Кристина Миляева
(Не)Верность. Жизнь на осколках

Пролог

В ушах стоял оглушительный белый шум, словно после взрыва. С каждой секундой он становился все громче, вытесняя любую мысль, любое чувство, кроме одного – животного страха. Воздух был густым и тяжёлым, как сироп. Каждый вдох обжигал лёгкие, давался с трудом, будто я пыталась дышать под водой. Головокружение подкатывало тошнотворной волной, и казалось, ещё немного, и из меня вытянут душу, как нитку из старого свитера, оставив лишь пустую, безжизненную оболочку.

Я чувствовала теплею, липкую струйку, ползущую от разбитой губы. Медленно, неспешно, словно издеваясь. Её солоноватый металлический вкус въелся в язык. Очередная алая капля сорвалась вниз, растеклась на белой блузке алым, безжалостно ярким цветком предательства, которого я не совершала. Он ненавидел, когда я ношу белое. Говорил, что это цвет невинности, которой у меня больше нет.

Ярость в его глазах, обычно таких темных и глубоких, была всепоглощающей. В них не осталось и следа от того обаятельного корейца с лучистыми глазами и ослепительной улыбкой, который три года назад, улыбаясь, преподнёс мне букет пионов и сказал, что будет любить до конца своих дней. Теперь в этих глазах бушевала черная буря, холодная и бездонная, как океанская пучина. Он был наследником империи, выстроенной на насилии и страхе, и сегодня он превзошёл в жестокости даже своего отца – легендарного и беспощадного Пака.

Мои руки дрожали мелкой, предательской дрожью. Я сжала их в кулаки, чувствуя, как впиваются ногти в ладони, но не посмела издать ни звука. Любое слово, любой вздох могли стать последней каплей. Пусть лучше он проводит время со своими нарядными, подобранными для него отцом «спутницами». Пусть лучше он вообще забудет о моем существовании. Любое его прикосновение сейчас вызывало бы лишь леденящий душу ужас.

Наша сказка о безграничной любви, начавшаяся под бархатное небо Сеула, осыпалась пеплом несбывшихся надежд и алыми, живыми каплями моей крови на бежевый ковёр нашего… Нет! Его особняка. Роскошная золотая клетка внезапно ставшая камерой смертников.

Сопротивляться? Это было бессмысленно. За непослушание он убивал. Я видела это своими глазами. Он называл это «поддержанием порядка». Моё исчезновение было бы лишь вопросом времени. Как бы я не мечтала вырваться, самостоятельно ничего не выйдет. Ибо он контролировал практически всё в этом городе. Включая меня саму.

Только он не мог подумать о том, что у загнанной в угол жертвы могли появиться силы на сопротивление. Он нашёл себе жену из русских, не подозревая о том, какие демоны плясали у неё в голове. И это моё всё… Это значило, что время ещё было. Секунда на спасение. Одно-единственное имя, мелькавшее в темных чатах как призрачная надежда для таких, как я. Агентство «Верность»…

С трудом вытащив из кармана разбитый телефон, который завтра бы он выкинул и отдал бы мне новый, я забилась в угол комнаты. Пальцы плохо слушались, срывались, промахивались по клавишам. Каждый стук сердца отдавался в висках тяжёлым молотом. Я набрала спасительный номер в зашифрованном мессенджере, и каждое написанное слово было криком отчаяния: «Помогите. Муж. Клан Пак. Бьёт. Боюсь, убьёт. Увезите куда угодно. Готова на все».

Ответ пришёл почти мгновенно, без эмоций, сухо и по делу: «Ситуация ясна. Готовьтесь. Ждите указаний. Оповестим за час.»

Слёзы наконец хлынули из глаз, тихие и горькие, смешиваясь с кровью на губах. Но это были не слезы боли или страха. Это была бешеная, исступлённая радость. Где-то там, в холодной неизвестности, кто-то уже бросил спасательный круг.

Неважно куда. В глухую деревню, на другой конец земли, в подвал без окон. Неважно как. Без денег, без прошлого, без имени. Лишь бы подальше от этого роскошного кошмара. Лишь бы выжить.

Глава 1. Три удара сердца

Инструкции от «Верности» пришли обрывистым, лаконичным кодом ровно в шесть утра. Сообщение вспыхнуло на экране самого обычного, купленного в соседнем супермаркете телефона-«звонилки» и самоуничтожилось через три секунды, оставив после себя лишь сухой, едкий запах озона и пятно расплавленного пластика на тумбочке. Я швырнула аппарат в раковину, под струю ледяной воды, завершая начатое. «Час Икс» наступил. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу. Каждая клетка тела кричала о риске, о безумии этого плана. А план был до безобразия прост и оттого ещё страшнее: ничего с собой не брать. Ни денег, ни документов, ни украшений. Все это – цепи, которые мгновенно выдадут и приведут его прямо ко мне. Я была пустотой, тенью, призраком, который должен был бесшумно раствориться в утреннем тумане Сеула.

Я оставила на холодной мраморной тумбе в прихожей обручальное кольцо с идеальным, холодным бриллиантом, которое когда-то, кажется, в другой вселенной, считала символом своей сказки. Теперь оно было просто холодным стёклышкам, бездушным и мёртвым, напоминанием о самой большой и горькой ошибке в моей жизни. Рядом с кольцом лежали ключи от «Майбаха», который он мне подарил на первую годовщину – огромный, блестящий, позолоченный капкан. Я не взяла даже свою сумочку, ту самую, лимитированную, из крокодиловой кожи, за которой стояла в очереди полгода. Всё это больше не было моим. Это была бутафория, декорации к спектаклю под названием «Идеальная жена Мистера Ли».

Один последний взгляд на спальню, где дверь была пока приоткрыта ровно настолько, чтобы я могла слышать его ровное, тяжёлое дыхание. Он вернулся под утро и спал мёртвым сном после очередной ночи «переговоров», от него пахло дорогим виски и ещё более дорогими духами, которые явно принадлежали не ему. Тихая, звериная, первобытная ненависть на мгновение затмила весь страх, сжала кулаки и заставила зубы скрежетать так, что челюсти свело судорогой. Мгновение – и я погасила этот порыв. Нет. Это чувство было роскошью, которую я не могла себе позволить. Ненависть требует энергии, требует времени, требует силы. У меня не было ничего. Только инстинкт. Только бежать.

Дверь квартиры закрылась за мной с тихим, шепчущим щелчком замка. Звук показался мне оглушительно громким, словно выстрелом на тихой улице. Я не стала вызывать лифт – спустилась по лестнице, двадцать два этажа вниз, почти не чувствуя ног. Каждая ступенька отдавалась в висках молоточком: «Поздно. Ещё не поздно. Вернись. Он найдёт. Беги». Внизу, в стерильно-чистом холле, спал сторож. Телевизор за его спиной тихо вещал о курсе валют. Я прошла мимо, прижимаясь к стенам, превратившись в пятно тени, в ничто.

Улица встретила меня спёртым, влажным воздухом, только-только начинающегося дня. Сеул просыпался, гудел, как встревоженный улей. И где-то в этом гуле уже звучал для меня один-единственный звук – звук погони. Я поймала первую же свободную машину с жёлтым огоньком на крыше. Водитель, пожилой мужчина с усталым, помятым лицом, кивнул в ответ на моё едва слетевшее с губ: «Инчхон, пожалуйста».

Дорога до аэропорта Инчхон превратилась в сплошное, беспрерывное полотно паранойи, растянутое на десятки километров. Каждая чёрная машина, особенно дорогие седаны и внедорожники с тонированными стёклами, каждый кореец средних лет в безупречно сидящем дорогом костюме, каждый взгляд, брошенный в мою сторону, заставлял меня вжиматься в потёртый кожзам сиденья, задерживать дыхание, искать глазами укрытие, которого не было. Моя разбитая, аккуратно замазанная губа пульсировала под слоем тонального крема, словно предательский маячок, кричащий о моём преступлении. Непослушании. О том, что вещь осмелилась иметь свою волю.

Я сжала руки на коленях, чтобы они не дрожали. Ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. В голове стучало: «Он просыпается. Он уже звонит. Они уже знают. Они уже едут». Я представляла, как он открывает глаза, как его рука тянется на мою сторону кровати, встречая холодную пустоту. Как его ярость, мгновенная и ослепляющая, сменяется той самой, ледяной, расчётливой, математической злобой. Он бы не стал кричать. Не стал бы бить прислугу. Он бы просто взял один из своих телефонов, тот, что цвета воронёной стали, и отдал тихий, спокойный приказ. И машина начала бы работать. Шестерёнки закрутились бы, рычаги сомкнулись. Охота началась.

Таксист, к счастью, не был разговорчивым. Он лишь включил радио, и какая-то девушка пела под переливы кей-попа о несчастной любви. Ирония была настолько горькой, что меня чуть не вырвало прямо в салоне. Я закрыла глаза, пытаясь дышать глубже, но вместо воздуха в лёгкие вливался чистый, неразбавленный страх.

Аэропорт. Огромный, шумный, многолюдный терминал Инчхона стал моим первым испытанием. Камера наблюдения на потолке была его глазом. Охранник у рамки металлодетектора – его солдатом. Каждый официальный человек в униформе смотрел на меня так, будто читал мои мысли, видел насквозь мою ложь. Я прошла к стойке регистрации, чувствуя, как подошвы туфель прилипают к полу, будто он был выстлан горячей смолой.

– Паспорт, – улыбнулась милая девушка-агент с идеальной причёской и безукоризненным макияжем. Её улыбка не дошла до глаз.

Я молча протянула ей маленькую синюю книжечку. Чистую, без виз. Она была моим пропуском в другую жизнь и самым опасным компрометирующим материалом одновременно.

– До Гонконга? – девушка пробежала пальцем по экрану. – С дальней пересадкой в… Москву?

Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Горло сжалось. Агентство купило мне билет не прямым рейсом, а с трёхчасовой пересадкой в Гонконге. Правильно. Спутать следы. Усложнить задачу. Я была не пассажиром, а живым, дышащим грузом, который нужно переправить контрабандой, невзирая на таможни, пограничный контроль и его всевидящее око.

– Багаж сдаёте?

Я снова покачала головой, и на её лице мелькнуло лёгкое удивление. Кто летит на другой конец света без единой сумки? Сумасшедшая. Беглая. Преступница. Она, должно быть, подумала что-то из этого. Но её профессиональная улыбка не дрогнула. Она протянула мне посадочный талон.

– Приятного полёта, миссис Ли.

Эту фразу он заставлял меня слушать годами. «Миссис Ли». От неё теперь сводило зубы. Я взяла талон, не глядя, и почти побежала в сторону выхода на посадку, чувствуя, как её взгляд жжёт мне спину.

Ожидание в зале было отдельным видом пытки. Я села в самом углу, за колонной, спиной к стене, чтобы видеть всё и всех. Я пила воду из фонтанчика, и она была похожа на жидкий металл – холодная и тяжёлая. Каждые пять секунд я ловила себя на том, что ищу в толпе знакомые лица. Его людей. Их было легко вычислить – они всегда носили тёмные костюмы, никогда не улыбались, а их глаза постоянно сканировали пространство. Охотники. Я видела одного такого. Потом второго. Сердце уходило в пятки, но через мгновение я понимала – это просто бизнесмен, просто пилот, просто уставший отец семейства. Паранойя разъедала мозг, как кислота.

Наконец, объявили посадку. Рейс до Гонконга. Я прошла к трапу, вжав голову в плечи, и мой единственный спутник – паспорт – стал влажным от ладоней.

Самолёт до Гонконга показался мне капсулой, временным укрытием. Я прилипла к иллюминатору, смотря, как Сеул, мой роскошный, ненавистный, прекрасный тюремный город, уменьшается, превращается в игрушку, а потом и вовсе пропадает в белой вате облаков. Слёз не было. Была только пустота, огромная и всепоглощающая. Три часа полёта пролетели в одном сплошном оцепенении. Я не могла есть, не могла пить. Я просто существовала, затаившись.

Гонконг встретил меня тропической, удушающей влажностью и новым витком страха. Мне нужно было перейти в другой терминал, пройти контроль. Здесь я была уже не миссис Ли, просто одной из тысяч транзитных пассажиров. Но я чувствовала себя волком, загнанным в угол, на которого вот-вот спустят свору. Я купила в дьюти-фри бутылку воды и сигареты, хотя не курила со студенческих времён. Они стали моим талисманом, игрушкой для рук, которая хоть как-то отвлекала от тряски.

И вот – главный рубеж. Самолёт до Москвы. Боинг-777, огромная стальная птица, которая должна была унести меня прочь. Двенадцать часов в воздухе. Двенадцать часов между небом и землёй, между прошлой жизнью и будущим, которого не было, которое было лишь туманной, ничем не гарантированной возможностью. Я заняла своё место у иллюминатора, рядом с пожилой русской женщиной, которая сразу же укуталась в плед и уснула. Мне её тихое, мирное посапывание казалось верхом блаженства, недостижимой роскошью.

Мы взлетели. Я не отрывала взгляда от окна. Гонконг уплывал вниз, оставаясь лишь россыпью огней в темноте. Впереди была только ночь и бескрайние просторы Сибири. Каждый стук сердца, каждый гул турбин отдавался в ушах одним и тем же навязчивым вопросом: «А они уже хватились?». Я представляла себе эту картину с пугающей, обжигающей чёткостью. Его кабинет. Полумрак. Он сидит в своём кресле, не двигаясь. Перед ним на столе лежит моё обручальное кольцо, как улика, как насмешка. Его пальцы медленно барабанят по полированной поверхности. Он не кричит. Он даже не повышает голоса. Он поднимает трубку того самого, стального телефона. Набирает один-единственный номер.

– Она ушла. Найдите её. Верните.

И всё. Машина начинает работать. Его связи, его деньги, его власть. Они достанут записи с камер, отследят такси, найдут водителя. Они узнают про аэропорт, про рейс. Они уже знают. Они уже ждут меня в Москве. Эта мысль не давала ни на секунду расслабиться. Я вцепилась в подлокотники, пока безымянный стюард разносил ужин. Вид еды вызвал новый приступ тошноты.

Ночь тянулась бесконечно. Я проваливалась в короткие, обрывистые кошмары, где меня ловили у самого трапа самолёта, где он сам забирал меня из Шереметьево, и его лицо при этом было абсолютно спокойным, почти ласковым, и от этого было ещё страшнее. Я просыпалась в холодном поту, прикусывая язык, чтобы не закричать.

Когда первые лучи утра высветлили за стеклом бескрайнее, ничем не нарушенное снежное полотно Сибири, что-то дрогнуло внутри. Эта земля была абсолютно чужой, пустой, безжизненной и оттого – безопасной. Никто не мог контролировать эту пустоту. Ни он, ни кто-либо другой. Я впервые за весь полёт сделала глоток воды. Она была тёплой и безвкусной, но показалась мне нектаром.

Объявили о начале снижения. Ремни пристёгнуты. Спинки кресел приведены в вертикальное положение. Сердце снова заколотилось, теперь уже от нового, щемящего страха – страха перед финальным рубежом. Российская таможня. Пограничный контроль. Его люди могли быть здесь. Они могли договориться.

Когда шасси с глухим, но уверенным стуком коснулись посадочной полосы Шереметьево, меня окончательно вывернуло наизнанку. Я едва успела отстегнуться и броситься в крошечный, пахнущий хлоркой и блевотиной санитарный отсек. Тело трясло мелкой, неконтролируемой дрожью, ноги подкашивались. Я ополоснула лицо ледяной водой, глядя на своё отражение в зеркале – бледное, испуганное, с синяками под глазами и всё той же предательской, хоть и замазанной, губой. Тень миссис Ли.

Выход из самолёта, коридоры терминала – всё это прошло как в тумане. Я двигалась на автомате, встроившись в толпу таких же уставших пассажиров. И вот он – главный пост. Очередь в паспортный контроль. Каждый шаг вперёд отдавался эхом в висках. Я видела офицеров в форме – непроницаемых, усталых, безразличных.

Моя очередь. Я подошла к стеклянной будке, протянула паспорт. Офицер, молодой парень с абсолютно пустым, отрешённым лицом, долго, мучительно долго смотрел то на мой чистый, без единой визы, южнокорейский паспорт, то на меня. Его глаза, холодные и голубые, скользили по моим чертам, сверяя с фотографией. В его взгляде я пыталась увидеть что-то – узнавание, подвох, приказ. Но видела лишь усталость конца долгой смены, безразличие ко всему на свете. Для него я была просто ещё одной туристкой, странной азиаткой, летящей в Москву зимой без багажа. Он не видел крови у меня на губах, не видел ужаса в глазах, не чувствовал запаха страха, который, мне казалось, от меня исходил волнами.

Он что-то пробормотал себе под нос, ткнул пальцем в клавиатуру, и принтер под столом выплюнул мой миграционный листок. Потом он взял штемпель, на котором была выгравирована непонятная, могущественная аббревиатура, и с сухим, финальным стуком поставил штамп в паспорт. Звук этот показался мне величайшей симфонией, симфонией моего освобождения. Он махнул рукой – проходите. Всё.

Я сделала несколько шагов по залу прилёта, и ноги снова подкосились. Я оперлась о холодную стену, пытаясь перевести дыхание. Я была в России. Я прошла. Его рука, его власть, казалось, не дотягивались сюда. Пока.

Москва встретила меня за дверями терминала пронзительным, колючим, по-настоящему зимним ветром и низким, свинцово-серым небом, которое висело так тяжело, что казалось, вот-вот рухнет на землю. Воздух пах иначе – не солёным океанским бризом и не сладковатыми, удушающими выхлопами Сеула, а чем-то новым, чужим, резким – морозом, бензином, угольным дымком и ещё чем-то незнакомым, но безумно бодрящим. Я стояла и просто дышала, позволяя этому воздуху обжигать лёгкие, смывая прошлое.

Мне нужно было двигаться. Инструкции были чёткими. Я прошла чуть в сторону от официального таксопарка, туда, где крутились бойкие ребята в спортивных куртках, снующие между только что прибывшими пассажирами.

– Такси? Москва? Дёшево, – бросил мне один из них, оценивающе глянув на мою лёгкую, не по сезону одежду.

Я молча кивнула. Он провёл меня к старенькой иномарке. Я села на заднее сиденье, и он тут же протянул руку:

– Предоплата, сестра. До центра пять тысяч.

Я покачала головой и на ломаном английском, который старательно учила все эти месяцы тайком по ночам, объяснила:

– Не центр. Телефон. Мне нужен телефон. Дешёвый. С сим-картой.

Таксист удивлённо поднял брови, потом пожал плечами – его дело не задавать вопросы. Он порылся в бардачке и достал запасной, старый, но работающий кнопочный аппарат.

– Тыща рублей, – буркнул он. – Или пятнадцать баксов.

Я протянула ему двадцатку. Он сунул деньги в карман, завёл двигатель и отъехал к ближайшему салону связи, где я за те же доллары купила предоплаченную сим-карту. Вставила её в телефон. Аппарат ожил. Через минуту пришёл первый и единственный звонок – без номера. Я ответила. Женский голос, без предисловий, отрывисто продиктовал адрес: улица, дом, код от подъезда, номер комнаты. Хостел на дальней, самой дешёвой ветке метро. Голос щёлкнул. Я перечитала sms с адресом несколько раз, запомнила, как молитву, и стёрла.

Дорога до этого хостела стала ещё одним путешествием в неизвестность. Метро поразило меня своей гулкой, подземной мощью, брутальной архитектурой старых станций, толчеёй и совершенно незнакомыми лицами – уставшими, озабоченными, суровыми. Никто не смотрел на меня. Я была невидимкой. Это было блаженством.

Я нашла этот хостел – неприметную дверь в пятиэтажной хрущёвке, позвонила в домофон, назвала код. Меня впустили. На ресепшене сидела девушка с фиолетовыми волосами и в наушниках, она молча протянула ключ от комнаты на третьем этаже, даже не спросив документы. Деньги я оставила подо мной на столе – я их туда положила.

Комната была крошечной, капсульной, с единственной узкой койкой, голыми стенами и стойким, въедливым запахом чужого быта, дешёвого табака и еды, которую здесь готовили много лет подряд. Но это был мой первый в жизни собственный угол. Я заперлась на щеколду и цепной замочек, который принесла с собой, подошла к запотевшему от моего дыхания холодному окну и посмотрела на незнакомый, чужой, бесконечно далёкий город, на мигающие огни реклам и бесконечный поток машин внизу. Где-то там, за тысячу километров, уже вовсю шла охота. Я знала это. Я чувствовала это каждой клеткой, каждой заживающей синей жилкой на теле, спиной, которая помнила каждое прикосновение, каждую угрозу.

Но прямо сейчас, в этой секунде, его не было. Не было его тяжёлых, размеренных шагов за дверью, не было его взгляда, прожигающего меня насквозь, видящего каждую мою тайную мысль. Не было страха следующего удара, следующего унижения, следующей ночи. Не было необходимости лгать, изворачиваться, притворяться.

Я сделала глубокий, настоящий, полногрудый вдох. Воздух в комнате был спёртым, пах пылью и остывшим радиатором. Но он обжёг мои лёгкие не болью, а свободой. Он был тяжёлым, холодным, абсолютно чужим. Но он был моим. Впервые за долгие, бесконечные три года.

И я выдохнула. Выдохнула весь свой страх, всю накопленную боль, всю прежнюю, чужую, ненавистную жизнь. На запотевшем стекле передо мной осталось маленькое, дрожащее, влажное облачко – единственное, хрупкое, но неоспоримое доказательство. Доказательство того, что я жива. Что я дышу. Сама. Что я на другом конце мира. И я прикоснулась пальцем к этому облачку, к своему дыханию, и медленно, медленно вывела одно-единственное слово, которое теперь было моим именем, моей мантрой, моим заклинанием против всего мира: «Свобода».

Глава 2. Коллектив

Неделю я прожила в хостеле, как тень, как призрак, застрявший в липкой паутине между прошлым и будущим. Моё существование свелось к четырём бледно-зелёным стенам крошечной комнаты, мерцающему экрану самого дешёвого телефона, который только можно было найти, и постоянному, тошнотворному, всепоглощающему страху. Страху, что вот сейчас – в следующий миг, после следующего скрипа за дверью – её выбьют с одного мощного удара. Инструкции от «(Не)Верности» я выполняла с точностью запрограммированного робота, почти не дыша: не выходить лишний раз, не подходить к окну, питаться тем, что можно заказать с доставкой прямо к двери – пицца, суши, безвкусные бургеры в смятых картонных коробках. И каждые семьдесят два часа, с пугающей точностью, я извлекала из телефона маленький кусочек пластика с чипом – SIM-карту – и ломала его пополам, заворачивая в обрывок газеты и выбрасывая в мусорное ведро в конце коридора. Потом вставляла новую, купленную заранее, и ждала. Ждала нового сообщения, нового приказа, нового шага.

Каждый звук за пределами моей комнаты отзывался в теле электрическим разрядом паники. Ступеньки в подъезде, скрип тормозов на улице, приглушённые голоса соседей по хостелу – всё заставляло сердце бешено колотиться где-то в горле, а ладони – мгновенно покрываться липким, холодным потом. Я спала урывками, просыпаясь от каждого шороха, и моими единственными спутниками были рокот московского трафика за окном и тяжёлое, гнетущее чувство, что я не просто в ловушке, а в самой центре воронки, которая вот-вот схлопнется.

Но потом, ровно в десять утра на восьмой день, пришло то самое сообщение. Сухое и по делу, без приветствий и подписи, как всегда: «Ваши документы готовы. Забрать по адресу: ул. Малая Дмитровка, 24, к. 2, кв. 18. Трудоустройство организовано. Администратор в салоне «Эйдос». Выходите завтра в 8:00. Будьте осторожны».

Сердце не заколотилось, а наоборот, словно замерло на несколько ударов, превратившись в ледышку. Выходить. На улицу. В город. В поле зрения камер, случайных прохожих, его людей. Тело тут же вспомнило каждый удар, каждый унизительный шёпот, каждый взгляд, полный ненависти. Руки задрожали. Но это был приказ. Это был следующий шаг. Другого выхода не было. Я подошла к своему скудному багажу – рюкзаку, купленному в ближайшем подземном переходе, – и стала готовить одежду. Всё самое простое, самое незаметное, серое, как асфальт за окном.

Ночь перед выходом была самой долгой в моей жизни. Я не сомкнула глаз, прислушиваясь к каждому звуку, прокручивая в голове маршрут, данную мне однажды на тренинге инструкцию по конспирации: идти не спеша, но и не медленно, не опускать голову, но и не смотреть людям в глаза, сливаться с толпой, быть серой мышью, пустым местом. Когда за окном заалел рассвет, я была уже на ногах, полностью одетая, с рюкзаком за плечами.

Ровно в восемь я вышла из хостела. Утренний воздух ударил в лицо колючим, морозным ветром, и это было похоже на удар хлыста – болезненно, но отрезвляюще. Я заставила себя сделать первый шаг, потом второй, вливаясь в поток людей, спешащих на работу. Каждый человек в тёмном пальто, каждый чёрный внедорожник у обочины заставлял внутренне сжиматься. Я ловила отражения в витринах, высматривая подозрительные фигуры, но видела лишь усталые, сонные лица таких же, как я, заложников утра.

Адрес на Малой Дмитровке оказался ничем не примечательным панельным домом советской постройки. Я вошла в подъезд, пахнущий котом и старыми полами, поднялась на нужный этаж. Дверь квартиры № 18 была без таблички. Я позвонила. Мне открыла женщина лет двадцати пяти в простых домашних штанах и с лицом, абсолютно не выражавшим никаких эмоций. Она могла бы быть кем угодно – библиотекарем, студенткой, офисным работником, вышедшим в декрет. Ничто – ни взгляд, ни осанка, ни обстановка крошечной прихожей с вешалкой, забитой обычной одеждой, – не выдавало в ней сотрудника подпольного агентства.

– Войдите, – её голос был ровным, без интонаций, как у автоответчика.

Я шагнула внутрь. Она закрыла дверь, повернулась ко мне и протянула стандартный коричневый канцелярский конверт.

– Всё здесь. Проверьте.

Пальцы плохо слушались меня, когда я вскрывала конверт. Внутри лежал российский паспорт. Я открыла его. На меня смотрело моё собственное, чуть более усталое лицо. Но имя под фотографией гласило: «Анна Сергеевна Ким». Место рождения – Владивосток. Рядом лежали другие бумаги – ИНН, зелёная карточка СНИЛСа и даже диплом о высшем образовании Московского государственного университета сервиса по специальности «гостиничный сервис». Были и другие мелочи – медицинский полис, банковская карта на то же имя с PIN-кодом на отдельном листочке. Моя новая жизнь, моя новая личность, вся моя новая, вымышленная история была упакована в несколько листов бумаги с печатями, которые выглядели абсолютно подлинными.

– Всё верно? – спросила девушка, наблюдая за мной своим безжизненным взглядом.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Казалось, сейчас я расплачусь от этого странного, щемящего чувства – смеси облегчения и нового, ещё более глубокого страха. Теперь я была не никем, а Анной Ким. И у этой Анны была работа.

– Удачи, – произнесла девушка, и в её голосе впервые промелькнул какой-то отзвук человечности, может быть, даже жалости. Она открыла дверь, давая понять, что аудиенция окончена.

Я вышла на улицу, сунув конверт в самый низ рюкзака, и почувствовала, как его тяжесть тянет меня к земле. Теперь у меня были документы. Теперь у меня было имя. И теперь мне предстояло найти салон «Эйдос».

Я представляла его себе по-разному. Услышав слово «массажный», я с опаской рисовала в воображении нечто подпольное, полумрачное, заведение где-нибудь в подвале, с красными фонарями и густым запахом дешёвого парфюма. Реальность оказалась иной.

Салон располагался в тихом переулке в самом центре города, в отреставрированном двухэтажном особняке прошлого века. Стены были выкрашены в тёплый терракотовый цвет, на подоконниках стояли медные горшки с живыми растениями, а у массивной дубовой двери висела лаконичная бронзовая табличка: «Эйдос. SPA & Massage». Он больше походил на частный клуб для избранных, чем на заведение для всех желающих.

Войдя внутрь, я попала в другое измерение – царство полумрака, приглушённого тёплого света от торшеров и свечей, утончённого запаха ароматических масел – сандала, иланг-иланга, лаванды – и лёгкого, едва уловимого аромата дорогого свежесваренного кофе. Тихая, медитативная, почти невесомая музыка, построенная на звуках поющих чаш и шума океана, обволакивала со всех сторон, словно пытаясь снять напряжение с каждого входящего с улицы. Воздух был тёплым и влажным, приятным после колючего уличного холода. Всё здесь дышало деньгами. Тихими, старыми, уверенными в себе деньгами.

Меня встретила женщина лет сорока – хозяйка заведения, как я сразу поняла. Виктория. У неё была идеальная строгая укладка тёмно-каштановых волос, собранных в тугой пучок, безупречный макияж, подчёркивающий холодную, почти классическую красоту, и костюм цвета беж, сидевший на ней так, словно его только что сняли с манекена в бутике на Петровке. Её глаза, цвета зимнего неба, холодные и оценивающие, изучали меня с ног до головы несколько секунд, будто сканируя на предмет брака, несоответствия стандартам.

– Анна? – голос у неё был низким, бархатистым, спокойным, но где-то в самых его низких частотах чувствовалась закалённая сталь. – Я Виктория. Вам рассказали о правилах?

Я молча кивнула, сжимая ремешок рюкзака на плече, боясь проронить лишнее слово, выдать своим акцентом или дрожью в голосе что-то не то.

– «Эйдос» – место, где гости забывают о внешнем мире, – начала она, обводя рукой пространство холла с его дизайнерскими креслами, низкими столиками и огромной напольной вазой с живыми орхидеями. – Здесь нет политики, нет бизнеса, нет семейных проблем. Есть только покой и забота о теле. Ваша задача – обеспечить им эту иллюзию безупречного, абсолютного покоя. Никаких личных разговоров, никаких вопросов. Максимальная вежливость, максимальная дистанция. Вы – лицо салона, его визитная карточка, но не его душа. Души здесь остаются за дверью. И у сотрудников тоже. Понятно?

– Понятно, – мой голос прозвучал хрипло, чужим, простуженным баском. Я сглотнула и прочистила горло, чувствуя, как краснею.

– Отлично. Пройдёмте, я покажу вам ваше рабочее место.

Виктория провела для меня краткий, но исчерпывающий инструктаж. Она показала компьютерную систему бронирования, объяснила, как работать с расписанием мастеров, как принимать оплату – только наличными или через терминал, но никогда не обсуждать вслух суммы. Провела по этажу, показав кабинеты для массажа и косметических процедур – каждый был оформлен в своём стиле, но все дышали уединённостью и покоем. Показала крошечную, но идеально оборудованную кухню для персонала, где можно было заварить чай или разогреть еду, и комнату отдыха – помещение с мягким диваном, столиком и шкафчиками для личных вещей.

Коллектив был небольшим и, как я сразу ощутила, очень разным. Каждый был замкнут в своей собственной скорлупе.

Марина, старшая администратор – девушка лет двадцати восьми с умными, немного уставшими глазами за строгими очками. Она без лишних слов, лишь несколькими точными движениями рук показала мне все тонкости работы с программой, рассеянно ответила на пару моих робких вопросов. Она была эффективной, вежливой и немного отстранённой, как будто её мысли постоянно витали где-то далеко отсюда.

Олег, массажист – мужчина лет сорока, с добрыми, чуть раскосыми глазами и спокойным лицом. У него были огромные, сильные ладони с коротко подстриженными ногтями. Позже, знакомясь, он пожал мою руку, и его рукопожатие было на удивление мягким, но я почувствовала скрытую в ней мощь.

– Этими руками я могу найти любую зажатую мышцу с закрытыми глазами, – пошутил он, и, глядя на его уверенные движения, мне показалось, что это была чистая правда.

Алиса, мастер красоты – хрупкая, почти невесомая девушка, похожая на фарфоровую куклу. Она говорила тихим, мелодичным голосом и исключительно о процедурах, о новых техниках, о косметике. Её собственное лицо было образцом её искусства – безупречная кожа, идеальный макияж, подчёркивающий большие голубые глаза.

И была ещё Яна, уборщица, женщина предпенсионного возраста, которая постоянно что-то бормотала себе под нос, не обращая ни на кого внимания. Она двигалась по салону бесшумной тенью, с тряпкой и щёткой в руках, и наводила идеальную, блестящую, почти стерильную чистоту. Казалось, она существовала в своём собственном, параллельном измерении.

Они все были вежливы, когда Виктория представила меня, кивнули, представились в ответ. Но не более того. Здесь, в этом царстве тишины и покоя, никто не задавал лишних вопросов. Моя история – след от разбитой губы, который уже затянулся, но ещё проступал синевой на скуле, мой плохо скрываемый, звериный испуг, мои неуверенные движения – всё это осталось без внимания, было поглощено той самой профессиональной дистанцией, о которой говорила Виктория. В «Эйдосе» у каждого, видимо, была своя причина не смотреть в прошлое соседа. И я была им только благодарна за это.

Мой первый рабочий день прошёл в сплошном тумане, сквозь который я пробиралась, как сквозь густой, ароматный дым. Я отвечала на звонки, голос поначалу срывался, и мне приходилось делать паузу, чтобы откашляться. Записывала клиентов на процедуры, путалась в длинных, замысловатых названиях массажей и обёртываний. Заваривала кофе в огромной медной турке – Виктория показала, как это делать правильно, – и разливала его в маленькие фарфоровые чашки, которые нужно было подавать на серебряном подносе с одним квадратиком горького шоколада. Старалась запомнить все пожелания постоянных гостей – одному подавать воду с лимоном и без льда, другой терпеть не мог музыку с поющими чашами, третья любила, чтобы в её кабинете горела свеча с ароматом бергамота.

Клиенты салона были разными, но их объединяло одно – деньги. Много денег. Сюда приходили уставшие бизнесмены с зажатыми шеями, изнеженные дамы в мехах и с идеальными причёсками, молодые блогерши, щебетавшие о своих ботоксных инъекциях. Они бросали на меня рассеянные взгляды, видя во мне всего лишь часть интерьера, ещё один элемент, обеспечивающий их комфорт. И это было… спасительно. Быть невидимкой. Быть функцией. Анна Ким, администратор. Не сбежавшая жена, не затравленное животное, а просто сотрудник.

Ближе к вечеру, когда основной наплыв клиентов закончился и последний гость – пожилой мужчина с усталым, но довольным лицом – ушёл, в салоне воцарилась та самая, обещанная тишина. Марина ушла в подсобку заполнять отчёты, Олег и Алиса уже переоделись и попрощались, тихо скрывшись через чёрный ход. Даже Яна, закончив свою работу, исчезла.

Я осталась одна у стойки администратора. Из динамиков по-прежнему тихо лилась та же умиротворяющая мелодия, пахло маслом лаванды и дорогой древесиной. Я обвела взглядом зал: идеальный порядок на моём столе, глянцевые журналы, разложенные строго параллельно краю столика, пустые, но готовые к новому дню кресла в зоне ожидания, приглушённый свет, отбрасывающий мягкие тени.

И тут до меня наконец дошло. Здесь не пахло страхом. Здесь не было криков, скандалов, унижений. Здесь не было его тяжёлого дыхания за спиной, его оценивающего, вечно недовольного взгляда. Здесь было тихо. Спокойно. Предсказуемо. И эта тишина была не пугающей, не зловещей, а умиротворяющей, целебной, как бальзам на израненную душу.

Я облокотилась о стойку, позволив плечам наконец расслабиться, и сделала свой первый по-настоящему глубокий, спокойный выдох за долгие недели, месяцы, годы. Это была всего лишь работа. Всего лишь салон. Красивое, дорогое, но всего лишь место работы.

Но для меня, в моей реальности, это был огромный, невероятный, почти невозможный шаг. Шаг из мира постоянного ужаса в мир, где существовали правила, расписание, вежливая дистанция и тихая музыка. Шаг к жизни. К той жизни, которую мне только предстояло отстроить заново, кирпичик за кирпичиком. И этот первый кирпич, пахнущий сандалом и лавандой, лёг в основание сегодня.

Глава 3. Рутина обычной жизни

Дни в «Эйдосе» слились для меня в единый, плавный, почти гипнотический поток, похожий на те медленные, текучие, ритуальные движения, которые использовали наши массажисты. Этот ритм – предсказуемый, монотонный, лишённый резких скачков – стал моим лучшим лекарством, единственной терапией, которую я могла себе позволить. Монотонность была моим щитом, моим барьером, прикрывавшим меня от призраков прошлого, которые норовили прорваться в моё хрупкое настоящее с каждым резким звуком за окном, с каждым чёрным седаном, ненадолго притормозившим у входа.

Мой день начинался затемно. Ровно в шесть утра будильник вырывал меня из короткого, всегда тревожного сна. Я не включала свет сразу – сначала сидела на краю кровати, прислушиваясь к ночной тишине съёмной однушки на окраине Москвы, к гулу ночных грузовиков под окном, к скрипу половиц у соседей. Потом – быстрый, почти что армейский душ, лёгкий завтрак (обычно просто йогурт и чашка зелёного чая), и – выход.

Метро в семь утра было своим собственным миром, отдельной вселенной со своими законами. Я забивалась в угол вагона, стараясь занять как можно меньше места, и пока поезд нёсся через ещё спящий, подсвеченный жёлтыми огнями город, я просматривала почту на своём вечном, потрёпанном телефоне. Не личную – её не было, – а рабочую. Виктория требовала проверять расписание с вечера, но я перепроверяла его всегда утром, заученным движением пальца пролистывая список имён и процедур. Это был мой цифровой щит, моя мантра на предстоящий день.

Я научилась отличать наших ранних клиентов по одному лишь голосу в трубке, ещё до того, как они называли свои имена. Господин Семёнов, бухгалтер из крупного холдинга, – его голос был всегда сонным и раздражённым, он требовал «разбудить его мышцы» интенсивным массажем ровно в восемь. Мадам Ковалёва, дама бальзаковского возраста с утончёнными манерами и стальными глазами, – она говорила тихо, чётко выговаривая каждый звук, и всегда просила одно и то же: «расслабляющий антистресс с маслом нероли». Деловые встречи до офиса, стакан свежевыжатого сока, который приносили ему прямо в кабину, и двадцатиминутный лимфодренаж для снятия отёчности. Я знала их всех. Их привычки, их капризы, их молчаливые просьбы. Это знание давало мне иллюзию контроля.

Моё рабочее место – стойка администратора, высокий глянцевый монолит из тёмного дерева – стало моей крепостью, моим командным пунктом, моим барьером между старой жизнью и новой. Я изучила каждый сантиметр этой территории. Знала каждую кнопку на многострочном телефоне, каждый скрип нижней правой тумбочки, если её открыть слишком резко. Я знала, какую заварку предпочитает Виктория (крепкий, терпкий пуэр, без сахара, в маленькой чёрной чашке) и в какое время Олег, наш невозмутимый массажист, позволял себе пятиминутный перекур у чёрного хода, в крошечном, засыпанном снегом дворике-колодце. Я знала, что Алиса, наша фарфоровая кукла, терпеть не может запах лаванды, а Марина, старшая администратор, всегда теряет свои идеальные ручки и их вечно приходится искать под стопками бумаг.

Я постепенно, медленно, но верно становилась Анной. Настоящей Анной Сергеевной Ким. Я отвечала на звонки ровным, вежливым, вышколенным и абсолютно безэмоциональным голосом, который, казалось, принадлежал не мне, а какой-то другой, очень собранной и уверенной женщине: «Добрый день, салон «Эйдос», Анна. Слушаю вас». Этот голос меня самого порой удивлял своей неузнаваемостью.

Анна умела гасить конфликты. Как-то раз одна разгневанная дама, опоздавшая на полчаса и потерявшая своё бронирование, устроила настоящую сцену, требуя «немедленно найти ей мастера». Старая я, та, прежняя, сжалась бы в комок от страха, расплакалась бы или начала оправдываться. Но Анна Ким лишь вежливо выслушала, сохраняя на лице лёгкую, сочувственную улыбку, и спокойно, но твёрдо объяснила правила салона, предложив взамен запись на другое время со скидкой. Дама в итоге успокоилась и даже извинилась. Это была маленькая победа.

Анна знала, как тактично, с намёком на лёгкую, профессиональную улыбку объяснить слишком настойчивому господину, что «расслабляющий массаж стоп» не включает в себя абсолютно ничего, кроме массажа стоп. Анна помнила все мелочи: что господину Петрову, крупному чиновнику, нужна температура в кабинке ровно 24 градуса, не больше и не меньше, а миссис Лаврентьевой, жене банкира, – два полотенца, одно из которых обязательно должно быть с жёсткой, скребущей фактурой. Я вела учёт всем этим причудам в отдельном файле, который называла «Библией комфорта».

Марина, старшая администратор, сначала наблюдала за мной с холодной, почти лабораторной отстранённостью, как хирург за новым медицинским прибором. Но постепенно, день за днём, в её взгляде, всегда скрытом за стёклами очков, стало появляться нечто вроде одобрения, а потом и лёгкого, почти незаметного уважения. Я была неболтливой, исполнительной, не лезла в душу и не задавала лишних вопросов. Я была идеальным винтиком в отлаженном механизме «Эйдоса». Как-то раз, ближе к концу смены, она молча, не глядя на меня, протянула мне половину круассана, который не стала доедать.

– Не пропадать же добру, – буркнула она, утыкаясь взглядом в монитор.

Для Марины, с её скупостью на эмоции и жесты, это был высший знак принятия в гильдию. Я взяла круассан и почувствовала, как в груди теплеет – не от сдобной выпечки, а от этого неловкого, но искреннего жеста.

Даже Виктория, наша железная леди, как-то раз, стремительно проносясь мимо стойки с папкой в руках, бросила, не сбавляя шага:

– Неплохо вливаетесь в коллектив, Ким.

И в её голосе не было ни дружелюбия, ни теплоты, но прозвучала сухая, деловая констатация факта, которая для неё была почти что комплиментом. «Вы справляетесь». Эти слова я мысленно повторяла весь оставшийся день, как заклинание.

Но за этим фасадом спокойствия, за этой безупречной маской образцовой сотрудницы всегда, в любой момент, прятался дикий, недремлющий зверь по имени Страх. Он дремал, притаившись где-то глубоко в подкорке, но просыпался мгновенно, от любого неожиданного звука. От резкого, не вписывающегося в расписание звонка входной двери, когда мы уже не ждали клиентов. От мужчин азиатской внешности, которые изредка, очень редко, но всё же заглядывали в салон.

Помню первый раз, когда вошёл такой гость. Высокий, подтянутый, в идеально сидящем тёмном костюме. У меня вдруг перехватило дыхание, в глазах помутнело, и я едва не уронила тяжёлый планшет с графиком, который держала в руках. Ладони моментально стали ледяными и влажными. Он подошёл к стойке, и я уже мысленно видела, как он достаёт из внутреннего кармана пиджака не кошелёк, а фотографию, и его холодные глаза сверлят меня.

– Добрый день, – сказал он, и его русский был почти идеальным, но с лёгким, певучим акцентом. – Мне бы на тайский массаж. Есть окно?

Это был японец, представитель какой-то крупной корпорации. Он лишь вежливо поклонился, записываясь на процедуру, и даже не взглянул на меня дважды. Когда он ушёл, мне пришлось закрыться в подсобке на пять минут, чтобы отдышаться, оперевшись о холодную стену и чувствуя, как бешено колотится сердце.

Я научилась с этим бороться. Вернее, не бороться, а обманывать. Я дышала глубоко и тихо, как учили на наших сеансах релаксации, прогоняя панику на выдохе. Я повторяла про себя, как мантру, слова Виктории: «Вы лицо салона, но не его душа». Я была всего лишь лицом. Маской. Актрисой, играющей роль благополучного человека. И эта роль, эта маска, по иронии судьбы, меня и спасала.

По вечерам, возвращаясь в свою крошечную, до боли знакомую комнатку в съёмной квартире на самой окраине, я чувствовала не физическую усталость – моя работа не требовала больших сил, – а леденящую, выматывающую, тотальную моральную истощённость. Это была усталость от постоянной, ни на секунду не прекращающейся бдительности, от того, что двадцать четыре часа в сутки ты играешь роль, оттого что каждая твоя мышца, каждая мысль находятся в напряжённом ожидании удара.

Я стояла у окна, вглядываясь в неоновые вывески незнакомого, чужого, но уже ставшего хоть каким-то пристанищем города, и слушала его шум. Он был грубым, резким, агрессивным – рёв машин, гул поездов, обрывки чужих разговоров под окном. Совсем не похожим на приглушённые, тщательно отфильтрованные звуки моего прошлого, где даже музыка подбиралась под настроение хозяина. Но в этом грубом, живом, настоящем шуме была свобода. Здесь я могла дышать полной грудью, не оглядываясь на тяжёлую, давящую тень в дверном проёме. Здесь мой вздох не комментировали. Здесь моя усталость принадлежала только мне.

Я заваривала самый дешёвый чай в пакетиках, включала на ноутбуке какой-нибудь бессмысленный русский сериал, просто для фона, для создания иллюзии быта, и позволяла себе на несколько часов просто быть. Никем. Просто Анной. Новой. Ещё очень хрупкой, ещё очень испуганной, с руками, которые иногда всё ещё дрожали без причины, но уже живой. Не существующей, а именно живой.

И эта рутина – утреннее метро, звонки клиентов, запах масел, вечерний чай у окна – стала моим якорем. Она привязывала меня к реальности, к этому новому, странному, порой пугающему, но такому бесконечно ценному настоящему. Каждый спокойно прожитый день, без скандалов, без унижений, без страха, был моей личной, тихой победой. И я знала, что готова буду сражаться за эту скучную, такую прекрасную и долгожданную рутину до самого конца. Ценой всего.

Глава 4. Неожиданный клиент

Время в «Эйдосе» текло по-своему, замедленному, почти что вневременному расписанию, подчиняясь не стрелкам часов, а ритму дыхания клиентов на сеансах и тихой музыке, льющейся из динамиков. Я уже не просто знала, я чувствовала этот ритм кожей, как слепой чувствует приближение человека по колебаниям воздуха. Я могла с закрытыми глазами назвать график постоянных клиентов, предсказать наплыв посетителей перед выходными – это были уставшие от недели трудоголики, жаждавшие расслабления, – и после праздников, когда наступала пора спасать тела и души от последствий обильных застолий. Моя жизнь обрела чёткие, почти что ритуальные очертания, и, что удивительнее всего, начала казаться почти безопасной. Это «почти» всегда висело во влажном, напоённом аромамаслами воздухе салона незримой, но ощутимой гранью.

Он вошёл в тот день, когда за окном хлестал слепой, яростный осенний дождь, превращая московские улицы в блестящее, размытое мокрое полотно. Серая пелена неба низко нависла над городом, и даже наш уютный, защищённый от внешнего мира салон казался немного осиротевшим, замершим в ожидании. Дверь открылась с тихим шипящим звуком, впуская порцию холодного, влажного, пахнущего мокрым асфальтом и прелыми листьями воздуха, и его.

Я подняла глаза от монитора, где сводила цифры ежедневного отчёта, и на секунду замерла, чувствуя, как что-то внутри резко сжимается, переходя в режим тревожной готовности.

Он был очень высоким, под метр девяносто, и его длинное тёмное пальто из тонкой шерсти было отмечено россыпью серебристых капель дождя. Но это было не главное, что вырвало меня из привычного рабочего ступора. Главное – это его лицо. Оно не было красивым в общепринятом, гладком смысле. Оно было резким, будто высеченным резцом не слишком терпеливого скульптора, – высокие, почти что скульптурные скулы, упрямый, твёрдый подбородок с ямочкой посредине, и чёрные, иссиня-чёрные волосы, собранные в короткий, небрежный хвост у самого затылка. Несколько непослушных прядей выбились из него и прилипли к вискам и высокому лбу. А когда он снял мокрые кожаные перчатки и уверенным шагом подошёл к стойке, я увидела его глаза. Это был шок. Невероятно светлые, пронзительно-голубые, почти ледяные, как зимнее небо в ясный морозный день. Они составляли сюрреалистичный, завораживающий, сбивающий с толку контраст с его южной, смугловатой кожей и угольными волосами.

– Добрый день, – его голос был низким, бархатным, с лёгкой, приятной хрипотцой, будто он только что проснулся или долго смеялся. – У меня запись на тайский массаж к Олегу. На семь вечера. Кирилл.

Я машинально провела пальцем по сенсорному экрану расписания, хотя прекрасно помнила, что в семь у Олега был свободный слот. Мои пальцы вдруг снова стали непослушными, ватными, какими они были в мои самые первые дни здесь. Я почувствовала на себе тяжесть его взгляда, этого невероятного, изучающего ледяного цвета.

– Да, конечно, господин… Кирилл, – я поймала его взгляд и ощутила, как по щекам разливается предательская, горячая краска. Глупо. Непрофессионально. Нельзя. Виктория своим ледяным взглядом убила бы меня на месте за такую реакцию на клиента.

Он улыбнулся. Лёгкая, едва заметная, но от этого не менее ослепительная улыбка тронула уголки его губ, на мгновение смягчив суровость черт.

– Просто Кирилл, – поправил он мягко, но настойчиво. – Без «господина». Звучит слишком официально для места, где тебя собираются как следует помять кости и вправить мозги на место.

Его простая, немного ироничная шутка была неожиданной. От неё мне стало как-то тепло и одновременно неловко, будто я оказалась в невыгодном положении.

– Хорошо, – я кивнула, стараясь вернуть своему голосу тот ровный, безэмоциональный, профессиональный тембр, который я так долго оттачивала. – Проходите, пожалуйста, в зону ожидания. Сейчас предупредим мастера. Что предложить? Кофе, чай, воду?

– Кофе, – он ответил без колебаний. – Чёрный, крепкий. Без всего.

Его взгляд – эти пронзительные голубые лучи – ещё на секунду задержался на мне, изучающий, заинтересованный, будто он читал не моё лицо, а что-то за ним. Потом он мягко кивнул, повернулся и направился вглубь зала, двигаясь с лёгкой, спортивной, почти хищной грацией, совершенно не свойственной таким крупным мужчинам.

Я отправила сообщение Олегу в мессенджер, с трудом попадая по клавишам виртуальной клавиатуры, и пошла готовить кофе. Руки чуть заметно дрожали. «Соберись, дура, – строго и зло сказала я себе мысленно. – Он просто клиент. Очередной красивый, уверенный в себе клиент с деньгами и странными глазами. Ничего больше. Ты видела таких сотни». Но внутренний голос, голос старой, затравленной меня, шептал: «Нет. Не таких. Таких ты ещё не видела».

И он не был похож на других. Он начал приходить раз в неделю, всегда по средам, всегда ровно в семь вечера, всегда к Олегу на его знаменитый жёсткий тайский массаж. И всегда он задерживался у стойки на пару минут, чтобы обменяться парой ничего не значащих, лёгких фраз. Казалось, он специально приходил на пять минут раньше, чтобы выкроить это время.

– Ну и погода сегодня, да? Кажется, весь город смывает в канализацию. Не отмыться от этой слякоти.

– У вас тут всегда такой удивительный, сложный запах. Это сандал? Или что-то ещё?

– Вы сегодня одна? Где ваша грозная напарница? – это он про Марину, и в его голосе звучала лёгкая, добрая насмешка.

Его вопросы были лёгкими, ненавязчивыми, воздушными. Флирт – если это можно было так назвать – был едва уловимым, тонким, вполне приличным для такого заведения. Но он был. Он читался в его открытом, заинтересованном взгляде, в лёгкой, чуть вызывающей улыбке, в том, как он растягивал моё имя, которое прочитал на моём бейджике. «А-нна». В его устах мой псевдоним, моя новая личина, звучала как-то по-новому, тепло, твёрдо и по-настоящему.

Марина, с её обострённым чувством справедливости на любое непрофессиональное поведение, однажды, когда он ушёл, бросила на меня свой самый убийственный, оценивающий взгляд поверх очков.

– Подкатывает к тебе наш новый красавчик с глазами цвета айсберга, – констатировала она без эмоций, как робот, констатирующий погодные условия. – Осторожнее с такими, Ким. Богатые, красивые и слишком уверенные в себе. Сплошные проблемы в виде бывших жён, брошенных детей, привычки получать всё, что хотят, и полного отсутствия тормозов. Тебе это надо?

Я промолчала, делая вид, что погружена в изучение графика на следующий день, но её слова, холодные и точные, как иглы, упали в душу тревожным, ядовитым семенем. Она была права. На все сто процентов права. Я не могла себе позволить ровно ничего из этого списка. Никакого флирта, никакого интереса, никаких личных связей. Моя единственная задача была – оставаться серой мышью, невидимой, растворившейся, ничем не примечательной Анной Ким. Любой интерес ко мне был угрозой. Любой.

Но в следующий его визит он совершил нечто, что перевернуло все мои защитные механизмы с ног на голову. Он принёс с собой небольшую, потрёпанную книгу в мягкой обложке и положил её на стойку передо мной.

– Держите, – произнёс он просто. – Вам.

Я опустила взгляд. Это был сборник стихов японских классиков – Басё, Исса, Бусон – в прекрасном, как мне показалось, переводе.

– Я… не понимаю, – растерянно пробормотала я.

– Вы как-то упомянули, что скучаете по восточной поэзии, – напомнил он, и в его голосе не было ни тени насмешки, только лёгкая, сдержанная теплота. – Мельком, неделю назад. Я вспомнил, что у меня завалялся этот томик. Мне показалось, вам может понравиться.

Я онемела. Я действительно обмолвилась об этом, отвечая на его вежливый вопрос, по чему скучаю из дома, имея в виду, конечно, Южную Корею. Я сказала это машинально, не придав значения, просто чтобы заполнить паузу. И он запомнил. Он не просто запомнил – он принёс мне книгу.

– Я… Спасибо, – я взяла книгу, чувствуя, как грубая бумага обложки обжигает кончики пальцев. – Это очень… неожиданно. И любезно с вашей стороны.

– Ничего особенного, – он пожал плечами, и его голубые глаза вновь улыбнулись мне, теперь уже почти по-дружески. – Просто подумал о вас. Не за что. До встречи, Анна.

Он развернулся и ушёл на свой сеанс к Олегу, а я осталась стоять со сборником стихов в руках, чувствуя, как по мне бегут мурашки. Книга пахла старой типографской краской, пылью и чем-то ещё, едва уловимым, но узнаваемым – его парфюмом, древесным, свежим, с нотками дыма и кожи.

Сердце бешено колотилось где-то в горле, смешивая в коктейль самый настоящий, животный страх и запретное, давно забытое, потому что казалось – навсегда выжженное, чувство – интерес. Простую, наивную, чисто человеческую симпатию. Это было так же опасно, как и притягательно. Я пряталась, бежала от одного мужчины, от его всепоглощающей, уничтожающей собственности, и теперь другой, с глазами цвета зимнего неба и лёгкой улыбкой, неожиданно, тихо, но настойчиво постучался в мою дверь.

И я до ужаса боялась, что мне, такой одинокой и изголодавшейся по простому человеческому теплу, захочется её открыть. Эта мысль пугала куда больше, чем любая другая.

Глава 5. Минус сорок по Фаренгейту

Рутина стала моим наркотиком, моим коконом, моим единственным и нерушимым укрытием. Я научилась не просто существовать, а жить в ритме «Эйдоса», в его особом, замедленном хроносе. Я стала заложником этого распорядка, и это было сладким пленом. Утренний кофе, который я теперь варила не только Виктории, но и себе, находя утешение в горьковатом вкусе и тёплой чашке в ладонях. Приветливая, отрепетированная до автоматизма улыбка для клиентов, которая понемногу начала казаться менее натянутой. И да, тот самый лёгкий, почти незаметный, дозированный, как дорогое лекарство, флирт с Кириллом. Он уже не заставлял сердце бешено колотиться от страха, а лишь учащённо и приятно стучать где-то в районе горла, смутно напоминая о том, что я всё ещё живая женщина, а не просто испуганное существо в бегах. Я начала потихоньку, крадучись, сама себе в этом признаваться, верить в эту новую, хрупкую, но такую прекрасную жизнь. Почти верить.

Однажды вечером, вернувшись в свою каморку – крошечную, проходную комнату в трёхкомнатной коммуналке на окраине, пахнущую старыми обоями, щами соседки и тоской, – я готовила себе ужин. Нехитрый салат из томатов и огурцов, купленных у бабулек у метро. На краю стола, застеленного дешёвой клеёнкой, лежала та самая, уже порядком зачитанная книга японских стихов. Я машинально улыбалась, вспоминая, как он сегодня, стоя у стойки, спросил низким, чуть хрипловатым голосом: «Ну что, Анна, понравилось вам хайку Басё про старый пруд? Мне всегда казалось, в этой простоте – вся глубина мира». Я что-то пробормотала в ответ, снова покраснев, как дура.

Чтобы заглушить гулкую тишину чужого жилья, я привычным движением ткнула кнопку на пульте от старого, с толстым экраном телевизора, доставшегося мне от предыдущих жильцов. Зашипел динамик, вспыхнул экран – привычный российский новостной канал, который я всегда ставила для фона, чтобы не сходить с ума от одиночества. Принялась дальше резать овощи, уйдя в себя, в свои почти что счастливые мысли.

И вдруг я замерла. Лезвие тупого ножа больно и глубоко впилось в подушечку указательного пальца, но я даже не почувствовала боли, не увидела крови, медленно выступающей на бледной коже.

На экране, в разделе «Мировые новости», мелькали до боли, до тошноты знакомые кадры. Роскошная вилла в элитном районе Сеула, наш бассейн, уходящий в горизонт. Высокий, ухоженный, идеально одетый мужчина в безупречном чёрном костюме и траурном галстуке. Его лицо было бледным, осунувшимся от якобы бессонных ночей, глаза – влажными, полными неподдельной, такой убедительной, такой отвратительной в своей лживости скорби. Рядом с ним, опираясь на резной яшмовый посох, стоял его отец, старый Пак, с каменным, неумолимым, как гранитная гора, лицом. Выдержанный, леденящий душу спектакль.

Я схватила пульт, судорожно тычась пальцем в кнопку увеличения звука. Голос диктора, обычно бесстрастный, теперь звучал проникновенно, сочувственно, почти траурно.

«…крупное вознаграждение за любую информацию о местонахождении Юн-хи Пак, жены наследника империи «PakCorp», пропавшей при загадочных и трагических обстоятельствах почти три месяца назад. Её супруг, Чжи-хун Пак, утверждает, что у него есть неопровержимые свидетельства похищения его возлюбленной жены и её вывоза за границу преступной группировкой. Он в слезах обращается к международному сообществу…»

Из динамика полился его голос. Тот самый, бархатный, низкий, от которого у меня всегда стыла кровь в жилах и цепенели мышцы. Теперь он звучал мягко, дрожал от искусно сдержанных, идеально сыгранных эмоций, прерывался на самых пафосных моментах.

«Юн-хи, дорогая… моя любимая… Если ты видишь это… или если кто-то знает, где она, пожалуйста… Мы с отцом готовы заплатить любые деньги. Любые! Мы не хотим знать имён, мы не хотим проблем. Мы просто хотим, чтобы наша девочка вернулась домой целой и невредимой. Я скучаю по тебе каждую секунду. Я люблю тебя. Мы все тебя любим».

Кадры сменились. На экране возникла наша свадебная фотография. Я, двадцатидвухлетняя дурочка, улыбалась в камеру, полная глупых, наивных, сладких надежд, а его сильная, холёная рука сжимала моё плечо с таким видом собственничества, с такой демонстративной властью, что сейчас, глядя на это, я почувствовала, как по спине бегут мурашки, а в горле встаёт кислый, жгучий ком. Внизу бежала строка с номерами телефонов «горячей линии» и сумма вознаграждения, от которой у меня перехватило дыхание. Это была целое состояние. Достаточное, чтобы купить десяток таких жизней, как моя нынешняя.

Меня вырвало. Сразу, резко, не дав ни секунды на то, чтобы добежать до умывальника. Прямо на пол, на только что нарезанные, яркие овощи. Тело затряслось в истерике, мелкой, неконтролируемой дрожью, рыдания рвались из горла сдавленными, хрипами, животными воплями, которые я пыталась заглушить, кусая собственный кулак. Он нашёл меня. Он знает, что я жива. Он знает, что я сбежала. И теперь он травит меня, как зверя, на весь мир, выставляя несчастным, убитым горем мужем. Его «любые деньги» были смертным приговором, расставленной на глобальной карте ловушкой. Каждый алчный, нуждающийся глаз, увидевший это сообщение, каждый искатель лёгкой наживы теперь будет искать меня. Моё лицо, моё старое лицо, улыбающееся с той проклятой фотографии, теперь видели миллионы.

Я металась по крошечной комнате, ломая руки, чувствуя, как стены смыкаются, как потолок давит на темя. Москва, которая только начала казаться хоть каким-то укрытием, внезапно снова стала крошечной, тесной клеткой. Он везде. Его лицо на экране. Его голос, заполняющий мою убогую комнатку. Его деньги, его влияние, которые протянут свои щупальца и сюда, в эту промозглую московскую коммуналку, и найдут меня.

«Он убьёт меня. Он найдёт и убьёт. Медленно. Со вкусом. На моих глазах», – стучало в висках, сливаясь с бешеным пульсом.

Слепая, животная паника, та самая, что гнала меня оттуда, заставила меня схватить телефон. Я почти не видела экран, залитый слезами, но пальцы сами нашли нужный, единственный чат – переписку с «(Не)Верностью». Я писала, сбиваясь, путая буквы, не следя за смыслом, заглавными буквами, выплёскивая свой ужас наружу: «ОН ОБЪЯВИЛ О ПОИСКЕ ПО ТЕЛЕВИЗОРУ ВЕЗДЕ ОН НАЙДЁТ МЕНЯ ОН ЗДЕСЬ ОН ВЕЗДЕ ПОМОГИТЕ ПОЖАЛУЙСТА ОН УБЬЁТ МЕНЯ Я ЗНАЮ ОН УБЬЁТ».

Я забросила телефон в угол, как раскалённый, опаляющий руки уголь, и сжалась в комок на продавленной кровати, зарывшись лицом в подушку, пахнущую чужим потом, чтобы заглушить собственные, предательские рыдания. Я была в ловушке. Бежать было некуда. Вся планета, весь этот огромный, враждебный мир теперь видел моё лицо. Моё прошлое. Моё проклятие.

Прошло десять минут. Может быть час. А может и целая вечность. Время потеряло смысл, расплылось в массе липкого, чёрного ужаса. Затем телефон, валявшийся на полу, тихо и коротко завибрировал, осветив пыльный пол тусклым синим светом.

Я чуть не взвыла от нового приступа страха, инстинктивно отпрянув к стене. Казалось, это он, он сам звонит мне, его лицо сейчас появится на экране. Медленно, как приговорённая к казни, на четвереньках, я поползла за ним, чувствуя липкий холод пола под ладонями.

На экране горело одно-единственное сообщение от неизвестного, зашифрованного номера. Без подписи. Без эмоций.

«Не паниковать. Ситуация под контролем. Это ожидаемый ход. Активируем протокол «Призрак». Ваши документы уже в процессе замены. Внешность изменим. Глубоко дышите. Ждите инструкций. Вы в безопасности.»

Я перечитала сообщение раз, другой, третий. Короткие, рубленые фразы не сразу доходили до сознания, затуманенного адреналином и ужасом. «Ожидаемый ход». «Под контролем». «Протокол «Призрак»». «Вы в безопасности».

Словно ледяная вода окатила моё разгорячённое, взмокшее от слёз и пота тело. Я сделала судорожный, глубокий, с присвистом вдох, как приказано. Потом ещё один. Воздух обжёг лёгкие.

Они знали. Они ждали этого. Они были к этому готовы. Вся моя паника, весь мой испуг – они уже были просчитаны, заложены в их холодные, безэмоциональные алгоритмы.

Я медленно сползла на пол, прислонившись спиной к холодной стене, и обхватила колени руками. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с тушью и соплями, но это уже были не слёзы безысходной паники, а слёзы дикого, щемящего, почти болезненного облегчения. Я не одна. За мной стоит не просто абстрактная организация. За мной стоит целая машина, тень, которая борется с другой тенью. Они были моими призрачными защитниками.

Я посмотрела на залитый рвотой пол, на телевизор, где теперь беззаботно танцевала какая-то девичья группа, рекламируя йогурт. Кошмар, абсолютный, осязаемый кошмар был всего в шаге отсюда. Его дыхание чувствовалось на моей шее. Но его самого здесь не было. Пока не было.

Я снова сделала глубокий, дрожащий вдох. Потом выдох. Я должна была ждать. И верить. Слепо, безрассудно, отчаянно верить. Это сообщение, эти несколько сухих строчек, были единственной ниточкой, связывающей меня с жизнью, с надеждой. И за эту тоненькую, почти невидимую ниточку сейчас держались все мои оставшиеся силы.

Глава 6. Эскорт на линии

Сообщение от «Верности» пришло на следующее утро, когда я в ступоре сидела на краю кровати, уставившись в стену и пытаясь заставить себя дышать ровно. Тонкий, почти невесомый, одноразовый телефон-«звонилка», купленный для экстренной связи, вибрировал в моей ладони, как живое, трепещущее существо, полное скрытых тайн и смертельных приказов. Каждая вибрация отдавалась болью в незажившей до конца душе. Инструкции, как всегда, были краткими, лаконичными, лишёнными всяких эмоций, как точный, хлёсткий выстрел: «Сегодня. 15:00. Салон «Химера», ул. Малая Бронная, 5. Спросить для Алисы. Кодовое слово: «Меня ждёт феникс». Деньги в конверте в почтовом ящике 12 у подъезда. Ничего не брать с собой. Всё будет предоставлено.»

Сердце сжалось в тугой, болезненный комок. «Феникс». Мифическая птица, сгорающая и восстающая из пепла. Новая жизнь через полное уничтожение старой. Ирония судьбы была горькой, циничной, но чудовищно точной. Мне предстояло сгореть дотла.

Я спустилась к почтовым ящикам своего подъезда, чувствуя на себе невидимые взгляды из-за каждой двери. Ящик под номером 12 был пуст, если не считать лежавшего в нём плотного коричневого конверта без каких-либо опознавательных знаков. Я судорожно сунула его внутрь куртки, словно совершала кражу, и рванула обратно в квартиру.

Внутри конверт был туго набит пачками купюр. Более чем щедрая сумма, гораздо больше, чем я держала в руках за все последние месяцы своего затворничества. Ощущение чужих, пахнущих типографской краской и чем-то чужим, может быть, даже потом, денег вызывало приступ тошноты. Это была не плата за услугу. Это была плата за уничтожение. За ритуал убийства Анны Ким, которая только-только начала казаться настоящей.

Салон «Химера» оказался не просто другим заведением – это был другой мир, другая планета, антипод «Эйдоса». Никакого полумрака, умиротворяющей тишины и тонкого запаха сандала. Здесь всё оглушало и било по нервам: яркий, режущий глаза неоновый свет, отражавшийся в десятках зеркал во весь рост, громкий, монотонный электронный бит, под который содрогались стены, и резкий, едкий химический запах аммиака, перекиси, лаков и чего-то ещё, искусственного и сладковатого.

Меня встретила высокая, худая женщина с иссиня-чёрными волосами, собранными в высокий «конский хвост», и в чёрной футболке с принтом светящегося черепа. Её глаза, подведённые чёрным карандашом, бесстрастно скользнули по мне.

– Алиса? – её голос был хриплым, прокуренным, без всякой приветливости.

У меня пересохло во рту. Я едва слышно выдохнула заученную фразу, чувствуя, насколько это глупо и пафосно звучит в этой обстановке:

– Меня ждёт феникс…

Женщина оценивающе, медленно осмотрела меня с ног до головы, будто оценивая материал для работы. Затем коротко кивнула.

– Поехали. План в общих чертах знаешь?

План я знала. Вернее, его знали они, эти тени из «(Не)Верности». Мне же оставалось только слепо подчиниться, отдать своё тело и лицо в чужие руки, как отдают на переработку ненужную вещь.

Следующие несколько часов стали самым настоящим кошмаром наяву, медленной, методичной и безжалостной смертью Анны Ким. Это был акт насилия над самой собой, совершаемый с молчаливого согласия жертвы.

Сначала – волосы. Длинные, густые, иссиня-чёрные пряди, моя гордость, моя визитная карточка, которыми когда-то с таким сладострастием и собственническим восторгом любовался Чжи-хун, падали на белый кафельный пол бесчувственными, мёртвыми змеями. Мастер, угрюмый парень с проколотыми бровями, работал машинкой быстро и безэмоционально. Я смотрела в огромное зеркало перед собой, как на моей бледной, испуганной, какой-то до безумия маленькой и беззащитной голове появлялся жутковатый, покрытый жёлтой щетиной череп. Потом пошёл краситель. Едкий, обжигающий кожу головы состав, от которого слезились глаза и щипало в носу. Меня укутали в плёнку и оставили на сорок минут, и это время я провела в странном оцепенении, глядя в своё отражение – лысое, чуждое, готовое к перерождению. Когда меня, наконец, повернули к зеркалу после смывки и сушки, я не узнала себя. Из зеркала на меня смотрела холодная, стервозная, отстранённая особа с короткими, острыми волосами цвета холодной, почти серебряной платины. Жёсткая, кислотная, абсолютно чужая. В этом образе не было ни капли тепла.

Потом было лицо. Визажист-трансформер, девушка с руками сапёра и взглядом физика-ядерщика, тончайшими кистями и иглами вырисовывала мне новую личность, новый характер прямо на коже. Очищающие маски, пилинги, инъекции ботокса и гиалуроновой кислоты в губы, от которых они распухли, стали неестественно чувственными и онемели. Боль была тупой, глубокой, но я почти не чувствовала её – я была парализована страхом и отрешённостью. Потом – макияж. Фундамент, ложащийся идеальным, непроницаемым матовым слоем. Стрелки такие острые и чёткие, что, казалось, могли ранить. Губы, подведённые карандашом и наполненные стойкой помадой алого, почти кровавого оттенка. Кожа стала гладкой, фарфоровой, абсолютно бесчувственной маской. Брови-ниточки, высоко и насмешливо изогнутые, придававшие взгляду надменное и вечно удивлённое выражение.

Маникюр стал завершающим аккордом этого акта уничтожения. Длинные, острые ногти-когти, нарощенные акрилом и покрытые стойким гель-лаком агрессивного, ядовито-фиолетового оттенка «ультрафиолет». Они мешали привычно шевелить пальцами, цеплялись за всё, постоянно напоминая, что мои руки теперь – не инструмент для работы, а оружие соблазна, часть образа дорогой, ухоженной содержанки.

Мне принесли одежду. Чёрные кожаные леггинсы, обтягивающие, как вторая кожа, короткий топ, открывающий живот, и туфли на невероятно высокой, почти архитектурной шпильке. Я надела это, чувствуя себя голой и уязвимой, будто меня одели в костюм для совсем другого спектакля.

В конце меня снова подвели к зеркалу. И в ответ на меня смотрела дорогая, высокооплачиваемая, безупречно сделанная кукла. Эскортница высшего класса. Девушка с обложки глянцевого журнала для тех, кто может себе позволить всё и всех. В этих глазах, подведённых идеальной подводкой, не было ни страха, ни боли, ни памяти. Только холодная, пустая, бронированная挑战 – вызов миру и самой себе.

Вечером того же дня я стояла на пороге новой квартиры. Агентство сняло её для меня, часть легенды. Элитный, новодельный дом на Котельнической набережной, один из тех стекляшно-бетонных монстров. Место, хорошо известное в определённых кругах как «курятник» или «гнездовье» – здесь селили содержанок, эскортниц, девушек по вызову, которых держали богатые, невидимые покровители.

Консьерж в ливрее, мужчина с абсолютно бесстрастным, отполированным до блеска лицом, молча вручил мне ключи-брелоки. Его взгляд, быстрый и профессиональный, скользнул по моей новой, шокирующей внешности, по короткому чёрному кожаному плащу, который я накинула поверх топика, и задержался на высоченных, безумных каблуках-шпильках. В его глазах не было ни вопроса, ни осуждения, ни даже намёка на любопытство. Только полное, натренированное профессиональное равнодушие. Он видел здесь таких, как я, сотни. Мы были для него всего лишь частью интерьера.

Дверь закрылась за мной с тихим щелчком дорогого замка. Я облокотилась о неё спиной, не в силах сделать ни шага вглубь. Квартира была студией с панорамным видом на Москву-реку и сияющие огни Кремля. Роскошная, безвкусно дорогая, уставленная хромированной мебелью, белым кожаным диваном, с огромной телевизионной панелью на стене. Всё здесь кричало о больших деньгах и полном отсутствии души. Здесь пахло чужими, цветочными духами, деньгами и леденящим одиночеством.

Я сбросила наконец эти адские каблуки и босиком, на холодном паркете, подошла к огромному, во всю стену окну. Москва сияла внизу тысячами огней, холодная, величественная, прекрасная и абсолютно чужая. Где-то там, в этой громаде, был «Эйдос», моё тихое, пахнущее лавандой убежище, которое теперь казалось сном. Где-то там был Кирилл с его книгой стихов и голубыми глазами, который искал взглядом милую, скромную администратора Анну Ким.

А здесь, в этой золотой клетке нового образца, стояла его полная, абсолютная противоположность. Сексуальный, агрессивный, пустой призрак. Женщина без прошлого, без будущего, без имени.

Я поймала своё отражение в тёмном стекле. Призрачная, почти нереальная платиновая блондинка с алыми, как свежая рана, губами и пустым, ничего не выражающим взглядом куклы. И где-то глубоко-глубоко внутри этой нарядной, дорогой куклы, закованной в новый образ, как в броню, пряталась маленькая, перепуганная до полусмерти, затравленная Юн-хи. Та, чьё старое, наивное лицо теперь разыскивали по всем новостям мира.

Я сделала глубокий, прерывистый вдох, изо всех сил стараясь не расплакаться и не смазать свой безупречный, купленный такой страшной ценой макияж. Эти слёзы были последним, что осталось от настоящей меня. Их нельзя было тратить.

Этот образ, этот шокирующий маскарад, был моим новым костюмом. Моей бронёй. Моим щитом и моим единственным оружием. Моей единственной защитой в мире, который снова стал охотиться на меня.

И теперь мне предстояло научиться не просто носить его, а жить внутри него. Дышать, говорить, двигаться и смотреть на мир глазами этой холодной, платиновой стервы. Это был вопрос выживания. Иного выхода не было.

Глава 7. С чистого листа

Надеть на себя этот костюм, эту кожу чужой, яркой и такой уязвимой куклы, и выйти в свет было, пожалуй, одним из самых трудных, самых противоестественных решений в моей жизни. Каждый элемент этого образа был пыткой. Высокие, невероятные каблуки-шпильки, в которых я чувствовала себя жирафом на льду, делали мою походку неустойчивой, неестественной и откровенно опасной – я боялась сделать лишний шаг, споткнуться и разбиться вдребезги, выставив себя на посмешище. Длинные, острые ногти-когти, покрытые ядовито-фиолетовым лаком, цеплялись за всё подряд – за ткань плаща, за молнию сумочки, за собственную кожу, – постоянно напоминая, что мои руки больше не для работы, а для украшения и соблазна. А эти платиновые, короткие и колкие, как ледяная стружка, волосы то и дело падали на лицо, застилая обзор, словно чужая, слишком яркая, слишком кричащая маска, которую я никак не могла приладить как следует.

Я шла по вечерней, оживлённой улице, чувствуя на себе десятки любопытных, оценивающих, а порой и откровенно осуждающих взглядов. Мужчины провожали меня долгим, заинтересованным взглядом, женщины – коротким, брезгливо-презрительным. Казалось, каждый прохожий, каждый случайный свидетель моего позора видит сквозь этот макияж, сквозь этот наряд мою тотальную, животную фальшь, мой ужас и моё отчаяние. Я ловила свои отражения в тёмных витринах дорогих бутиков – и каждый раз вздрагивала от чужого, холодного, размалёванного лица, которое смотрело на меня из глубины стекла.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.