся в этом месте. Они были очень злы. Нет, даже не так – они были ОЧЕНЬ злы. Буквально переполнялись яростью. Потому что неведомые чужаки, которые вторглись недавно в их земли, принесли с собой ужасные болезни. От этой заразы племя понесло уже огромные потери, и даже выздоровевшие оставались зачастую слабыми и немощными. А теперь – коварные твари пришли уже и сюда, и что-то странное сооружают.

Долгое время никак не удавалось понять, что же это за постройка такая и для чего нужна. Далеко не сразу, только на третий день, наблюдатели осознали – сооружается какая-то башня. Вот только зачем она строится, оставалось непонятно. Ведь так далеко от других крепостных сооружений ставить её никто не будет. Даже эти проклятые захватчики не могут же быть настолько непредусмотрительны, в конце концов! Хотя, кто знает, чего ожидать от злых волшебников, насылающих мор, вместо того чтобы сражаться в честном бою…

Наконец, ещё спустя несколько дней башня была готова. И там, наверху, как увидели вскоре дозорные, начали выкладывать трупы. Один из воинов сжал кулаки так, что они даже побелели.

– Немыслимо. Полное осквернение нашей земли. Каждый, кто в этой мерзости участвует, должен лишиться головы…

Той же ночью, посовещавшись, чиму выдвинулись вперёд. Чужеземцы должны понести заслуженное наказание за своё святотатство, стучало в голове у каждого. Отряд шёл тихо и осторожно, пробирался через заросли, чтобы как можно ближе подойти к цели и уничтожить супостата.

Огнепоклонники в это же время по большей частью спали. Всё-таки строительство каменной башни дело весьма утомительное, и за целый день они были измотаны основательно. Только трое воинов полудремали, да ещё один (периодически сменявшийся) расхаживал с луком по стройплощадке, силясь что-то разглядеть в тусклом свете луны, едва проникавшем через разрывы облаков. Чиму видели, что на холме поддерживаются костры, но не придали этому особенного значения. Всё-таки это были опытные – пусть и по-своему – воины, и они считали, что двигаясь в густой тени, не произведя заметного для врага шума, сумеют подобраться на дистанцию уверенного броска. И там уже – берегись, коварный неприятель, теперь твоя магия тебя не спасёт от дротиков, ножей и булав.

Индейцы не могли знать, конечно, что у парсского отряда имеются и гораздо более чуткие сторожа, чем обычно. Внезапный лай привёл их в замешательство, как и то, что стража, да и сами строители, резко проснулись и забегали. Поняв, что они «открыты», чиму решили компенсировать пропавшую внезапность стремительным натиском. С гиканьем и улюлюканьем они кинулись вперёд из кустов…

Бой шёл с переменным успехом – талвары парсов рассекали, как оказалось, тростниковые щиты нападавших с необыкновенной лёгкостью. Но и не всем оборонявшимся удалось ускользнуть от удара булавой. Правда, парсы уступали числом, и им пришлось отступить внутрь башни. Чиму оказались в замешательстве, они не понимали, что делать дальше. Поджечь каменную постройку, конечно, было нельзя, разобрать её быстро было бы невозможно. Да и просто подойти ко входу не получалось – вражеские лучники были наготове: пока одни целились с верхней площадки, другие притаились за открытой дверью и были готовы пронзить стрелой каждого, кто попробует приблизиться. Более того, одному из захватчиков удалось сбежать, запрыгнув на своего демонического зверя. Ужасное животное, когда один из воинов кинул в него дротиком, зацепившим кожу только на излёте уже, издало крик, отдалённо напоминающий смех, и это звучало по-настоящему жутко. А вскоре явилось и вражеское подкрепление – восседавшее на таких же страшных существах. Оно быстро разгромило отряд чиму, а нескольких взяло в плен. Захваченные с горечью осознали, что кожаные ремни удерживают их вполне надёжно – шансов вырваться и сбежать не было. Да и зачем, куда, если племя, считай, практически уничтожено. Одно утешение, хотя и слабое, имелось – враждебные сиканы тоже почти вымирали сейчас…

Где-то месяцем ранее, на бывшей чимуйской (теперь, по праву победителя, уже парсийской) плантации.

Земледельцы с недоверием качали головами, рассматривая странную помесь банана и пшеницы. Снаружи – зелёные листья, практически такие же, как у привычного сладкого плода. Внутри – зерна, прижатые друг к другу настолько плотно, что даже лезвие ножа не проходило между ними. А в самой середине – твёрдая опора, как будто кость.

Неподалёку нашли нечто не менее удивительное. Плод, величиной как кокос, рос не на пальме, а прямо на земле, точнее, на приземистом кусте. Поверхность – не гладкая, как подобает приличному кокосу, а гранёная, явно мягче ореховой скорлупы, но всё равно плотная. Внутри вместо ожидаемой белой мякоти – жёлто-оранжевая начинка, насыщенная просто огромным количеством семян.

Ещё больше парсов озадачило следующее растение – оно росло как куст, опять же. Плод – продолговатый, как всё тот же банан, и окраска светло-зелёная, как у незрелого банана, однако кора весьма твёрдая, даже удары по ней отзывались глухим стуком. Приглядевшись внимательнее, земледельцы заключили – это уже точно не банан, выглядит слишком пузатым. Цветки были жёлтые, а листья – изрезанные, словно дубовые. Мякоть оказалась водянистой, практически безвкусной, и не насыщала.

Наконец, обратили внимание на очередную траву, дававшую овальные висячие бобы, напоминавшие очень длинный гороховый стручок. Некоторые растения ещё цвели, и цветки на них были белыми. Попробовав плоды, крестьяне оказались раздражены: «что за дрянь совершенно несъедобная, и зачем только пришло в голову это выращивать».

## Наладка жизни

Неожиданностью стало новое открытие, последовавшее как раз примерно спустя два месяца после Перемещения. Наблюдая внимательно за местными жителями, парсы начали подозревать – это не какое-то одно племя или народ, а сразу несколько разных. Забегая вперёд, скажем, что они были вполне правы – там жили не только сами Чиму, но и их «подданные» – вассалы, а также несколько независимых общин. Эти индейцы уже не возводили городов, а занимались обычным земледелием. Потом вызвали у переброшенных из Индии больше доверия, ведь образ жизни именно этих аборигенов казался более простым и естественным, больше соответствующим Аше. Распашка земли, уход за скотом, почитание дождя – всё это приходилось по вкусу тем, кто сам занимался земледелием.

Постепенно начиналась уже и вялая, неуверенная в первые разы меновая торговля. Как оказалось, ткань, вытканная парсами, производит на местных очень хорошее впечатление, является вполне «ходовым» товаром. От индейцев охотнее всего брали готовые кукурузу и тыкву. Правда, объяснять, что именно им нужно, обе стороны пока вынуждены были жестами и показом образцов. Слова ещё не доходили друг до друга, но руки уже понимали…

Но… какую же ткань передавали парсы при обмене? Первоначально в ход пошли запасы хлопка, сделанные ещё в Гуджарате. Однако уже через несколько месяцев пришлось перейти на сбыт выращенного уже тут, в Южной Америке, продукта. Обнаружилось, что имеется растение, похожее на привычный хлопок – и оно, действительно, давало очень качественную нить! Более того, получался материал даже куда лучший, чем ранее знакомый. И это придавало уверенности, особенно когда выяснилось ещё, что культура – способна выжить хоть на неприветливом солончаке.

Куда печальнее оказалось другое – шелкопряды полностью погибли, и теперь приходилось только бережно хранить небольшой оставшийся запас шёлка – и надеяться, что когда-то всё-таки привезут откуда-то издалека такую же ткань. Хотя… некоторые высказывали осторожное предположение – что тут, в этой удивительной и непонятной земле находятся «какие-то замены обычного», и это явно может быть неспроста.

Но неожиданно такое открытие омрачилось дополнительной проблемой. Выяснилось, что обычную белую или серую хлопковую материю вырабатывать несложно. А вот придать её какую-либо окраску – существенно сложнее. Отыскать индиго, как ни старались, так и не сумели. Поэтому с синим цветом, очень важным в некоторых ритуальных целях, пришлось попрощаться…

Расселяясь на новые территории, парсы задумывались теперь и о другом – как именно называть свои владения. Ведь это явно не был Гуджарат, да и любая другая сколько-то известная земля. Учитывая свои злоключения, утрату множества привычных вещей и даже неожиданную потерю знакомых звёзд на небе, мобеды заключили – это «Земля Испытания», или «Азмаеж». Некоторые духовные лица первоначально отстаивали мнение, что надо говорить о «Земле без Зари» (бе-Собхе) или о «Стране Соли и Туманов» (Мар-Намаке), но в итоге согласились, что всё это – очень уж узко.

Среди местных жителей парсов прозвали нанчи-пенами, или носителями заразы. Такое название установилось в первые месяцы, когда эпидемии хлынули полноводным потоком. Постепенно они сокращались, выгорали естественным образом, но ощущение опасности никуда не девалось. Особенно после того как выяснилось, что странные чужеземцы не просто несут болезни, но и сами представляют собой вполне хорошо подготовленных ловких воинов. Когда же начала разворачиваться меновая торговля, а это произошло примерно спустя 3–4 месяца, в индейских языках замелькал термин «люди белой ткани». Между тем, сами парсы разделились во мнениях, как называть эту новую страну. Одни говорили, что теперь живут в «Новом Санжане» (в честь первого поселения в Индии), другие возражали: «Мы в Аташ-Абаде, там, где только нам выпал долг поддержать священный огонь».

Общение же между переселенцами и местными жителями ограничивалось только жестами и подражанием простейшим звукам. Фактически каждый раз разговор приходилось выстраивать заново, тщательно конструируя общение из каких-то кирпичиков. И то получалось очень плохо, даже когда хотели узнать самую простую вещь («где тут брать воду», «эта тропа опасна или нет», «в лесу водятся змеи»).

Ранняя осень 1298 года. Одно из парсских поселений на побережье.

За «высокими» заботами о том «где мы и что это означает», неизбежно пришла самая простая и насущная необходимость – обустраиваться получше. Правда, непривычный характер сезонов уже начинал смущать, но это не означало, что надо отказываться от строительства. А раз решили всё же построить несколько новых домов, требуется найти для них подходящий материал. Ну, с глиной и соломой (от сорго и проса) трудностей не возникло. А вот колючая твёрдая древесина, которую давали местные деревья, хотя и подходила частично для балок, но резалась, пилилась и шлифовалась с трудом. Потребовалось даже применять металлический инструмент… Пальмовые листья – для крыш – вроде удалось найти, и притом в огромном количестве. Но они оказались слишком крупными, слишком жёсткими, и потому пришлось срочно менять привычные приёмы, чтобы их использовать. Кроме того, непрекращающиеся влажные туманы внушали опасение: а ну как крыша из листьев не выдержит, строение отсыреет и сложится.

Первый же дождь подтвердил опасения строителей! Кровля размокала, и попытки собирать воду внутри домов уже не имели никакого значения. Становилось ясно, что нужно что-то переделывать… и вдобавок кардинально менять подход. Чтобы максимально улучшить защиту, пришлось укладывать листья в два слоя и дополнительно промазывать их глиной. И даже эта мера поначалу казалась недостаточной – некоторые предполагали, что нужна совсем иная конструкция крыши.

Уберечь глинобитные стены от разрушения собирались немного иначе: в них добавляли измельчённую древесину, чтобы беречь солому, которой следовало кормить тех же ослов, не говоря уже об обустройстве крыш и плетении циновок. Сами дома, кстати, стали разворачивать иначе, чем прежде: «раз Ахурамазде угодно было изменить рассветы и закаты, кто мы такие, чтобы отрицать веление божества». И да, для того, чтобы выравнивать глинобитные стены, начали использовать раковины моллюсков. Правда, сначала их требовалось «ритуально очищать огнём».

Кстати, кроме ослов, у парсов оказалось с собой и некоторое количество лошадей – буквально считанные единицы, по 1–2 на деревню, и то не в каждом поселении нашлись. Тем ценнее оказались эти животные теперь, когда новых взять было заведомо неоткуда. Но колёсные повозки – даже если их двигали ослы или буйволы, а не лошади – казались местным жителям чем-то из ряда вон выходящим. Это дополнительно усиливало чувство отторжения и нереальности происходящего.

Не меньший фурор, впрочем, производили железные орудия. За один из парсийских топоров, обменянных в ноябре 1298 года, чиму отдали десяток мешков кукурузных зёрен, и ещё считали эту сделку очень выгодной для себя. Правда, кузнецы Аташ-Абада столкнулись с трудностями – не сразу удалось найти болотную руду, а когда её отыскали ближе к предгорьям, то пришлось туда переселяться и основывать кузницы. К каждому поселению приходилось прикреплять хотя бы нескольких бойцов, поэтому первоначальная мысль основать 1–2 главных крепости и опираться на них быстро отступила, сменившись – по крайней мере поначалу – концепцией децентрализованной обороны. А в предгорьях кузнецам приходилось ещё и тщательно собирать любую мало-мальски подходящую древесину, чтобы приготовить древесный уголь.

Гончары Аташ-Абада, конечно, ознакомились внимательно с сосудами, которые изготовили их местные «коллеги по ремеслу». И – весьма высоко оценили их. Правда, не нашлось ни одного глазурованного изделия: не было их в бывших чимуйских селениях, не поступали такие и по обмену. Что ж, раз глазурь – наша сильная сторона, решили мастера, нужно на неё и упирать. Парсийские ткачи, вдобавок, обнаружили, что местные станки – поясного типа – хотя и работают неплохо, но уступают их собственным. Оба эти момента стали широко известны и только укрепили общину во мнении – ей «поручено небесами нести свет в эти чуждые земли».

А вот на аташ-абадской верфи (единственной, захваченной перемещением) находились в глубокой задумчивости. У них как раз достраивались два дхова, и оба судна уже можно было бы скоро спустить на воду. Однако рассчитывать на канаты из кокосового волокна – и на кокосовую же конопатку швов – по понятным причинам более не приходилось. К тому же компасов на весь Аташ-Абад имелось только два, и поэтому решено было теперь перейти на навигацию по звёздам.

Стоит заметить, что на местных жителей даже самые простые рыбацкие лодки из дерева произвели неизгладимое впечатление. Ведь до появления парсов они были знакомы только с тростниковыми лодочками, которые были откровенно ненадёжны и почти не «держали волну». Правда, сами кораблестроители столкнулись с нехваткой материалов: дерево-то подходящее для корпусов нашли, но строить рули и мачты было не из чего толком. В результате пришли к выводу: соорудить небольшие лодки ещё как-то возможно, а вот построить судно, которое могло бы выйти в океан – не получится. Но уже и это, конечно, было грандиозным прорывом…


## Лицо новой страны

Тем временем расчищали всё больше территории под свои угодья. Парсы также были обрадованы способностью овец, коз и кур пережить местные суровые условия. Постепенно они приспосабливались и в других отношениях: учились, как хранить продукты, как заботиться об одежде, чтобы всё это не портилось от постоянного тумана. А когда прошёл ровно год после Великой Перемены, мобеды устроили новое общее совещание – и торжественно провозгласили в итоге: теперь ясно, что парсам дана новая земля, и что они должны будут хорошо обустроиться тут, чтобы принести местным жителям свет истины. Столкновения из-за «башен безмолвия», однако, то и дело происходили вновь. Поэтому огнепоклонники оказались вынуждены переносить их в глубину своих владений, убирать с периметра.

Когда прошло 3 года, прошло новое мобедское совещание. На нём уже единогласно утвердили – это была не просто Перемена Места, а Великая Перемена, значение которой ещё только предстоит понять. «Неведомы решения Ахурамазды заранее и непонятен смертным их смысл, но тем важнее исполнять свой долг». Тот год запомнился общине ещё одним знаковым событием – несколько пленников научились, наконец, складывать корявые фразы на фарси, хотя о беглой речи ещё и думать нельзя было.

Через 15 лет, в 1313 году, мобедам пришлось решать новый вопрос – допускать ли использование неожиданного появившегося по обмену растения, плоды которого доставили из высокогорий. Однако же ключевым аргументом стала необычно высокая питательность этих клубней и – особенно – их приспособленность к этой суровой земле. Естественно, был сделан вывод, что «таков знак свыше – без внутреннего света ни один плод не мог бы выживать настолько блестяще». А торговцы, кстати, в это время уже говорили обычно не на гуджарати, не на чимийском, а на какой-то причудливой смеси двух языков скорее.

Через 50 лет после Великой Перемены, в 1348 году, сформировалось государство, протянувшееся от залива Гуаякиль до долины Чан-Чан. Его власть распространялась и в горах – на высоте до 2500 метров. К этому времени картофель стал если и не совершенно обычным блюдом на столе у большинства парсов, то, во всяком случае, вполне массовым. Только часть «первоперемещенцев» отвергала его… Также в это время, к сожалению, письменная традиция существенно оскудела. Выделывать даже бумагу – для священных текстов – оказалось весьма трудно, порой приходилось выбирать поначалу – что записывать, а что нет. Ради сохранения традиции даже пошли на отчаянный шаг: выделили побольше каменотёсов и приказали им заносить недостающие записи на специальные плиты и стелы. Однако в индейских селениях те, кто приняли Огонь в сердце, просили давать им имена из Древней Песни.

В 1357 году ушёл из жизни последний, кто помнил вживую прежнюю жизнь в Гуджарате. И именно тогда же отсутствие муссонов (или, как выражались теперь, «закрытые небеса») объявили уже на одном из собраний мобедов не испытанием, а «новой истиной». Приглушённый свет дня придумали трактовать теперь как «своеобразный призыв небес к умеренности и спокойствию». Тремя годами ранее, в 1354-м, дастуром впервые стал абориген.

В 1376 году в башню молчания отнесли двоих последних «первопереселенцев»: тех, кто попал в эту удивительную и необычайную землю ещё прежде, чем успел родиться. К этому моменту Аташ-Абад (как теперь именовалось всё государство в целом), упёрся в естественные пределы, за которыми расширение уже не могло быть настолько простым, как раньше. На севере дальнейшее продвижение ограничивали почти непроходимые горные кряжи и густые леса (в местах, которые в иной истории станут Колумбией). На востоке лежала труднопреодолимая амазонская сельва, а на юге – пустыня. Построить настоящие, мощные суда океанского класса было невозможно. Хорошо хоть умение строительства обычных деревянных лодок сохранилось. Поэтому вместо настойчивой и задорной экспансии а-ля конкистадоры продвижение шло неспешно, словно нехотя. Только при прямой необходимости уходили чуть дальше обычного пастухи, охотники, да изредка торговцы «расширяли горизонт»… К 1440 году появились смутные слухи о «земле льдов на крайнем юге» (так купцы передавали устные сведения о районе Огненной Земли). В течение 1460-х аташ-абадцы уже установили торговые взаимоотношения с Теночтитланом, пусть и через множество посредников.

В 1514 году всё резко изменилось. Торговые форпосты, выдвинувшиеся к тому времени ещё чуть дальше на север и восток, столкнулись с потоком беглецов, сообщавших о «белых людях в шлемах и с громовыми луками». Однако поначалу этим сведениям не придали особого значения. Лишь в 1524-м, когда экспедиция Писарро достигла северных районов нынешнего эквадорского побережья, она наткнулась на окраинный аташ-абадский городок.

Настоящий фурор среди испанцев произвело то, что у местных, оказывается, были не только «храмы огня», но и ткани очень высокого качества, а главное – железное оружие, инструменты, лошади, ослы и собаки. Встречать что-либо подобное они и не думали, привыкнув за предыдущие годы колонизации к типичному облику индейских поселений.

Парсы (и равняющиеся на них теперь южноамериканские аборигены), сразу решили: перед ними очередное испытание, по силе сравнимое с Великим Перемещением. Теперь сюда добрались явно люди из оставленного некогда мира, но – не менее верно, что это прислужники Ахримана. Иначе как объяснить, что они используют огонь не для тех целей, которые подобает правоверному соблюдать, а для войны. Вдобавок – не знают никакого знакомого нам языка, зато ведут себя развязно. И, сверх всего, принесли в нашу страну довольно сильный мор, подобный тому, что косил людей после Перемещения. А конкистадоры увидели «наглых и довольно богатых дикарей, которых самое время ощипать на благо короны»

## Серьёзная кровь

И естественно, последующие шаги сторон только укрепляли это взаимное мнение друг о друге. Испанцы всё пытались пробраться к золоту, вернее, узнать, где оно находится, а аташ-абадцы отказывались. Естественно, как ни велико было отвращение к огнестрельному оружию, чисто практическая осторожность подсказывала, что надо бы с ним разобраться. Правда, первоначальная мысль – скопировать образцы – упёрлась в неизбежные ограничения. Высверлить те же стволы аркебуз это ещё надо уметь… Поэтому к 1535 году успели только освоить производство пороха, да научились кое-как применять трофейные пушки. Мечи, копья и доспехи тоже улучшили, благодаря пленным испанцам освоив некоторые металлургические премудрости наступающей эпохи.

Да, именно благодаря пленным! Ведь наивно было бы ждать, что конкистадоры бросят свои попытки «задоминировать» только оттого, что встретили необычно выглядящую цивилизацию. Жажда золота затмевала буквально всё… Потому небольшие отряды авантюристов пробовали проникать на чужую территорию – и при этом обычно терпели поражение.

Испанский пехотный капитан Себастьян Перейра уверенно вёл свой отряд в глубину очередного еретического государства. Жизнь капитана прежде была наполнена удалыми набегами с неизменно успешным разграблением всех, кого он встречал. Индейцы со своими обсидиановыми топорами ничуть не могли противостоять группе кавалеристов, имевших аркебузы, стальные сабли и пики. Правда, до них доходили слухи, что живущие в этих землях – не такие уж и дикари, но в это верилось с трудом.

Поэтому двигались открыто и спокойно, не ожидая хоть сколько-нибудь достойного сопротивления. И даже когда их заметил патруль, начальник которого сделал им выразительный жест «остановиться» (открытая ладонь), никто из конкистадоров и не подумал это сделать. Все загоготали, и, рассчитывая на остроту своих клинков и прочность кольчуг, задорно ринулись в бой…

Однако оказалось, что противник действительно не слишком прост. Даже более того – очень сложен. Неприятным сюрпризом для испанцев было то, что атакуемые сразу выхватили свои железные кинжалы – и орудовали ими очень даже умело. А ещё более кисло конкистадоры себя почувствовали, когда расположенный чуть позади конный арьергард патруля вступил в действие. Причём командир этой части аташ-абадского отряда не бросился в лоб, он приказал своим немного отступить и зайти испанским разбойникам с правого фланга. Подданные Карла усердно отбивались, но их разделили на две части, и постепенно сжимали кольца, обезоруживая одного за другим. Как оказалось, талвар в умелых руках не так уж сильно уступает толедскому холодному оружию. Когда погибли уже четверо, и даже обычно храбрый до безумия Хименес завопил «Всё пропало, бежим!», Перейра нехотя крикнул своим людям, чтобы они прекратили сражаться.

Угрюмо ползла в плен группка бывших конкистадоров. И куда только делась недавняя показная доблесть… В головах роились тяжёлые, давящие мысли типа «нас будут приносить в жертву огню»: ведь именно об этом неустанно твердили падре, которые инструктировали отряд перед отправкой в поход. На одном из привалов Перейра даже тихо переговорил с остальными, пользуясь тем, что их разговор пленители не понимали:

– Если заставят отдавать поклоны огню, надеюсь, вы, как добрые католики, не станете этого делать, даже под угрозой казни…

– Конечно, сеньор!

… Но, как оказалось, никто не собирался заставлять их делать что-то, грозящее попаданием в ад. Более того, пленных не поместили в тюрьму с решётками, как они ожидали. Конечно, было отдельное здание, и их охраняли, чтобы избежать побега.

Со своей стороны, аташ-абадцы сначала зорко наблюдали за своими непрошеными гостями. Только постепенно они убедились, что перед ними – не духи, присланные Ахриманом, а совершенно обычные люди. Наибольшую ценность среди них представлял один из бывших моряков, который поссорился с капитаном и был изгнан из королевского флота. И, соответственно, со временем именно от него узнали много об обычаях и организации этого флота, об его кораблях, вооружении и морской практике.

Октябрь 1529 года. Первые аташ-абадские торговцы были встречены с недоверием и подозрением в испанских владениях. Золото, столь вожделенное для колонистов, они не привезли, зато доставили немалое количество тонко выделанных тканей и металлические изделия. Назад увезли – изрядный объём зерна (в основном проса, в меньшей степени – ещё редкой в колониях пшеницы), а также, к удивлению испанцев, кое-как запросили, на ломаном языке, доставку мирта, можжевелового дерева и индиго. Так и написал вице-король в своём докладе в Мадрид: «не знаю, зачем им это нужно, но если предоставим, то сможем получить очень даже достойную цену».

Июль 1530 года. Страсбург, один из протестанстских храмов.

Собравшиеся в этот день верующие обсуждали совершенно неожиданные новости из недавно открытых Индий.

– Итак, учитель Ганс, что вы скажете об этом загадочном Аташ-Абаде, где не поклоняются ни папе, ни идолам, а единственно только огню?

Немного поразмыслив, проповедник сказал так:

Это – страна, погружённая во тьму. Наш долг – внести туда свет, пока не опутаны головы наивных дикарей паутиной римских заблуждений!


## Борьба на равных

Череда поражений не успокоила, однако, конкистадоров. Раз отряды, двигавшиеся по суше, были разбиты, значит, необходимо выбрать иной путь – таково было единодушное мнение испанских генералов и чиновников. Решение напрашивалось само собой: необходимо отправить сильный отряд кораблей. Это мнение только укрепилось, когда выяснилось, что аташ-абадцы не обладают достаточно мощным флотом, чтобы противостоять Испании в океане. Значит, осада портов, пресечение перевозок не составят особенного труда. Если немногочисленные суда «еретиков» и прорвутся через эту сеть, то о системном снабжении и устойчивой торговле говорить всё-таки не приходится. При удаче – если получится ещё и высадиться – адмиралы рассчитывали также овладеть самим портом, и не просто начать диктовать условия аташ-абадцам в торговле, но и самим продвигаться оттуда вглубь континента, к сокровищам, к постепенному покорению индейских племён. Тогда со временем обескровленное и истощённое, окружаемое испанской сферой влияния со всех сторон государство не устоит…

Весной 1534 года в порт Тумбеса зачастили испанские торговые суда. Каждое из них привозило сравнительно немного товаров, даже существенно меньше, чем могло бы взять на борт. Это была всего лишь разведка и способ оперативно контролировать изменения обстановки. Естественно, на такую странность в Аташ-Абаде обратили внимание, но полагали, что предстоит всего лишь масштабный набег ограниченных сил. Поэтому меры предосторожности принимались, но запоздалые и недостаточно энергичные. Да, вывезли из города тех, кто явно неспособен был бы участвовать в обороне. Да, прислали дополнительно 40 солдат. Да, пополнили немного запасы продовольствия и доставили дополнительный порох. Но к масштабу предстоящих событий оказались не вполне готовы…

Мадридская корона сочла заведомо ненужным объявлять войну «по-правильному» еретикам и вероотступникам. Независимых источников информации о делах в Европе не было. А там, между тем, католическая церковь объявила о предстоящем походе, и провозгласила его делом безусловно богоугодным. Поэтому о начале боевых действий атакуемые узнали лишь в тот момент, когда шлюпки начали непосредственную разведку побережья. В паре мест испанцы пробовали высадиться, но получали довольно неплохой отпор. Что ж, в действие вступили основные силы. Каравеллы вошли в гавань Тумбеса и начали обстрел береговых построек, в первую очередь, укреплений. В городе заполыхало несколько пожаров, одно из капитальных зданий быстро оказалось наполовину разрушено. Затем, к полудню 3 июля 1534 года, началась высадка уже основной части десанта. Разгорелся жёсткий бой, к началу которого часть гарнизона уже была ранена вражескими ядрами. Тем не менее, схватка была нешуточной, и поддерживающий огонь с каравелл долгое время, как казалось, не принесёт испанцам успеха. Однако примерно через пять часов, немногочисленные оставшиеся защитники Тумбеса, чтобы избежать окончательного окружения и полного уничтожения или пленения, предпочли отступить. Город и порт оказались под контролем конкистадоров – понёсших, правда, существенные потери также – и потому продвинуться вперёд, установить контроль над соседними местностями оказалось невозможно…

Причём парсы осознали к тому моменту, что подверглись действительно масштабной атаке. И при этом – проиграли битву, но не войну. Поэтому немедленно начали готовиться к реваншу. Первостепенным делом стало изолирование захватчиков, насколько возможно. Как только испанцы начали на следующий день пытаться провести разведку в окрестностях и тем более закрепиться где-то ещё, их передовые отряды столкнулись со всё более усиливающимся сопротивлением. Говорить, что это была партизанская война в полном смысле слова, не приходилось. Действовали, по сути, регулярные части аташ-абадского войска, как и раньше. Однако там, куда не доставал огонь пушек с каравелл или из захваченного Тумбеса, у конкистадоров уже не было такого решительного преимущества. Более того, обороняющиеся лучше знали местность и могли рассчитывать на постоянные подкрепления, тогда как испанский экспедиционный корпус был ограничен – и по людям, и по лошадям, и по пушкам с аркебузами.

Командующий аташ-абадской армией был немногословен, когда принимал тяжёлое, но единственно возможное, решение:

– Слуг Ахримана надо сокрушить, и сокрушить именно теперь. Да, это очень сложно – идти в атаку на крепость без подготовки. Но каждый день и час промедления – означает возможность для врага доставить подкрепления морем, засесть крепче там. Поэтому любые потери сейчас означают, что мы избежим ещё намного больших трудностей в будущем, если добьёмся решительного успеха. Некогда даже ждать, пока подойдут все основные подкрепления. Ждём до вечера – и с темнотой идём на штурм…

А сами конкистадоры в этот день шатались туда и сюда по Тумбесу, осматривая то, что им досталось, подсчитывая трофеи и уже мысленно представляя, кому что достанется в итоге. Они не были, впрочем, беспечны – выставили вполне приличные караулы. Но не рассчитывали, что враг сунется в ближайшую же ночь сюда. Это в корне противоречило всем обычным канонам войны, к которым привыкла терция.

Шедшие на штурм отряды приближались сразу с нескольких сторон. Одна из групп даже решила пройти по берегу и воспользоваться теми проломами в стенах, которые проделал накануне огонь морской артиллерии. Ясно было, что без подвоза камня испанцы их заделать никак не могли, а все пути, ведущие в горы, были плотно заблокированы, так что дыры ещё вовсю зияли. Незадолго до того, как аташ-абадское войско двинулось отбивать Тумбес, состоялось ещё и совещание командиров, на котором присутствовали уже и военные моряки.

Последние предложили устроить дополнительно атаку с моря. Безусловно, лодки парсов не могли никак сражаться с каравеллами или обстреливать высаженный захватчиками гарнизон – но они могли доставить дополнительно матросов, солдат и ополченцев на берег, растягивая порядки обороняющихся и создавая впечатление «окружения грандиозными силами, атакующими со всех сторон».

Кроме того, один моряк предложил атаковать сами каравеллы, приблизиться скрытно в ночной тьме и подпалить их.

От попытки поджога всё же отказались. Нужна всё-таки тщательная подготовка, да и сам город важнее. Все силы, всех матросов и рыбаков – именно туда следует направить. Не отбив Тумбеса, нет смысла атаковать неприятельскую флотилию.

Надо сказать, что, как только началась атака, испанцы были обескуражены её мнимым масштабом и не знали, что предпринять. Их ввели в заблуждение дополнительные огни в долине, создававшие впечатление целой армии, которая вот-вот подойдёт и усилит штурмующих. Но дрались конкистадоры жёстко и отчаянно, с упорством обречённых, потому что знали – отступать им особо некуда, и если не продержатся до утра, то даже кинуться в порт им не дадут. Нужно уже засветло отступать в полном порядке к кораблям, как минимум, чтобы не дать «еретикам» разделить их на мелкие группы и разгромить поодиночке. Где-то к двум часам ночи, однако, подошёл ещё один отряд аташ-абадского войска, двигавшийся форсированным маршем – и прямо с хода он вступил в бой. Это и решило исход столкновения.

Удержаться до рассвета конкистадорский гарнизон всё-таки не сумел. Всего нескольких минут ему не хватило, прежде чем первые солнечные лучи начали просвечивать на горизонте. Сопротивление было сломано, просто исчерпались все возможности продолжать борьбу, и тут уже ни решимость, ни католический фанатизм помочь не могли. Когда уже основательно рассвело, с каравелл увидели, что городом вновь овладели прежние хозяева. Капитаны всех судов сразу приказали поднимать якоря, ставить паруса и уходить. В голове у них билась одна мысль: Испания потерпела неудачу – но не поражение. И тем сильнее будет наш ответ вскоре. Но сначала надо добраться до любого нашего порта!

Да, ушли все суда, кроме одного. Сиротливо качалась эта каравелла на волнах. Сначала парсы думали, что это какая-то ловушка. Но скоро выяснили, расспрашивая пленных, что её экипаж частью погиб, частью попал к ним в руки. На борту – только малая часть команды, которая может поддерживать порядок, но не сумеет довести корабль до какой-либо гавани даже в хорошую погоду. Спустя примерно полчаса на каравеллу отправили парламентёров. А ещё примерно через четверть часа королевский стяг на главной мачте пополз вниз…

## Взгляд наружу

Осмотр отбитого Тумбеса дал зороастрийцам глубокую надежду. Они не могли и ожидать, что так много ценных трофеев получат. Во-первых, им достались 4 пушки – с каравелл и от десанта. Во-вторых, 240 ядер и около полутонны пороха – правда, частично отсыревшего, но всё же после сушки вполне пригодного. Также от испанцев остались десятки пик и аркебуз, кольчуги. Но главное даже не в этом было, и не в настоящей океанской каравелле. А – в тех нескольких десятках человек, которые попали в плен. Впервые Аташ-Абад получил в своё распоряжение оружейников и опытных моряков, стрелков…

Тумбес решили срочно укреплять и усиливать, его фортификацию – по опыту войны – стали пересматривать. Поставили задачу архитекторам: придумать такие крепостные сооружения, которые будут более устойчивы к обстрелу с моря, если каравеллы вновь ринутся в атаку. Само доставшееся как трофей судно немедленно перегнали к главной верфи, расположенной в скрытом месте на побережье, и там тщательно замаскировали, наскоро прикрыв высоким дощатым забором от посторонних глаз. Даже не все военные моряки Аташ-Абада знали, где находится это место.

После допроса пленных узнали о целях похода, в том числе о намерениях Мадрида добраться до инкских земель и использовать их как плацдарм для дальнейшего продвижения. Политическая контрмера напрашивалась сама собой – как можно скорее заключить более плотный союз. Как заметил один из мобедов, "поодиночке нас очень легко будет перещёлкать, а вот как единое целое – попробуй возьми…". Фактически речь шла об юридическом закреплении давно сложившихся взаимоотношений, о взаимной помощи в борьбе с коварным и очень мощным врагом, поэтому уже 1 августа 1534 года новое соглашение обрело силу.

Тем временем, среди испанских военных тоже наметилась переоценка взглядов. Ясно теперь стало, что одним быстрым наскоком не получится овладеть аташ-абадскими землями. Основной упор в обновлённой стратегии делался на захват окраинной части побережья – уже не основного порта – и навязывание крупного генерального сражения. Предполагалось, что в этом случае испанцам, тщательно подготовившись к битве, всё же получится одержать верх, и дальнейшее продвижение будет просто вопросом времени.

А среди мобедов не было особых дискуссий, как осмыслять происходящее в Европе. Совершенно однозначно межхристианская рознь, разгулявшаяся в этот момент особенно сильно, была воспринята как результат козней дэвов (каковыми признали, соответственно, лидеров всех враждующих сторон). Великое Перемещение в этом плане было объявлено теперь не испытанием, не миссией, а – средством спасения верных Ахурамазде. Так и говорили: "да, многие не пережили этого, и никто из тех, кто впервые появился тут, и даже из их детей – уже не узнает этого; но тем вернее нам надо идти по пути древней истины".

Знаковым стал 1542 год. Годом ранее в Аташ-Абаде послали большую экспедицию, которая должна была пройти по Амазонке до её устья и составить полноценную карту местности. Это намерение признали важным, чтобы чётко понимать, откуда ещё могут подойти враждебные "франки" и – наладить своевременно контакты с народами, которые могли бы стать потенциальными союзниками. И тогда-то эта экспедиция и столкнулась с португальцами. Немалого труда стоило понять, что перед ними – не испанцы. В свою очередь, португальцы увидели не ближневосточных людей и не жителей Индии, а скорее каких-то странных индейцев. За минувшие многие десятилетия бывшее население Гуджарата утратило в значительной мере свой антропологический тип, да и его обычаи, одежда уже трансформировались в условиях Южной Америки.

Немалую роль тут сыграло понимание языковой разницы. Испанский уже старательно изучали довольно многие – чтобы понимать и знать своего врага; для отправлявшихся далеко за рубеж моряков и военных это вообще было практически обязательное требование. И тут довольно быстро уловили какую-то определённую разницу с уже прежде знакомыми "франками". Но понадобился ещё целый ряд контактов, несколько десятков торговых встреч, даже официальные переговоры целые, прежде чем, в 1541-м году в Аташ-Абаде осознали полностью, что Португалия – это отдельная от Испании страна…

## Неожиданная встреча и старые враги

Приоритетом англичан оставалось получение доступа к испанскому серебру и установление контроля над ключевыми торговыми маршрутами. От Аташ-Абада им нужно было только получение доступа своих пиратов к портам и сведения о перемещениях галеонов. Даже спрос на ткань не имел принципиального значения – в Лондоне однозначно отдали приоритет развитию собственного текстильного производства, даже если оно не могло ещё обеспечить столь же высокое качество. И даже такой ситуативный союз продлился недолго. К началу 17 века аташ-абадцы смогли улучшить свою металлургию и кораблестроение в некоторой степени (самые важные и наиболее новые технологии англичане, разумеется, оставили при себе, но отставание несколько уменьшилось). С другой стороны, по мере усиления английского владычества в Карибском море и появления возможности самим бить по испанским колониям потребность в помощи отпала уже и у Лондона; более того, недавних соратников там теперь начали воспринимать как соперников.

Но куда более важная перемена произошла в понимании самого Аташ-Абада. Раньше там считали, что весь мир, кроме небольшой «зоны света», населён «слугами Ахримана». В 1560—1590-е годы планомерно, но неуклонно это отношение менялось: сначала появилось представление, что «франки тоже бывают разные», а теперь взгляд был направлен уже на выработку более глубокой дипломатической системы. Всё больше людей изучало не только испанский и английский, но также французский и итальянский языки, а отдельные купцы отваживались из Тумбеса отправляться в Голландию и немецкие земли, в Швецию и даже в Турцию.

Более того, пережитые передряги не ослабили парсское государство. Оно вышло из них даже ещё более прочным и устойчивым, а сама необходимость противостоять внешним врагам сплотила сообщество: теперь оно готово было к самым решительным действиям для защиты своей независимости. Практически исчез и негативный эффект, отмечавшийся уже было – ослабление эффективности проповедей. Постоянное повторение одних и тех же тезисов о борьбе света и тьмы вызывало периодически ироническую реакцию, особенно у новых поколений. Но всё изменилось именно благодаря испанской агрессии – зная о руинах Тумбеса, было уже невозможно смотреть на окружающий мир благодушно…

Более того, сформировалась в первой четверти 17 столетия новая принципиально генерация политиков и духовных лидеров, которая не искала уже только выживания, а ставила куда более масштабные задачи – менять системно реальность вокруг себя. Отправка добровольцев на Нидерландскую войну стала лишь первой ласточкой, вслед за этим настало время более масштабных акций. На следующие конфликты – прежде всего с Турцией – отправлялись уже более многочисленные «помощники», и, более того, активнее начала работать нелегальная разведка. К концу 1620-х годов Амазонская равнина стала прочным «предпольем» аташ-абадской обороны, и там уже появились союзнические отряды, отдельные форпосты и разведывательные подразделения.

О проникновении на Карибские острова уже речи, однако, быть не могло – английское и испанское господство там было по-прежнему сильным. Племена юга Чили, прежде всего мапуче, сохраняли независимость. Они стремились обороняться от колонизаторов, но и становиться союзниками северным соседям категорически не желали, предпочитая бороться за полную самостоятельность.

Но всё же игнорировать северное направление было невозможно. Хотя основывать свои базы там казалось делом совершенно безнадёжным – крупные колониальные державы в один голос заявляли, что не позволят этого сделать – и особенно яростно противостояла таким намерениям Испания, но всё же посылать корабли на разведку, чтобы знать, что происходит, было вполне естественным шагом. В частности, каждый год какое-либо из аташ-абадских военных судов посещало район острова Тобаго, где наскоро осматривало берега и убеждалось, что никто не основал новой колонии.

Всё изменилось в 1637-м. Тогда присланное аташ-абадское морское соединение, состоявшее из пинассы и двух баркентин, внезапно обнаружило, что на Тобаго всё же появились поселенцы. Конечно, немедленно были начаты переговоры, хотя бы с целью узнать, кто это такие и что им здесь нужно. С большим трудом один из штатных переводчиков флота сумел кое-как выяснить, что это не англичане или французы, а представители Великого герцогства Курляндского – страны, о которой ранее было буквально 1-2 упоминания. Обнаружилось, что многие из колонистов тяжело больны – тропические условия категорически не подходили для этих людей. И присутствие аташ-абадских кораблей оказалось вскоре очень кстати: испанцы, узнав о появлении соперников, устраивали как раз экспедицию для их разгрома. В реальной истории около 200 поселенцев большей частью были убиты или обращены в рабство. Но не в этом случае…

Потому что испанский отряд рассчитывал на лёгкий и быстрый набег, а не на необходимость преодолевать решительное сопротивление. Присутствие рядом боевых кораблей – причём с довольно опытными и меткими артиллеристами, оказалось для нападавших неприятным сюрпризом. Безусловно, и у оборонявшихся курляндцев и парсов – были раненые, и убитые. но всё же бой удалось свести практически в ничью. Наконец, когда испанцы поняли, что дело может принять скверный оборот, они решили максимально быстро ретироваться. Поэтому флаг с изображением краба так и остался висеть над Тобаго. Правда, аташ-абадцы, как и курляндцы, не сомневались, что в Мадриде, да и на уровне вице-короля, дело так просто не оставят, и потому необходимо было усиленно готовиться к обороне.

Эти опасения полностью оправдались. Как только командиры галеонов явились на приём к адмиралу, распоряжавшемуся всем испанским флотом в Новом Свете, то прямо заявили: у еретиков появились какие-то могущественные союзники. После короткого опроса очевидцев адмирал, а затем и вице-король, чётко поняли, что перед ними – опять дела Аташ-Абада. Чиновники и военные были в бешенстве, потому что теперь столкнулись уже не с обороной "своей" территории аборигенами, с чем ещё, скрепя сердце, могли бы смириться. Тут уже пахло вторжением на родную колониальную поляну, препятствием для дальнейшей экспансии. И пусть сами испанцы колонизировать Тобаго пока не могли, они ещё со времён Колумба твёрдо усвоили, что все земли в Карибском море – их и только их. Государственная машина королевства, поскрипывая, начинала набирать ход.

## Шок и переселение

Сильным ударом по представлениям аташ-абадцев стало известие о казни английского короля в 1649 году. Они уже привыкли к мысли, что для европейских народов их властители практически священны и неприкосновенны; пусть сама парсская традиция не принимала такой персонализации власти, но всё-таки казалось, что уж почтительное уважение и благоговение перед монаршими особами, характерное для "франков", распознано верно. Оказалось, однако, что в этом мобеды глубоко ошибались.

Но ещё более крутой удар произошёл, когда стало известно о вторжении войск Кромвеля в Ирландию и о чинимых ими разрушениях и расправах. В Аташ-Абаде не стали осуждать такой подход официально, поскольку не хотели раньше времени обращать на себя внимание ведущих держав. Оказать активную поддержку ирландцам также возможности не было. И всё же кое-какие минимальные меры были предприняты. Капитаны торговых судов, шедших в европейские порты, получили указание заходить в ирландские гавани и забирать оттуда всех, кто пожелает уехать – в разумных количествах, конечно. Даже если погода не благоприятствует и если рейс затянется на месяц или полтора в результате такого дополнительного перехода.

Кроме того, наметилось определённое если не сближение, то по крайней мере потепление взаимоотношений между Аташ-Абадом и Испанией. В 1651 году эти государства впервые за долгое время направили послов друг к другу. Торговля южноамериканского государства начала в большей степени перенацеливаться на Голландию и Францию: действующие соглашения с английскими поставщиками и покупателями выполнялись чётко, но не продлевались, а новые практически не заключались, несмотря ни на какие выгодные условия. Общепринятым почти стало убеждение: "в фунте стерлингов – слишком много крови".

Поздняя осень 1652 года была совсем даже неподходящим временем для трансатлантических путешествий. Хмурое небо, то и дело проливавшееся дождём, пронизывающие ветры… казалось бы, самое время сидеть дома обычным людям, а не дрожать в холодных трюмах корабля. Но на аташ-абадском судне, шедшем на запад в эти ноябрьские дни, буквально "яблоку негде было упасть". Около восьмидесяти пассажиров разного возраста собрались там – это были ирландцы, которые лишились своей земли согласно августовскому "Акту об устроении Ирландии". Ветер, к счастью, хотя и доставлял неудобства, был холодным и сырым, но зато оказался попутным – и это радовало, потому что припасов и пресной воды имелось не так чтобы уж много. Впереди было не менее 10 недель плавания, и каждый день приносил новые страдания. Очень сложно свыкнуться оказалось с мыслью о том, что вряд ли кто-то из плывущих сейчас в неведомую землю когда-либо вновь вернётся в родные края. Точно такие же настроения были и на пяти других судах, куда набились беглецы – хотя их разделяли к этому времени уже десятки километров в океане.

Путь к цели оказался, однако, ещё дольше и труднее, чем ожидали спасавшиеся. В начале одиннадцатой недели суда начали одно за другим прибывать в гавань и бросать там якорь. Измученным людям после короткого отдыха объявили – нужно идти дальше, чтобы пересечь перешеек – и там вновь сесть на другое судно, которое уже доставит их к цели путешествия. Дорога через панамские джунгли оказалась не такой уж длинной сама по себе, но выглядела для идущих практически бесконечной. Даже обычные для этих мест деревья и кустарники приобретали совершенно шокирующий для переселенцев облик. Когда они вновь загружались на борт, то не роптали только потому, что впали уже в своеобразное апатическое оцепенение. Только машинально подмечали некоторые детали, встреченные на пути. Так, несколько бывших военных отметили отличия униформы и даже клинков кавалеристов, сопровождавших их через дикий лес, от привычных образцов. Когда флейт (или нечто подобное голландскому флейту) прибыл в порт назначения – Тумбес, то там сразу обратили внимание уже на другие детали. Точнее – уже ощутили вынужденные переселенцы, что находятся совсем в иных условиях, чем привычные.

И главным впечатлением первых часов стала отнюдь не влажная, липкая жара. А – сам город Тумбес; с палубы корабля он выглядел большим, протяжённым. Подсознательно ожидалось, что там будет кипеть жизнь: суетливые прохожие, рынки с бойкой торговлей, церковные колокола и прочее. Однако, хотя людей на улицах было не так уж и мало, стояла пугающая, непредвиденная тишина. Ветер был, пожалуй, самым главным и самым громким звуком на тумбесских улицах. Спустя несколько дней ирландские беглецы уже радовались изобилию фруктов, знакомились понемногу с использованием кукурузы. Даже море выглядело "не по-европейски": вместо серых угрюмых вод они были густо-зелёными, словно застоявшимися. На суше не нашлось ни одного дуба или ольхи. Когда прошло несколько недель и переселенцы распределились по разным местностям, те из них, кто оказался в горах, обратил внимание, что даже скалы не такие, как прежде: серый открытый камень, мха практически не бывает. И, независимо от места проживания, ирландцы столкнулись с постоянно сгущёнными туманами, которые никогда не заканчиваются. Аташ-абадцы, уже за минувшие столетия прекрасно приспособившиеся к этой обстановке, и не знавшие уже вживую условий прежнего Гуджарата, относились к такой реакции со сдержанным удивлением. Особенно после того, как некоторые переселенцы начали недоумённо спрашивать: "это что, как в Лондоне теперь…".

Ощущения от городов и сёл Аташ-Абада у переселившихся оказались противоречивыми. Да, чисто и уютно, спокойно, нет (практически) пьяных воплей и вообще ссор. Однако изрядно обескуражило отсутствие хоть каких-то привычных храмов. И если отсутствие выраженных религиозных обрядов на кораблях можно было ещё списать на трудные условия работы моряков, то на суше этого оправдания уже и близко не осталось. Однотипная белая одежда – неразличимая у крестьян и военных, у гражданских лиц и у мобедов – вызвала со временем уже настоящую досаду. Особенно после того, как появилось ещё и ощущение (типичное для несведующих и слабо разбирающихся людей) – "они же огню поклоняются! куда мы приехали!"

В свою очередь, попытки проповеди со стороны монахов оказались практически бесполезны. Их речи – как спокойные, так и пылкие – выслушивали с вежливым вниманием, но… не присоединялись к общине. Разве что, поначалу, знакомились вживую с обычаями и убеждениями переселившихся, и то скорее из интереса к тем, кто теперь должен был обитать рядом на той же самой земле. Сами ирландцы же, осваиваясь, охотно принимали местный уклад в части ремесла, строительства жилищ и прочего – но от своих католических принципов не отступали. Тем более что ручеёк переселенцев с "зелёного острова" долго не иссякал – к 1656 году прибыло уже около восьми тысяч беглецов только совершеннолетних, и община поддерживалась вполне крепкая.


## Что не так с миром?

К концу 1650-х годов в Аташ-Абаде распространилась использовавшаяся ирландцами методика строительства жилищ из торфа и камня (точнее, с заменой торфа, характерного для европейских государств, на мох и плотную растительную массу). Эти дома особенно пришлись по вкусу тем, кто заселял предгорья, потому что были достаточно тёплыми, чтобы выдержать даже холодную ночь с относительным комфортом. Также распространялась методика "сухой кладки", позволившая строить прочные стены в местах, где не было глины в достаточном количестве. Мастерство ирландских кузнецов тоже оценили по достоинству: у них было чему поучиться даже самым опытным в этом ремесле людям. Аташ-абадские кузнецы словно выстроились в невидимую очередь, рассчитывая поскорее научиться изготовлению максимально гибких и острых ножей, сабель и других вещей. Между тем, в начале 1660 года дошло до Южной Америки известие о Пиренейском мире, и мобеды, посовещавшись, заключили: "звезда Испании закатывается, наверх поднимается Франция, но Мадрид ещё способен больно кусаться".

К началу 1660-х поток переселенцев из Ирландии, и ранее сокращавшийся, почти прекратился. Англичане восстановили окончательно контроль над островом и не собирались никого выпускать оттуда, потому что им совсем не улыбалось постепенное опустение только недавно захваченной колонии. Поэтому ехали уже только единицы оттуда, даже меньше, чем из других государств порой. Тех же французских купцов в 1662-м, скажем, прибыло куда больше. Последние беглецы обращали внимание сразу же: "дома выглядят почти так же, как в оставленной нами Эйрин, но пахнут не землёй, а высохшей полынью и морскими ветрами". Новые перемены, обратившие на себя внимание парсского государства, произошли в 1665 году – Англия отобрала у Голландии Новый Амстердам, вскоре ставший Нью-Йорком. В Аташ-Абаде пошли разговоры: "похоже, голландское счастье тоже в прошлом…".

Между прочим, знаменитый Генри Морган в этой истории тоже отличился, но совсем не так, как в нашей. Совершать свои знаменитые пиратские набеги на испанские владения он не мог, потому что сама Испания изначально не имела золота и серебра из Потоси, и особого смысла грабить её попросту не было. Поэтому вместо корсарства Моргану пришлось довольствоваться мелкой контрабандой, перемежавшейся с участием в охране торговых караванов. При этом Англия всё же стремилась активнее теснить Испанию в это время, да и вообще, более скудный, чем в нашей реальности, колониальный пирог поневоле заставлял все заинтересованные стороны куда активнее перетягивать друг у друга то, что уже было. Поэтому курляндцам, хотя и удалось сохранить, благодаря сотрудничеству с Аташ-Абадом, Тобаго, но продвинуться на какие-либо другие территории не получилось – остальные игроки слишком ревностно относились к таким попыткам.

Одновременно англичане начали форсированно заселять Вирджинию и Новую Англию, более активно, чем в реальной истории, шла и торговля пушниной на берегах Гудзонова залива. Французы старались усиленно проникать в канадские земли, а испанцы отчаянно укрепляли Новую Испанию (знакомую нам как Мексика), чтобы избежать хотя бы её потери. Попытки проникновения к северу от Рио-Гранде, впрочем, тоже предпринимались, но сил на них практически не оставалось: несколько поселений в итоге появилось, но укрепить их или обеспечить прочную торговую связь с ними не удалось поначалу.

Путешественники, отправлявшиеся в путь из Голландии и Португалии, пробивались, однако, не только в уже указанные Малакку, Цейлон. Отдельные авантюристы с середины 1660-х начали пытаться пробраться в Индию, основать там плацдармы для проникновения дальше в глубь территории. Уже с 1670-х годов европейские путешественники даже настойчиво пробовали попасть в Индокитай. О масштабном вторжении колониальном в Китай, Корею и на Японские острова даже самые горячие головы, однако, пока не заговаривали. Понимали, что и ресурсов мало, и базы какие-никакие нужны для такого шага. Даже при удаче плыть на корабле полгода минимум в одну сторону – куда это годится, с такой скоростью ни первоначальную экспансию, ни последующее управление не построишь. Однако в той же Индии отнюдь не горели желанием, конечно, поддаваться под иностранный нажим. Да, англичане, к примеру, проявляли к ней в этот момент больше интереса, но – сами условия оказались куда как менее благоприятны. Могольская держава в 1660-е годы была ещё прочна, и самый сложный для неё период мог бы оказаться впереди, когда уже в 1674-м она должна была бы расколоться. Однако как раз с юга – с того самого направления, где уже созревало и вот-вот должно было развернуться "движение маратхов", начали напирать колонизаторские отряды. Своей жадностью и беспринципным грабежом они сразу показали, что высокие налоги, которые назначали Моголы – это, по сути, ещё не самое худшее. При этом винтовок и пароходов у европейцев не было ещё, логистика в целом тоже оставалась на уровне середины 17 века. Оттого их господство оказывалось очень непрочным, а предотвратить не только массовые выступления, но и попросту разбегание жителей кто куда не было никакой возможности.

Дополнительно проблемы усугублялись из-за усиленного соперничества. Англичане, французы, португальцы, голландцы – стремились вырвать куски прежде всего для самих себя. Не редкостью в это время стали столкновения на море и на суше, набеги даже на форты и торговые караваны друг друга. Подобными противоречиями пользовались противники колонизаторов – пусть и не всегда успешно. Однако последствия влияния Аташ-Абада (и самого его существования, между прочим), проявились не только в Азии и Западной Европе. Целый ряд любопытных эффектов коснулся также и центральноевропейских территорий. Например, испанские Габсбурги из-за отсутствия притока серебра не могли эффективно поддерживать свою австрийскую ветвь. Поэтому Вена не располагала достаточно мощной и быстродействующей армией, а Швеция не получала по той же причине достаточно серьёзного финансирования из Франции. В результате тут прогремела не Тридцатилетняя, а только Двадцатилетняя война – и то, 1637 и 1638 годы прошли в ней без напряжённых военных действий. Только дипломаты отчаянно изощрялись в словопрениях да произошло несколько малозначительных стычек. Опустошение в Германии было не таким сильным – в частности, вместо трети жителей погибло "всего лишь" около 10%. Так как шведам не удалось добиться сильного доминирования, уже к началу 1660-х они были вынуждены уступить пальму первенства голландцам и датчанам даже на Балтике.


## Балтийская сумятица

Ещё дальше на восток тоже происходили весьма интересные вещи. Польское государство в середине 17 века оказалось на пике своего внешнего могущества. Так как Швеция не усилилась, то отсутствовал фактор "давления с севера", не приходилось считаться с опасностью вторжения армий и флотов, присланных из Стокгольма. Да, усиливались голландцы и датчане, но всё же это не воспринималось как какая-то серьёзная угроза, "это же где-то далеко, за морем". На суше же никто из соседей не имел оснований полагать, что сумеет легко и быстро сокрушить польскую армию – даже в составе коалиции. Набеги Крымского ханства отбивались довольно эффективно, гораздо лучше, чем в нашей реальной истории. Поэтому окраинные города и сёла застраивались, земли распахивались, торговля шла активно. Ещё одним побочным последствием стало то, что Варшаве не было особого резона субсидировать и вооружать казацкие поселения, поскольку далеко не так важен был эффект "барьера" против набегов – раз вполне хватало и основной армии вроде бы. Поэтому численность казаков оказалась меньше, вооружены они были хуже, а выступления против центра быстро убедили панов, что от этих людей одни проблемы и почти никакой выгоды. В 1640 году на очередном сейме утвердили решение: всем казакам, кто не запишется в "реестр" в течение полугода, нужно будет сдать оружие и переселиться во внутренние местности Речи Посполитой. Это вызвало настоящий взрыв возмущения – но подавить его удалось сравнительно легко и быстро. Казалось теперь, что никаких существенных проблем у страны нет, и она может спокойно существовать, не опасаясь даже внешнего вторжения. Однако в сверкающей золотом и шёлком стене уже змеились скрытые трещины.

К 1670-м годам в "активе" Польши оказалось уже 2 небольших победы над второстепенными османскими отрядами. Это дополнительно закрепило представление, согласно которому никакие преобразования особо не нужны, а существующая шляхетская модель очень эффективна. Даже самые дальновидные люди не осмеливались подумать об отмене либерум вето. Вдобавок, в отсутствие притока серебра из Южной Америки необходимость оплачивать блеск двора и аристократии снизится? Как бы не так! Ведь хотя запросы шляхты оказались несколько скромнее, чем в нашем мире, количественно она разрослась даже в большей степени. Отсутствие противовеса со стороны тех же казаков и невозможность уйти в их ряды просто так – вызвали ощущение всемогущества у панов, которые стали изобретать усиленные поборы со своих крестьян. Кроме того, в условиях слабой сравнительно Испании и отсутствия сильной протестантской угрозы со стороны Швеции именно на Речь Посполитую было обращено благосклонное внимание т.н. "святого престола". И без того сильный католический фанатизм продуцировался и подпитывался извне, крепла уверенность в том, что как раз Польше выпала честь стать "копьём правильной веры". Поэтому уровень нетерпимости ко всему "чуждому", стремление ассимилировать его оказались очень высоки.

Катастрофа разразилась совершенно внезапно как будто, хотя на деле буквально всё шаг за шагом подготавливало её. Началось всё с того, что в Варшаве решили выкинуть ослабленных шведов из Прибалтики полностью. Установление контроля над Ревелем, Дерптом и другими городами казалось делом сравнительно простым, ведь формально "весовые категории" двух держав явно были не в пользу Стокгольма. Самые амбициозные планы предусматривали даже присоединение финских земель, на сеймах и сеймиках кричали: "чего это до сих пор те земли не наши? Непорядок! Пора вырвать их из рук лютеран". Естественно, Швеции такой поворот событий очень даже не приходился бы по вкусу, поэтому свои владения они начали спешно укреплять и направляли туда дополнительные армейские части. В 1675 году отношения между двумя странами достигли точки замерзания, и в 1677-м окончательно прекратились. В этот момент на поддержку шведских сил начали выдвигаться добровольцы, прежде всего из Англии и Нидерландов, видевшие там "последний шанс остановить католическую экспансию". Однако, несмотря на эту поддержку и внешние пожертвования, первоначально польской армии сопутствовала удача.

Да, шведские отряды сопротивлялись отчаянно и воевали умело. Но они не смогли бы всё равно кардинально переломить ситуацию – во всяком случае, сделать это быстро и эффективно, без чрезвычайно крупных потерь – если бы не один неучтённый заранее фактор. Против польских сил был внезапно открыт второй фронт – в районе Смоленска. Варшавские администраторы, шляхта и даже сам король не допускали такого развития событий, у них и в мыслях не было возможности того, что соображения межрелигиозной разницы отступят на второй план. Но именно так и произошло, потому что ситуативным союзникам одинаково не улыбалась перспектива превращения Речи Посполитой в своеобразного суперхищника, который потом мог бы легко продолжать откусывать от них куски. Поэтому в глубокой тайне был спешно заключён договор о взаимодействии, и с октября 1677 года польские войска оказались в очень неудобном положении, мягко говоря. Снять хотя бы 3-4 полка на севере и направить их на новый участок фронта значило отказаться от сокрушения шведской обороны. К тому же погода в это время явно не благоприятствовала такому манёвру. Поэтому первоначально отказались что-либо предпринимать вообще, продолжая напирать на уже задействованном направлении и рассчитывая, что имеющихся по умолчанию гарнизонов хватит, чтобы избежать наихудшего развития событий.

Однако этот расчёт не оправдался – прежде всего из-за характерного для самой шляхты подхода. Крепости и гарнизоны на "восточном фронте" создавались правительством, вечно сталкивавшимся с недостатком бюджета; землевладельцы крайне неохотно платили налоги, а сделать им что-либо чиновники не могли. Да и запускающих свою руку в казённый карман среди тех же военных и чиновников оказалось очень много. "Чего ещё? От короля не убудет. Победы уже одержаны, враг не рыпнется, а тут мне лично нужно всякое. Пиры там проводить, хороший крепкий особняк построить, попышнее свадьбу для наследника организовать, опять же там приданое да наследство сами себя не создадут". Поэтому во многих местах ремонты крепостей, закупка оружия и пороха для армии происходили только на бумаге. И вот теперь, поздней осенью 1677 года, суровый экзамен однозначно и беспристрастно выявил все эти слабости. Одна позиция рушилась за другой, ни в полевых битвах, ни в обороне крепостей полякам не удавалось добиться каких-либо успехов. К марту 1678 года на севере польские войска овладели Ревелем и уже почти сломили сопротивление гарнизона Дерпта, однако на востоке им пришлось отступить уже к Орше и Могилёву, не имея особых надежд удержать эти города. Хотя противостоять правительственной армии и отрядам магнатов местное население практически не могло само по себе, теперь, в условиях боевых действий, его нелояльность проявилась в полной мере.

При этом, если в реальной истории в 1654-м году продвижение русских войск пришлось остановить во многом из-за катастрофической эпидемии чумы, дезорганизовавшей действующую армию и её тыл, то в 1677-1678 годах такого "естественного союзника" у Речи Посполитой не оказалось. Да, пришлось на время приостановить наступление, чтобы подтянуть тылы и дать отдых солдатам. Но уже летом, как отчётливо понимали поляки, противостояние возобновится. И даже если на севере удастся отнять у шведов в этой кампании ещё и бассейн Невы, да даже и утвердить, допустим, польское присутствие на юге финских земель, то всё это никак не компенсирует и близко потери самых стратегически ценных и плодородных территорий. Размен выходит неравноценный… Поэтому 20 мая 1678 года заключается польско-шведское перемирие: Стокгольм согласился даже уступить захваченную часть Ливонии, сохранив там лишь довольно скромный плацдарм, потому что сил отбивать потерянное у него практически не имелось. Летом 1678 года в Варшаве вздохнули было с облегчением и даже устроили пышные торжества по случаю своей победы. Однако, хотя теперь борьба на востоке шла гораздо упорнее, чем прежде – но всё-таки фронт неуклонно отодвигался на запад. 10 апреля 1679 года началась уже осада Бреста, причём комендант успел перед замыканием кольца вокруг города отправить паническую просьбу о помощи. Вот только после целого ряда поражений стало ясно – войско истощено, бороться далее неспособно. С другой стороны, и наступающие русские армии также понесли довольно ощутимые потери, а перед ними теперь лежали чисто польские и литовские территории. А 3 мая 1679 года стало известно о булле Иннокентия XI, объявлявшей новый крестовый поход…

Точнее, конечно, с формальной точки зрения это был не крестовый поход в подлинно средневековом смысле, а просто призыв ко всем "верным" идти на защиту Польши от "схизматиков". И этому призыву последовали, пусть и без какой-либо специальной организации, десятки тысяч человек. Правда, за следованием официально провозглашённым лозунгам стояло не банальное убеждение в их истинности. Так как "эта" Европа была гораздо более скудной в материальном плане, "лишних людей", не находивших себе места в обычной жизни, появилось куда больше, чем в "нашем" 17 столетии. И вот среди них как раз тяга к приключениям, стремление хоть как-то, в том числе и путём рьяных авантюр, разбогатеть, были очень распространены. Хотя такие люди не имели обычно серьёзной военной подготовки, но были и исключения – крепкие бойцы, отважные и проницательные командиры. Да и сам приток таких "волонтёров" положительно сказался на польской армии. Она наконец-то перестала пятиться, и в мае 1680 года даже сумела отбить потерянный было Брест. Более того, в последовавшем вскоре, 6 июня, сражении, состоявшемся в восемнадцати километрах восточнее Бреста, польская сторона одержала решительную победу. С этого момента сложилось убеждение, что "высшие силы действительно за нас". В Кракове, Познани, Варшаве в костёлах звонили в колокола, а паны извлекали из своих погребов запасы, устраивая торжественные пиры в честь славы своего оружия.

Однако за всем этим внимательно наблюдали, конечно, и шведы. Они стремились взять поскорее реванш… или, как минимум, обезопасить свои оставшиеся владения в Ливонии. Удачный момент для разгрома польских сил там наступил как раз летом 1680 года. В середине июля основная часть армии Речи Посполитой, усиленная максимально "добровольцами" из разных государств, наступала на востоке, и сумела одержать к тому моменту ещё две победы, пусть и не настолько решительные, как ранее около Бреста. Эти успехи способствовали ещё большему воодушевлению, и на севере оставалась лишь второстепенная часть войск, хотя и относительно крупная. Среди шляхты шли уже разговоры о предстоящем возвращении не только Минска, но и Смоленска, и даже об окончательном реванше за 1613 год. Одновременно магнаты взвинтили цены на поставки пороха, ружей и пушек для правительства – чтобы избежать хотя бы малейшего усиления королевской армии, а заодно и нажиться на этом. Швеция не продавала, разумеется, свою артиллерию напрямую в Польшу, и шведские пушки хотя и закупались кружным путём через посредников, но стоило это очень дорого. А тем временем узел завязывался ещё более замысловато, в дело вступали и другие игроки…

В январе 1680 года вспыхнуло ещё одно противостояние – на Рейне. Людовик XIV счёл момент крайне удачным, чтобы взяться за Габсбургов и забрать у них наиболее ценные для себя земли. Естественно, австрийское правительство не собиралось мириться с таким развитием событий, тем более что под угрозой оказывалась уже сама целостность "Священной Римской Империи". Однако стремление Франции разорвать габсбургское кольцо вокруг себя привело к другим неожиданным последствиям и к появлению новой, гораздо более грозной опасности в итоге, даже двух опасностей, если быть точными. Причём одна из этих угроз не осознавалась как таковая, всеми современниками. А пока что весной 1680 года французские и "цесарские" войска увлечённо колотили друг друга, устраивая сражения и пытаясь отобрать то одну, то другую крепость, и пока Польша воевала на два фронта, сложилась очень благоприятная ситуация для выхода на сцену ещё одного участника событий. До поры тот всё ещё колебался, но окончательно решился действовать, как только стало известно, что армии Людовика XIV и Леопольда I сцепились капитально. Уже очень скоро, 25 апреля 1680 года, в Вену прибывает нота об объявлении войны. Австрийцы в панике начинают суетиться, срочно запрашивают перемирие у Франции, но не успевают. 8 мая 1680 года гонец из Линца сообщил, что к городу подходят колонны войск в фесках.

## Новый баланс

Естественно, это известие произвело эффект разорвавшейся бомбы. Но австрийцы 17 столетия не были бы собой, если согласились просто так уйти в небытие, отказаться от малейшего шанса устоять. И даже если этого шанса не было… что ж, значит, следовало хотя бы сохранить свою честь и доблесть перед лицом неизбежной гибели. Да, именно так – отсутствие хоть каких бы то ни было союзников автоматически означало неотвратимое, окончательное поражение. И всё-таки именно это обстоятельство придавало венцам, в том числе и основному гарнизону, волю к борьбе. Людовик XIV в ответ на последовавшие вскоре призывы, как из самой Австрии, так и из других католических земель, и даже из самого Ватикана, ничего определённого не сказал. Он распорядился только приостановить продвижение войск, но наотрез отказался помогать Австрии – и даже покинуть уже занятые районы. Более того, в спешно отправленных командующему секретных инструкциях говорилось так: "Провидение само вручает нам возможность сокрушить коварного врага и навсегда водрузить королевское знамя на берегах Рейна и вообще в Южной Германии". Командующий понял это слегка завуалированное приказание правильно – и продолжил вялотекущие боевые действия, занимая то один, то другой населённый пункт, как только предоставлялась возможность.

Увы и ах, но "хэппиенда" не получилось. Исчерпав все возможности для отпора осаждающим, Вена в итоге пала. Произошло это 4 июля 1680 года. Хотя формально сезон военных действий ещё не был завершён, двигаться вперёд османские армии уже не могли. Они ограничились только тем что отогнали те отряды, которые пытались было собираться поблизости, и тем самым доказали – войску европейцев не стоит появляться в радиусе 50-70 километров от Вены, если только оно не готово к решительной битве на равных. Падение форпоста, причём очень значимого города, произвело тяжкое впечатление во всех католических землях. Впрочем, и протестанты тоже начали тревожиться – приятно, конечно, было понимать, что ненавистные Габсбурги разбиты… но какое это имеет значение, если на тебя самого, возможно, уже вскоре напялят тюрбан принудительно?

В Аташ-Абаде, получив известие о случившемся, не были ничуть озадачены. Наоборот, сказали чётко и веско: "Европа разделилась тогда, когда следовало держаться как никогда крепко и монолитно перед лицом общей опасности. Это урок нам самим… Но не будем думать, что европейцы настолько наивны – в другой раз, в том числе и в борьбе с нами, они могут проявить не только настоящее единство, но и изобретательность, и потрясающую волю – то, чего им только что не хватило". Между тем, Леопольд I, отойдя от первоначального шока, приказал было назначить столицей Священной Римской Империи Зальцбург – но после того, как предместья этого города в августе 1680 года подверглись набегу татарского отряда, переменил своё решение. С 10 сентября 1680 года ставка командования была перенесена в Прагу. Советники предостерегали императора от такого шага, говорили, что город может быть легко охвачен или отрезан врагом, но Леопольд отверг их призывы, говоря: "Сейчас важна решимость, и если я выберу резиденцию западнее, то тем самым покажу людям, что я примирился с господством османов. Этому не бывать!".

Продвигаться далеко вперёд турки, однако, не собирались. Уже взятие Вены и её окрестностей оказалось очень дорогим и сложным делом, поэтому следовало сначала утвердиться в новом для себя месте, и только затем думать о дальнейших завоеваниях. Правда, сама Вена преображалась стремительно. Собор Святого Стефана теперь именовался мечетью Султан Мехмед-хан-Джами, а с юга к зданию спешно пристраивали минарет. Турецкие инженеры осмотрели укрепления города, после чего решили не перестраивать их заново, а восстановить и по возможности дополнительно усилить.Саму Вену сделали санджаком вилайята Буда – чтобы подчеркнуть подчинённый по отношению к уже давно контролируемой территории характер. Хотя попытки (как немецких князей, так и венецианцев) прощупать османские силы показали, что так просто завоевателей не сковырнуть, те не сомневались – рано или поздно будет предпринят по-настоящему серьёзный натиск, и нужно готовиться.

Наряду с этим, произошло событие, имевшее гораздо более дальние последствия, чем можно было бы подумать. 24 августа 1680 года в Берлине собрались все основные немецкие князья. Представителя австрийского императора среди них не было – Фридрих Вильгельм прямо провозгласил: "Леопольд – жалкий неудачник, и ему больше нет места среди нас… пусть попробует от турок отбиться". Курфюрст Бранденбурга и герцог Пруссии увидел в случившемся не только грозную опасность, но и шанс укрепить своё государство. При этом он не преминул случая припомнить австрийским дипломатам, явившимся с просьбой о заключении союза, буквально прошлогоднюю историю. Тогда. в 1679-м, император бросил Бранденбург один на один с Францией, и та сумела заставить отказаться от всех завоеваний в Померании, которые приходилось теперь уступать начисто побеждённой стороне. На совещании решили готовиться к совместной обороне от Турции. Касательно помощи Австрии пришли к такому выводу: поддерживать её стоит только в крайнем случае, когда речь пойдёт уже и про прямую угрозу остальным германским землям, но и в этой ситуации не давать никаких формальных обязательств, в том числе и не разрывать прочие антиавстрийские союзы, если таковые образуются.

Однако не менее важные процессы в это же самое время происходили и за пределами Европы. Ещё в 1670-е годы индейское племя пуэбло, жившее в колонии Северное Нуэво-Мехико, столкнулось с последствиями засухи и голода. При этом увеличилось резко количество нападений со стороны апачей и навахо – нападений, от которых испанские солдаты уже не могли толком защитить подданных короля. Если ранее такая защита ещё отчасти оправдывала в глазах пуэбло необходимость напряжённо работать на энкомьендах и в шахтах Чиауа, принадлежавших колонистам, то теперь хрупкая опора гражданского мира отпала. Отпадение от христианства и попытки вернуться к прежним верованиям спровоцировали усиленное давление со стороны миссионеров. Те чиновники, которые пытались возражать инквизиторам, в итоге сами оказались быстро заподозрены в ереси. Вскоре точка кипения была достигнута – ею стало решение о казни нескольких десятков знахарей, обвинённых в прислужничестве дьяволу. И 17 августа 1680 года произошло массовое выступление, когда колонистов избивали и даже убивали беспощадно. Нуэво-Мехико испанцам пришлось оставить. Вице-король срочно отправил донесение в Мадрид с просьбой о помощи. В ответ же ему сообщили только, что из-за очень тяжёлого положения дел в Европе поддержки пока не будет. Испанские Габсбурги не могли всё же бросить своих австрийских собратьев на произвол судьбы, а это требовало больших расходов – и, что не менее важно, заставляло держать основные силы на европейском континенте. Отправить даже хотя бы один только полк на поддержку в Новый Свет было невозможно.

Разумеется, выступление пуэбло стало тяжёлым, очень тяжёлым ударом для официального Мадрида. Но на фоне европейских событий оно всё равно "потерялось где-то на далёком фоне", тем более что, казалось, особой опасности в военном плане не представляет. Потому внимание сосредоточили на более важных и актуальных вещах, а именно – на попытке деятельно поддержать всё же австрийцев. Туда пошли денежные вливания, поехали офицеры, направлялись обозы с оружием и боеприпасами. Испанское правительство в сентябре 1680 года решило даже послать нескольких опытных в военных делах архитекторов, чтобы улучшить состояние крепостей в Австрии и строить новые более продуманно.

Однако, если в Вене просто готовились к реваншу в эту осень, то вот в Варшаве полагали своё положение весьма прочным и не видели никакой особенной угрозы. Да, ряд земель на востоке пришлось оставить, да, в Швеции шли какие-то приготовления (о которых не было никакой достоверной информации, только отдельные бессвязные обрывки). И всё же имелись, как считалось, явные основания надеяться даже на крупный успех в кампании следующего года. Так, в последнюю неделю августа удалось выиграть ещё одно полевое сражение в районе Барановичей, в других местах вылазки лазутчиков показывали, что противник практически не готов к длительным тяжёлым боям.

И, надо признать, даже начало весенне-летней кампании 1681 года вышло для поляков относительно успешным. Так, 15 мая началась осада Ниеншанца, при этом первый из отрядов, отправленных для снятия блокады города, удалось легко отогнать. Но – это же стало, по сути, последней удачей в ходе войны. 20 июня войско, вышедшее для взятия Минска, столкнулось с достаточно сильными и хорошо подготовленными частями противника. В упорном бою, несмотря на все усилия шляхетской армии, добиться успеха не вышло. Однако и это обстоятельство не сочли сколько-то важным, решив, что нужно лучше подготовиться и провести генеральное сражение. Это-то и оказалось ошибкой – в итоге времени на "раскачку" противники Речи Посполитой давать ей не собирались.

План польской кампании выглядел внешне простым. Сосредоточить войска в Заславле – побольше войск, чтобы с гарантией – и в середине августа по готовности устроить новый натиск на Минск. Поэтому, когда 11 июля прискакали гонцы, сообщившие, что русская армия занимает Сморгонь, Молодечно и Ивенец, это стало настоящим ледяным душем для коронного гетмана. Он немедленно начал разворачивать войско на запад, хотя ещё собралось чуть более 2/3 намеченной численности и приказал немедленно атаковать врага, чтобы избежать полного отсечения. Однако удар на Ивенец оказался малоэффективен – ворваться туда сходу полякам не удалось, а последовавшее вскоре полевое сражение с подошедшими подкреплениями хотя и получилось свести вничью, но потеряно было несколько пушек, да и в порохе уже начинал чувствоваться недостаток. Но даже это не было бы настолько фатально, если бы не другие события, получив известие о которых, в Варшаве начали подозревать, что дела идут как-то не совсем удачно всё же. Выяснилось, что есть ещё две неприятельские армии – одна объявилась в окрестностях Несвижа, а другая пытается из района Пскова пробиться к Тарту. Причём навстречу ей пробиваются высаженные в Пярну шведские морпехи.

Варшавские (а также краковские, пултуские и прочие паны) забегали в суете. Конечно, первостепенной реакцией стал созыв сейма, который 5 августа объявил "посполитое рушение". Привычные дрязги и ссоры перед лицом грозной внешней опасности как будто отступили на второй план. Однако денег в казне имелось не то чтобы много, прямо скажем. И ни один аристократ не горел особо желанием пополнять её, терять свои доходы или даже отдавать значимую часть богатства даже в подобной, пахнущей порохом, обстановке. Которая ещё и стремительно ухудшалась, между прочим. Попытки королевских войск отбить атаку на Тарту почти увенчались успехом… именно "почти" – потому что сразу после относительно удачного сражения было получено известие о приближении с тыла шведского войска, которое выходило, выражаясь современным языком, на оперативный простор. Или, говоря проще, преодолело наконец завесу сил, охранявших побережье, и получило полную свободу действий. Нервы князя Полубинского, командовавшего этой польской армией, не выдержали, и он приказал немедленно отступать. То, что при таком манёвре фактически попадают в мешок отряды, ещё пытавшиеся действовать севернее, его заботило мало. Тем более что польскими силами в Ливонии руководил Мацей Вишневецкий – давний соперник Полубинского, который и на военной службе его обошёл, и, к тому же, благодаря своему влиянию выиграл у Полубинского суд, оттяпав часть имения. Поэтому князь с лёгким сердцем ускакал на юг, даже изрядно опередив своё войско, и держа с ним связь через курьеров.

Нельзя сказать, что польские командиры не пытались выправить сложившееся положение – вот только они катастрофически запаздывали, и все их меры обесценивались ещё и тем, что сил для противодействия возникавшим угрозам не хватало. Попытка сходу деблокировать изолированные в Ливонии войска стоила жизни Михалу Сангушко – одному из самых энергичных полководцев. Он лично повёл в атаку наскоро собранный отряд, рассчитывая застать врасплох шведов, продвигавшихся вглубь от Пярну, прежде, чем они соединятся всё же с передовыми частями русских войск. Однако Аксель Штернберг, командовавший шведским корпусом, был хотя и не таким пылким, но зато очень осторожным и предусмотрительным командиром. Поэтому внезапный натиск не привёл к успеху, да и не то это было войско, чтобы разбегаться сразу при первом же нападении. Помощник Сангушко, имя которого история не сохранила – известно только, что какой-то офицер всё-таки попробовал распоряжаться польским войском после неудачной атаки и гибели командующего – не сумел найти решения этой "головоломки", и, после ещё одного наскока, смог только увести свой отряд на юг. Шанс изменить положение дел, пусть и призрачный, был окончательно упущен. Спустя сутки авангарды шедших навстречу друг другу союзнических армий соединились, и те польские силы, которые ещё дрались в это время в Ливонии, пытаясь удержать её, оказались отрезаны, а в итоге – обречены.

Некоторое успокоение давала только одна мысль – кампания скоро завершится, ведь близится уже осень. Опытные военные в Варшаве и других местах говорили: "Правильно, что хотя бы увели войска… Настанет время, и мы ещё покажем врагу, насколько остра шляхетская сабля. Главное сейчас – готовиться к решительному удару". И подготовка велась, конечно. Войска тренировались, закупали порох и ружья, пушки и холодное оружие. Однако уже в этот момент возникла серьёзная проблема – вооружение и взрывчатка были нужны всем в Европе. И Франция, и германские княжества, и Австрия – активно воевали. Соответственно, цены на этом специфическом рынке ползли вверх, а скудная варшавская казна не могла обеспечить полноценную оплату заказов – даже если физически те же пушки и порох были вполне доступны. Собственное производство отчасти выручало, но его возможности были ограничены. По традиции, к тому же, магнаты стали вооружать собственные армии в первую очередь – а на сейме никак не могли решить, куда же направить основные силы в следующей кампании – на северное направление или на восточное.

Развязка наступила уже как раз в 1682 году. Ставка русского командования на удар по Пинску оказалась абсолютно верной – хотя там были сосредоточены сравнительно крупные силы, а крепость спешно привели в порядок, командовал обороняющимися человек гораздо менее способный в военном деле, чем начальник атакующего войска. Поэтому укрепления пали достаточно быстро, и даже спешно вышедшее на помощь подкрепление тоже оказалось разбито с треском. В цепочке крепостей зияла серьёзная дыра, но будь руки польского командования развязаны, за счёт манёвров войсками и переброски дополнительных сил это можно было бы постепенно исправить. Однако этой свободы не было – наоборот, приходилось считаться с нависающей на севере угрозой. И не просто угрозой даже, а с активным продвижением. За май, июнь и первую половину июля 1682 года шведские войска сумели взять Ригу и Либаву, и даже сами польские военные начинали крепко задумываться. На такой глубокий прорыв противника они просто не рассчитывали, и если шведские части подойдут ещё и к Вильно – а у них есть неплохой шанс это сделать за остаток лета, то смогут взять практически неподготовленный к осаде город в плотное окружение. А это значило, в свою очередь, что в течение осени и зимы осаждающие добьются успеха. И – смогут следующей весной продолжить своё продвижение уже по старинным польским землям, подобно неостановимому наводнению.

Однако если в действующей армии ещё было такое опасение, то вот среди поместной аристократии звучали совсем иные голоса. Там больше всего опасались прорыва русских войск на востоке, даже не по сугубо религиозным или национальным причинам, а потому что это затрагивало бы не "пустой" малозначимый север, а уже основные аграрные районы, главные источники богатства шляхты и её основной актив. Поэтому решено было в итоге – обороняться именно на востоке в первую очередь, а на севере держать только завесы и пытаться предотвращать лишь активное продвижение шведской армии. Этот подход был в целом довольно грамотным – если учитывать накопившуюся к тому времени усталость шведского войска и изрядную растянутость его логистики. Соответственно, решить исход войны предстояло именно на востоке, и туда перебрасывались основные подкрепления, самые авторитетные командиры тоже отправлялись именно туда.

28 мая 1683 года польские войска вступили в бой под Слонимом. План командующего Адама Сапеги был очень прост: следовало с самого начала кампании нанести сокрушительный удар по противнику, захватить инициативу и самим повести наступление на восток. Как минимум, по его замыслу, это должно было обезопасить основные польские земли, как максимум – переломить ход противостояния в корне. Однако ни одной из сторон не удалось, несмотря на полное напряжение сил, одержать верх. Выдохшиеся противники разошлись, отступив на исходные позиции. Точнее, так до поры думал Адам Сапега, которому лазутчики вскоре донесли о размещении вражеских сил. Командующий несколько приободрился и запросил дополнительные силы для преследования врага и перехода в наступление. Он ещё больше укрепился в своём намерении, когда узнал, что противостоящая ему армия ушла. Мысленно он уже представлял, как вернёт Барановичи и Несвиж, и какой триумф ему устроят по случаю победы в Варшаве.

Каково же было его разочарование и злость, когда он узнал, куда именно двинулась русская армия. Не на восток, и даже не на север, чтобы соединиться со шведами. Она, повинуясь приказу, направилась на Ковель и Луцк, без особого труда овладев этими сравнительно слабыми крепостями. Когда же Сапегу с его отрядом дёрнули экстренным приказом, потребовав отступить назад на соединение с основными силами королевской армии, он ещё не знал, что это приказание уже безнадёжно запоздало, и что противник движется к Замостью – давно не видевшей ремонта крепости, за которой уже находится реально основная, "историческая", "базовая" Польша. Шведы тем временем как будто застыли на месте, чего-то выжидая, и их намерения оставались каким-то Сфинксом. А своими Эдипами Речь Посполитая в ту пору не изобиловала, прямо скажем…

Может показаться, что шведское командование просто ждало, как разрешатся дела на востоке, чтобы затем, получив какие-либо определённые известия, либо наступать на окончательно раздолбанных поляков, либо готовиться к обороне от них на уже достигнутых позициях. Однако же замысел был иного рода – не пассивное ожидание, а постепенная концентрация своих сил. Прийти в движение войско должно было где-то в конце июня. Больших задач не ставилось – только продвинуться к линии Мемель- Ковно, и при удаче – овладеть этими пунктами. Никакого установления контроля над Вильно, тем более продвижения ещё дальше, не предусматривалось. Командующему группировкой король ясно дал понять: каких-либо авантюр он терпеть не собирается. Кроме того, важную роль должен был сыграть и шведский флот – 2 июня он вышел в море и вскоре начал блокировать подвоз военных грузов через Данциг. Конечно, поставки из той же Голландии могли идти и по суше, но это был более медленный и не такой удобный путь.

В совокупности все эти события – и последующие поражения – привели Польшу в следующие, 1683 и 1684 годы, на грань уже полного краха. Да, ценой огромного напряжения сил удалось сохранить в целом "ядро" государства, но потери оказались огромны и невосполнимы. Вдобавок финансы пришли уже окончательно в полное расстройство. Недавний "шик и блеск" остались в прошлом. Как королевству в целом, так и отдельным представителям шляхты в отдельности деньги стали ссуживать куда менее менее охотно, чем прежде: требовали землю в залог, назначали очень высокие проценты.


## "А где здесь наше место"?

В Аташ-Абаде сведения о польских проблемах вызвали ощущение тягостной задумчивости. Там уже были в курсе, насколько значимо это государство было ещё недавно, как крепко оно держало в вассальной зависимости ту же Пруссию. Теперь это могущество столкнулось с самым серьёзным вызовом – и не выдержало его, не позволило дать вменяемый ответ.

Аташ-абадские мобеды, посовещавшись, решили так: "Беды Польши – не от того, что у неё слабые мечи или плохие солдаты. Настоящая горесть в том, что там каждый офицер, каждый чиновник сам по себе, только о себе и думает. А всё от тамошних землевладельцев идёт, которые, опять же, лишь о персональном благе и пекутся". И отсюда делали важный вывод для себя: "Нас меньше, чем тех же поляков. У нас не может быть столько ружей и пушек. Правда, есть флот ещё… но тот же де Рюйтер легко разгромит его, не говоря уже о британском адмирале каком. Поэтому нам нужно быть максимально едиными, как можно более монолитными. Ибо только тогда сможем дать такой отпор, после которого с нами остальные связываться не захотят". Поэтому, когда после поражения поляков и подписания мирных договоров в сентябре 1684 года, в Аташ-Абаде заговорили об увеличении налога на оборону, то у этой идеи нашлось не так уж много противников. Слишком свеж и убедителен был этот пример. Правда, размер обложения вырос не так сильно, как требовали военные. Вместо семипроцентного дополнительного сбора со всех импортных товаров и предметов роскоши ограничились двухпроцентным ростом акцизов на соль, перец, пряности, парфюмерию, а также прибавили плату за транзит иностранных товаров. Последнее нововведение вызвало гнев у испанского посла, потому что в результате усложнялась и удорожалась доставка манильской пеньки в Вест-Индию.

Однако возмущение кастильского дипломата не возымело никакого эффекта. Тем более что обе стороны знали: у них есть общая, куда более актуальная проблема. И имя этой проблеме было – Португалия. Испанцы крайне нервно воспринимали тот факт, что соседи по Пиренейскому полуострову обошли их, оказались более удачливы в делах торговых вообще и колониальных в особенности. В 1675 году испанская армия даже пробовала португальскую территорию "на зуб", но оказалось, что надежда на слабость фортов и низкий боевой дух гарнизонов ошибочна. В итоге Мадриду даже пришлось в 1677 году платить контрибуцию – и радоваться хотя бы тому, что получилось сохранить все свои земли. У аташ-абадцев была своя претензия к королю и его окружению: португальцы начали слишком активно осваивать Бразилию… и излишне вольно трактовать её границы. Купцы стали в 1660-е годы ещё заниматься интенсивной контрабандой, не платя пошлины Аташ-Абаду и его союзникам. А с 1673 года активизировалась и засылка миссионеров в амазонские племена. Да, это выглядело не такой уж большой опасностью… но кто знает, что могло бы выйти из таких попыток со временем. Урегулировать противоречия дипломатическими средствами не получалось, представители Лиссабона не только не собирались давать никаких гарантий, что экспансия прекратится, но и вели себя на переговорах надменно. Последней каплей стало перехваченное указание, адресованное одному из миссионеров, в котором чётко и откровенно говорилось: "Не может христианский мир спокойно взирать на благополучие и процветание язычников. Надлежит сделать всё, чтобы проникнуть во владения огнепоклонников и отобрать у них монополию на серебро, которая должна принадлежать единственно только христианнейшему королю Афонсу".

Эти и другие новости из внешнего мира обсуждали не только на улицах и площадях, на рынках и казармах, в правительственных кабинетах. Дискуссии очень жаркие полыхали и в "Домах знаний" (некоем гибриде университета, научного общества и публичной библиотеки). Кстати, с 1680 года в Тумбесе действовала первая "почти настоящая" библиотека с книгами привычного нам формата. Правда, она предназначалась исключительно для дипломатов, военных и моряков, которым требовалось знакомство с иностранными изданиями; да ещё временами даже высшие руководители страны прибегали к услугам этого полузакрытого книжного фонда, чтобы прояснить тот или иной важный для себя вопрос. Кстати, влияние европейских порядков коснулось не только образовательной и научной сферы, оно проявилось даже и в судебном устройстве. С середины 17 столетия в Аташ-Абаде перешли к практике составления протоколов судебных заседаний (раньше весь процесс всегда шёл исключительно в устной форме). Конечно же, всё это, а также растущая сложность государственного и военного управления заставили ещё с 1655 года развернуть производство бумаги. К 1680 году её выпуск вырос в 4 раза, а за следующее десятилетие, к 1690 году, дополнительно удвоился, но всё равно этого едва хватало, чтобы закрывать самые первоочередные нужды.

Но настоящий шок случился в 1687 году – когда в порт Тумбеса пришёл корабль с очередными изданиями, доставленными из внешнего мира. Особое внимание привлекла одна книга с невыразительным названием "Математические начала натуральной философии". Все, кто её читал, сразу обнаруживали, что это "настоящая БОМБА". Не только мобеды, но даже и самые "вольнодумные" исследователи не могли сразу принять столь радикальную перемену взгляда на мироздание. Представление о том, что вселенная это не вездесущий храм света, а банально нечто механистическое – напрочь противоречило многовековым установкам, причём не только парсийским, но и унаследованным от индейских культур. Правда, постепенно открылась и другая сторона медали. Новые физические законы оказались очень полезны для моряков, артиллеристов, астрономов… Именно голос последних стал решающим для осторожного принятия ньютоновских тезисов. Как заявил один из работников обсерватории в споре с почтенным седым мобедом – "если звёзды и планеты движутся так, как написано в этой книге, то, значит, Ахурамазде было угодно устроить всё именно таким образом".